Кэрол Дуглас

Железная леди

Carole Nelson Douglas

Soul of Steel

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

© 1992 by Carole Nelson Douglas

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

* * *

Посвящается Ричарду Эдкоку, хорошему другу, который знает все о компьютерах и писателях и умеет заставить работать и тех, и других

Предисловие

Мои предыдущие работы объединяли дневники Пенелопы Хаксли, дочери приходского священника, написанные в девятнадцатом веке, и недавно обнаруженные отрывки из предположительно беллетризованных записок Джона Х. Уотсона, доктора медицины, касающихся деятельности Шерлока Холмса, первого в мире детектива-консультанта. Читатели этих изданий должны понимать, что подобное насильственное вторжение в исторический материал несколько противоречит существующей научной традиции.

В предыдущих книгах я ограничилась скромным послесловием. Там я лишь затронула очевидные несоответствия между уже публиковавшимися рассказами о Шерлоке Холмсе, принадлежащими перу Уотсона, и новыми откровениями из дневников Хаксли о единственной женщине, сумевшей провести Шерлока Холмса, – Ирен Адлер.

Читателям также нужно знать, что я с самого начала считала Шерлока Холмса не выдуманным образом, а историческим персонажем. Кроме того, я утверждала, что дневники Хаксли с подробностями о жизни Ирен Адлер как до, так и после ее якобы вымышленной встречи с Холмсом в рассказе под названием «Скандал в Богемии» подтверждают мою теорию: Холмс существовал на самом деле, и Ирен Адлер существовала на самом деле. Действительно, на мой взгляд, единственный сомнительный персонаж в классических произведениях о Холмсе – это Уотсон. Возможно, его имя послужило подходящим псевдонимом для настоящего биографа, который в течение века успешно скрывался за «авторством» сэра Артура Конан Дойла.

Теперь я намерена обнародовать свидетельство еще более поразительного свойства: рассказ о «приключении» Шерлока Холмса (хотя на самом деле это неизвестное широкой публике приключение Ирен Адлер), которое настолько тесно переплетено с документально зафиксированными историческими событиями, что, я уверена, ни один разумный человек, прочтя его, не сможет не признать, что Холмс отнюдь не является плодом чьего-либо воображения. Помимо того, новый материал проливает свет на персонажа, который позже станет ключевой фигурой холмсианы.

Упомянутое свидетельство связано с известными историческими событиями в неспокойном регионе, который получил название Афганистан только в прошлом веке, вследствие чего я посчитала обязательным добавить современное предисловие к дневникам Хаксли и отрывкам из записок Уотсона, чтобы обеспечить необходимую последовательность в изложении событий. Могу вас заверить, что в данном случае научные принципы подхода к тексту не пострадали. Чтобы убедительно передать аутентичную манеру изложения, я пригласила независимую журналистку – автора исторических романов и мою бывшую одноклассницу из Форт-Уорта, которая с головой погрузилась в соответствующие научные дисциплины, чтобы изобразить атмосферу того времени и сами события. Даже биограф Холмса (которым мог быть или не быть сэр Артур) иногда использовал всезнающий голос третьего лица, чтобы описать сцены, свидетелем которых не был ни один из основных персонажей.

Итак, я следую намеченным путем, но тем не менее прошу у читателей снисхождения и терпения. Хронология имеет первостепенное значение для повествования, которое сейчас развернется перед вами и затронет как современный конфликт в Афганистане, так и события сумеречного девятнадцатого века.

Фиона Уизерспун,

5 ноября 1991 года доктор философии, ОДИА[1]

О боги! Избавьте нас от яда кобры, зубов тигра и мести афганца.

Индийская поговорка

Глава первая

Если двое сильных лицом к лицу…[2]

Окрестности Сангбура, Афганистан.

25 июля 1880 года

В самом подбрюшье Азии лежит земля столь лютая и заброшенная – но не беззащитная, – что если бы демоны всех верований договорились и создали ад, который равно повергал бы в общий ужас христиан, иудеев и мусульман, его имя было бы… Афганистан.

Тянущийся горизонтально через узкую часть Индийского субконтинента, как петля поперек шеи висельника, Афганистан является мостом в Персию на западе и в Тибет и Китай на востоке, в Британскую Индию на юге, а на севере – в громадный вытянутый медвежий коготь России.

Этот забытый богом ландшафт, иссушенный летом и промерзший зимой, зажат изгибами-ятаганами двух великих горных цепей: Гималаями и Каракорумом на востоке, а на западе – шестьюстами милями хребтов Гиндукуша.

Отважные мужчины, любители приключений и боевых искусств, неизменно говорят о Гиндукуше с благоговением. А робкой душе, привязанной к дому, достаточно знать, что название переводится как «мертвый индус».

Неудивительно, что ни Индия, ни Россия не сумели расширить свои границы, чтобы встретиться на этих ужасных пустошах. Как неудивительно и то, что в заключительные десятилетия девятнадцатого века две великие нации, Россия и Британия, нервно застыли на грани вооруженного конфликта, как две собаки, дерущиеся за одну отвратительную кость. Лишь обладание выгодным положением служило призом в том, что называли «большой игрой» двух могучих империй. Сама кость ничего не стоила, что особенно горько.

Перед нами Тартария, древняя дорога купцов и завоевателей, ничья земля, разделяющая северные границы Индии – Кашмир и Куш – и южные окраины России – Ташкент и легендарный Самарканд. Для глаз невнимательного наблюдателя это безлюдные пустоши, но на засушливых просторах Афганистана проживают десятки воюющих племен, которых объединяют только мечта о свободе от иностранного вмешательства и стремление сеять хаос среди незваных гостей. Если на свое горе кто-то из путешественников настолько глуп, что едет в эти суровые места без сопровождения, он ни на минуту не остается в одиночестве, как ему хочется думать – или как ему позволяют думать до поры.

Так кружащий в небе стервятник, заметив человеческое тело, растянувшееся в расщелине мрачной скалы, не сразу устремляется вниз на разведку, разве что он слишком голоден. Подобные кулинарные трофеи – обычное дело после неизменных бандитских набегов. Всякий одинокий путник может не сомневаться: рано или поздно его ждет финальная ужасная встреча.

Но одинокий путник, которого именно в тот летний день мог видеть лишь парящий в воздухе стервятник, не заблудился, не сошел с ума и не был брошен товарищами. Он находился там с определенной целью, поэтому прижимал к глазу телескопическую подзорную трубу, латунь которой была старательно зачернена, чтобы нечаянный блик не привлек рыскающих мародеров.

Даже через подзорную трубу с трудом можно было различить зубчатые силуэты размытых из-за расстояния горных кряжей и крошечный караван верблюдов, стекающий тонким ручейком по крутому склону, будто разорванная нить янтарных бус. Как люди, так и суровые двугорбые животные, рожденные для жизни в этих неприветливых степях, казалось, мимикрировали под иссушенные оттенки пустынной земли, которую не слишком оживляли более темные пятна колючих кустарников и другой приземистой растительности, перемежающие застывшие волны песка и камней.

Караван был столь неизмеримо далек, что не встревожил наблюдателя, но он резко перевернулся, заметив неясную тень стервятника, и обратил темное лицо к пронзительно синему небу. Лето раскинуло над Афганистаном свой жгучий желтовато-бурый шатер; жара была ужасающей даже под защитой просторного бурнуса.

Наконец мужчина опустил подзорную трубу и засунул ее в кожаный чехол, закрепленный на поясе под ниспадающими одеждами. Он достал из мешка некий предмет, блеснувший в углублении ладони, – это были карманные часы, с которыми он сверился. Потом он резко захлопнул крышку с гравировкой и сразу убрал часы.

Тень стервятника внезапно увеличилась. Мужчина стремительно припал к земле и протянул руку за своей винтовкой «Энфилд», которая лежала рядом с ним, но было уже слишком поздно для мер предосторожности: чуть ниже по склону горного хребта неподвижно стоял другой мужчина в таком же одеянии; винтовка Снайдера висела у него на плече достаточно свободно, чтобы он мог мгновенно ею воспользоваться.

– Ты опоздал, – сказал первый мужчина по-английски – на языке, который странно звучал среди этой выжженной пустоши.

– Забыл захватить с собой в Афганистан часы из «Берлингтонской аркады»[3], – саркастически произнес второй, подходя ближе. – Когда-нибудь все твои знания местных диалектов не помогут тебе выпутаться из очередной передряги, Кобра.

– Как и твоя легендарная способность неслышно подкрадываться сзади не всегда будет спасать твою шкуру, Тигр, – заметил первый мужчина с невеселой усмешкой, которая обнажила безнадежно почерневшие зубы.

Тигр сел на камень; просторные турецкие штаны опали складками вокруг коленей. Он откинул капюшон своего бурнуса, открыв тюрбан. Под типичным для местных головным убором обнаружились широкий, умный лоб и сильные воинственные черты. На лице выделялись свирепые челюсти, действительно напоминающие тигриные, а также немигающие глаза яркого сине-лазоревого цвета.

– Мне необходимы навыки охотника и следопыта, – заявил Тигр с суровой гордостью. – Ведь я не владею твоим умением пробираться через поселения бандитов-горцев, прикидываясь одним из них. Но моя скрытность служит мне не хуже, чем тебе твоя наглость. Мы оба еще живы.

Кобра хмыкнул. В отличие от другого мужчины, кожа у него загорела до орехово-коричневого цвета, как у местного, а глаза, хотя и были светло-карими, казались почти черными на смуглом лице. Однако все эти черты не могли скрыть его собственной натуры: сквозь них проглядывал молодой английский джентльмен, пусть и ведущий опасную игру, прикидываясь человеком из местного племени.

– Будет сражение, – сменил тему Кобра, устав от их вечного соперничества. Тигр ему не нравился, он не доверял этому человеку, хотя тот был его давним помощником из Индии; Кобра сам не знал, в чем причина его подозрительности.

Собеседник в тюрбане кивнул:

– Сражение, кровь и пыль. Через день или два нас ждет славная заварушка. Командование, как обычно, недооценивает силы эмира. Барроуз дурак.

– Он повидал не слишком много активных действий, – заметил Кобра с неловкостью молодого офицера, вынужденного обсуждать шаги командования. – А у Аюба отличная артиллерия: две тяжелые батареи на слоновьей тяге, двадцать две артиллерийские на лошадях и восемнадцать горных на мулах, не говоря уже о семи полевых батареях на волах.

– Глядите-ка, парень умеет считать! – произнес старший мужчина тоном, который должен был сойти за юмор сослуживца. – Ты скоро отправляешься за линию фронта, чтобы доложить все это?

Кобра кивнул:

– Хотя командование не слишком меня слушает.

– Те, кто носит саблю на перевязи, никогда не будут слушать парней из Лондона вроде тебя, которых не отличишь от местных. Сидел бы лучше в полку да полировал оружие.

– После войны на первые роли выйдут гражданские, – заметил Кобра. – А на твои донесения обращают больше внимания, чем на мои? Свою разведывательную миссию ты выполнил?

– О да, я забрался на все хребты и спустился во все ущелья, а стервятникам уже тошно от моего вида.

– Лучше пусть за тобой следят стервятники, чем фанатики-гази[4] или кто-нибудь из афганских племен.

– Или женщины! – Тигр притворно поежился. – Пусть гази во имя Аллаха убивают всех, кто движется, но я скорее предпочту встретиться с одним из них. Что бы ни случилось, постарайся, чтобы тебя не ранили и чтобы женщины из деревни до тебя не добрались, мальчик. Они знают толк в пытках даже больше мужчин. Уж лучше застрелиться.

– Фронтовые байки.

Тигр улыбнулся. У него были крепкие желтые зубы, как у большой кошки, при виде которых больше не оставалось вопросов, как он заслужил свой nom de guerre[5].

– Фронтовые байки обычно оказываются фронтовой правдой, – возразил он. – Запомни мои слова и запомни, кто тебе их сказал.

– Но ты не разведал никаких сюрпризов для наших войск? – спросил Кобра.

– Нет, никаких укромных местечек, где спрятана артиллерия на слоновьей тяге. За две недели я облазал всю эту проклятую пыльную жаровню, и я бы знал.

– Странно. – Кобра достал свою подзорную трубу и навел на опаленный солнцем пейзаж внизу. – Гиена говорит, что видел тебя недавно на севере, в Балхе, около русской границы.

– Вот как, Гиена говорит? Как и любой из его породы, он обычно шныряет по окрестностям, когда опасность уже миновала, – много говорит, да мало делает. Однако он прав, хотя это было немного раньше, чем он утверждает. – Тигр наклонился вперед; его голос звучал так убедительно, что Кобра опустил подзорную трубу, чтобы встретиться взглядом с ярко-голубыми глазами, выражающими полную уверенность. – Именно об этом я и хотел тебе сообщить сегодня. Ближайшая территория чиста, как зуб верблюда, но неспроста русский агент отплясывал вокруг мазурку. Его кодовое имя «Соболь» – эти злобные зверьки так и действуют исподтишка. Это все, что я выяснил, если не считать еще одного факта: один из офицеров нашего командования под подозрением.

– Офицер? Собирается нас предать? Но почему?

Тигр пожал плечами:

– Возможно, ради золота или рубинов с дальних афганских холмов: рубиновые копи – это такая взятка, которая любое сердце заставит замереть! Или в Симле есть женщина, чьи глаза ярче алмаза Кохинор, но она жена другого офицера, и дело в шантаже. Да, мой бедный друг, мир прогнил насквозь, и лакомый кусочек, принадлежащий одному, всегда манит другого. Ты еще невинное дитя в шпионаже.

Кобра напрягся от гнева, что, без сомнения, еще больше позабавило Тигра.

– Однако именно мне предстоит передать донесение, – напомнил Кобра. – Какое значение имеет наше территориальное преимущество, если один из офицеров может переметнуться? Ты знаешь имя?

– Имя… – Казалось, Тигр впервые засомневался.

– Ну? – После того как его профессионализму бросили вызов, Кобра сделал ответный мстительный выпад: – Что толку заранее знать о предательстве, если не назвать того, кто его совершит? Если ты прав, а я полагаю, что так и есть, то через день или два мы столкнемся с афганцами. Или ты хочешь сказать, что сумел нарыть в окрестностях только пустые слухи?

Усы Тигра встопорщились, как у дикого зверя:

– Я просто колебался, называть ли имя человека, когда речь идет о таком бесчестье. Но это… Маклейн.

– Маклейн из Королевской конной артиллерии? Против эмира нам потребуются все пушки, которые есть в нашем распоряжении. – Кобра заторопился, пряча свою подзорную трубу: – Лучше поскорее отправлюсь в долину. Ужасная новость.

– Подожди! – Тигр набросил капюшон бурнуса на голову, пряча предательски голубые глаза в глубокой тени. – Позволь старому хитрому охотнику разведать дорогу, прежде чем ты пустишься в обратный путь. Тот стервятник все еще кружит. Возможно, он ищет только падаль, но…

Кобра кивнул. На всей территории Индии нельзя было найти лучшего следопыта, чем Тигр. Старший мужчина, словно скорпион, быстро вскарабкался по камням, держа винтовку в руке, как нацеленное жало, пока не скрылся из виду.

Сумка Тигра осталась лежать на камнях. Кобра помедлил, как будто опасался, что его укусят, а потом развязал тесемки и изучил содержимое: таблетки хинина, компас, фляжка с водой наподобие его собственной, патроны и расческа для усов – скорее поймаешь афганца с карманными часами, чем с такой расческой! Кобра нахмурился. Он сам не знал, что ищет, но не мог избавиться от недоверия к своему напарнику.

И вдруг он почувствовал уплотнение под кожей сумки. Его загорелые пальцы быстро прощупали подкладку, раскрыв секретный карман. Теперь в руках у него лежал свернутый документ, написанный на плотной мягкой бумаге, чтобы не потрескался. Странные слова. Афганские. И русские. Какой-то рисунок вроде криптограммы.

Кобре потребовалось всего мгновение, чтобы сунуть документ в чехол от телескопа и положить сумку Тигра на прежнее место под палящим солнцем, как будто ее никто не трогал. Кобра был не таким уж зеленым и неопытным, как полагал Тигр. Что-то в манере соперника раздуло сегодня угли обычной неприязни Кобры до четкого подозрения. На кону были вооруженные силы Британии и судьба Индии. Если он ошибается, он готов принять последствия. Однако, прав он или нет, он должен вывести Тигра на чистую воду.

Он так и не услышал возвращения напарника, лишь опять растущая тень, будто стервятник, неожиданно спикировала и приземлилась рядом с ним.

– Все чисто, – сказал Тигр, улыбаясь… улыбаясь, как большой сытый бенгальский кот.

Кушк-ай-Накуд. Вечер, 26 июля 1880 года

Иногда окружающие Кандагар сады наполняли ночь ароматами, которые проникали даже в узкие грязные улицы города. Однако здесь, в британском лагере посреди пустыни, которая протянулась между Кандагаром и рекой Гелмонд, единственный явный аромат исходил от изобильного помета вьючных животных, которые были необходимы для транспортировки багажа и снаряжения двух с половиной тысяч сражающихся мужчин.

Кобра, теперь уже одетый в форму, проскользнул среди солдат, незамеченный в едкой темноте. Лошади ржали в ответ на строптивые крики верблюдов, похожие на звуки волынки. Все животные, как местные, так и привезенные, вели суровую борьбу за выживание в этих местах, и часто их век был короток.

В приглушенном свете фонарей армии, которой вскоре предстояло столкнуться лицом к лицу с силами Аюб-хана, Кобра пробирался между доходившими ему до плеча деревянными колесами повозок батареи Е бригады Б Королевской конной артиллерии. Командиром двух из этих больших орудий был лейтенант Гектор Маклейн.

Наконец Кобра нашел нужного ему человека – тот сидел, прислонившись к каменному ограждению, окружающему лагерь, и пристально вглядывался в непроницаемое небо. Наверху блестели, как яркие латунные пуговицы, звезды, но не было заметно ни единого отражения горячих пучков света от костров вражеского лагеря. С тем же успехом эти двое могли бы находиться одни в угольной шахте, чей потолок усеян «золотом дураков»[6], если бы не слабые шорохи неспокойных людей и животных.

– Стен! – с удивлением приветствовал подошедшего Маклейн. – Я сомневался, что ты вернешься до того, как мы свернем лагерь.

– Надо передать донесение, – кратко сообщил Кобра.

– Ходят слухи, что этой ночью мы пакуем вещи и навьючиваем лошадей, чтобы поприветствовать Аюб-хана?

– Возможно. Я только докладываю Сент-Джону. Он передает новости Слейду и бригадному генералу. Тогда новости и превращаются в слухи.

– Глупо, что разведчик с передовой никогда не докладывает генералу напрямую. Проклятая нелепая система.

– Пожалуй. – Несколько мгновений Кобра хранил молчание, как будто, привыкнув к тайным встречам второпях, разучился разговаривать иначе, чем в телеграфном стиле. – У меня неприятные новости, Маклейн, однако похоже, что командование не станет слушать.

– Командование существует для того, чтобы приказывать слушать другим, а не вдумываться в слова собственных разведчиков. – Даже в темноте по голосу лейтенанта Маклейна было заметно, что он улыбается.

– Чего я и боюсь! – воскликнул Кобра. – Они ничего не хотят слушать: ни о превосходстве Аюб-хана в артиллерии, ни о Тигре… ни о чем.

– В чем дело, старина? Слишком много времени провел в одиночестве в кипящих песках?

– Барроузу поступают фальшивые шпионские сведения, и я это знаю. Я снова ухожу, чтобы разведать ситуацию около Майванда. Предыдущее донесение выглядит слишком идеальным: длинное ущелье для подготовки атаки и никаких подвохов на местности.

– Что-то не похоже на Афганистан, где мы стерли все подошвы сапог, – согласился Маклейн.

– Я тоже так думаю. Я облазал всю округу и нашел на востоке второе ущелье, о котором никто не докладывал. Если завтра мы увидим активные действия в Майванде, Королевская конная артиллерия будет в авангарде. Держи глаза открытыми, а уши настороже, я говорю серьезно, – предупредил его Кобра. – Тебя ничто… не беспокоит?

– Ничто, кроме пыли и жары, кроме таблеток хинина, которые колом стоят в горле, и запаха конского навоза, забившего ноздри. Разве я когда-нибудь выглядел слабаком?

– Нет, никогда, – честно признал Кобра. – Это меня и беспокоит. Один человек, не подозревающий о нашем знакомстве, утверждает, что у тебя совесть нечиста.

– У меня? – Маклейн вскочил на ноги. – Кто этот лжец? Я брошу ему вызов посреди битвы, даже если нас будут окружать несколько десятков фанатиков-гази.

– Это серьезная шпионская игра, – заметил Кобра. – Оставь ее мне. Но, ради бога, Мак, с этого момента будь очень внимателен.

– Больше ничего не скажешь?

– Ничего, пока сам не разберусь. Храни тебя бог сегодня ночью.

– И тебя, Стен, – произнес лейтенант Маклейн. – Полагаю, следующий раз мы встретимся на поле битвы… или на небесах.

– Главное, чтобы не в аду, которого мы явно не заслужили, – ответил Кобра и бесшумно скрылся в темноте.

После его ухода лейтенант Маклейн, как нетерпеливый конь, ударил о землю каблуком сапога. Офицеры Королевской конной артиллерии были привычны к хаосу, опасности, пыли и пороху. Но интриги и закулисная возня, как и погружение в местную культуру, где так преуспел Кобра, были для них еще более чужеродной территорией, чем сам Афганистан.

– Странный парень, – пробормотал Маклейн, обращаясь к безлюдной и безучастной ночи.

К тому моменту Кобра уже ушел; он скользил в темноте, словно по безмолвному, неподвижному морю. Он пробрался мимо деревянного колеса и флегматичных фигур отдыхающих лошадей, через потрепанные палатки и оказался на открытом пространстве пустыни.

За пределами лагеря у последнего одинокого камня Кобра нагнулся, чтобы откопать спрятанный там наряд местного жителя; в мыслях у него роился запутанный клубок странностей, не последней из которых была роль его друга Маклейна в предстоящих событиях.

Он не услышал ни единого звука. Но вдруг ему на голову со страшным грохотом обрушился непроницаемый эбонитовый купол ночи. Теплый красный бархат заливал глаза, стекая в удивленно открытый рот, и Кобра почувствовал, что череп раскололся пополам, и трещину наполнила непоправимая тьма, которая была даже чернее афганской ночи.

Глава вторая

…Восток сходится с Западом[7]

Битва при Майванде. 27 июля 1880 года

Жаркая дымка и пыль исполняют вдали танец крутящихся дервишей. А на расстоянии в нескольких тысячах ярдов[8] клубится невидимая масса движущихся людей и лошадей: силы Аюб-хана выдвигаются на позиции.

Сейчас рано, всего девять пятнадцать утра. Между двумя армиями лежит плоская, беспощадная афганская равнина, которая уже дрожит от жара как из доменной печи, будто отражение в изогнутом зеркале. Впереди возвышаются горбатые руины пары деревень. Единственное другое укрытие на безжалостной пустоши – ущелье, обследованное ранее: пятнадцать на двадцать пять футов[9] в глубину и пятьдесят на сто футов в ширину, как рана на поверхности земли, тянущаяся в сторону северо-востока.

Бригадный генерал Барроуз выезжает вперед вместе с генералом от кавалерии Наттоллом.

– Блэквуд! – отдает он приказ. – Выведи части Фаувелла и Маклейна вперед через ущелье в сопровождении взвода Третьей легкой кавалерии. – Он наблюдает, как войска со скрежетом движутся вперед по пыльной ничейной земле между позициями британцев возле расщелины и пока невидимыми, но ожидаемыми афганскими ордами, которые выстроены в дугу в форме ятагана в двадцати пяти ярдах от них.

Так что для британцев сражение начинается с запоздалых решений. В десять тридцать утра два орудия Фаувелла открывают огонь с позиции в пятистах ярдах к северо-западу от расщелины. Пока два генерала наблюдают с некоторым удовлетворением, что, как и ожидалось, их приказы выполняются, передовую линию Аюба прорывает неожиданная вспышка, взбивающая внезапный гейзер пыли.

– Что?.. – начинает Барроуз, уверенный в том, что афганская артиллерия еще не доставлена на позицию.

– Должно быть… Маклейн! – Наттолл приподнимается в стременах. – Проклятый дурак, он скачет со своими орудиями прямо на позиции афганцев, как в открытые ворота. Что за черт?..

– Он ослушался приказа, – рычит Барроуз. – Вот что.

Оба генерала неожиданно замолкают, каждый подсчитывает преимущества и недостатки того, что артиллерийская часть находится на милю впереди регулярных войск. Вскоре на позиции уже скачет в пыли конный посыльный с приказом для Маклейна отвезти орудия назад. Блэквуд также посылает сообщения, в которых говорится, что артиллерийская часть Фаувелла должна быть выдвинута вперед, где у них есть возможность поразить вражеские позиции.

Через некоторое время в результате перестановок подразделение Маклейна сдвинуто назад, а Фаувелла – вперед на две тысячи ярдов за ущельем. Они образуют единую линию при поддержке саперно-минерной полуроты и пехоты, с Шестьдесят шестым Беркширским на крайне левом фланге.

В течение получаса только британская артиллерия бьет по опаленной афганской земле. Затем начинают стрелять орудия Аюба, забрасывая линию англичан тяжелыми снарядами из пушек с казенной загрузкой.

– У Аюба больше орудий, чем у боевого корабля! – кричит Наттолл среди пыльного грохота, видя, как наносятся многочисленные удары по артиллерийским частям и его кавалерии.

– Об этом говорилось в донесении Кобры, – ворчит бригадный генерал. – Почему Шестьдесят шестой Беркширский так плохо держит строй?

В этот момент разведчик объясняет причины:

– Перпендикулярно к этому ущелью примыкает другое, сэр, помельче! По нему вооруженные афганцы быстро обходят наши тыловые части и обозы. Люди и лошади разбегаются в панике, а Шестьдесят шестому приходится изогнуть линию, чтобы защищаться.

– Другое ущелье? Никто из разведчиков не докладывал об этом! Значит, нам грозит окружение, а у Аюба от десяти до пятнадцати тысяч человек против наших тысячи девятисот солдат! – Бригадный генерал неожиданно замолкает. Только теперь до него доходит, что, возможно, лучи солнца не осветят победу Британии.

– Пушки! – орет другой офицер, подъезжая к ним. – Во втором ущелье. Два артиллерийских орудия бьют по Шестьдесят шестому.

После этого бригадного генерала Барроуза поражает страшная новость: левый фланг, состоящий из потрепанного Шестьдесят шестого полка, несет катастрофические потери; батарее Е бригады Б Королевской конной артиллерии приказывают дать еще по одному залпу, но, находясь впереди пехоты, она уже почти окружена. Маклейну в авангарде не удается отвести свои орудия, они достаются врагу, а он отступает под залпами, которые бьют с расстояния всего в пятнадцать – двадцать ярдов.

– Нужно вернуть эти пушки! – рявкает бригадный генерал Барроуз.

– Позвольте дать приказ Наттоллу провести кавалерийскую атаку на захваченные орудия, – предлагает Лич.

Через несколько мгновений генерал наблюдает, как кавалеристы пробиваются сквозь завесу пыли в сторону окруженных афганцами орудий, но скоро атака захлебывается, и они отступают.

Подъезжает Наттолл; его лицо сплошь в песке.

– Атакуйте снова, – приказывает ему генерал.

– Невозможно, сэр, – отвечает Наттолл.

Генерал смотрит на облако пыли, заслоняющее поле боя:

– Если новая атака невозможна, то и победа тоже.

Наттолл встречается с ним взглядом, но ничего не говорит.

К половине второго дня у гладкоствольных батарей заканчиваются снаряды и их отводят в главное ущелье для пополнения боеприпасов. Серьезно раненный Блэквуд тоже отходит в тыл, а с ним и тяжело раненный Фаувелл. Вражеские солдаты треплют бока доблестного Шестьдесят шестого.

Через полтора часа бой закончен; широкая колонна британских солдат и сипаев, национальных отрядов индусов, устремляется на юг в сторону Кандагара, сопровождаемая конными афганцами, которые атакуют фланги.

Поле боя усеяно телами – тысячи воинов Аюб-хана в национальной одежде, сотни британцев в форме. Тяжело раненные попадают к врагам-афганцам и умирают, прежде чем их успевают спасти. Отступление не только позорно, но и мучительно, поскольку отовсюду грозят пули афганских снайперов и ножи местных крестьян. Хаос перемешивает людей и животных.

Среди них бредет ошеломленный и потрясенный лейтенант Гектор Маклейн. Этот человек провел много часов в сражении без отдыха, еды и питья. В сумерках Маклейн решается зайти в деревню в поисках самого главного – воды. Жители нападают на него и пятерых индийских солдат, взяв их в плен. Никто не замечает их пропажи.

Среди несчастных бегущих людей находится и разведчик, известный как Кобра. Отступление кавалерии, которое захлестнуло лагерь, привело его в чувства после мощного удара по голове. Шатаясь, он направляется в ту же сторону, куда двигаются британские войска: на юг к Кандагару, шестьдесят миль через холмы и по горным перевалам.

Кобра сомневается, что в своем нынешнем состоянии осилит такой маршрут, но он должен. Должен рассказать командованию о предательстве Тигра. Должен добраться до Кандагара. Должен сделать шаг одной ногой, потом другой, и еще раз…

Он падает, чувствуя знакомую пыль на лице. Теперь он уже вдыхает песок, а не воздух, и может ощутить жаркое дрожание почвы от бегущих по земле раздора людей и животных-тяжеловозов. Сквозь семь покрывал пыли, собирающейся в алый шлейф закатного солнца, Кобра видит фигуру из лихорадочного сна, которая направляется к нему: это мужчина в форме, несущий кожаную сумку.

Уже слишком поздно, хочет сказать Кобра, но его сухие, запекшиеся от жары губы почти не шевелятся. Человек с сумкой все ближе.

Глава третья

Вспоминая Афганистан

Лондон. Июнь 1889 года

– Что ж, Уотсон, я вижу, вы снова думаете об Афганистане.

– Простите, Холмс?..

– Надеюсь, мне не нужно извиняться за свою наблюдательность?

– Пожалуй, следовало бы, раз вы способны без спросу проникать в мысли другого человека.

– Значит, вы признаете?

– Что признаю?

– Афганистан, конечно.

– Не то чтобы я представил, что вновь оказался на той неприветливой земле, но мои мысли, вероятно, устремились в том направлении. Не сомневаюсь, что вы скоро расскажете мне, как сумели их прочесть.

Холмс откинулся в бархатном кресле с довольным видом:

– А может, вы будете так любезны и сами объясните мне?

– Не вижу смысла, ведь вы наверняка выбьете почву из-под моих скромных умозаключений, как обычно и поступаете, – проворчал я.

– Что вы, Уотсон, не стоит недооценивать собственные способности. Подумайте, дружище! Ведь предполагается, что я прочел именно ваши мысли. Или опровергните мои умозаключения, или объясните их.

Я оглядел слишком знакомую гостиную на Бейкер-стрит, стараясь восстановить ход мыслей, которые праздно блуждали у меня в голове, пока я смотрел через выступающее окно эркера на моросящий дождь пасмурного летнего дня.

– Полагаю, – начал я, – я остановил взгляд на каком-то предмете, который меня и выдал.

Однако на стенах гостиной не было ни одного сувенира, напоминавшего о днях, что я провел в качестве военного хирурга в Афганистане. Наберись я наглости, я бы сказал, что Холмс сентиментален. И уж во всяком случае он походил на запасливого хомяка, потому что его домашнюю обстановку заполняли вещи, ясно говорящие о профессии детектива-консультанта, и не последним среди них был пунктирный рисунок из дырок от пуль, которые изрешетили дальнюю стену в виде восхитительного вензеля «V. R.»[10].

– В этих комнатах можно найти много предметов-улик, – с улыбкой произнес Холмс, наблюдая за мной. – К счастью, большинство из них уличают других, а не нас. Продолжайте.

– Гм. – Куда точно я смотрел, когда Холмс прервал мои мечтания? В окно? Не совсем. Ага. – Фотография генерала Гордона привела вас к мысли об Афганистане, верно, Холмс?

– Да неужели? Гордон вел кампанию в Китае и умер в Египте; и то и другое достаточно далеко от Афганистана, чтобы иметь очевидную связь.

– Но все же я смутно припоминаю, что рассматривал расшитую золотом форму старика. Он, по крайней мере, представляет ту часть глобуса, где находится и Афганистан.

– Очень хорошо, Уотсон, очень хорошо! Признаю, вы действительно любовались покойным генералом, а он является симпатичным объектом для наблюдения с этой его феской и орденскими звездами, украшающими восточный мундир. Но вы сами в первую очередь подсказали мне направление ваших мыслей.

– Я ничего не говорил.

– Нет, но вы рассеянно массировали левое плечо в том месте, где получили ранение при Майванде, что и стало причиной увольнения из армии. Эта сырость вас беспокоит?

– Не столько сырость, сколько сухость ваших умозаключений, – пробормотал я, ерзая на стуле и только теперь понимая, что плечо действительно ноет, как и нога.

Холмс быстро проследил за моим взглядом на ногу:

– Вторая рана, Уотсон?

Я неловко пошевелился, уязвленный назойливостью, которую редко ощущал в общении с Холмсом при всей его бесконечной и поразительной проницательности.

– Всего лишь несчастливое сочетание сырого дня и определенного возраста, – сказал я, – обычное для обитателей нашего чудесного, но слишком туманного города. Тело затекло от сидения.

– Вот как, – прокомментировал Холмс с вежливым скептицизмом терапевта, который слышит перечисление симптомов самим больным. – Без сомнения. Однако я и раньше видел, что вы бережете ногу.

– Я был ранен в плечо, Холмс. Вы это знаете! И хирург, лечивший меня в Афганистане, тоже знает! Эта чепуха по поводу ноги – полная профанация, которую вы состряпали, чтобы потешить свою дедукцию. Я знаю, о чем думаю, и мне не требуется перевод находящегося рядом наблюдателя, даже самого блестящего.

– Разумеется нет, дорогой друг, – покаянно пробормотал детектив. – Мне просто было любопытно, почему вы снова начали думать об Афганистане в последнее время. Очевидно, – натянуто закончил он, – я ошибся.

Я не произнес больше ни слова. Дружба с Холмсом нечасто доводила меня до приступов раздражения, но сегодня был один из тех редких случаев. Нелепо было предполагать, что мне нравится вспоминать об Афганистане после серьезного ранения и долгого утомительного лечения – всего того, что мне пришлось перенести в тех несчастных местах.

Раздробившая плечевую кость и разорвавшая подключичную артерию вражеская пуля должна была стать смертельной, если бы мой ординарец, Мюррей, не взвалил меня на вьючную лошадь и не домчал до британских позиций. Когда я уже поправлялся в индийском Пешаваре, меня свалил брюшной тиф. Несколько месяцев я балансировал на грани жизни и смерти. В 1881 году, когда от меня осталась только тень, я добрался домой в Англию на военном корабле «Оронт». Тот человек-тень и познакомился с Шерлоком Холмсом. Когда мы решили снять квартиру на двоих, я вряд ли догадывался, что меня ожидают непредвиденные изменения в жизни и что я стану свидетелем поразительных дедуктивных способностей своего нового друга. Но меня вовсе не радовало, когда его острый и неутомимый ум принимался за чтение моих мыслей.

Однако, что касается Афганистана, на этот раз мой друг-детектив пошел по ложному следу. Я фактически забыл Афганистан. И даже если бы я не хотел его забыть, месяцы болезни с изматывающей лихорадкой стерли из памяти б́ольшую часть подробностей ранения и лечения столь тщательно, что даже обманули мистера Шерлока Холмса с его хваленой способностью к чтению мыслей.

Глава четвертая

Жемчуга и попугаи

– Ар-р-р… Восемь штук. Восемь штук. – Казанова выглянул поверх моего плеча и наклонил свою пеструю головку.

– Возможно, ты способен подражать безупречному французскому, – сурово произнесла я, – но считать не умеешь ни на одном языке. Здесь всего пять предметов.

Отсвет рубинов, алмазов и жемчуга разжег аппетит в глазах-бусинках Казановы. К счастью, он сидел в клетке, иначе, как я подозревала, он тут же стащил бы одно из моих сокровищ.

Попугай принялся топтаться по своей шершавой жердочке, тихо фыркая, а я вернулась к своим обязанностям, которые сама себе определила: перебирать фамильные драгоценности.

Моя американская подруга Ирен Адлер Нортон обладала несколькими ценными украшениями, которые соответствовали ее несравненно прекрасной эпохе. В миланской опере она продемонстрировала публике эффектную перевязь от плеч до бедра от Тиффани, украшенную бриллиантами, а во время собственной свадьбы надела утерянный когда-то Бриллиантовый пояс королевы Марии-Антуанетты (скромно спрятанный под верхней юбкой), но не сохранила эти сказочные сокровища – то ли в силу бедности, то ли из-за безразличного отношения.

В ее обтянутой гобеленом шкатулке для драгоценностей сияла довольно скромная россыпь ювелирных изделий, но каждая вещь имела свою историю. В дождливые дни я развлекалась, наводя лоск на собственные воспоминания и на украшения Ирен, потому что сама она никогда не заботилась о своем имуществе, даже о самом редком и ценном.

Итак, передо мной блестели как обычные безделушки, так и настоящие сокровища. Среди них был и один выдающийся экземпляр – бриллиант двадцати пяти карат, единственный, который Ирен сохранила из утраченного и затем найденного ею драгоценного пояса французской королевы длиной до пола. Следующим по ценности предметом было, без сомнения, разложенное на бархате бриллиантовое колье. Оно являлось проявлением благодарности Чарльза Льюиса Тиффани, известного во всем мире американского ювелира, которому Ирен продала Бриллиантовый пояс королевы, после того как увела его из-под весьма выдающегося носа консультирующего детектива Шерлока Холмса с Бейкер-стрит.

А сейчас передо мной сияла, словно гигантская капля росы, весьма ценная вещица, купленная у Тиффани; пусть она была скромной по цене и исполнению, но являлась первым подарком моей подруге от ее будущего мужа, адвоката Годфри Нортона, который проявил точность законника, когда под воздействием романтических чувств выбрал идеальный символ для Ирен: усыпанный бриллиантами ключ, который пересекался со столь же сияющим скрипичным ключом на манер скрещенных шпаг.

«Загадки и музыка. – Я до сих пор слышала, как Годфри произносит эти слова с легкой серьезностью, которая ему так шла. – Вот лейтмотив твоей жизни, моя дорогая Ирен».

Боюсь, музыка отошла на задний план, когда примадонне пришлось покинуть Пражскую национальную оперу и жить инкогнито в Париже после истории с фотографией короля Богемии, не забывая о возможном преследовании со стороны Шерлока Холмса. Загадки тоже оказались весьма недолговечной забавой.

Я поместила двойной ключ на болотно-зеленый бархат в шкатулку для драгоценностей и принялась за другой предмет. Здесь, как в Музее восковых фигур, наиболее ужасные экспонаты вызывали самое сильное восхищение. Я взяла яркую, кроваво-красную рубиновую брошь в форме пятиконечной звезды. Она лежала у меня на ладони, словно стигмата, – знак принадлежности, единственный дар, который Ирен приняла от Вильгельма Готтсрейха Сигизмунда фон Ормштейна, короля Богемии. Он предполагал, что брошь станет утешительным призом для Ирен, когда из потенциальной королевской невесты она неизбежно превратится в королевскую любовницу после его восшествия на престол, последовавшего за смертью отца Вилли. Ирен отказывалась от всех драгоценностей во время их отношений, но приняла этот последний ядовитый символ предательства короля и бежала со мной на другой край Европы.

Желая получить фотографию, на которой они были сняты вместе и которую Ирен забрала с собой как гарант безопасности, король Вилли проследил ее до Лондона. Когда его головорезам не удалось преодолеть броню ее холодного ума, он нанял Шерлока Холмса, чтобы достать фотографию, но даже это ему не помогло. Свежеотполированная ветошью рубиновая брошь блестела, как капельки крови, и я бросила ее на бархатную подложку с неожиданным отвращением.

На декоративном шарфе из валенсийского кружева моего внимания ожидал другой предмет, который был противен не по ассоциациям, а по исполнению. Это была работа сына Чарльза Тиффани, Луи, представляющая собой причудливое морское чудище неизвестного происхождения, усыпанное жемчугом. Ирен настаивала, что брошь уникальна и однажды будет стоить целое состояние, но ей всегда и во всех ситуациях был присущ оптимизм. Я же испытывала страшное искушение «утратить» уродливую вещицу во время одной из регулярных чисток. Уверена, мир немногое потерял бы без этой мерзкой эмалевой побрякушки.

Вероятно, наибольшее содрогание среди сувениров Ирен вызывало у меня простое обручальное кольцо из золота, имевшее отношение к тому дню, когда мы с ней впервые встретились в 1881 году. Она получила его из рук человека, которого я никогда не забуду: Джефферсона Хоупа, американца, везшего нас в кэбе в нашу первую совместную поездку. После серьезного сердечного приступа по дороге к убогому жилью Ирен в Сефрен-Хилл бедняга открылся нам, поведав историю вероломства, произошедшую в соляной пустыне на просторах Америки. Речь в ней шла о женщине, которую предали, и о мести, на которую потребовалось почти два десятилетия. Тот человек был убийцей, но его жертвами стали настоящие злодеи, а Ирен он подарил кольцо своей трагически погибшей возлюбленной Люси.

Через несколько дней после той драматической встречи мы прочли о его поимке в квартире мистера Шерлока Холмса, детектива-любителя. Мы больше не видели мистера Джефферсона Хоупа. Вскоре после ареста полицией он умер. Мистер Шерлок Холмс действительно показал себя в том деле.

И все-таки Ирен удалось разрушить планы бесподобного детектива и короля Богемии в деле с фотографией и – о чем они и не догадывались – с Бриллиантовым поясом. Она обручилась и бежала во Францию с куда более достойным, чем король, мужчиной, своим мужем Годфри, а также с поясом и фотографией – и, что еще важнее, с незапятнанными достоинством и честью.

Теперь французская деревушка Нёйи близ Парижа стала домом для молодоженов. И я, Пенелопа Хаксли, бывшая компаньонка Ирен и машинистка Годфри, присоединилась к ним. Конечно, здесь Годфри потребовался секретарь, чтобы вести его корреспонденцию по международному праву. Приехав во Францию прошлым летом, я усовершенствовала свой письменный французский, но все еще ошибалась в произношении при разговоре.

Меня, осиротевшую незамужнюю дочь приходского священника слегка за тридцать, должен был бы устраивать такой образ жизни: блаженствовать, оттачивая пунктуацию Годфри и полируя драгоценности Ирен. Человеку моего социального положения не следует ожидать особенно шикарного времяпровождения, хотя моя дружба сначала с Ирен, а теперь с обоими супругами Нортон, к сожалению, вовлекала меня время от времени в таинственные дела или запутанные ситуации. На самом деле, если бы не мои благоразумные советы во многих случаях, мои добрые друзья могли бы и не находиться теперь здесь, наслаждаясь беззаботной жизнью после продажи королевских бриллиантов. Однако они и за границей оставались весьма импульсивной парочкой, даже обычно спокойный Годфри, особенно если рядом маячила какая-нибудь загадка.

К счастью, после дела Монпансье – которое началось с утопленника на столе в доме Брэма Стокера[11] в лондонском Челси несколько лет назад, а закончилось предательством и потерянным сокровищем в Монако, – все было тихо. Впрочем, то дело было раскрыто прошлой осенью, а 1889 год уже наполовину прошел, и, к счастью, на горизонте не наблюдалось никаких признаков нового запутанного расследования. И нынче я, словно праздный матрос, полирующий латунь, наводила лоск на реликвии, оставшиеся от предыдущих приключений, и в тайне надеялась, что они станут последними в своем роде. Для уважаемой супружеской пары существуют более приличные занятия, чем вмешиваться в чужие дела, особенно если таковые касаются краж, убийств, незаконных отношений и других еще более отвратительных вопросов.

Тихо клокоча в горле согласными и гласными за моей спиной, Казанова покивал красно-зеленой головкой в знак согласия и обратил жадный взор на осьминога от Тиффани, щелкая большим желтым клювом. Раньше я не задумывалась о подобной возможности и, перестав полировать, принялась смаковать восхитительную перспективу – конечно, сугубо теоретическую, – убить, так сказать, двух зайцев одним камнем, скормив отвратительную брошь столь же мерзкой птице.

Глава пятая

Чужой в раю

Птичка королек села на железную спинку кованого стула Ирен и завертела своей невинной коричневой головкой, надеясь заполучить французское пирожное.

Ирен сразу замерла, отщипнула кусочек и протянула его пичуге, положив на ладонь, как на тарелку. Птичка схватила угощение и перелетела на булыжную мостовую, чтобы насладиться лакомством.

– Да уж, Ирен, – сказал Годфри, смеясь, – я знаю, что ты слишком долго ничем не занималась, поэтому применяешь свои чары, выманивая птиц из зарослей каштана. Тебе требуется более увлекательная игра.

В отличие от птицы, Ирен не столь легко поддавалась на приманки – она лишь улыбнулась и смахнула крошки пирожного с юбки.

Хотя Париж стоял покрытый пеленой не по сезону серого неба, Ирен цвела, как голландский тюльпан, в своем костюме из новой ткани «буффало ред» – эффектный темный цвет щедро оттенял высокий ворот, баску, пояс и переднюю часть юбки с завитушками в стиле рококо из черного шнура и бисера. Фетровая шляпа того же красного цвета со страусовыми перьями и черной бархатной лентой возвышалась на каштановых с рыжим отливом волосах и придавала подруге сходство с корольком, чье дерзкое любопытство сочеталось с трогательной надеждой, если не с откровенной жадностью.

– Ты же не хочешь сказать, Годфри, – спросила она с затаенным нетерпением, – что среди своих чрезвычайно скучных деловых документов нашел какую-нибудь загадку, которую я могла бы разгадать?

– Боюсь, мой шкаф пуст, – произнес адвокат, поспешно отпивая черный кофе, к которому пристрастился после знакомства с Ирен.

Годфри тоже выглядел весьма debonair[12], как говорят французы: на нем был блестящий цилиндр и костюм для прогулок, в руке – трость из ротанга. Окружающие не всегда замечали, насколько Годфри привлекателен, потому что красота и стиль Ирен по-королевски поглощали все внимание публики. Ее неизменно окружал ореол оперной дивы, которой она когда-то и являлась, а ее уверенность в себе и интеллект были поразительными чертами для женщины.

Неудивительно, что все взгляды посетителей небольшого уличного кафе в могучей тени собора Парижской Богоматери были прикованы к очаровательной пантомиме – кормлению маленького коричневого королька, который снова пристроился за ее плечом, чтобы попросить добавки.

Говоря о маленьких коричневых корольках, пожалуй, мне следует упомянуть о собственном статусе и наряде в конце июня 1889 года. Тогда моя привычка все записывать в дневник меня не подвела, и к вечеру стало ясно, что тот день оказался просто удивительным, если не сказать большего. Утром, однако, я совершенно не подозревала о грядущих событиях и была одета в коричневый костюм для прогулок из шотландки, отделанный замшевыми манжетами и воротничком. Шляпку из бархатистого фетра украшал плюмаж из страусовых хохолков в оттенках от светлого до темно-коричневого, как плохой кофе, разбавленный разным количеством сливок. Шляпа была куплена в Париже по указанию Ирен, несмотря на мои опасения по поводу излишней фривольности фасона. Впрочем, не стоило беспокоиться: я могла бы напялить алые атласные шаровары и рубаху из дерюги, и на меня никто не обратил бы внимания в компании Ирен.

К счастью, я никогда не страдала от такой женской слабости, как жажда внимания к собственной персоне, а красота Ирен была столь очевидна, что конкуренция не имела смысла, поэтому мы составляли идеальную пару. Я уже давно привыкла к такому положению вещей и даже испытывала облегчение, что окружающие меня не замечают на фоне моей потрясающей спутницы.

Ирен требовался не просто слуга, который стоит в сторонке и ожидает указаний, но компаньон, который сидит рядом и все подробно записывает, – таковой и была моя вынужденная роль в наших предыдущих авантюрах, например, в побеге от короля Богемии, неприятном инциденте с утонувшим моряком, приключениях наследницы с татуировкой и в других навязчивых загадках, которые слетались к Ирен, будто… будто корольки Парижа.

– Ты задумчива, моя дорогая Нелл. – Годфри наклонился в мою сторону, прищурив серо-стальные, как сегодняшнее небо Парижа, глаза. – Без сомнения, тебя тревожит вероятность, что Ирен найдет новое таинственное дело для расследования. Впрочем, здесь от подобных скандалов тебя хранит святая тень собора Парижской Богоматери.

– Действительно, святая, – признала я, – но излишне вычурная на мой протестантский вкус. – Я посмотрела на гаргульи, ухмыляющиеся с выступающих парапетов, что венчали громадину собора на другой стороне улицы. Вне всяких сомнений, эти древние каменные стражи куда успешнее отгоняли демонов, чем я охраняла Ирен от искушения тайной.

Мой взгляд опустился на землю и на половину населения Парижа, вышедшую на воскресную прогулку в своих лучших нарядах, а потом остановился на убогой фигуре – смуглом мужчине с бородой в балахоне и синем тюрбане, который, вероятно, материализовался сам собой, как Мефистофель в истории про Фауста. Не в моих привычках глазеть на менее удачливых или, возможно, весьма опасных особей, но было ясно, что это… существо смотрит на нашу троицу.

– Годфри…

– Да? – Взгляд адвоката оторвался от Ирен и жадной маленькой птички.

– Там человек…

– На улицах Парижа они встречаются, причем в довольно большом количестве.

– Он за нами наблюдает.

Годфри печально улыбнулся:

– Используя множественное число, ты великодушна, Нелл, но не точна. Наверняка он наблюдает за Ирен. Большинство мужчин именно так и поступает.

– Ты относишься к подобным вещам чрезвычайно разумно, Годфри. Без сомнения, хладнокровие необходимо в зале суда. Но этот субъект – правда, я смотрела на него недолго, не желая, чтобы у него возникли иллюзии насчет причины моего интереса, – выглядит очень свирепо. Он совсем не похож на джентльмена-христианина!

Годфри огляделся с той восхитительной сдержанностью, которой Ирен обычно ожидает от меня, хоть и безуспешно.

– Ага, вижу, – кивнул он. – Восточный мужчина с бородой, то ли нищий, то ли разбойник, но, без сомнения, в твоих глазах он безбожник. Однако Париж – это перекресток Европы, и люди всех рас свободно устремляются сюда.

– Но не для того, чтобы глазеть на нас! Пусть даже на одного из нас. Меня это очень беспокоит.

– Он наверняка сейчас уйдет. И мы тоже можем отправляться. – Годфри взял трость и наклонился к супруге, которая слишком увлеклась кормлением необычно ручного королька. – Думаю, нам уже пора, – тихо предложил он.

Ирен встала, потом начала надевать свои стильные, но слишком уж эффектные черные перчатки, подходящие разве что для траура:

– Я была невнимательна к тебе, дорогой? Ужасно сожалею. У меня возник вопрос: понравится ли Казанове этот малыш в качестве соседа… хотя, боюсь, Люциферу он точно понравится!

Люцифером звали черного персидского кота, которого Ирен преподнесла мне в подарок, когда я приехала в Париж в прошлом августе. Он был большим и ленивым, и, несмотря на мою неприязнь к кошкам, частенько лежал поперек моего дневника, когда я писала, или устраивался у меня на коленях, когда я пыталась заниматься какими-нибудь домашними делами, например вязанием, которое безжалостно рвали его зловредные когти.

– Нам в самом деле лучше уйти, – произнесла я, беря сумку. – Вот в чем проблема так называемых «романтичных» уличных кафе в Париже: они представляют собой аквариум для акул, которые рыскают по улицам в поисках добычи. Годфри, тот негодяй не двигается с места. Между прочим, теперь он направляется к нам. Поторопитесь!

– Что? – Ирен вышла из своей задумчивости и начала оглядываться так, как всегда советует делать мне: ничего не упуская и все подмечая.

– Скорее, Ирен! Ты опять привлекла внимание какого-то отталкивающего субъекта. Не хочу, чтобы воскресенье было испорчено непристойным происшествием. Я так и знала, что приезд в Париж был ошибкой.

Ирен мгновенно выделила из толпы того человека, чье поведение так меня взволновало:

– Да это просто какой-то бедный бродяга-иностранец, Нелл.

– Какой-то иностранный жулик, который, без сомнения, планирует сделать беднее нас самих. Я тебя прошу, Ирен! Неужели нельзя хоть раз не втягивать нас в публичный скандал? Достаточно сделать всего шаг в сторону Левого берега, и нас подберет экипаж – тогда есть надежда, что прогулка завершится вполне приятно и ничто не омрачит этот день.

– Ладно, как скажешь. – Ирен взяла Годфри под руку, глядя на меня со снисходительной улыбкой, но она двигалась слишком медленно, и я боялась, что наблюдающему за нами дикарю хватит времени добраться до нас и совершить то, что, очевидно, было у него на уме: воззвать к нашему милосердию, потребовать денег или оскорбить нас какой-нибудь безумной выходкой.

Годфри предложил мне другую руку, я уцепилась за нее, и мы устремились к тротуару, лавируя между столиками. Большинство прохожих выглядели вполне прилично с точки зрения следования моде. Рядом с синим тюрбаном, который я не выпускала из виду, проплывали нарядные цилиндры; затем мимо нашего соглядатая, не подозревая о его отвратительной натуре, проскользнула высокая блондинка в золотистых соболиных мехах, украшающих подол и плечи ее наряда. Воистину Париж принимает всех и каждого. Мы повернули направо, чтобы укрыться от шпионящих глаз, начали переходить улицу и вынуждены были остановиться, потому что торговец фруктами тащил перед нами свою благоухающую тележку.

Никаких шагов у нас за спиной я не слышала, но ощущала настолько настоятельную необходимость поторопиться, что впилась пальцами в руку Годфри.

– Ну же, Нелл, – произнес он, успокаивая меня улыбкой, – ты действительно разволновалась.

– Еще бы. Пожалуйста, давай поскорее уведем Ирен, прежде чем…

Лопатками я чуяла присутствие неведомой силы позади нас. Мелькнул золотисто-рыжий мех соболя, пахн́уло дурманящими иностранными духами – странно, такая модно одетая леди и без спутника… и тут же за моей спиной выросла другая фигура – на нас чуть не налетел загадочный незнакомец! Наша троица развернулась одновременно, хотя по разным причинам: Ирен почуяла нечто новое; Годфри был намерен защитить своих спутниц от назойливого субъекта; я же ясно понимала, что судьба в столь нелепом обличье вот-вот поймает Ирен – а заодно и нас с Годфри – в свои сети и втянет в новую опасную загадку.

Перед нами стоял именно тот человек, который заставил меня так сильно нервничать. У возмутителя спокойствия были коричневато-ореховая кожа и худощавое лицо; стройная фигура скрывалась под одеждами, которые представляли собой смешение европейских и восточных лохмотьев.

Вот видите! Я чуть не прокричала это вслух с уверенностью в своей правоте всем воскресным прохожим. Видите? Опять начинается: тайны и всяческие непристойности привлекают Ирен с той же неизбежностью, как магнит притягивает металл.

Подойдя поближе, человек уставился на нас, не веря своим глазам, которые – как ни странно – были на оттенок светлее его чужеземного смуглого лица. Он нетвердо стоял на ногах, сузив светло-карие глаза и с дурацким выражением глядя на меня, а потом произнес на чистейшем английском обитателя лондонского Челси:

– Это и впрямь мисс Хаксли. – И тут же рухнул на булыжники мостовой, как мешок с картошкой.

Ирен воззрилась на меня вопросительно и даже осуждающе.

– Я тут ни при чем! – Глядя на лежащего без сознания мужчину, я могла только повторять и без того очевидную истину. – Не могу вообразить, откуда ему известно мое имя, но я совершенно точно не знаю этого человека, никогда не знала и никогда не видела…

– Он тебя видел, – прервала меня подруга. – Он тебя видел, и ему не верилось, что он тебя узнал.

– Это чувство взаимно, – пробормотала я, замечая, что вокруг нас собираются зеваки. – Говорю же, я никогда раньше не видела этого мужчину и, надеюсь, больше не увижу.

Годфри склонился, чтобы осмотреть субъекта, а тем временем к нам бежал официант из кафе со стаканом красного вина. Вера французов в исцеляющую силу алкоголя соперничает только с их убежденностью в собственном культурном превосходстве. Б́ольшая часть мерзкой алой жидкости попала на рубаху с грубой вышивкой, а не в рот мужчины, но такое кровавое крещение привело его в чувство: веки у него задрожали.

– Мисс Хаксли, – пробормотал он, будто во сне.

Я в изумлении сделала шаг назад, закрыв ладонями моментально пересохший рот:

– Я никогда не встречала этого человека, клянусь.

Одно мгновение Ирен смотрела на лежащего мужчину со смесью некоторого уважения и крайней подозрительности; она могла быть нежнейшей из женщин, когда ее что-то трогало за душу, но фальшивой слабостью ее было не обмануть. Затем подруга обратилась сухим тоном ко мне:

– Хотя ты гордишься строгим соблюдением Священного Писания, Нелл, не обязательно следовать примеру из Нового Завета и трижды отрекаться от своего знакомого. Что бы ни хранила твоя память о ваших отношениях, этот… э… джентльмен явно знает тебя и твое имя. А поскольку он не в себе…

– Это притворство! – перебила я; щеки у меня горели от возмущения тем вниманием, которое наглый бродяга привлек к моей невинной персоне.

– Притворство вполне может оказаться настоящей болезнью. – Ирен повернулась к Годфри, ожидая отчета о состоянии незнакомца.

– Я не специалист в медицине, – сказал адвокат, взглянув на нас снизу вверх с серьезным выражением на лице, – но мне кажется, ему действительно плохо.

Ирен энергично кивнула; страусовые перья на шляпке всколыхнулись при этом движении.

– Значит, мы возьмем его с собой в Нёйи. Он поместится в нашем экипаже, если ты сядешь рядом с нашим кучером Андре, – объявила она Годфри. Затем ехидно улыбнулась в мою сторону: – Или, возможно, Нелл предпочитает ехать с возницей, а не с нашим таинственным подопечным?

Я почувствовала, что горло будто забито ватой, но мне удалось заговорить.

– Если ты желаешь играть в доброго самаритянина с этим господином, который совершенно мне не знаком, – подчеркнула я, – то я ни в коем случае не стану вмешиваться. Но никогда не соглашусь на такую недопустимую вольность, как поездка рядом с кучером.

– Вот и отлично, – отозвалась Ирен. – Я знала, что могу положиться на тебя, Нелл, и ты сделаешь правильный выбор. Годфри, позаботься о бедняге, пока мы с Нелл ищем экипаж. Хорошенько охраняй его. – Дав столь загадочные указания, Ирен взяла меня за локоть, и мы направились в толпу, заполняющую пространство перед огромным каменным собором.

– Париж – несчастливый город для нас, – угрюмо проворчала я, когда Годфри спустился по узкой лестнице нашего коттеджа в Нёйи, после того как помог кучеру поместить нашего загадочного больного в спальню наверху.

Годфри нахмурился при виде ромашкового чая, который наша горничная Софи заварила по моей просьбе, и вместо того направился к графину с шерри. Он вернулся с наполовину полным стаканом и с поклоном протянул его мне:

– Полезно для желудка. Сегодня был день потрясений.

Я практически не употребляю алкогольные напитки, но горло по-прежнему было пересохшим, поэтому я проглотила немного жидкости, что оказало на меня столь сильное действие, как если бы я отпила из флакона с духами, которые Ирен держит на своем туалетном столике.

– Возможно, он заразился какой-то смертельной восточной болезнью, – пробормотала я.

– Не исключено, – согласился Годфри. – Но мы вынуждены ему доверять из-за его знакомства с тобой.

– Вовсе не должны! Я же говорила Ирен, что не знаю…

На лестнице раздались шаги. Я замерла, готовая к очередному напоминанию Ирен, что несчастный мужчина меня знает, хоть я его и не помню. Однако в коридоре появилась наша упитанная служанка.

– Тебе нужна помощь? – спросил ее Годфри на беглом французском, который я только недавно стала хорошо понимать. – Андре поехал в деревню за доктором Мерсенне.

– Non, Monsieur[13], – ответила Софи, добавив – если я правильно ее поняла, – что мадам Нортон сама справится и разденет мужчину.

Я повернулась к Годфри, как разгневанная гусыня: меня настолько переполняло возмущение, что я могла только шипеть, не веря своим ушам.

– Нет-нет, Нелл, – успокоил меня Нортон. – Мы с Андре сами раздели его, чтобы уложить в постель. Ирен лишь пытается найти в его вещах какую-нибудь подсказку.

– Еще хуже! Одежда может быть заражена, инфицирована…

– Достаточно чистая, хотя немного поношенная, – раздался жизнерадостный, перекрывающий все голос Ирен у подножия лестницы. Она влетела в гостиную; глаза сияли, как от настойки белладонны, хотя дело было исключительно в ее любопытстве, а не в препаратах. – Вот это головоломка, – добавила она со счастливым видом, опускаясь на подлокотник обитого ситцем кресла Годфри. – Его восточная верхняя одежда скрывает европейское нижнее белье, а тело загорело до пояса, хотя ноги бледнее рыбьего брюшка.

– Ирен! – слабо запротестовала я.

– Прости, Нелл. – В голосе подруги звучало искреннее раскаяние. – Я не должна была произносить столь смелое выражение, как «рыбье брюшко».

– Вот ты надо мной насмехаешься, а между прочим, твой интерес к состоянию тел странных джентльменов до сегодняшнего дня в основном касался трупов.

– И очередной труп все еще может остаться у нас на руках, – заметил Годфри несколько мрачно.

– Этот человек может… умереть?

– Не нужно расстраиваться, Нелл, – поддела Ирен, – ведь ты его не знаешь.

– Это не означает, что я желаю ему смерти, кем бы он ни являлся. Возможно, у него трагическая судьба… возможно, его изгнали с родины, когда он был ребенком. Он мог заразиться страшной болезнью, проповедуя слово Божье в дальних уголках Китая.

– Нелл права в одном, – обратился Годфри к Ирен, – это выглядит как заморская лихорадка. Надеюсь, доктор Мерсенне знаком с подобными заболеваниями.

Ирен кивнула с таким же мрачным видом:

– Я тоже надеюсь, что доктор Мерсенне сумеет диагностировать заметный след от укола на его правом плече.

– Укус какого-то огромного экзотического паука? – предположила я.

– Больше похоже на укол огромной экзотической иглы, – возразила подруга.

– Иглы? Ты про шприц? Значит, его уже лечил доктор.

Ирен наклонилась и подняла мой почти нетронутый стакан с шерри с инкрустированного столика, где он стоял.

– Я так не думаю. – Она сделала глоток, размышляя вслух: – Я считаю, у нас на руках может оказаться смертельно больной человек, который заболел совсем недавно, поэтому даже сам об этом не знал.

– Насколько недавно? – спросила я, недоумевая.

– Когда он остановился на улице у кафе, чтобы посмотреть на нас. На самом деле я считаю, что он «заболел», потому что узнал кое-кого.

– Кого… кое-кого?

Ирен подняла мой стакан за мое же здоровье:

– Тебя, моя дорогая Нелл. Я должна тебя поздравить: ты привела самую аппетитную и, вероятно, опасную тайну прямо к моему порогу. – Она бросила на Годфри беззастенчиво-торжествующий взгляд: – К нашему общему порогу, мой дорогой. Теперь нужно постараться, чтобы наш гость остался жив, и узнать, кто пытается его убить и почему. И еще мы должны разобраться, почему наша великолепная Нелл с ее документальной памятью не узнаёт мужчину, который помнит ее так живо, что минувшие годы и, очевидно, дальние переезды не позволили ему обмануться даже на грани потери сознания.

– Он выглядит не совсем прилично, – запротестовала я, пытаясь объяснить, почему не следует ожидать, что мне запомнится такой человек.

– Это, – сурово заявила Ирен, – тебя не извиняет.

Глава шестая

Ядовитое прошлое

Коттедж в Нёйи постепенно вновь превращался во временное пристанище для нуждающихся незнакомцев. Днем я наблюдала из холла гостиной, как прибыл неизменно торопливый доктор Мерсенне и его быстро провели наверх. Мне это живо напомнило приезд в наши владения прошлой осенью Луизы Монпансье – взъерошенной, мокрой, на грани истерики и со свежей татуировкой.

В случае с Луизой наличие дорогого браслета на ее запястье послужило достаточной рекомендацией. А вот незнакомец в тюрбане мог представить в качестве личных вещей лишь европейское белье – по словам Ирен, – хотя оно вряд ли способно служить рекомендацией в приличном обществе.

Однако я и сама ощущала нетерпение, которое сопутствует кризисной ситуации. Мое беспокойство усиливалось от того волнующего факта, что мужчина, похоже, действительно был мне знаком – или, вернее, узнал меня. Предположение Ирен, что на человека незаметно напали прямо у нас на глазах – или за спиной, если говорить точнее, – вызывало еще большее беспокойство. Отсюда следовало, что сия неудобная персона не исчезнет из нашей жизни так же быстро, как появилась, – по крайней мере, пока Ирен не удовлетворит свое любопытство, выяснив личность гостя и причину тайного нападения на него.

Здесь необходимо включить архитектурное примечание. Хотя дом в Нёйи мы обычно называли коттеджем, он отнюдь не являлся тем убогим приземистым жилищем, которые в большом количестве можно найти в английской провинции. Наш коттедж представлял собой двухэтажную, несколько хаотичную постройку – как любое здание, в котором соединились черты прошедших веков. Здесь имелись узкие лестницы, низкие дверные косяки и полы, покрытые плиткой, камнем или широкими деревянными половицами. В доме было множество мансард и неожиданных укромных уголков возле окон, а кухня представляла собой жуткое помещение с каменным полом, напоминающее камеры пыток испанской инквизиции и заполненное коваными железными крюками вокруг массивной жаровни в человеческий рост, идеально подходящей для приготовления свиньи на вертеле. Многочисленные спальни гнездились наверху под оцинкованной черепицей крышей. Все здание в целом доказывало французскую способность сочетать громоздкость и уют. Должна признать, что находила это разумным.

Итак, у нас было достаточно места для любого неприкаянного негодяя, которому посчастливилось попасться на пути Ирен и вызвать ее любопытство. Я тоже испытывала некоторый интерес, хотя подруга часто обвиняла меня в том, что я бываю ленивее Люцифера после его гастрономических визитов в окрестные поля, но я держала себя в руках, несмотря на избыток суеты и хлопот.

Наконец мое терпение было вознаграждено. На старой лестнице раздалась череда шагов – сначала спустился доктор, а потом мои друзья. Я демонстративно погрузилась в «Лондон иллюстрейтед ньюс».

– Очень необычный случай, – объявил доктор Мерсенне. – Вы правы насчет следа от укола, мадам Нортон, но его произвели не обычной медицинской иглой. Подкожная игла, даже самая тонкая, всегда полая, а инструмент, которым укололи руку нашего друга, полым не был. Более того, он оторвал приличный кусочек живой плоти. Весьма грубая и неумелая работа. Мадемуазель.

Доктор Мерсенне кивнул мне, а Годфри пригласил его устроиться в обитом ситцем кресле и предложил стакан бренди. Я еще не встречала врача, который отказался бы от выпивки, а уж французы тем более не были исключением.

– К тому же, – продолжил доктор, когда Годфри и Ирен расселись перед ним, как внимательные ученики, – зачем колоть человека острым предметом, если не для инъекции инородной жидкостью? Чтобы привлечь его внимание?

– Его внимание уже было полностью сосредоточено на одной персоне из нашей компании, – заметила Ирен. – Так вы уверены, что нашему гостю не ввели недавно дозу яда?

– Как я могу быть уверен, пока несчастный не умер? – Доктор долго и непринужденно смеялся над собственной шуткой. – Ваши английские врачи, – наконец сказал он, как и все остальные, делая ложное заключение, что раз Ирен замужем за англичанином и подруга ее англичанка, то и она сама из Британии, а не из Америки, – вероятно, определили бы диагноз с помощью более серьезных инструментов, но я полагаю, что человек страдает от хронической лихорадки, которой заразился на Индийском субконтиненте.

– Индия. – Годфри сощурился и соединил пальцы домиком в любимом жесте адвокатов. – Его одежда, безусловно, указывает как раз на ту часть глобуса.

– Я не видел его одетым. – Доктор допил бренди и поднялся, снова держа в руке свой потрепанный черный саквояж. – Но его цвет лица говорит о многих годах, проведенных в чужом климате, если он действительно англичанин, как вы предполагаете.

– Он обратился к нам по-английски, – подтвердила Ирен, – или, вернее, он обратился к мадемуазель Хаксли на этом языке. Произношение было идеальным.

– Как и ваше французское произношение, мадам, – галантно произнес доктор Мерсенне с поклоном, который мне показался слишком низким и долгим.

– И то верно. – Годфри повел доктора к выходу, поясняя: – Внешность бывает обманчива, как и восприятие на слух. – Вскоре оба уже оказались около парадной двери.

– Итак? – спросила я Ирен. – Яд или лихорадка; будет он жить или умрет? Как большинство врачей, доктор Мерсенне ничего не объяснил.

Подруга пристально взглянула на меня. Люцифер выбрал момент, чтобы пробраться в гостиную и потереться о мою юбку. Ирен порылась в шкатулке из севрского фарфора на инкрустированном столике, выудив оттуда сигарету и спички, названные именем нашего кота[14]. Я считала, что ее привычка предварять ответ на простой вопрос подобной сценой весьма раздражает.

Ирен улыбнулась мне сквозь завесу дыма – она выглядела, как заклинательница змей, вызывающая духов.

– Возможно, он страдает и от лихорадки, и от яда. У врачей так мало воображения. Судя по моим наблюдениям, ранке от укола вполне соответствует по размеру любая шляпная булавка из десятка тех, что имеются в моем арсенале. Или в твоем.

– Шляпная булавка?

– Не нужно скептицизма, дорогая Нелл. Во многих случаях я успешно использовала шляпные булавки для защиты. Семь – десять дюймов заостренной стали не стоит недооценивать, особенно если опустить кончик в токсичное вещество. Шляпные булавки – все равно что миниатюрные рапиры, и часто лучшая защита для женщины. Почему бы не использовать их для нападения на мужчину?

– Никогда не рассматривала шляпную булавку как смертельное оружие, – призналась я, – но ведь я смотрю на мир невинным взором дочки священника. – При этом заявлении Люцифер сузил свои изумрудные глаза и запрыгнул мне на колени, где победно забил хвостом. – Почему этой твари обязательно тереться о мою юбку?

– Вероятно, невинные дочки священника столь же привлекательны для котов, как и для таинственных незнакомцев.

– Ну ясно, ты все никак не успокоишься! – вспылила я. – А ведь так и не сказала мне, выживет он или умрет.

– Я знаю не больше доктора Мерсенне, Нелл. – Ирен затянулась сигаретой, затем поднялась и улыбнулась мне, глядя сверху вниз: – Но одно я знаю точно: смуглый джентльмен наверху нуждается в постоянном внимании. Нам придется ухаживать за ним по очереди – тебе, Софи и мне.

– Я тоже могу подежурить, – сообщил Годфри, который проводил доктора и вернулся. – Кто пойдет первым?

Они стояли передо мной плечом к плечу, мои прекрасные друзья, и ласково смотрели на меня.

– Вероятно, сначала Нелл, – наконец предложила Ирен. – В конце концов, человек обращался к ней.

Невольно я так резко вскочила, что Люцифер свалился на пол с яростным шипением. На этот звук эхом отозвался из клетки попугай Казанова, но никакой шум не мог заглушить океанского шквала моего внутреннего смятения.

Комната больного всегда напоминает мне всенощную, на которую еще никто не пришел. Печаль от близкого соседства с болезнью, без сомнения, обусловлена моим прошлым дочери священника. С ранних лет я старалась быть полезной отцу и его пастве, и забота о страждущих являлась одним из дел, которое мог выполнять ребенок.

Стоило лишь задернуть шторы при дневном свете и расстелить постель, как наша веселая спаленка наверху приобрела слегка зловещий вид. Керосиновая лампа на комоде струила мягкий свет, которого едва хватало, чтобы различить фигуру лежащего в кровати.

– Он выглядит совсем по-другому, – пробормотала я, на всякий случай держась на расстоянии.

– Восхитительная личность, – произнесла Ирен; в ее голосе затрепетали драматические нотки.

– Как ты можешь судить? Ты ровным счетом ничего о нем не знаешь.

Ее глаза янтарно-карего цвета заискрились.

– Именно это и делает его восхитительным. Теории, дорогая Нелл, завораживают куда больше, чем точная информация. Что ты думаешь о нем сейчас?

– А он не?..

– Очнется? Не могу сказать. На данный момент он спокоен. Можешь изучать его без помех.

– Хорошо бы Годфри был…

– Лучше обойдемся без Годфри.

– Почему?

Ирен бросила на меня испытующий взгляд:

– Возможно, тебе захочется уединения, когда ты выяснишь, кто он такой.

– Ты же здесь, разве нет? И я не хочу уединения, я хочу безопасности. Ты действительно считаешь, что я знаю этого мужчину?

– Нет… пока.

Я демонстративно вздохнула и уставилась на нашего весьма обременительного гостя. Его профиль резко выделялся на белоснежных простынях, будто нарисованный углем на холсте. Даже недомогание не добавило бледности коже чайного цвета. Однако измученные черты лица отличались благородной лепкой, а на голове, освобожденной от тюрбана, обнаружились волосы более светлого, чем борода, каштанового оттенка с сединой на висках.

Подойдя ближе, я поняла, что не могу определить его возраст. Вероятно, из-за чрезвычайной худобы он выглядел старше. Естественно, его кожа так загорела на солнце, что от внешних углов глаз веером пролегли глубокие морщины.

Он застонал, и я так резко отшатнулась, что юбка с шуршанием хлестнула по туфлям, как задернутый театральный занавес по полу сцены. Сердце билось в таком ритме, что я едва не задыхалась.

– Он не кусается, Нелл. Совсем наоборот: Софи не удалось втолкнуть в него даже ложечку лукового супа-пюре.

– Лукового супа-пюре! Вряд ли стоит винить в этом беднягу. Больной должен питаться ячменной похлебкой и заварными булочками, а не какой-то иностранной жижей из вонючих луковиц.

Вероятно, мое возмущение разбудило страдальца. С постели донесся еще один стон, а затем, к моей вящей досаде, человек произнес – или, вернее, прошептал – мое собственное имя:

– Мисс… Хаксли.

Я отскочила, как ошпаренная кошка, хотя Ирен и уверяла, что пациент не кусается. Кто этот человек? Как он смеет меня знать, когда я его не знаю? Или здесь кроется злобная каверза?

Теплая рука Ирен, как всегда, крепко сжала мою ледяную ладонь.

– Он тебя не тронет, Нелл, но, очевидно, ты вызвала в его памяти какие-то глубокие переживания. Подумай! Если его отравили и он вот-вот умрет, ты можешь оказаться единственным ключом к его прошлому – и к отравителю. Есть кто-нибудь, кого ты не видела много лет?

– М-мой покойный отец.

– Я говорю о живых – или, возможно, тех, кого считают мертвым. Скажем, из Шропшира?

Я много лет не вспоминала графство, где выросла.

– Никто из шропширцев не позволит себе дойти до такого состояния.

В досаде Ирен ослабила хватку:

– Ой да ладно. Насколько я помню, ты сама была не в лучшем виде, когда я впервые повстречала тебя в Лондоне, и что? А ведь тогда прошло всего года три с твоей благопристойной и безопасной жизни в Шропшире. Тебя несправедливо выгнали с работы, ты лишилась крова над головой, куска хлеба… между прочим, если бы я не вмешалась, ты могла превратиться в такую же голодную больную оборванку, как наш гость.

Ее слова заставили меня приблизиться к постели. Неужели под столь пугающей внешностью скрывается мой прежний знакомый? Кто-то из Шропшира? Или тот, кто покинул Шропшир раньше меня?

Сердце у меня остановилось. По крайней мере, рука, которую я прижимала к груди, не улавливала никакого трепетания в области сердца.

– Итак, Нелл? – подстегнула меня Ирен; в ее шепоте слышалась яростная настойчивость изощренного адвоката, ведущего перекрестный допрос. – Что ты вспомнила?

– Нет… не что. Кого. – Я тоже говорила вполголоса, но не потому, что мы находились в комнате больного, а потому, что едва могла поверить предположению, закравшемуся в сознание.

Я наклонилась ближе к больному, который находился в полусознательном состоянии. Мог ли он оказаться тем, в кого превратился прежний лопоухий сладкоголосый викарий, единственный мужчина, который не то чтобы ухаживал за мной, но хотя бы робко пытался? Неужели это Джаспер Хиггенботтом, вернувшийся после обращения неверных в Африке и сам обратившийся невесть кем под действием солнца, тюрбанов и запаха заморских специй?

– Нелл? – Ирен тряхнула мою руку, которую все еще сжимала в своей.

– Э-э… нет. Этот человек мне незнаком. Уши не те.

Подруга наклонилась рядом со мной, чтобы рассмотреть означенную часть тела.

– Что в них не так?

– Ничего. Эти довольно хорошей формы и небольшие. У человека, о котором я подумала, были гораздо более заметные – и неудачные – уши.

– Эх, жаль. А этот твой знакомый с большими ушами покинул Шропшир и уехал в чужие края?

– Да.

– А почему ты никогда не упоминала столь интересного путешественника из своего прошлого?

– Потому что он таковым не был! Я имею в виду интересным. Мне жаль, Ирен, но он всего лишь был какое-то время при моем отце помощником викария и, боюсь, довольно нудным. Уверена, он и в Африке остается нудным. Но это не он.

Пациент слабо приподнял бронзовую руку.

– Мисс Хаксли, – пробормотал он.

Я покраснела.

– Очень интригующе. – Ирен уселась на край кровати и нахмурила брови от напряжения. – Стоит тебе произнести одну из твоих традиционных тирад гувернантки, он зовет тебя по имени. Похоже, при звуке твоего голоса и при самом твоем появлении у него в голове вроде как звенит колокольчик. Может, это школьный колокольчик? Может, он один из твоих бывших подопечных?

– Ирен! Раз мне за тридцать, любому из моих воспитанников не больше двадцати, но уверяю тебя, он точно не один из них.

– И то верно. – Она хладнокровно рассматривала гостя. – Конечно, сказать трудно, но по моим догадкам он примерно нашего возраста. – Ирен повела бровью в мою сторону.

– Пожалуй.

Больной принялся мотать головой из стороны в сторону – так обычно делают жертвы лихорадки, стараясь ослабить жар и боль во время приступа. Не раздумывая, я схватила влажную салфетку, которую Софи оставила в тазике севрского фарфора, и протерла ему лоб.

– Мэри, – неожиданно сказал он.

Я бросила на Ирен победоносный взгляд и опустила салфетку обратно в тазик:

– Вот видишь. Хаксли – не такая уж редкая фамилия. Его сознание бередит какая-то бедная женщина по имени Мэри Хаксли.

– Хм. – Было видно, что я не убедила Ирен. Она со вздохом поднялась: – Раз уж ты начала ухаживать за ним, подежурь здесь до обеда. Потом за ним последит Годфри, а я возьму на себя первую половину ночи.

– Ты выбрала самые тяжелые часы. В это время он будет очень беспокоен.

На лице Ирен появилась демоническая усмешка.

– А также очень разговорчив. Позови меня, если его состояние ухудшится.

Подруга ушла, оставив меня наедине с мокрой салфеткой, вода с которой капала мне на манжет рукава, и с бредящим незнакомцем на руках.

– Понятно, что у нее на уме, – сообщила я своему безучастному подопечному, снова протирая ему лицо. Я постепенно привыкала к потемневшей от солнца коже, которая его отличала, несмотря на очевидно английское происхождение. Неудивительно, что Ирен разбирало любопытство: незнакомцу найдется что порассказать, если он выживет и не ограничится лишь повторением нескольких противоречивых имен. – Она надеется, что я рассмотрю вас как следует и наконец узнаю. Не дождется.

Я снова села на стул у постели больного, чтобы наблюдать за его состоянием. Он повернул лицо на звук моего голоса, хотя глаза его оставались закрытыми – и я бы предпочла, чтобы так и было впредь.

– Мэри, – пробормотал он.

Имя гораздо более распространенное, чем Пенелопа, и я с удовольствием поразмышляла об этом. В этот раз Ирен, наш Пинкертон в юбке, пошла по абсолютно ложному пути.

– Малышка Мэри, – снова повторил больной, разбудив во мне симпатию, потому что речь явно шла о ребенке. – И Аллегра.

Это имя заставило меня выпрямиться. Аллегра Тёрнпенни являлась одной из моих воспитанниц, когда я в последний раз служила гувернанткой десять лет назад, в конце семидесятых, а Мэри Форсайт была одной из ее маленьких подруг, которая приходила в их дом на Беркли-сквер!

– И мисс Хаксли, – невнятно продолжил он, но, к счастью, Ирен отсутствовала и ничего не слышала. – Беркли-сквер.

И вдруг я все поняла! Я наклонилась вперед, изучая изменившиеся черты и ища следы первоначального чрезвычайно веселого нрава. Ничего похожего. И все же я была благодарна Ирен за предусмотрительно предложенное мне «уединение».

Где-то глубоко под иссушенной южным солнцем маской прятались черты лица молодого дяди моих подопечных, мистера Эмерсона Стенхоупа, который так легко и непринужденно отправился на войну в своей ослепительной красной форме. Однажды он устроил сюрприз, присоединившись к нашей игре в жмурки в классной комнате, что тронуло мое наивное сердце неистребимой и весьма смелой надеждой на внимание того, кто гораздо выше меня по положению.

Дверь в комнату слегка приоткрылась. Я подскочила, будто меня застали за кражей носовых платков. Из коридора в комнату просочилась черная тень. Люцифер прошествовал по постели больного, а затем перебрался ко мне на колени. Впервые я не чувствовала необходимости сразу же сбросить наглое животное и позволила ему свернуться калачиком, урча и ритмично выпуская когти в ворс моей чистошерстяной юбки. Я зарылась пальцами в его пушистую шубку, как в муфту, и вскоре почувствовала, как по рукам разливается тепло, а потрясение переходит в некое оцепенение.

Я по-прежнему была в том же состоянии, когда через полтора часа в комнату зашел Годфри.

– Все хорошо? – спросил он.

– Он вел себя спокойно, – ответила я, подхватив спящего кота и выскальзывая из комнаты.

Даже если Годфри заметил нечто странное в моем поведении и посмотрел мне вслед, я предпочла не оглядываться.

Глава седьмая

Преднамеренная смерть

– Как прошло вчера твое дежурство? – спросил меня Годфри своим деловым баритоном во время завтрака на следующее утро. Он взял со стола маленькую стеклянную банку: – Будешь джем?

– Вполне спокойно, – ответила я, беря предложенный джем. – А как тебе сегодняшние колбаски?

– Отлично, – сказал он. – Значит, с пациентом не было хлопот?

– Никаких. Спал как ягненок. Хочешь ветчины?

– Нет, спасибо.

– А во время твоего дежурства больной как-нибудь проявил себя?

Годфри покачал своей темноволосой красивой головой чуть ли не с сожалением:

– Никак. Даже не произносил твоего имени.

– Какое разочарование. У нас есть мед? Ага, спасибо. А Ирен… Она упоминала что-нибудь важное, когда вернулась после своего дежурства?

Годфри помедлил, намазывая на круассан слой светлого, сладкого деревенского масла.

– Было довольно поздно. Помимо твоего загадочного джентльмена у нас нашлись и другие… э-э… темы для обсуждения.

– Неужели? Не могу вообразить, чтобы Ирен отвлекалась на другие дела, когда у нее такая тайна в руках.

Годфри пожал плечами, руководствуясь мужской скромностью:

– Она просто устала, ухаживая за больным в столь позднее время.

– И не говорила ни о каких бредовых откровениях?

– Она упоминала бред, но не откровения, – наконец произнес Годфри неуверенно, как человек, говорящий чистую правду, но подразумевающий нечто совсем иное.

– Значит, ночь выдалась совсем непродуктивной, – подытожила я, как можно деликатнее откусывая намазанную джемом булочку. Мне не нравится вкус французской выпечки, которую легковерные сильно переоценивают; приходится перебивать его сладкими добавками.

– Я бы не сказала, что ночь выдалась непродуктивной. – Ирен появилась в маленькой столовой для завтраков в светлом кружевном пеньюаре; ее каштановые с красноватым отливом волосы рассыпались по плечам.

Кажется, в течение тех многих лет, что я фиксирую приключения Ирен – или, вернее, переношу на бумагу собственные приключения в компании Ирен, – описания цветовой гаммы ее внешности получаются совершенно разными. По какой-то раздражающей меня причине точный оттенок волос Ирен и даже цвет глаз меняются в зависимости от часа дня, тона одежды и спектра ее настроения. Она не только талантливая актриса, но и настоящий хамелеон, который благодаря игре света превращается то в шатенку, то в брюнетку. Ее очи могут похвастать восхитительной загадочностью камня «тигровый глаз»: цвет радужки то смягчается до медового янтаря, то темнеет до крепчайшего черного кофе, когда зрачки расширяются от возбуждения.

Тем не менее в тот веселый зеленый июньский день в Нёйи Ирен представляла собой ходячую палитру осенних цветов тех же теплых оттенков, что и хорошо заваренный чай.

Она взяла чашку кофе, которую мгновенно подала ей Софи, добавила туда немного густых сливок и небрежно размешала напиток первым попавшимся столовым прибором – вилкой. Если бы европейские оперные дивы могли видеть, как Ирен ест все, что пожелает, они не ограничились бы подсыпанием толченого стекла в ее банку румян – подобное случилось однажды в ее костюмерной в «Ла Скала».

– Ну, мои дорогие, – Ирен радостно смотрела то на Годфри, то на меня, пытаясь определить настроение обоих, – вы сравнили свои впечатления о состоянии нашего пациента? Что скажете?

– Что ты совсем не похожа на человека, который бодрствовал половину ночи, – язвительно ответила я. Сама я почти совсем не спала от переживаний, после того как сбежала из комнаты больного и ковырялась в последовавшем за тем обеде под пристальным испытующим взглядом подруги.

Ирен улыбнулась:

– О, я провела без сна больше половины ночи, Нелл, но, в отличие от тебя, мне не пришлось беспокоиться о признаниях, которые должны последовать утром.

– Каких признаниях?

– Можешь начинать, – предложила она, отпивая обжигающий кофе с настоящей американской лихостью. – Раскрой нам тайну личности загорелого героя наверху.

– Почему ты решила, что Нелл его знает? – встрял Годфри.

– Почему ты называешь его героем? – одновременно спросила я.

Ее глаза сверкнули, и она поочередно оглядела нас с Годфри:

– Надо же, а мы раздражительны в это чудное утро. Я отвечу на ваши вопросы: Нелл и раньше знала этого мужчину, Годфри; она просто не могла его вспомнить до прошлого вечера. – Потом Ирен повернулась ко мне: – А что касается его геройства, то я нашла медаль, спрятанную у него в ботинке. Что ты скажешь на это?

Я отпила чаю, который остыл до чуть теплой мятной жижи:

– Какое облегчение, что у него хотя бы есть ботинки.

Ирен рассмеялась в полном восторге:

– Ты прекрасно справляешься с задачей, изображая непонимание, но по твоему поведению прошлым вечером я с уверенностью могу сказать, что тебя что-то взволновало. И разумеется, только прояснение личности больного заставило бы тебя побледнеть до оттенка белой гвоздики.

– Полагаю, он раскрыл тебе правду, когда ты бодрствовала у его постели прошлой ночью?

– Увы, нет. Он был столь же раздражающе неразговорчив на эту тему, как и ты сегодня.

– Возможно, это заговор, – предположил Годфри, – между нашей Нелл и таинственным незнакомцем с Востока.

– Вы парочка бесчувственных варваров, – заявила я, – раз проявляете такое любопытство в отношении человека, который, возможно, умирает от загадочным образом введенного яда.

– В шляпной булавке нет ничего загадочного, Нелл, – возразила Ирен. – И думаю, что яд, который был на ней, не смертелен для конкретно этой жертвы. Кроме того, – беспечно добавила она, стряхивая с салфетки крошки от выпечки, – ночью жар спал, и я надеюсь, сегодня утром наш гость будет в полном сознании.

Я не сдержалась и вскочила со стула:

– Почему ты сразу не сказала? Нужно сообщить бедняге, где он оказался, чтобы он не впал в панику.

Теплая рука Ирен накрыла мой ледяной кулак, как чехол для чайника.

– Он не собирается впадать в панику. Он знает, что находится у друзей.

Я едва не спросила, как это возможно, но побоялась, что ответ мне не понравится. Итак, мы вернулись к завтраку – вернее, мои друзья к нему вернулись. У меня же внезапно пропал аппетит, как и вчера во время обеда.

– Думаю, я с ним знакома, – наконец признала я, – но он так сильно изменился…

– Вероятно, ты тоже, – произнесла Ирен почти утешительно.

– Я? Ничего подобного, уверена. В конце концов, это он меня узнал, а не наоборот.

– Хочешь рассказать нам о нем? – предложил Годфри.

– Предпочитаю, чтобы он сделал это сам, – твердо сказала я. – Он так сильно изменился, что я не смею строить догадки, как и почему все произошло.

– Какая жалость! – Ирен улыбнулась плотоядной улыбкой тигра. – Возможность строить догадки – одно из немногих по-настоящему творческих развлечений, оставшихся нам в нынешнее время. Мне нравятся сюжеты оперного масштаба. Очень не хотелось бы, чтобы наш гость разрушил все простой скучной правдой.

Мы закончили завтракать, каждый в свое время, и поднялись наверх, чтобы пообщаться с больным. Он лежал на постели, по-прежнему смуглый, но при этом бледный какой-то потусторонней бледностью. Похоже, схлынувший жар смыл с него также всю решимость.

Софи уже выполнила свою важную миссию – взбила повыше подушки, так что гость мог разговаривать с нами без неудобства. Несмотря на белоснежную ночную рубашку, которая была на нем, или же благодаря ей, его кожа выглядела еще темнее, хотя в глазах пропал неестественный болезненный блеск.

Он заговорил на великолепном, изысканном английском, пока остальные молча изучали его необычную внешность:

– Прошу прощения, что вам пришлось принять меня в своем доме. Служанка говорит, вы подобрали меня, когда я упал без сознания на мостовую рядом с собором Парижской Богоматери.

Ирен прервала его:

– То есть вы говорите и по-французски, поскольку наша служанка не знает английского.

Он уставился на мою подругу, удивленный столь напористым ответом на его первые слова извинения, но потом продолжил на языке этой страны:

– Да, мадам, я говорю по-французски. Но на любом языке я должен извиниться за то, что невольно воспользовался милосердием незнакомых людей. Не могу представить, что за слабость на меня накатила.

– Неужели? – В голосе Ирен не было и тени милосердия. – Ну-ну, сэр. Вы лукавите.

– Л-лукавлю?

– Что ж, как говорят в народе, вы попросту врете. Или, во всяком случае, намеренно вводите нас в заблуждение. Ведь раньше вы уже страдали от сильной лихорадки.

– Но не в этом климате, а гораздо южнее. Поэтому вы обвиняете меня в обмане, мадам? – Он скорее недоумевал, чем пытался оправдаться.

– Не только. То же самое касается вашего утверждения, что мы для вас незнакомые люди.

– Но… – Он взглянул на Годфри и Ирен с несколько печальным сожалением: – Так и есть.

– А мисс Хаксли? Вы много раз звали ее по имени, будучи в бреду. – Ирен указала на меня в тот момент, когда мне больше всего хотелось провалиться сквозь доски пола и оказаться внизу, в безопасности. – Что ей теперь прикажете о вас думать, раз вы считаете ее «незнакомкой»?

– Послушай, Ирен, – пролепетала я, – джентльмен абсолютно прав.

Худое лицо мужчины застыло, как у солдата на параде:

– Вероятно, я наговорил много ерунды во время бреда. Не зря же подобное состояние называют бессознательным.

– Напротив. – Ирен поставила стул поближе к кровати, чтобы было удобнее допрашивать жертву. – Вы не забыли ни слова из того, что говорили в полузабытьи. Но дело в том, что на здоровую голову вы намерены все отрицать.

– Не смею судить вас за то, что считаете меня лжецом и негодяем, принимая во внимание обстоятельства, при которых вы меня нашли. Верните мне одежду, и я уйду.

– О, мне хватает благоразумия вас не послушаться, – проговорила Ирен. – Вы слишком больны.

– И так вы обращаетесь с больным, мадам?

– Так я обращаюсь с лукавым человеком, сэр, здоровым или больным. Если вы не ответите откровенно на мои вопросы, мне придется выбивать правду из мисс Хаксли.

Глаза пациента сверкнули с новой силой:

– Не знаю, какое положение занимает эта несчастная леди в вашем доме, но она не должна страдать от подобной несправедливости.

– Я так и думала. Вы стараетесь защитить ее – и сейчас, и когда скрываете правду о себе.

В комнате воцарилась тишина. Годфри наблюдал за обменом репликами с тем же острым вниманием, с каким следил бы за перекрестным допросом соперника-адвоката, будто пытаясь прочесть между строк. Мне самой стало стыдно из-за грубых нападок Ирен. Однако ей удалось пронять гостя. Я впервые увидела румянец на его смуглом лице.

Мужчина вздохнул.

– Вы переоцениваете рыцарство, на которое я способен в данный момент своей жизни, – устало произнес он. – Гораздо ближе к истине, что я стараюсь защитить себя.

– И не раскрыть свою личность, – подсказала Ирен. Она улыбнулась и откинулась на спинку стула: – Мой дорогой сэр, за последние часы вы избежали ужасной насильственной смерти вследствие покушения. Может ли правда о вас быть хуже подобной судьбы?

Выражение его лица стало горше черного кофе, который потребляли по утрам по общей противной привычке Ирен и Годфри.

– Правда почти всегда хуже смерти, особенно для того, кто жил по другую сторону занавеса между Востоком и Западом.

– Ага. – Ирен со счастливым видом заерзала на стуле. – Наконец-то история. Начните с того, кто вы такой.

– Может быть, раскроете сначала свое имя?

– Хороший вопрос. Я считаюсь покойницей, сэр, но вы можете звать меня мадам Нортон. А этот блестящий джентльмен – мой муж Годфри, также считающийся мертвым. Мисс Хаксли вы знаете, и ее возможная смерть, как и прочие безобразия, никогда не стояла на повестке дня. Поведение мисс Хаксли безупречно. Ее положение в этом доме таково: она строгий хранитель собственности, а также ужасный тиран.

– Вы меня разыгрываете, – пробормотал бедняга.

Годфри передвинулся и остановился у комода, чтобы быть поближе к кровати:

– Моя жена всегда говорит серьезно и правдиво, но часто ее слова, как и речи оракула, бывают двусмысленны. Она имеет в виду, что мы с ней ошибочно считаемся умершими и что мы не стали исправлять эту ошибку. Хотя в моем случае это не имеет значения, потому что я и так был безвестен до того, как произошло недоразумение, в результате которого нас объявили погибшими.

– Но, – мужчина впервые за все время посмотрел мне в глаза, – правда… что мисс Хаксли является ужасным деспотом в вашем доме, как заявляет ваша супруга?

– Мисс Хаксли – полноправный член нашей компании, но иногда ее строгие стандарты пугают мою жену… В общем, я полагаю, Ирен всего лишь желала выудить у вас информацию, которую вы предпочитаете оставить при себе.

– А что за преднамеренная смерть, которая, по мнению мадам, мне грозила?

Ирен не стала тратить лишних слов.

– Яд, – объявила она. – Введен посредством шляпной булавки. Вас инфицировали в толпе перед собором Парижской Богоматери, но, как мне представляется, хроническая лихорадка помешала токсину распространиться, выведя его из тела вместе с потом, прежде чем был причинен вред.

Мужчина рассмеялся:

– Да уж, цивилизованным токсинам трудно навредить организму, который свыше десяти лет дышал воздухом адских равнин Афганистана и Индии. Теперь у меня в венах больше хинина, чем крови.

Годфри нахмурился и поставил другой стул в ногах кровати:

– Известие о попытке покушения не слишком вас удивило?

Карие глаза вспыхнули на исхудалом темном лице:

– Жизнь в Индии – не на манер белых колонизаторов с их изолированными поселениями и прохладными горными стоянками, а по образу местных, – это в своем роде попытка самоубийства, причем гораздо более серьезная, чем отравленная шляпная булавка, сэр.

– Вы непременно должны поведать нам свою историю, – напористо приказала Ирен, – но сначала вам придется объясниться с бедной дорогой Пенелопой. Она и так сама не своя от смущения.

Я мечтала умереть от стыда, пока его карие глаза искали мои. Казалось, он смотрит только на меня и проникает взглядом в самое сердце.

– Вы не знаете меня, мисс Хаксли?

– К-кажется, немножко знаю.

– А хотите узнать больше?

– По-моему, Ирен права. Мне кажется, я должна.

Он вздохнул, вытянул смуглые руки поверх одеяла и стал их рассматривать с некоторым усталым удивлением.

– Перед вами тоже мертвец, мистер и миссис Нортон. Мертвец во всех отношениях, кроме того, что я дышу, несмотря на все попытки покончить со мной – как мои собственные, так и чужие. В юности я принадлежал к цвету английской знати, был одним из сотен крепких бутонов, сорванных с английского розового куста в пору цветения и унесенных в чужеземный климат. Меня отправили на войну в красивой форме с алыми брюками и белыми перчатками. В ту пору я видел кровь только при утреннем бритье.

– Кем вы были в том мире много лет назад? – поинтересовалась Ирен.

Он молча рассматривал узоры на одеяле, как будто вытканные выпуклости и впадины были неизвестным пейзажем, от которого он не мог оторвать взгляд.

И тут я услышала, как сама отвечаю за него, произнося слова, которые он не нашел в себе силы подтвердить. Моя роль в жизни часто вела к тому, что я действовала подобным образом за других, но никогда раньше мне не было так трудно.

– Молодой мистер Стенхоуп, – объявила я поразительно чистым и необыкновенно сдержанным голосом, будто представляла его королеве. – Мистер Эмерсон Стенхоуп с Гросвенор-сквер.

– Стенхоуп. – Годфри приподнял иссиня-черную бровь. – Это славное имя в Темпле[15].

– Так и должно быть, пока я остаюсь потерянным и забытым. Но теперь… я вынужден рискнуть и выйти из иностранного убежища, в котором так долго прятался. – Наш гость посмотрел на меня: – И боюсь, я принесу боль и позор всем тем, кто меня знал. – Румянец снова залил впадины его исхудалых щек.

– Что вы имеете в виду под позором? – поинтересовалась Ирен.

– Горькое поражение, ныне уже давно забытое. Я выжил, но многие достойные люди погибли в тот день. Другие, еще более достойные, покрыли незаслуженным позором свою репутацию, и теперь ни металл медалей, ни книги по истории не смогут обелить их память. Я был рад, когда распространилась ложная весть о моей смерти, такой вот я трус. Теперь же я опасаюсь, что живой человек заплатит дорогую цену за мою глупость и мое молчание, поэтому я обязан вернуться в Англию, чтобы, если удастся, все исправить. Хотя ничто не сможет исправить трагедию того дня, когда люди и лошади погибали десятками в пыли жестоких равнин под проклятый беспрерывный гром недооцененной нами артиллерии Аюба.

– О каком сражении вы говорите с такой суровостью, мистер Стенхоуп? – спросила я. Признаюсь, я никогда не обращала особенного внимания на многочисленные битвы с иностранными наименованиями, в которых под чужим небом сражались мои соотечественники.

– Майванд, – неохотно ответил он, как будто выговаривая прозвище дьявола. – Черный день для Англии, для Маклейна и для того глупца, который из юношеского тщеславия именовался Коброй.

Я с трудом вспомнила то событие, но Ирен повелительно подняла руку, наклонившись вперед на стуле; ее глаза светились постепенным осознанием.

– Майванд случился почти десять лет назад, мистер Стенхоуп. Его название забыли все, кроме военных историков, хотя это был далеко не лучший момент для Англии. В чем опасность сейчас? Как зовут человека, которого вы ищете и за жизнь которого опасаетесь?

– Человека, который спас мою собственную жизнь.

– Но кто он?

Молодой мистер Стенхоуп – так я по-прежнему называла его про себя, несмотря на прошедшие годы и нынешние весьма удручающие обстоятельства, – был странно молчалив. На его потемневшем от солнца лице лежала печать загадочности, которая, как говорят, сопутствует познанию Востока. Он уже не был тем жизнерадостным юношей, который более десяти лет назад в воодушевлении покинул Беркли-сквер.

– Я не помню о нем ничего, кроме нескольких лихорадочных минут, в течение которых мы оказались рядом посреди клубов пыли того сражения, – наконец произнес он, остановив взгляд на вязании, забытом мной на его постели.

Ирен откинулась назад с видом еще более загадочным, чем был у нашего гостя:

– Теперь вы и правда меня заинтриговали, мистер Стенхоуп. Вы ищете человека без имени, чье лицо, должно быть, едва различили, встретившись в разгар сражения, и чьи черты наверняка изменило время, прошедшее с того далекого дня. По крайней мере, скажите мне, что он англичанин! Тогда круг поисков несколько сузится.

– Кто же еще, если не англичанин? – удивился мистер Стенхоуп.

– Он мог оказаться врагом. Или ирландцем.

Мистер Стенхоуп рассмеялся в ответ на стремительное и остроумное замечание моей подруги. Ирландцы часто подвизались солдатами удачи и обычно являлись врагами Англии, даже если служили под британским началом.

– Во всяком случае, он европеец, – признал Эмерсон Стенхоуп севшим от усталости голосом, хотя огонек сомнения в его глазах, разожженный вопросами Ирен, продолжал гореть.

– Какое облегчение, – сказала Ирен, поймав взгляд Годфри. – Значит, вы оказались в нужном месте. Возможно, мы сможем помочь вам найти вашего спасителя.

– Я не прошу помощи, хватит и вашего милосердия по отношению к больному.

– Больному, которого преследуют, я полагаю. – Стенхоуп сделал протестующий жест, но Ирен его проигнорировала: – Похоже, жизнь, которую спас этот таинственный джентльмен, не слишком ценится ее хозяином, потому что нынче этой жизни угрожает сиюминутная и еще более зловещая опасность, чем когда-то на поле боя.

– У меня просто случился новый приступ лихорадки. Но сейчас, похоже, бредите вы, мадам, намекая на яд и заговор.

– Мои слова часто воспринимают подобным образом, – без обиды произнесла Ирен. – Все дело в моей приверженности драматичному оперному искусству. Простите, что надоедаю, когда вы еще столь слабы. Оставляю вас на нежное попечение мисс Хаксли. Без сомнения, вам обоим нужно многое обсудить.

Юбка примадонны величественно зашуршала, когда она выскользнула из спальни.

Годфри задержался у кровати:

– Если завтра почувствуете себя достаточно окрепшим, можно будет на время переместить вас в сад; свежий воздух лечит от лихорадки быстрее, чем что бы то ни было.

Вокруг уголков карих глаз мистера Стенхоупа собрались морщинки.

– А нет ли у вас табака, мистер Нортон? Признаюсь, мне очень хочется покурить. Вне дома я не побеспокою леди дымом.

На это Годфри рассмеялся, без сомнения, хорошо представляя, что подобные действия уж точно не побеспокоят одну конкретную леди.

– Если надеетесь укрыться от любопытства моей жены под сенью табачного дыма, – заявил он, – предупреждаю, что это не поможет. А других препятствий я не вижу.

Я вышла вслед за ним и обнаружила, что Ирен ждет нас в узком коридоре наверху, будто воспитательница, подстерегающая в засаде нарушителей.

– Нелл! – Ее голос звучал приглушенно и торопливо. – Ты должна побольше выяснить о таинственной миссии мистера Стенхоупа и о его еще более таинственном прошлом.

– Не стану я заниматься подобными делами! Ирен, человек болен. Неужели тебе не стыдно?

– Он не настолько болен, чтобы не попытаться скрыть свои мотивы и планы. Нелл, это для его же блага. Очевидно, что мистер Стенхоуп долго жил за границей и ему не удастся вести расследование так, как он собирается.

– Однако он оказался достаточно умен, чтобы распознать уловки в твоих дерзких вопросах!

– Значит, ты должна задать ему менее дерзкие вопросы, которых он не станет избегать. Я рассчитываю на твой безупречный такт, неизменную доброжелательность и вечную заботу о благе ближнего. Постарайся побольше выяснить о своем давнем знакомом – и побыстрее. Потому что, боюсь, ему недолго осталось жить, если мы не возьмем дело в свои руки.

Годфри встретил мой скептический взгляд сдержанным кивком:

– Ирен права. В нем есть нечто странное. Очевидно, что он жил вне белого общества в Индии и прилегающих к ней областях. В таком климате англичане редко становятся ренегатами-одиночками без веских причин.

Я с неохотой направилась обратно в спальню, переполняемая сомнением и страхом. И любопытством.

– И пока будешь там, – добавила Ирен своим великолепным оперным sotto voce[16], который достиг моих ушей, когда я уже открывала дверь, – постарайся узнать, почему он получил такое интригующее прозвище – Кобра.

Меня невольно передернуло, потому что я терпеть не могу змей.

Глава восьмая

Разговор перед сном

– Ваша… подруга – решительная женщина.

Я встала, чтобы открыть шторы. Уж раз я собираюсь пролить свет на положение моего давнего знакомого, настоящий дневной свет поспособствует созданию соответствующей атмосферы искренности. Кроме того, мне было не по себе от тихой сумеречной интимности комнаты больного, как и от знакомой, но сильно изменившейся фигуры в постели. Я распахнула шторы, и ясный утренний свет залил все вокруг.

– Ирен приходится быть решительной, – заметила я, с фальшивым спокойствием усаживаясь на стул у кровати. Роль следователя была мне в новинку.

– Расскажите мне о ней, – предложил он после паузы. – Сначала я решил, что вы служите в доме Нортонов. А на самом деле вы просто друзья?

– Да, так и есть, – сказала я, улыбнувшись его заблуждению. – Кроме того, я помогаю Годфри с некоторыми адвокатскими делами и – хотя вряд ли кто-то отважится утверждать, что помогает Ирен, потому что она слишком независима, – я также стараюсь быть полезной и ей. Я не совсем работник, но и не член семьи. Полагаю, я вполне заслуживаю обвинений в праздности и пустой трате времени.

– Вы стараетесь быть полезной, – сдержанно повторил он. – Это больше, чем сделал я за много лет, с тех пор как видел вас в последний раз в доме на Беркли-сквер.

– Уверена, желание спасти жизнь человека – это высшая форма полезной деятельности.

– Вы не изменились с годами, – сказал он, резко меняя тему.

– Конечно изменилась. Мне уже за тридцать.

Он улыбнулся:

– Мне тоже, но женщине не следует так легко признаваться в подобных вещах.

– Я не из тех женщин, которые видят смысл в жеманстве, мистер Стенхоуп. Зачем скрывать свой возраст, чтобы обмануть кого-то и, вероятнее всего, саму себя?

Он уставился на меня с некоторым удивлением, как будто только что обнаружил – упаси бог – что я достойна восхищения. Я не привыкла, чтобы ко мне относились таким образом, хотя часто наблюдала, как лучи подобных эмоций изливались на Ирен.

– Я очень удивлен, что встретил вас здесь, в Париже, да еще при таких обстоятельствах, – продолжил он.

– Как вы правы, мистер Стенхоуп! Ну просто с языка у меня сняли.

Он снова нахмурился, как мальчик, которого отшлепали:

– Не припомню, чтобы раньше вы разговаривали так бойко.

– Ох! – При воспоминании о нашей юности я почувствовала странную терпкость, стягивающую язык, которую даже сейчас не в силах объяснить. – Тогда я была гораздо моложе и ничего не повидала в мире.

– А много ли мест в мире вы повидали теперь? – Его тон был так насмешлив, что невольно обидел меня. Конечно, он ожидал, что деревенская мышь не высовывала носа дальше погреба в доме священника. Впрочем, я сама понимала, что не мне тягаться с экзотическими приключениями, из которых состояла его жизнь.

Я неловко спрятала руки в подол, потому что совершенно не знала, куда их деть, когда они не были заняты делом. И разумеется, Люцифер, который раньше довольно покорно сидел на подоконнике, проследовал ко мне на колени. Мистер Стенхоуп ждал моего ответа.

– Я работала продавщицей тканей в универмаге Уитли и машинисткой в Темпле. Я удостоилась чести, если можно так выразиться, видеть несколько свежих трупов и раскрыла тайну зашифрованной карты, которая привела к археологическим сокровищам. Я была в Богемии и видела короля, хотя он не слишком мне понравился. Я также познакомилась с будущей княгиней, и она мне понравилась, несмотря на предубеждение. Зато мне вовсе не нравятся Сара Бернар и Оскар Уайльд, сколько бы они ни утверждали, что ценят меня; кроме того, я не испытываю ничего, кроме самого глубокого отвращения, к змеям, атласным домашним туфлям, французской кухне и ужасному Казанове. Люцифер тоже не из числа моих любимцев, однако я никогда не стала бы плохо с ним обращаться.

Бедный мистер Стенхоуп безуспешно попытался приподняться на перьевых подушках, соперничающих пухлостью и пышностью с французской выпечкой:

– Король Богемии? Княгиня? Бернар и Уайльд? Казанова и Люцифер? Боюсь, лихорадка еще меня не отпустила!

Меня обрадовало его волнение – признак того, что к нему возвращаются силы, и я погладила черного кота, который, по крайней мере, выглядел милым, хотя далеко не всегда вел себя соответствующим образом:

– Вот это Люцифер. Он настоящий перс. Подарок, который я получила от Ирен по приезде сюда в прошлом году. Могу добавить, что я его совсем не просила.

– Афганец, – произнес мистер Стенхоуп горько. – Эта порода из Афганистана. Перс – неправильное название.

– Скажем честно, и подарок неправильный, – заявила я. – Но вы хотите сказать, что эти кошки происходят из той горестной земли, где вы сражались в битве при Май… Мой…

– К счастью для вас, ничего вашего в этой истории нет. Битва при Майванде названа по непримечательной деревне в тех местах.

Люцифер, как и все кошки, понял, что речь идет о нем, и, наслаждаясь вниманием, беззвучно перепрыгнул на кровать и прокрался по ней, изучая ее обитателя.

– Он красивый парень, – одобрительно заметил Стенхоуп. – Эта великолепная порода кошек – единственный экспортный продукт той злосчастной земли, где я провел столько времени, зарываясь в песок, как скорпион. Должно быть, вы имели в виду домашних животных, которых назвали столь причудливыми именами: Король Богемии, Бернар и Уайльд.

– Вот уж нет! Пусть мне не нравятся эти личности, но я никогда не сравнила бы их с животными. Это было бы весьма… неуважительно – без сомнения, по отношению к животным. Нечто вроде…

– Нечто вроде того, что сделала бы ваша подруга мадам Нортон.

– Точно, – утвердительно произнесла я. – Ирен иногда бывает поразительно непочтительна. Но она не имеет в виду ничего плохого.

– Конечно нет. – Судя по голосу, я его не убедила, но, прожив столько лет с Ирен, я привыкла, что окружающие не верят моим объяснениям.

– Почему же вам так не понравился мистер Уайльд? – спросил Стенхоуп. – Я много слышал о нем в кафе с тех пор, как приехал в Париж.

– Вы посещали кафе?

– Только на окраине. Но расскажите, чем вас обидел Уайльд.

– Прежде всего, он слишком галантен с дамами, вечно пускается в изощренные метафоры в нашу честь и бросает цветы и остроты к нашим ногам. Допустим, я мало знаю о мире, но уверена, что ничего хорошего из этого не выходит. Он был весьма увлечен Ирен и, как ни странно такое говорить, по ее утверждениям, питал нежные чувства и ко мне.

– А мадам Сара Бернар?

– Абсолютно аморальная и чрезвычайно своевольная женщина. Она позволила Ирен сражаться на дуэли, переодевшись ее сыном, можете себе представить? Я старалась это остановить, но Сара, хоть она и небольшого роста, обладает чудовищной силой. И я вовсе не уверена, что волосы у нее натурального цвета.

Мой собеседник затряс головой:

– Боюсь, меня все еще мучают приступы бреда, мисс Хаксли. Картина, которую вы нарисовали, значительно отличается от того, что я ожидал от нашей тихой гувернантки из дома на Беркли-сквер.

– Временами мне самой тоже кажется, что моя жизнь с тех пор стала похожа на бред, мистер Стенхоуп. Но если честно, большей частью она чрезвычайно скучна, пока Ирен не увлечется очередной головоломкой.

– Ваша подруга амбициозно планирует втянуть и меня в одну из подобных «головоломок», верно?

– Пожалуй, но скорее загадки сами ее находят, а не наоборот. Я бы не стала недооценивать Ирен, мистер Стенхоуп. Она нашла пропавший пояс с бриллиантами, который принадлежал Марии-Антуанетте. Потом она спасла юную парижанку от бесчестья и освободила обвиненную в убийстве бедную тетушку мадемуазель. Не обращайте внимания на ее эксцентричные манеры. Ирен сделала много добра, пусть иногда и помимо воли.

– Без сомнения, благодаря вашему положительному примеру.

– Ну… – Я скромно улыбнулась. – Конечно, иногда я предлагала свои советы. Она прошла обучение оперному мастерству, поэтому страдает от избытка пылких эмоций и нуждается в умеренном человеке с более холодной головой. Очень удобно, что рядом находится Годфри, хотя иногда он так одурманен своей супругой, что его обычно щепетильная натура может поддаваться ее влиянию – конечно, только в мелочах. Если бы не я, кто знает, в какие сомнительные авантюры вовлекла бы его Ирен.

– Я уж определенно не знаю. – Люцифер устроился сбоку от больного и принялся вылизывать свой блестящий черный бок. Мистер Стенхоуп погладил кота по шелковистому загривку. – Вы настоящая Шахерезада, мисс Хаксли, со своими причудливыми сказками. Просто не верится, что вы та самая робкая, одинокая молодая особа, которую я знал.

– Вы не знали меня, мистер Стенхоуп. Гувернантка всего лишь на ступеньку выше служанки. И я не была одинока! Со мной находились мои воспитанницы, Шарлотта и Аллегра, – должно быть, теперь они уже выросли. Юные леди…

Мистер Стенхоуп эхом повторил мой вздох.

– Не могу вам сказать, сколько раз я думал о Беркли-сквер, когда был на чужбине, – с болью произнес он. – Дом стал символом невинной Англии в гораздо более опасном мире. Одно время меня завораживал тот жестокий, древний мир. И я даже полагал, что смогу стать своим среди тамошнего поразительного смешения противоположностей, драгоценных камней и жестоких нравов. Однако я все время грезил об Англии, а в особенности – о Беркли-сквер. Помните тот день, когда я удивил вас и девочек с их подружками? А маленькая рыжеволосая Мэри Форсайт – помните ее? Вы были не намного выше и старше их, когда вместе играли в жмурки. И на несколько минут я присоединился к вам. Вы вспоминаете тот день?

– Я… да, возможно, – пробормотала я, старательно вычищая черную кошачью шерсть с кремовой шерстяной юбки. Мне было трудно смотреть на собеседника, поэтому мой осуждающий взгляд переключился на Люцифера: – Это животное абсолютно безразлично к тому, что теряет. Возможно, я сделаю из его вылинявшей шерсти пряжу и часть ее применю с пользой в своем вязании. А в Афганистане прядут из кошачьей шерсти, мистер Стенхоуп?

Он смотрел на меня со странным выражением. Признаться, у меня на лице расцвел неожиданный румянец. Из женщины, повидавшей мир, которая, не бледнея, могла смотреть на труп или отражать провокации таких скандальных личностей, как Оскар Уайльд и Сара Бернар, я снова превратилась в бессловесную юную простушку не старше двадцати. И практически чужой человек расспрашивал меня о прошлом – только потому, что он видел, какой я была и какой больше никогда не буду, и не забыл об этом.

– Вы помните? – Он говорил с такой настойчивостью, что мне не хватило духу отрицать.

– Да, помню. Вас это… позабавило.

– Не позабавило – удивило. В обществе вы всегда казались такой серьезной и строгой, как маленький оловянный солдатик, который прибыл из отцовского прихода в Шропшире. Мисс Хаксли, чопорная и добродетельная гувернантка. И тут вы с завязанными глазами бегаете наугад по классной комнате, точь-в-точь как ваши воспитанницы. И как вы были потрясены, когда обнаружили, что я тоже участвую в игре!

– Да, верно. Вы сыграли со мной довольно… странную шутку. Я не рассчитывала, что кто-нибудь из членов семьи увидит меня в таком неприличном виде.

– Но это было очаровательно! Конечно, я знал о ваших обстоятельствах. Как после смерти отца вы остались сиротой; как хорошо вы справлялись с обучением моих дорогих племянниц. Но, должно быть, тяжело столь юной особе строгого воспитания заниматься с девочками, которые так близки вам по возрасту?

– Совсем не тяжело! Девочки были замечательные, а обстановка очень приятная. Я сама часто вспоминаю тот день… все те дни. Тогда мы были так невинны.

– Да. – К моему большому облегчению, он снова отвел в сторону требовательный взгляд карих глаз. – Тогда мы были так невинны, – повторил он грустно.

Повисло молчание, столь долгое и неловкое, что я в отчаянии принялась искать какую-нибудь безопасную тему для разговора или дело, которое не уходило бы корнями в прошлое, а оставалось в настоящем.

– Но вы должны рассказать мне о себе! – наконец выпалила я с фальшивой живостью.

Взгляд его светлых, пронзительных карих глаз кольнул меня, как вязальная спица пронзает клубок пряжи:

– Разве должен?

– Но ведь так… обычно поступают старые знакомые: вспоминают прошедшие времена и рассказывают о недавних событиях. Я просто хочу поддержать разговор.

Он нахмурился, подозрительно глядя на меня:

– Почему же вы сейчас хотите просто поддержать разговор? В прошлом вы не тратили время на столь легкомысленные занятия.

– Очевидно, с тех пор я привыкла к легкомыслию.

– Пожалуй. – Он иронически скривил губы: – Вижу, вы сильно изменились. Да и я тоже. Нет смысла устраивать тур Кука[17] по моим преображениям, они и так очевидны благодаря внешности и моему нынешнему положению.

Я наклонилась вперед, желая переубедить его:

– Но вы покинули Англию молодым офицером перед началом опасного военного приключения! У вашей семьи были большие связи, а вас ожидало многообещающее будущее… Э-э… В смысле, я не хочу сказать, что теперь оно вас не ожидает. Я просто имею в виду…

– Имеете в виду, что мисс Хаксли желает знать всю глубину моего падения с высоты, которую в мире называют положением, а некоторые могут именовать «честью». Вы желаете удовлетворить свое любопытство и понять, как я оказался в самом низу.

– Нет! Нет! Я ничего не хочу знать обо всяких гадких вещах. Хотя ваши… э… обстоятельства, конечно, вовсе не гадкие. Я лишь хотела проявить заботу, как человек, который знал вас в те времена, когда… когда…

Моя вздорная болтовня наконец заставила его ответить мне. Его смуглая, удивительно теплая рука сжимала мою, пока он исповедовался мне:

– Моя дорогая мисс Хаксли! Вы должны простить того, кто вел трудную жизнь среди чужеземцев, за то, что не смог оценить христианскую заботу как единственную причину ваших вопросов. Конечно, я понимаю, что долг заставляет вас узнать обо мне как можно больше, чтобы было легче спасать мою развращенную душу. Но предупреждаю вас, мои откровения могут чрезвычайно шокировать. Есть несколько историй о гареме эмира Берейда и о разнообразных обрядах в племенах кафиров[18], связанных с ритуалами поклонения мужской силе…

– Нет! – Я выдернула свою руку, хотя его хватка оказалась неожиданно сильной. – Я ничего не хочу знать о подобных вещах. Это Ирен испытывает неутолимый аппетит и жаждет получить информацию, а не я.

– Неведение – блаженство, – произнес он.

Я заметила неожиданную лукавинку в его тоне, но предпочла проигнорировать ее.

– Неведение – спокойствие ума, – заметила я.

– Но вы меня потрясли, – продолжал Стенхоуп.

– Я? Как я могла вас потрясти?

– Вы себя недооцениваете. С одной стороны, похоже, вы полностью контролируете эту американку…

– Неправда!

– Однако вы шпионите для нее.

– Я только интересуюсь положением вещей ради вашего же блага. Как вы можете ждать от нас помощи, если не желаете открыться!

– Я не жду помощи, – заявил он категоричным тоном, от которого холодок пробежал у меня по спине. Не осталось и следа от веселого юноши, который когда-то присоединился к детской игре. Полагаю, говоривший сейчас мужчина был способен на убийство, и его больше не могло позабавить общение со мной. – Я не просил привозить меня в этот милый коттедж, – продолжал он, – чтобы за мной милосердно ухаживали и немилосердно меня допрашивали. Подозреваю, у вас нет во мне никакой личной заинтересованности.

Я покраснела, но на этот раз от слишком знакомой мне эмоции – стыда.

– Я не собиралась выспрашивать, но Ирен намерена помочь вам. Она настаивает, что нужно помогать любому, кто попал в загадочный клубок обстоятельств и не в силах разобраться в нем. Нет смысла противостоять ее напору.

– Ирен, Ирен!.. Вы ссылаетесь на нее с той же легкостью, как викарий цитирует Писание по воскресеньям. Разве вы не можете говорить за себя, мисс Хаксли?

Я выпрямилась:

– Вы не понимаете характер наших отношений. Я иногда… помогала Ирен в ее добрых делах – назовем их так, – но ни минуты не колебалась, когда нужно было дать честный и полезный совет или высказать мнение по любому вопросу.

– Я уверен, что у нее это лучше получается, – пробормотал он. – Значит, вы признаете, что, хоть вы ищете секреты в моем прошлом по просьбе подруги, ваше собственное любопытство – или, я бы сказал, чувство долга – заставляет вас выяснять правду?

– Конечно. Ясно, что вы вели авантюрную и, возможно, беспорядочную жизнь. Любой достойный человек, желающий помочь ближнему, должен понять сложности, с которыми вы столкнулись, и вдохновить вас… на то, чтобы оставить их в прошлом и вернуться к жизни, которую вы вели раньше.

– А вы всегда стараетесь быть достойным человеком, желающим помочь ближнему?

– Да, надеюсь.

Он снова потянулся к моей руке, хотя был по-прежнему очень слаб. Добродетельной женщине вряд ли следовало отказывать в утешении столь несчастной личности, невзирая на то, насколько это прилично. Однако мое сердце затрепетало, когда его худые загорелые пальцы прикоснулись к моей ладони, а горящие глаза заглянули в мои со смесью удовольствия, острой проницательности и странным проблеском надежды. Я с удивлением поняла, что во время нашего разговора бессознательно наклонялась все ближе и ближе к кровати, пока мы не оказались совсем рядом, как два заговорщика, – будто на исповеди, которая принята у папистов-католиков. У меня мелькнула мысль, что, какую бы историю ни поведал мне бедный мистер Стенхоуп, я сама приму решение, следует ли передавать ее Ирен… Он еще ближе наклонился ко мне, а мгновение растянулось в странную, волнующую тишину. Я не знала, что и думать; мне было трудно вообще что-либо думать, когда я смотрела в его карие глаза…

В этот самый момент Люцифер, решив, что передвижения мистера Стенхоупа по кровати посягают на его собственное главенство, прыгнул между нами. Мы оба отшатнулись от неожиданности и одновременно нагнулись, чтобы не позволить коту неудачно приземлиться, и тут у меня рядом с ухом взорвался звук, похожий на хлопок ладоней.

Мое сердце рвануло во всю прыть, но не от радости, а потому, что мистер Стенхоуп схватил меня за плечи, швырнул на пол и упал сверху на меня. Кот взвыл, как привидение, и вывернулся из под наших тел. Я успела набрать в грудь воздуха, чтобы воспротивиться подобному безобразию как можно громче и членораздельнее, когда дверь в комнату распахнулась с такой силой, что стукнулась о стену с громоподобным шумом. Мое сердце оглушительно грохотало в напряженной тишине.

Годфри и Ирен стояли на пороге комнаты, а в руке подруги был маленький револьвер, хорошо знакомый мне по предыдущим приключениям. Я лежала, раздавленная и бессловесная, в крепких объятиях мистера Стенхоупа и была не в силах пошевелиться, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Когда я попросила тебя вплотную заняться делами мистера Стенхоупа, моя дорогая Нелл, – протяжно произнесла Ирен с предосудительным удовольствием, – я не ожидала, что ты так буквально воспримешь мои слова.

Пока я собиралась перевести дух и оправдаться, Годфри быстро подошел к окну и дернул за шнурок сбоку, чтобы закрыть шторы. Не помню, то ли мистер Стенхоуп помог мне подняться, то ли я ему, но, так или иначе, мы с трудом уже почти достигли успеха, когда Ирен предостерегающе махнула рукой (рада уточнить – к счастью, не той, в которой держала револьвер):

– Умоляю, друзья мои, умерьте гордыню и не выпрямляйтесь во весь рост. По крайней мере, держитесь ближе к двери.

И меня, как какую-то двуногую овцу, погнали к порогу, где нам с мистером Стенхоупом наконец позволили выпрямиться. Я вцепилась в руку Ирен для поддержки – мистер Стенхоуп подвизался в этой роли вполне достаточно для одного утра – и старательно отвела глаза, не зная, какое иностранное ночное одеяние может быть – или не быть – на нашем госте.

Свист снизу из сада заставил Ирен крепче сжать пистолет. Годфри, стоя возле одного из окон, наклонил голову, чтобы повнимательнее прислушаться. Затем приятный голос нашего кучера Андре прокричал снизу по-французски, что там никого нет:

– Paré, Monsieur, Madame, – paré[19].

Годфри облегченно вздохнул и бросился к кровати, принявшись шарить под подушками. Люцифер встряхнулся на полу в королевском негодовании и прошествовал впереди нас, будто желал продемонстрировать свою ценность, останавливаясь только для того, чтобы потереться по очереди о каждого из нас и оставить следы черной шерсти, блестящей, как декоративная тесьма из конского волоса, на наших юбках и – я рискнула взглянуть – на вполне приличной белой льняной ночной рубахе мистера Стенхоупа, которую ему, без сомнения, одолжили наш кучер или Годфри.

Тем временем Годфри уже начал рвать подушки, и над разворошенным льняным бельем постели полетели перья, словно последние пушистые снежинки зимой. Я недоумевала, зачем понадобилось их выпускать.

– Здесь ничего, – пробормотал адвокат. – Пока ничего.

Мистер Стенхоуп присоединился к потрошению подушек.

– Ничего не понимаю, – пожаловалась я Ирен.

Она похлопала меня по руке, которой я цеплялась за ее локоть:

– Кто-то стрелял в тебя, Нелл, или, вероятно, в мистера Стенхоупа. А то и… – новая мысль озарила восторгом ее очаровательное лицо, – в вас обоих! Как интересно.

Я ощутила глубокое нежелание поручать себя столь хладнокровной защитнице и прижала руку к сердцу, которое билось под корсажем хоть и слабо, но ровно.

– Здесь. – Рука мистера Стенхоупа сливалась по цвету с ореховой облицовкой левого заднего столбика кровати, на который она указывала. – Пуля попала сюда.

Годфри подошел, чтобы посмотреть, потом опять тихо присвистнул – весьма вульгарная привычка, которую он приобрел с тех пор, как познакомился с Ирен. Слава богу, я ни разу не слышала, чтобы он свистел подобным образом, когда занимался адвокатскими делами на Флит-стрит в Темпле.

– Прошла навылет, – сообщил Годфри. – Должно быть, мощнейшая сила.

Указательный палец мистера Стенхоупа прочертил путь, который проделала сквозь дерево смертоносная пуля.

– Духовое ружье, – объявил он.

– Духовое ружье? – Голос Ирен впервые звучал неуверенно.

Мистер Стенхоуп посмотрел на револьвер в ее недрогнувшей руке с чувством растущего уважения, а потом живо пояснил:

– Современное оружие, мадам, и крайне смертоносное. Пуля ускоряется за счет выброса сжатого воздуха, а в руках меткого стрелка… Такое ружье иногда используют для охоты на тигров в Индии.

– Мы не тигры, – запротестовала я.

Мистер Стенхоуп взглянул на меня – смела ли я предположить? – с нежностью:

– Нет, мисс Хаксли, мы не тигры. – Его лицо помрачнело. – Однако в Афганистане меня когда-то звали Кобра.

Ирен опустила оружие, но не строгий взгляд своих восхитительных глаз:

– Думаю, мистер Стенхоуп, вам давно пора просветить нас и рассказать, что вы делали после отъезда из Англии десять лет назад.

Тишина – ни звука, ни движения – повисла в маленькой спальне; так нагнетается напряжение в кульминационный момент в опере. Затем кот Люцифер прокрался по неровным доскам пола, едва касаясь их когтями, и нырнул под кровать. Что-то звякнуло (боюсь, это был ночной горшок), и Годфри наклонился, чтобы поднять вещь, которую Люцифер принял за новую игрушку, – большой деформированный кусок свинца, который даже я опознала как стреляную пулю устрашающе огромного размера.

Глава девятая

На покое по причине смерти

В той же радостной комнате, где наша троица – Ирен, Годфри и я – впервые услышала загадочную историю бедной малышки Луизы Монпансье и странной, насильно сделанной татуировки, мистер Стенхоуп развернул перед нами другую повесть, настолько захватывающую, что она вырвала нас из сельского гнездышка близ Парижа и ввергла в куда б́ольшую опасность, чем кто-либо из нас предполагал в тот славный летний день.

К тому времени наш гость уже обрядился в кое-какую одежду Годфри, висевшую на его почти бестелесном каркасе столь же свободно, как и бесформенные иноземные одеяния, в которых мы его нашли. Несмотря на перенесенные им лишения, я чувствовала в своем давнем знакомом такую же стойкую жизненную силу, какую уже видела в покойном Джефферсоне Хоупе с американского Дикого Запада, который двадцать лет выслеживал преступников, прежде чем удалось их наказать всего за несколько дней до его собственной смерти от сердечного приступа.

Я вспомнила странное замечание мистера Стенхоупа о том, что в Афганистане его звали Коброй, и его дразнящий намек на близкое знакомство с обычаями того дикого края, в том числе и связанными с отношениями местных мужчин и женщин. На самом деле мне вовсе не хотелось слушать его рассказ, поскольку я опасалась, что он затмит воспоминание о трепетном восторге юной девушки. Такие мгновения были достаточно редки в моей жизни, поэтому я не желала терять даже одно – особенно из-за человека, который его и вызвал десять лет назад.

Ирен устроила нашего гостя в обитом гобеленом бержере, мягком французском кресле, укутав колени – как и следовало ожидать – пледом афганской шерсти. Я связала его во время многочисленных домашних концертов Ирен, когда ей частенько аккомпанировали острые как бритва контрапункты попугая Казановы.

Годфри сунул в худую смуглую руку мистера Стенхоупа бокал самого лучшего французского бренди. Ирен уселась рядом, окутанная своим любимым аксессуаром для прослушивания невероятных историй – вуалью из сигаретного дыма. Мистер Стенхоуп принял от Годфри еще один мерзкий предмет цилиндрической формы со слабой улыбкой удовольствия:

– Египетские. – Он кивнул Ирен: – Превосходный вкус для американки, мадам.

– У меня и правда превосходный вкус, мистер Стенхоуп, о чем можно судить по моим помощникам.

Мистер Стенхоуп посмотрел по очереди на Годфри и на меня, потом усмехнулся:

– Прошу вас, зовите меня Стен. Я слишком долго находился среди чужих людей, которые произносили мое имя только с тем, чтобы отвлечь меня и воткнуть кинжал под ребра.

– Стен? – повторила я с неудовольствием. Столь тривиальное имя годится скорее слесарю, чем джентльмену или солдату. Признаюсь, что за прошедшие годы сочетание «Эмерсон Стенхоуп» запечатлелось в памяти и в воображении как гораздо более благозвучное.

– Армейское прозвище, – грубовато пояснил он. – Короткое и славное, и напоминает о днях, давно потерянных для меня.

Я опустила взгляд, не в силах спорить с глубокими эмоциями, отражавшимися на его лице.

– История, которую вы собираетесь нам поведать, началась в армии, – подсказала Ирен с вдумчивым видом. Она была как никогда нетерпелива и желала перейти к сути дела.

– Верно. Как и большинство историй о смерти и предательстве и о проклятой беспечности. Подробности авантюры нашей страны в Афганистане с тысяча восемьсот семьдесят восьмого по восемьдесят первый уже стерлись в общественном сознании и для этого были веские причины. Большая игра России и Британии на просторах бесплодных афганских степей не принесла Англии победы.

– Вы имеете в виду бегство в пятидесятые годы, отход из Кабула и истребление гражданских лиц, – вставил Годфри. – Похоже, у афганцев не принято вести войну по правилам цивилизованного мира.

Мистер Стенхоуп бросил на него острый взгляд:

– Ни одна нация не ведет войну цивилизованными методами, мистер Нортон, хотя мы часто подчеркиваем жестокость противника, а не то, что совершает наша сторона.

Ирен нетерпеливо затянулась тонкой темной сигаретой:

– Почему же вас желают убить сейчас, после войны, которая, как вы признаете, уже давно забыта?

– Возможно, потому, что я не забываю.

– Вот как. – Она поудобнее устроилась в кресле с той же невинной кошачьей грацией, что и Люцифер, когда он сворачивался клубком перед камином. – Те, кто отказывается забывать, могут действительно превратиться в проблему. Что же за воспоминание, для кого-то столь ценное – или неудобное, – вы храните? Мы уже знаем, что вы стремитесь спасти жизнь человека, которого не знаете. Но почему опасность угрожает вам самому?

– Я все еще не убежден, что так оно и есть. – При этом заявлении Годфри без лишних комментариев показал ему искореженный свинцовый шарик. Мистер Стенхоуп устало кивнул: – Трудно спорить со стреляной пулей, но мне кажется, что я знаю стрелка. Он не промахнулся бы, не сделай он этого намеренно.

– Но, – заметила я, – в тот момент мы наклонились, чтобы поймать кота, разве не помните? Головы у нас обоих были опущены.

– Судя по тому, где пуля вошла в столбик кровати, – добавил Годфри, – она должна была пробить вам череп, если бы вы лежали неподвижно на кровати, а не гонялись за котами вместе с Нелл.

– Нелл? – Наш гость взглянул на меня с некоторым недоумением.

– Прозвище, – самодовольно объяснила я этот пустяк. – Оно тоже короткое и гораздо более удобное, чем Пенелопа, к тому же позволяет избежать бесконечных аллюзий мистера Уайльда насчет скромности обладательницы этого имени в классической литературе.

Стенхоуп медленно кивнул:

– Я забыл, что вы тоже проделали долгий путь. – Он отхлебнул бренди и неожиданно заявил: – А это получше соленого чая.

– Зачем же пить соленый чай? – удивилась я.

– Сахар – продукт в Афганистане редкий и настолько дорогой, что чай там пьют с солью. Но и соль тоже так высоко ценится, что ее берегут исключительно для чая.

– Абсолютно неподходящее место для англичанина!

– Вы правы, мисс Хаксли, именно поэтому после Второй афганской войны, мы, британцы, отступили в более приятные земли Индии. Даже русские с их яростными амбициями, похоже, отказались от своих надежд относительно той территории.

– Но почему вы остались там? – требовательно спросила Ирен.

– Я не мог вернуться.

– Почему же? Вы не были ранены, и у вас есть медаль. Это больше, чем у многих мужчин, прошедших войну.

– Но как вы?.. – Он попробовал подняться, но слабость – или бренди, или они оба вместе – заставила его опуститься.

– Я обыскала ваше весьма интригующее одеяние и нашла медаль в ботинке.

– Так не обращаются с гостем, мадам.

Золотисто-карие глаза Ирен вспыхнули мягким газовым светом сквозь голубоватый дымок ее сигареты:

– Вы не гость, мой дорогой Стен, вы головоломка.

Он нахмурился:

– Я начинаю опасаться, что попал в логово тех, кто смертельно опаснее Тигра.

– Предполагаемого стрелка? – подсказал Годфри.

Мистер Стенхоуп взглянул на меня:

– Ваши друзья поразительно быстро все схватывают, мисс Хаксли.

– Признаю, они любопытны, как кошки, хоть я и не одобряю их наклонностей. Впрочем, несмотря на непреодолимый интерес к очень личным делам других людей, Нортоны действительно оказали помощь некоторым из них. Постарайтесь не судить их строго.

Мой комментарий вызвал горький смех.

– Больше похоже, что все выйдет наоборот, – сказал мистер Стенхоуп. – Ладно. Я расскажу вам то, что вы желаете знать, хотя правда весьма уродлива.

Ирен перехватила его взгляд:

– Сначала скажите: медаль, которую я нашла в ботинке, принадлежит вам?

Он снова попытался встать, а в его светлых глазах загорелся огонь.

– Клянусь богом, мадам Нортон, вы вступили в ту область, которую даже сам Тигр побоялся бы трогать. Я бы не покрыл себя позором, присвоив чужую медаль.

Ирен пожала плечами:

– Б́ольшая часть человечества гораздо проще относится к подобным вещам, и подозреваю, что многие из них служат в войсках ее величества, особенно в наши наихудшие времена.

Он немного присмирел, заметив, что каждый его агрессивный жест заставляет Годфри выпрямиться на стуле с решительностью тигра перед броском. Стенхоуп снова взглянул на меня в надежде на понимание:

– Но хотя бы мисс Хаксли не предполагает, что я краду медали?

– Никогда! – воскликнула я. – Боюсь, что на моих друзей повлияла ваша нынешняя внешность, а не достойное прошлое, мистер Стенхоуп.

Тогда он рассмеялся еле слышно, про себя, почесав бороду:

– Наверное, я выгляжу совершенным дикарем. Я и забыл… Когда я только прибыл в Кабул и оказался восприимчивым к местным языкам, мои сослуживцы-офицеры смотрели на меня косо. Знаете, они считали это неподобающим – говорить, как местные. Предпочитали орать на аборигенов по-английски; впрочем, те в любом случае не подчинялись. Но у меня обнаружились некоторые способности: мало кто мог так бойко говорить на афганском и на разных диалектах. Поэтому меня сделали шпионом.

– Ага! – резко воскликнула Ирен, зажигая другую сигарету спичкой, добытой из изящной лиможской шкатулки, расписанной гиацинтами. Запах серы наполнил воздух. Даже самые мужские жесты Ирен наполняла инстинктивной женственностью, если, конечно, не желала притвориться мужчиной – тогда она сбрасывала свои дамские манеры одним махом, как плащ на оперной сцене.

Годфри кивнул. По напряженным дугам его иссиня-черных бровей я могла заметить, что интригующая обстановка – чужеземный климат, военные дела, предательство и шпионаж – разожгла воображение адвоката, не меньше чем интерес его супруги, тогда как с более прозаическими расследованиями такого не случалось.

Конечно, и я больше не могла оставаться безучастной, в первую очередь из-за объекта наших расспросов.

– Шпион, – повторила Ирен мечтательным, взволнованным голосом. – Саре бы это понравилось.

Мистер Стенхоуп тряхнул головой:

– Грязная, неблагодарная работа, но армейская жизнь мне не подходила. Мне нравилось быть самому по себе на многолюдных базарах, пробираясь среди крестьян в таком же, как у них, наряде, и перебрасываться с ними парой слов, когда я обнаружил, что я действительно могу сойти за одного из местных.

– Должно быть, вы были бесценны для командования, – заметил Годфри.

– Не я. Я занимал слишком низкое положение, чтобы докладывать напрямую. Для этого мне и был нужен Тигр.

– Кто такой Тигр? – спросила Ирен. – Вы говорите о нем загадками.

– Я не знаю, кто он. В этом и состоит смысл прозвищ, не правда ли? Его звали просто Тигр, а меня – Кобра.

– Кобра, – выдохнула я. – Это звучит так… так…

– Гораздо более драматично, чем в действительности, – закончил он. – Змеи молчаливы и быстры, а это как раз и требуется от профессионального шпиона. Миссия давалась мне даже слишком легко, – добавил он. – Мои способности в языках инстинктивны, мне трудно их объяснить…

– Дело в ухе, – вставила Ирен. – Певцы называют это идеальным слухом. То, что одним приходится учить, другие воспроизводят моментально. У меня у самой способности к языкам, но вы, должно быть, прирожденный мастер. Вы поете?

Он выглядел смущенным, и на то была причина.

– В лагере я пел в хоре пару раз. Неплохо получалось, но я не солист.

– Ирен, – сообщила я, – оперная певица.

– На покое, – быстро добавила подруга.

Стенхоуп кивнул:

– По причине смерти.

– По причине мнимой смерти, пусть и очень похожей на настоящую.

– Естественно, – объяснила я, – у Ирен идеальный слух, о котором она упоминала. Поэтому она понимает, откуда взялся ваш дар.

– Скорее проклятие, – устало произнес наш гость. – Целый десяток лет он удерживал меня вдали от Англии. Но вы, мадам, спрашивали о медали. Меня наградили ею за работу шпиона. Это случилось еще до того, как состоялся военный трибунал и нам предъявили обвинение в поражении при Майванде. Я мог бы ее лишиться, останься в рядах войск, но я выбрал другой путь.

– Вы не вернулись в Англию, – сказал Годфри, нахмурившись. – Куда же вы отправились?

– Туда, где ни англичане, ни русские не смогли бы меня найти. Я исходил Афганистан вдоль и поперек. Через суровые горы Гиндукуша, которые поднимаются на фоне бесконечного синего неба, через дальние горы к северу от Кабула, через узкий перевал Хибер, двадцать семь миль легенд и смертей, где разбойники выступают в роли привратников, через дальние восточно-афганские холмы рядом с территорией Китая, к покрытому льдом озеру вдоль границы с Россией. В земли, где не ступала нога белого человека.

– Вы прожили среди местных племен десять лет? – Вопрос Ирен выражал не столько недоверие, сколько восхищение. – И вам удалось выдать себя за своего? Вы оставили, мистер Стенхоуп, жизнь на Беркли-сквер и даже удобные горные лагеря английских войск в Индии? Такую… роль надо уметь играть, вжиться в нее по-настоящему. И за все это время вас никто не побеспокоил?

– Нет. Даже когда я снова посетил Индию. Я похоронил себя в глухих местных деревнях. Мало кто из цивилизованных людей рискует ездить в те земли. Я хотел потеряться, и это оказалось проще, чем можно предположить.

– Почему? – спросила я, пораженная тем, что такой славный человек сгинул в безбожной пустоши.

– Мне опротивела война, мне подобные, я сам. Мы потерпели поражение при Майванде, а причина была в предательстве. Наши войска развернулись в глубоком рве рядом с деревней, но Тигр не доложил о втором ущелье, тянущемся к нам под углом с правой стороны. Через тот скрытый проход в земле Аюб протащил свою великолепную артиллерию. Мне удалось предупредить только одного человека в ночь перед сражением, моего друга лейтенанта Маклейна. Он выдвинул вперед свою артиллерийскую батарею, чтобы отрезать тайную вторую атаку Аюба, хотя бригадный генерал Барроуз приказал ему отойти на одобренные ранее боевые позиции.

– Где вы находились во время сражения? – с интересом спросил Годфри.

– Лежал без сознания рядом с деревней, – с горечью произнес мистер Стенхоуп. – На меня напали на выходе из лагеря. Когда я очнулся, наши силы уже отступали. Какой-то британский врач подбежал, чтобы оказать мне помощь – у меня была разбита голова. Как только он наклонился ко мне, в него сбоку попала пуля. Теперь я задаю себе вопрос: не предназначался ли тот выстрел мне? Но в конце концов меня с разбитой головой, полумертвого, унес панический поток отступления. Афганские бойцы гнали наши фланги через горы в Кандагар – ближайший афганский город, где у нас был военный гарнизон.

– А Маклейн? – спросила Ирен. – Молодой лейтенант, который нарушил приказ, чтобы задержать предательскую атаку. Что случилось с ним?

Мистер Стенхоуп взглянул на нее поверх пустого бокала из-под бренди столь же пустыми глазами:

– Его схватили, когда он искал воду около деревни Синджини во время отступления. Вместе с пятью сипаями он оказался в плену в лагере Аюб-хана.

Ирен содрогнулась, а Годфри тем временем поднялся, чтобы наполнить стакан мистера Стенхоупа. Мой давний знакомый пристально разглядывал стеклянный сосуд, как будто видел в нем битву при Майванде.

– Вы не представляете, какие там жара и пыль, – сказал он. – Наши войска зафиксировали температуру сто пятнадцать градусов по Фаренгейту[20], когда «бад-и-сад-о-бист-роз» – горячие июньские «ветры ста двадцати дней» с запада – поднимают пыльные смерчи весь месяц, а ведь был уже почти июль. Нас кружило в вихре пыли, пока все окончательно не поглотило непроглядное смятение, прерываемое криками людей, лошадей и верблюдов. Пришлось бросить многие пушки и даже некоторых раненых. К счастью, на меня напали еще до того, как я успел переодеться из формы в свой шпионский наряд. В местном одеянии я бы точно оказался трупом среди той толпы возбужденных людей.

Мы с трудом добрались обратно в Кандагар; вряд ли это можно было назвать организованным отступлением. Общество скоро узнало о последствиях: мы готовились оборонять город во время осады; генерал Робертс осуществил знаменитый марш-бросок в Кабул с десятью тысячами бойцов, восемью тысячами пони, мулов и ослов, а также с восемью тысячами арьергарда, следовавшего за ними. За три недели они прошли более трехсот миль пустынных земель в самый разгар жары. Обратный прилив смыл силы Аюб-хана и завершился его отступлением, однако он обещал, что пятеро пленных не пострадают. Благодаря изменчивой военной удаче очень скоро британцы заполнили покинутый лагерь Аюб-хана.

– А ваш друг, лейтенант, и те сипаи? Они были там, когда прибыли британские войска? – произнесла я, затаив дыхание.

– Да, – коротко ответил он.

– Живые? – резко поинтересовалась Ирен.

– Пять сипаев были живы.

– А ваш друг Маклейн? – спросил Годфри.

– Он тоже был там, как нам и обещали. – Мистер Стенхоуп отхлебнул бренди и подержал жгучий напиток во рту несколько долгих мгновений, прежде чем проглотить. – Но горло его было перерезано. Один длинный надрез, который почти отделил голову от тела. Тело еще было теплым, когда наши люди вошли туда.

Я судорожно вздохнула, но никто не обратил на меня внимания. Мистер Стенхоуп пристально глядел в распахнутый янтарный глаз бокала с бренди. Годфри смотрел на свои переплетенные пальцы; иногда во время рассказа он наклонялся вперед, опираясь руками о колени. Моя подруга затягивалась сигаретой, и тогда тлеющий кончик вспыхивал адским красным огнем, но потом Ирен резко затушила окурок в маленькой стеклянной пепельнице, как будто ей неожиданно опротивело курение.

– Вероломство афганцев, – предположила она, внимательно наблюдая за мистером Стенхоупом.

– Нет. – Он даже не поднял головы. – Судя по словам сипаев, перед отступлением Аюб оставил указания, чтобы пленных не убивали. Однако охранник перерезал горло Маклейну и ранил одного из сипаев, который пытался ему помешать. Зачем было хану тайно отдавать другой приказ относительно одного конкретного человека?

– Единственного англичанина, – напомнил ему Годфри.

– Не имеет значения. Представители афганских племен жестоки во время сражений и дворцовых переворотов, но они решают все в открытом бою. Маклейн не был опасен для афганцев.

– А эти пять сипаев, – наконец произнесла Ирен. – Объясните мне их роль в сражении.

Я с облегчением услышала ее вопрос, потому что не имела ни малейшего понятия, кто такие сипаи. По моим предположениям, это могла быть редкая порода декоративных собак.

– Национальные индийские войска. Наемники из местного населения, – объяснил он. – Хорошие солдаты.

– Им не было смысла лгать.

– Верно.

– Если только…

– Да?

– Если только не они убили лейтенанта Маклейна. Охранники сбежали. Можно судить только со слов пленных сипаев.

– Но зачем? – Годфри пытался добраться до сути.

– Возможно, их подкупили, чтобы впоследствии обвинить хана, этого Аюба. Или, если основываться на рассказе Стена, некий британец желал помешать лейтенанту Маклейну свидетельствовать о его действиях на поле боя и о дополнительном ущелье, о котором не было доложено и которое вело прямо к британским позициям.

– Что случилось потом? – спросил Годфри, выпрямляясь на стуле. – Наверняка назначили военный совет?

– Было расследование, затем трибунал. Генералы представили рапорты, которые разнились между собой в зависимости от того, через какое время после сражения они были написаны. Б́ольшую часть вины возложили на самого Мака. Еще бы: он единственный не мог себя защитить.

– А где были вы?

Гость избегал нашего взгляда.

– Среди афганских холмов. Прошло несколько лет, и лишь тогда я узнал об обвинениях, которые были выдвинуты через год после битвы. К тому времени все уже потеряло смысл.

– Почему? – спросила я. – Почему вы… ушли так далеко от Кандагара? К диким племенам? И так надолго?

– Я был с почестями отправлен в отставку и волен выбирать, куда отправиться. Меня влекли местные предания о сокровищах, спрятанных в дальних горах. Кроме того, мне было тошно от гибели Мака. Если бы он не прислушался к моим сведениям, возможно, был бы жив и теперь!

– Итак, вы отказались возвращаться в Англию и вести жизнь, которая уготована вам по рождению, потому что лейтенант Маклейн не мог это сделать, а вы чувствовали себя ответственным за его гибель. – Ирен говорила бесстрастно, как доктор.

Мистер Стенхоуп взял стакан обеими бронзовыми руками; ароматная жидкость плескаласть из стороны в сторону, как медное море.

– Не так все просто. У меня были основания полагать, что моя жизнь тоже находится под угрозой. Поэтому я предпочел ее сохранить. Потерявшись в Афганистане.

– Где вы были вне опасности, пока…

– Пока не вернулся в Европу, – признал он.

Ирен наклонилась вперед, опустив руки на подлокотники кресла:

– Почему, мистер Стенхоуп? Почему вы вернулись? И почему сейчас?

Он тяжело вздохнул:

– Я узнал пару вещей. Теперь я полагаю, что врач, который помогал мне на поле битвы во время отступления из Майванда, тоже выжил. Думаю, он может быть в опасности. Я не позволю еще одному человеку погибнуть по моей вине!

– Но как вы его найдете? – В негромком голосе Ирен зазвенел металл. Она использовала такой тон, желая подстегнуть собеседника или заманить его в ловушку, но даже в этом случае умудрялась наполнить реплику всей эмоциональной мощью глубокого конральто. – Ага. Значит, все не столь безнадежно, как вы заставили нас думать. У вас есть зацепка. У вас есть… его имя!

От ее слов он подскочил, словно от удара кнута:

– Что значит одно имя в мире, где так много людей?

– Ниточка, мистер Стенхоуп. А из одной нити можно соткать целое полотно. Назовите мне имя.

– Вам оно ничего не скажет! Имя обычное, каких тысячи. Вам незачем знать.

– Мы можем найти вашего доктора, если с вами что-то случится.

– Как вы его узнаете?

– А как его узнаете вы сквозь пыль сражения и через столько лет, прошедших после вашей встречи?

– Уговаривать бесполезно, мадам. Я уже жалею, что раскрыл вам даже свое имя.

– Разве вы не видите? Когда вы знали тайну и почти никому ее не доверили, это, вероятно, привело к трагедии с Маклейном! Секреты хороши для заговорщиков, а не для тех, кто говорит правду.

– Но это несчастное имя ничего для вас не значит! Все это для вас ничего не значит. Однако вы неумолимы, мадам. Черт подери, вы хуже афганцев!

– Право кричать на мою жену, – спокойно заметил Годфри, – я оставляю за собой.

Мистер Стенхоуп сразу замолчал, затем, утомленный, погрузился в кресло, спросив:

– И вы когда-нибудь это делаете?

Годфри улыбнулся:

– Нет.

– Я вижу почему. Она… не из тех, кому отказывают.

– Верно, – согласился Годфри.

Мистер Стенхоуп поставил свой стакан с бренди на боковой столик и махнул загорелой рукой.

– Уотсон, – сказал он. – Его имя Уотсон. – Он посмотрел на нас с усталым торжеством: – Видите? Информация абсолютно бесполезна. Вы только что выяснили, что любопытство может не только сгубить кошку, но и завести в тупик.

– Боже мой, конечно, – прокомментировал Годфри почти вкрадчивым тоном. – Знаете, сколько тысяч Уотсонов живет в Англии? Сколько сотен из них могут быть врачами?

Тем не менее Ирен зажмурилась и захлопала в ладоши, как будто получила в подарок редкий драгоценный камень, а потом наклонила голову в сторону ничего не понимающего бедного мистера Стенхоупа.

– Ах, не стоит отчаиваться, мой дорогой сэр, – произнесла она, бросив многозначительный взгляд на меня. – Вероятно, я уже знаю подходящее место, где начать наши поиски таинственного доктора Уотсона. Годфри, – промурлыкала примадонна, закрывая тему, – думаю, я тоже выпью этого превосходного бренди.

Глава десятая

Судьбоносный поцелуй

Мистеру Стенхоупу понадобилась помощь, чтобы подняться наверх. Напряжение, испытанное им во время исповеди, ослабило организм, и без того изнуренный годами лишений и совсем недавней – если Ирен права – попыткой отравления. И хотя считается, что бренди укрепляет тело и дух, в этом случае, по моему мнению, оно подействовало ровно наоборот.

У двери в свою спальню гость поблагодарил Годфри за поддержку, пожелал Ирен спокойной ночи – ведь теперь она получила ответы на вопросы – и попросил меня остаться на несколько мгновений, потому что хотел поговорить со мной.

Я уже открыла рот, чтобы отказаться, ведь беседу можно отложить и до утра, но Ирен поторопилась ответить за меня:

– Прекрасная идея! Вы выглядите бледным, сэр, после рассказа о ваших злоключениях в Афганистане. Внимательная сиделка быстро вернет нам всем покой.

Ее предложение выглядело вполне разумным, хотя, каким бы плохим ни оставалось состояние мистера Стенхоупа, назвать нашего гостя «бледным» было огромным преувеличением, если не комплиментом.

Итак, мои друзья вдвоем помогли мистеру Стенхоупу дойти до постели, где он, не раздеваясь, улегся со вздохом облегчения поверх стеганой перины. Меня насторожило, что Годфри с Ирен ретировались чересчур поспешно.

Пока в спальне никого не было, керосиновая лампа едва теплилась – Софи становилась настоящим тираном, когда дело касалось экономии. Я намеревалась почитать или заняться шитьем при свете лампы, но его едва хватало, чтобы разглядеть вытянутую руку. Я подошла, чтобы подкрутить фитиль.

– Оставьте, как есть, – попросил мистер Стенхоуп. В ответ на мой вопрошающий взгляд он указал на окно: – Мы же не хотим оказаться слишком на виду для внешнего мира.

– Ой! – Я отдернула руку от латунного колесика регулятора, как от змеиных клыков. – Вероятно, в этой комнате оставаться небезопасно.

– Вряд ли он сейчас отважится на еще одну попытку, но лучше не искушать судьбу.

Выражение лица моего собеседника было трудно различить в полумраке под гобеленовым балдахином; лишь необычайно белые зубы и белки глаз мерцали жемчужным сиянием, отражая скудный свет. Я села на стул с прямой спинкой, на котором мне вряд ли удалось бы задремать, и погрузилась в неловкое молчание.

В приходе отца посещение больных являлось весьма почетной обязанностью. С самого детства я привыкла сидеть в течение долгих часов у постели страждущих; тогда я и научилась терпению и уважительному отношению к смерти.

Хотя миссия моя была благородной, я чувствовала себя неловко в присутствии мистера Стенхоупа. Возможно, как ни странно, дело было в том, что он оставался полностью одетым, хотя теоретически это исключало любой намек на неподобающее для меня пребывание в спальне наедине с мужчиной. Однако в силу давних традиций известно: только если мужчина лежит больной, он считается вполне безопасным с точки зрения возможных неприличных действий по отношению к женской особе, находящейся рядом с ним.

Мистер Стенхоуп не выглядел достаточно больным, чтобы отбросить любую вероятность скандала, по крайне мере в моем представлении.

– Он, – наконец произнесла я охрипшим из-за долгого молчания голосом.

– Он?

– Ваш стрелок. Вы ведь знаете – или хотя бы подозреваете, – кто он.

– А вот она не стала это выяснять.

– Она?

– Ваша подруга. Ее заботило только имя моего спасителя на поле боя.

– Верно, довольно странно. Но Ирен повинуется инстинктам, и не стоит их недооценивать. И еще я должна признать, что очень часто ее дикие предположения служат ей хорошую службу. Вероятно, все дело в артистическом темпераменте.

Мистер Стенхоуп рассмеялся:

– Вероятно, во мне его нет ни капли.

– Но вы вели вполне… богемную жизнь.

– Ничего подобного, мисс Хаксли. Я вел беспорядочную жизнь – есть разница. Это гораздо хуже, чем богемная жизнь, – добавил он насмешливо. – А вот вы… вы меня удивили. Похоже, ваши дни полны приключений.

– Мои? Ничего подобного! Я законченная домоседка. Хотя, – была я вынуждена добавить для честности, – однажды я путешествовала на поезде из Лондона в Богемию без сопровождения. Это крайне непозволительно, но ситуация была отчаянной.

– На поезде? В одиночку? Вот что я имел в виду! Ваш отчаянный поступок служит цивилизованным эквивалентом моим дерзким вылазкам в логово афганских разбойников, дорогая мисс Хаксли.

– Пусть так, но меня никогда не звали Кобра.

После этих слов он стал серьезней; по крайней мере, я больше не видела блеска бледного полумесяца его улыбки.

– Хотя, – опять пришлось мне добавить для полной честности, – однажды я подписала телеграмму кодовым именем «Казанова».

– Вы? Казанова? – Он наклонился вперед, пока свет не обозначил его черты.

В то время я сама полагала, что это очень хитрая уловка.

– Попугай, – скромно объяснила я.

– Ну да, конечно. Проницательная старая птица. Вот видите? Зашифрованная телеграмма, путешествие на поезде без спутника. Вы вели жизнь, полную приключений!

– Вовсе нет! Причина была в том, что Ирен вызвала меня в Прагу. Даже Годфри – который едва знал ее тогда – отговаривал меня от поездки, но я знала, что подруга не станет меня тревожить из-за пустяка. И хорошо, что я поехала, потому что Ирен балансировала на краю пропасти. Я счастлива, что именно мое присутствие избавило ее от сплетен по поводу отношений с королем Богемии. Довольно противный человечишка, мелкий, хотя росту в нем шесть футов с лишком. – Я содрогнулась, вспоминая высокомерного монарха.

– Говорят, даже кошке дозволено смотреть на королеву, – произнес мистер Стенхоуп ироническим тоном, – но только мисс Хаксли может презирать короля. Вы настоящая британка, моя дорогая Нелл, и так невинно-очаровательны. Я совсем забыл об этом.

Я застыла на месте:

– Мы не договаривались использовать наши христианские имена, мистер Стенхоуп.

– Я еще внизу просил всех вас звать меня Стен.

– Это сокращение от вашей фамилии, а не христианское имя. И даже… – Я поглубже вдохнула, прежде чем отважилась продолжить: – Эмерсон… не вполне христианское имя.

– Возможно, не стоит признаваться, но мое второе имя… Квентин.

– Квентин? – Увы. И это сочетание звуков, пусть и вполне благозвучное, весьма смущало меня своей нетрадиционностью. – Квентин тоже…

– Происходит от римского Квинтус. Можно сказать, языческое, – добавил он, и его глаза цвета дымчатого топаза заискрились усмешкой. – Однако я предпочитаю его Эмерсону, и меня так звали родные и близкие до моего отъезда в Афганистан. Оно мне больше нравится.

– Квентин – звучное имя, – заметила я, – но определенно не христианское.

– Как и Пенелопа, – парировал он с раздражающей точностью.

– Ну… – Я не совсем представляла, как защитить необычный выбор моих бедных родителей по части имени для моего крещения. – Верно, имя классического происхождения, ведь мой отец был очень образован, хоть и служил священником в убогом приходе Шропшира. В «Одиссее» Гомера Пенелопа – добродетельная женщина, достойная восхищения, которая сохранила верность своему пропавшему мужу Улиссу, несмотря на ухаживания других мужчин и двадцать лет одиночества.

– Да, это напоминает христианское отречение от соблазнов, – пробормотал Стенхоуп довольно зловещим тоном, который иногда встречался и у Ирен.

– По крайней мере, она, в отличие от своего мужа, не связалась с волшебницей, которая развлекалась тем, что превращала мужчин в свиней!

– Улисс был подлецом, раз заставил леди так долго томиться в ожидании, – мягко признал мой собеседник. – Коль скоро у меня нет настоящего христианского имени и у вас тоже нет, не вижу ничего неподобающего в том, чтобы между собой использовать те, которые есть.

– Уверена, что тут кроется подвох, но вы меня совсем заговорили в той же сладкоречивой манере, которой столь ловко пользуется Ирен. Вы двое – это уже слишком для меня.

– Сомневаюсь в этом, Нелл. А будет ли для вас не слишком, если попрошу помочь мне встать? Я желаю увидеть легендарный сад, в который мне теперь запрещено спускаться, ведь я превратился в очевидную мишень. Софи сказала, что окно выходит именно туда.

– А это безопасно? – Я с сомнением посмотрела в сторону ставен.

– Возможно, нет. Но мне было бы стыдно жить в полной безопасности. Кроме того, как я могу спокойно спать в полной уверенности, что в саду никто не затаился, если сам не проверю?

– Вы с Ирен два сапога пара, – пробормотала я, когда мой собеседник приподнялся на постели.

В действительности меня терзали серьезные сомнения, смогу ли я служить ему опорой. Что, если я не удержу его вес? Меня не привлекала очередная унизительная возня на полу, к тому же в этот раз без оправдания в виде выстрела убийцы. Но у больных часто бывают странные пожелания, а я не из тех, кто откажет страждущему в небольшой прихоти.

Когда мистер Стенхоуп поднялся и обхватил меня рукой за плечо, сердце у меня ухнуло вниз от тяжести чужого веса. Боюсь, я согнулась дугой, будто перегруженные перила. Но почти сразу давление ослабло, и мы неуклюже проследовали к окну, где наш гость оперся ладонью о широкий подоконник и осторожно распахнул ставни.

Впечатление было такое, будто убрали нелепый деревянный занавес, открыв сказочную сцену в пьесе. Признаюсь, я никогда не рассматривала наш французский сад в регулярном стиле при лунном свете, поскольку не подозревала, что мне так понравится его вид. В ярком сиянии дня он представлял собой лишь беспорядочное нагромождение шток роз, гелиотропов, дельфиниума и львиного зева всех цветов радуги.

Но прохладная серебряная рука ночи остудила лихорадочный дневной лик сада, создав бледный пейзаж из неясных форм и мерцания света и тени – необыкновенно красивый и загадочный. Аромат цветов поднимался вверх нежным прозрачным куполом, который был почти ощутим.

Мы стояли в тишине.

Наконец мистер Стенхоуп заговорил:

– Когда я думал об Англии в студеной хижине афганской зимой, в жарких болотах Индии, я рисовал в своем воображении именно такую тихую, безмятежную красоту. Я думал о Беркли-сквер, чашках с чаем и бисквитах, о моих розовощеких племянницах в кружевных фартучках. И еще я думал о вас, Нелл, и меня не покидала уверенность, что, хоть сам я нахожусь в чужой стране под жестокими небесами, в грязи и пыли, в эпицентре неправедных битв, – где-то лондонский туман выплясывает сарабанду по булыжникам мостовой и в укромных палисадниках с розовыми кущами и где-то мисс Хаксли окружает своих воспитанниц нежной заботой.

– Так и должно было продолжаться, – выпалила я возмущенно, выдавая себя, – если бы не война, которая вырвала из той идиллической картины не только вас, но и меня! Когда муж вашей сестры, полковник Тёрнпенни, снова получил назначение в Индию, его семья поехала с ним, как обычно и делается. И в итоге оказалось, что у меня нет работы, а на рынке труда переизбыток гувернанток. Мне пришлось торговать тканями в универмаге, хотя я не слишком преуспела. Если бы не Ирен, мне, без сомнения, пришлось бы жить на улице и голодать. Жаль, что разочаровала вас, но я не могла по-прежнему работать гувернанткой. Мне удалось стать неплохой машинисткой, и вообще-то я приобрела ценный опыт, но теперь умение печатать на машинке – слишком распространенный навык…

Посреди моей речи он схватил меня за плечи, все еще немного наклоняясь ко мне, и в то же время, как ни странно, поддерживая меня. Трепещущее сердце, как птица в клетке, билось у меня в груди, когда он заговорил – стремительно, горячо, со счастливой уверенностью:

– Но я не разочарован! В том то и дело, Нелл. Я изумлен. Англии, которую я себе представлял, рисовал в дальнем уголке собственного внутреннего мира, скрытого от всех, больше не существует. Она осталась разве что в темном хранилище моих воспоминаний. Люди изменились, так же как и я. Изменились времена, изменились манеры. Я считал себя изгнанником, который не может вернуться. А вы, Нелл, показали мне, каким я был глупцом.

– Хорошо. – Мне трудно было принять, что я послужила стимулом для осознания ошибочности выбранного пути. – Это очень… вдохновляет… – Я решила броситься головой в омут, куда меня так явно приглашали, и добавила: – Квентин. – Ни за что не стану называть его Стеном, никогда.

– Видите, – сказал он с неотразимой улыбкой, – старые барьеры рухнули. Вы больше не гувернантка мисс Хаксли, а я не…

Прежде чем Квентин успел закончить, я прервала его:

– …не блестящий молодой дядюшка.

– Вот как вы обо мне думали? – спросил он.

Я покраснела в темноте, от всей души надеясь, что тающий лунный свет меня не выдаст.

– Мы все так о вас думали в той классной комнате. Племянницы вас обожали, как любые девочки в их возрасте.

Мистер Стенхоуп вздохнул, и его руки отпустили мои плечи. Я слегка покачнулась, с удивлением обнаружив, что нуждаюсь в опоре, поскольку внезапно разучилась держаться на ногах.

– Вы были немногим старше их. Поэтому не желаю слушать разговоры о том, что вы меня разочаровали, – заявил он, – скорее я сам разочаровал очень многих.

– Вы даже не дали им возможности разочароваться, ведь вы лишили их своего присутствия. Следует позволить родным увидеть вас снова и самим все решить, вместо того чтобы добровольно обрекать себя на изгнание.

– А вы, Нелл, – вы меня осуждаете?

– Я… не имею права.

– Забудьте о том, что раньше нас разделяли классовые различия! У вас есть свое мнение, это всегда было очевидно.

– Я не могу ничего сказать! Вы так… изменились, а кроме того, на самом деле я вас толком и не знала. И вы вели такую жизнь, которой я даже не в силах представить; возможно, кое-что меня даже шокирует. Но мне кажется, что вы сами себя судите, причем слишком строго. Езжайте домой! Повидайтесь с сестрами, старыми друзьями, племянницами.

– Подобные встречи растревожат настоящее осиное гнездо – начнутся расспросы о войне, о давно затянувшихся ранах. Больше пули я боюсь осуждения со стороны любимых мною людей.

– Осуждение иногда ранит сильнее выстрела, – признала я, – но одно я обещаю точно: что бы вы ни сделали, я никогда не подумаю о вас дурно.

Его руки снова сдавили мои плечи, да так крепко, что у меня перехватило дыхание.

– Благослови вас Бог! – произнес он глухим, напряженным голосом, от которого я и вовсе едва не лишилась чувств. – Если вы так говорите, мне больше нечего бояться!

Квентин опустил одну руку, но я по-прежнему не шевелилась, устремив взгляд вверх, в его бронзовое лицо, омываемое ледяным лунным сиянием. Он казался абсолютно знакомым и в то же время совсем чужим, и такой же я чувствовала саму себя.

В изумлении я ощутила, как он коснулся пальцами кончика моего подбородка и приподнял мне голову, будто хотел изучить в более выгодном свете скульптуру. Потом его лицо заполнило все видимое пространство. Я почувствовала дразнящее щекотание его бороды – будто по коже легонько провели щеткой… и потом его губы невесомо, словно лунный свет, прикоснулись к моим. Нежный цветочный аромат закружился вокруг меня могучим вихрем, я закрыла глаза и очутилась там, где не было ни низа, ни верха, где не существовало времени.

Не могу сказать, сколько длился этот момент – мгновение? минуту? вечность? Я чувствовала, что тону в благоухающем море неизведанных, но необычайно притягательных ощущений, и вцепилась пальцами в мягкие складки его ночной рубашки, чтобы удержаться на плаву. Я погружалась в водоворот, захлестываемая странными ласковыми волнами, которые щемили душу, и едва не задохнулась в этой взрослой игре в жмурки. Помню лишь странный внутренний трепет в груди, грозящий затопить меня целиком, если я немедленно не сбегу, и последующую оглушительную пустоту.

Я пришла в себя, только когда выскочила за дверь спальни, в коридор, мягко освещенный лунообразным шаром керосиновой лампы. Нарисованные на плафоне розы сияли, как живые, и на мгновение я прижалась внезапно похолодевшими кончиками дрожащих пальцев к теплой поверхности. При свете лампы я, спотыкаясь, пробралась в свою комнату, но ее стены, пусть приятные и знакомые, теперь будто душили меня. Мне хотелось выскочить на улицу и побежать в сад, но такое поведение выглядело непрактичным и привлекло бы всеобщее внимание, а я больше всего на свете хотела быть одна, совсем одна, как никогда раньше. Я бросилась обратно в коридор. Нет, я должна с кем-нибудь поговорить – конечно, с Ирен! Нужно срочно найти Ирен и рассказать ей, спросить ее… но нельзя же тревожить Ирен и Годфри в такое время и по такому поводу.

Я застыла в холле, дрожа, как заяц, замерший от испуга в ярком, безмолвном сиянии полной луны, – бежать было некуда. Затем мне пришло на ум мое давнее укрытие, и я распахнула дверь в комнатушку, служившую нам кладовкой для белья. Сверху пространство было ограничено скошенным потолком; в моем представлении он напоминал своды пещеры средневекового отшельника. Я ринулась вперед и захлопнула за собой дверь. В полной темноте и тишине я обхватила руками подушку, слегка пахнущую камфарой, и стала думать.

Погрузившись в непонятное замешательство, я утратила всякий счет минутам и часам. Окружающая темнота соответствовала моему настроению, и так я сидела в течение довольно долгого времени, пока вдруг в мое укрытие неожиданно не ворвался свет – не желтая полоска утренних солнечных лучей, пробивающихся под дверью, которых можно было бы ожидать, а вертикальный разрез ослепляющего сияния лампы.

Я не загадывала так далеко вперед, чтобы опасаться обнаружения. В тот момент я ощутила даже более глубокое смятение, чем когда меня в возрасте четырех лет застали за опустошением чайного подноса с выпечкой для паствы. Я задрожала в ожидании вопросов со стороны темного силуэта с лампой в руках, кто бы это ни был.

– Нелл!

Голос Ирен. Пожалуй, могло бы быть и хуже, но не намного.

– Нелл, тебя не было в твоей спальне. Тебя не было в спальне для гостей. Тебя не было…

– Почему я должна быть в спальне мистера Стенхоупа?

– Именно там я тебя оставила, – резонно объяснила подруга. – Что, скажи на милость, ты делаешь здесь? И почему?..

– Обязательно светить этой противной лампой мне прямо в лицо?

– Нет. – Ирен опустила лампу и зашла в тесное помещение. Она закрыла за собой дверь, предварительно постаравшись втянуть внутрь кладовки украшенный кружевом подол ночной рубашки. Мое тайное укрытие засияло во всей красе домашнего беспорядка; свет лампы отражался от стопок белого белья, громоздившихся вокруг нас.

Сама Ирен напоминала полупрозрачный, но вполне женственный призрак: волосы цвета жженого меда благодаря подсветке превратились в темно-рыжее облако кудрей, свободно спадающих на плечи, а снежно-белое ночное одеяние пенилось светящимися кружевами и атласными лентами.

Подруга прильнула ко мне, будто морская волна из шелка, и осторожно потрясла меня за запястье:

– С тобой все в порядке?

Я продолжала моргать, ослепленная неожиданной вспышкой света:

– Я тебе зачем-то понадобилась?

– Нет…

– Тогда почему ты стала меня искать?

– Я просто хотела удостовериться, что ты благополучно добралась до постели.

– Значит, ты считала, что мне угрожает какая-то опасность!

– Ну… меньше суток назад в окно этого дома стреляли.

– Но ты все же сама советовала мне остаться в спальне мистера Стенхоупа.

– Новая попытка казалась мне маловероятной. Были проблемы?

– Никаких… в этом роде.

– Вот как. – Ирен поставила лампу на пустую полку и устроилась на стопке одеял, прикрыв кружевной отделкой босые ноги.

– Ты ходишь по дому, не надев домашние туфли! – упрекнула я.

– А ты бродишь посреди ночи, не переодевшись в ночную рубашку, – заметила она, рассматривая меня в полностью одетом виде.

Полагаю, выглядела я нелепо, а значит, внешность вполне соответствовала тому, как я себя чувствовала.

– Мне хотелось подумать, – торопливо объяснила я, – но в саду небезопасно, и в любом случае я бы не стала уходить из дома ночью. Моя комната показалась мне слишком… знакомой, и я не желала переполошить весь дом, спустившись вниз, ведь меня могли принять за грабителя. Кроме того, Казанова наверняка поднял бы крик, и Годфри пристрелил бы меня.

Ирен выслушала мою путаную речь с похвальной серьезностью.

– Ты объяснила свои мотивы, и теперь я вижу, что бельевая кладовка – самое подходящее место для размышлений. Поразительно, что я сама не додумалась до этого раньше. Мне тоже время от времени ужасно хочется спрятаться.

– Да не будь ты такой великодушной! Ты отлично знаешь, что я сейчас в наиглупейшем положении. Ты никогда не загнала бы себя в такой дурацкий угол! – Я еще крепче вцепилась в подушку.

– Моя дорогая Нелл, нас тут трое взрослых людей, не связанных родством и проживающих под одной крышей, если не считать слуг. Что глупого в том, чтобы искать уединения? Даже Люцифер иногда куда-то исчезает и его не сыщешь.

– И то правда. А у Казановы, пожалуй, есть покрывало для клетки, под которым можно спрятаться. По крайней мере, тогда он молчит. Как правило.

– Верно. Уединение – редкость в современном мире, однако нам всем оно необходимо. Если ты не хочешь поделиться тем, что тебя беспокоит, я оставлю тебя в покое. – Она попыталась выпрямиться в своем пышном одеянии.

– Этот легкомысленный наряд очень непрактичен, – заметила я.

Она замерла, взглянув на меня с неприкрытой насмешкой:

– Я надевала его не из-за практичности.

– Да уж вижу. Лучше бы ты оставалась в своей спальне, чем выслеживать меня.

– Выслеживать? Моя дорогая Нелл, я просто хотела тебя найти… ведь ты всегда именно там, где должна быть. Разве ты не видишь, что я немного волнуюсь?..

– Нет! Тобою движет лишь любопытство. Есть разница.

Она протянула руку к коленям и уже собиралась забрать лампу, но снова остановилась, глядя на меня:

– Ты расстроена. Я тебя раздражаю.

– Не ты.

– Тогда кто? – Подруга снова опустилась на стопку одеял, а выражение ее лица свидетельствовало о том, что она не успокоится, пока не получит ответ.

– Я сама.

– Ты сама себя раздражаешь? Как оригинально, Нелл. Большинство людей ищут причину раздражения в других.

– Хватит издеваться, а то вообще ничего не скажу, – выпалила я и тут же прихлопнула рот ладонями. – Прости меня, Ирен. Я ужасно несдержанна. Но я действительно считаю, что было очень неприлично с твоей стороны вынуждать меня остаться в спальне мистера Стенхоупа.

– Почему?

– Час был поздний, а обстоятельства весьма неподобающие.

– Ты знаешь, что мои представления о позднем часе и неподобающих обстоятельствах не совпадают с твоими. Как же я могла подстроить тебе ловушку, не подозревая о ней?

– Ты воспользовалась… случаем. Я сама никогда не оказалась бы в такой ситуации.

– В какой?

– Ирен, я никогда в жизни не оставалась наедине с мужчиной, если он не был родственником, работодателем или духовным лицом и если в моем присутствии не было крайней необходимости.

– Ну, мистер Стенхоуп не работодатель, и сомневаюсь, что он когда-нибудь станет духовным лицом. Кстати, он просил нас звать его Стеном.

– Я знаю вполне определенно… от него самого… что он предпочитает, чтобы к нему обращались, используя второе имя.

– Какое же?

– К-Квентин, – пролепетала я, как провинившийся малыш.

– Пусть будет Квентин, – согласилась Ирен, – но разве нельзя считать, что Квентин почти родственник, раз уж он дядя твоих бывших воспитанниц?

– Нет, нельзя! Это было слишком давно, а он сильно изменился. Он взялся утверждать, будто я тоже изменилась, но это абсолютная неправда. Он также пытался меня убедить, что моя жизнь полна приключений, можешь себе представить? Он вел себя весьма… странно, Ирен. Я не знала, что мне делать. А потом… потом…

– Что потом, Нелл? Ясно, что случилось нечто очень важное.

– Нет, ничего! Это ничего бы не значило для большинства женщин, я это знаю. Я глупая гусыня, но я не представляю, что мне думать. Я… я не знаю, что чувствовать – кроме того, что у меня разболелась голова, потому что я ничего не понимаю. Ох, незнание – такое несчастье!

Ирен взяла мои холодные как лед руки и накрыла своими теплыми ладонями:

– Как верно, Нелл! Незнание – никакая не добродетель, а чувствовать себя невеждой – это огромное унижение достоинства. Каким же образом этот Стенхоуп умудрился тебя унизить? – Ее голос звучал весьма угрожающе. – Что он тебе сказал? Ему хватило высокомерия напомнить тебе о прежнем положении в доме его сестры? Он посмел указать на так называемые различия между вами, несмотря на его собственное падение? Нет слов, как мне надоела эта европейская болтовня о «положении»! Жестокий архаичный предрассудок, и не важно, исходит ли он от так называемого короля или от бывшего офицера ее величества королевы! Я не потерплю подобного грубияна в своем доме, и мне наплевать, какая опасность угрожает ему лично, если он посмел тебя оскорбить! – Пальцы примадонны поверх моих рук сжались с угрожающей силой, и она снова вознамерилась встать.

– Ирен, нет! – вскричала я. – Ничего такого он не делал. И вовсе не пытался меня обидеть. Совсем наоборот. Он… открыл мне самые глубины души. Он сказал, что я воплощала для него Англию, а потом он… он меня поцеловал.

– Он – что? – Ирен рухнула обратно в белоснежную лавину своего ночного одеяния; ее черты обмякли, как у утопающего.

Повторить оказалось труднее:

– Он меня п-поцеловал.

– Бог ты мой. – Подруга снова закрыла рот.

– Ты знала с самого момента той неожиданной встречи, что наше прежнее знакомство с ним может во что-то вылиться. Вот почему ты все время подталкивала меня к нему.

– Да, но я не ожидала, что он тебя поцелует.

– Какое облегчение.

– Где?

– Где? – недоуменно повторила я.

– Где он тебя поцеловал?

Я сглотнула:

– Возле окна.

– Да я не про комнату, моя дорогая глупышка!

– Тогда что… где?

– Куда именно он тебя поцеловал?

– Как ты можешь, Ирен! Это слишком… личный вопрос.

– Но тут и кроется самая суть.

– Правда? Суть чего?

– Суть произошедшего события.

– Можно подумать, мы обсуждаем одно из твоих расследований.

– Так и есть. – Ирен быстро и решительно поерзала, устраиваясь на прежнем месте.

Я испытала облегчение, что настроение подруги изменилось. Теперь мы будто изучали интересное отклонение в поведении постороннего лица. Я начала верить, что смогу разобраться в своем новом потрясающем опыте и собственной еще более потрясающей реакции на него.

– Квентин находится в состоянии сильнейшего эмоционального стресса. – Ирен принялась считать на пальцах его несчастья: – Он все еще страдает лихорадкой. А недавно чудом выжил, когда его пытались отравить, а потом застрелить. Он встретил гостью из прошлого, от которого сознательно отказался, прежде чем оно успело его оттолкнуть – так, по крайне мере, ему кажется. Он хочет исправить совершенное много лет назад зло, которому он стал свидетелем и которое теперь может стоить жизни человеку. Он долго жил вдали от себе подобных и от условностей общества, в котором вырос, – наказывая себя за то, что смирился с поражением, хотя сам Квентин вряд ли в этом признается. Весьма романтическая фигура, Нелл, – с восторгом заключила Ирен. – Однако посреди всех этих сложностей он решается поцеловать тебя. Почему?

– Да, почему меня? – воскликнула я. – Я абсолютно неподходящая персона, чтобы заинтересовать такого мужчину. Я вела затворническую жизнь, хотя он ошибочно восхищается моими «приключениями». Должно быть, он сошел с ума!

Ирен рассмеялась:

– Нет, это ты сошла с ума. Он восхищается тобой совершенно справедливо, как и мы с Годфри. Ты та ниточка, которая привязывает к земле полет нашего воображения. Мы действительно полагаемся на тебя, Нелл. Благодаря твоему здравомыслию. Благодаря прямоте. Благодаря душевной чистоте. Без сомнения, Квентин тоже видит в тебе эти черты. Вероятно, ему казалось, что для него они уже потеряны.

Я кивнула с серьезным выражением:

– Значит, ты считаешь, что он искренен.

– О, мужчина может быть искренен, моя дорогая Нелл, но при этом опасен. Итак, куда он тебя поцеловал?

– Я думала, мы решаем, почему он это сделал. А куда – не имеет значения.

– «Куда» всегда имеет значение, а также «как». Мужчина может поцеловать даме руку, соблюдая ритуал или желая соблазнить. Он может поцеловать в щеку в качестве приветствия или приглашения. Он может поцеловать в губы как старый друг или как новый возлюбленный.

– Я понимаю, – пробормотала я, и я действительно понимала.

– Ну и?

– Я считаю, что подобная информация – не твое дело, Ирен. – На этот раз я сама с трудом поднялась, что было непросто после нескольких часов, которые я провела, скрючившись на полу кладовки. Колени у меня подгибались, но я удержалась, схватившись за край полки. – Твои комментарии просветили меня, но я отнюдь не собираюсь обсуждать эту тему дальше. Спокойной ночи. – Я открыла дверь в темный холл, поморгала, а потом повернула голову и улыбнулась подруге.

Она все еще сидела на полу, одной рукой подпирая голову, а другую уронив на колени. Вид у нее был весьма недовольный.

– Ты идешь спать? – осторожно поинтересовалась я.

– Нет, – ответила она. Голос звучал почти язвительно. – Я остаюсь здесь. Чтобы подумать.

На этой зловещей ноте я закрыла дверь и отправилась в постель с легким сердцем и с затаенным смехом. Редкое везение: я знала секрет, который Ирен безумно желала раскрыть.

Глава одиннадцатая

О, зачем же ты?..[21]

Простой потолок редко чествуют в песнях или рассказах как источник вдохновения, но когда утром я открыла глаза, то поняла, что моя жизнь изменилась. Сначала я только ощущала чудо дневного света, проникающего сквозь кружевные фестоны занавески и омывающего неровную штукатурку потолка чередой бликов и теней. Затем на этом белом пергаменте медленно стал проявляться скупой дагерротип воспоминаний о моем побеге в бельевую кладовку, а также о событии, которое ему предшествовало.

Я в смятении натянула одеяло на голову, устроив из постели шатер. Как Ирен, должно быть, смеется надо мной! И мистер Стенхоуп! Квентин… Ох! Щебетание ранних птиц приглушенно проникало в мое укрытие, заменившее бельевую кладовку. Какой дурой я должна казаться – всем им!

Наконец я вылезла из постели и оделась. Обычно я вставала первой, если не считать Софи. Ни Ирен, ни Годфри по утрам не отличались достаточной работоспособностью. Действительно, вопреки американской и английской традициям мои друзья проявляли склонность к пребыванию в кровати намного позже времени завтрака. Если бы не их кипучая энергичность в остальное время, я была бы вынуждена приписать эту их привычку лени.

Однако в то утро я была благодарна, что они не торопятся. У меня не было желания столкнуться с кем-нибудь лицом к лицу – вот уж нет. Едва заслышав в коридоре шорох открываемой двери, я отступила назад в свою спальню. Шаги. Вроде бы скрипнула одна из старых досок пола? Мне совсем не улыбалось встретить хотя бы одного обитателя дома, пока я не взяла себя в руки.

Я толкнула свою дверь, и она приоткрылась на дюйм. Я снова попыталась выглянуть в темный коридор, но кто-то захлопнул дверь у меня перед носом. Ладно! Мне не по душе такие игры, но сейчас я была готова схлестнуться с любым, кто в них играет. Я резко распахнула свою дверь. Коридор был пуст, и даже пылинки висели неподвижно в туннеле света из дальнего окна, выходящего на двор с конюшней.

Дверь снова пришла в движение. Я посмотрела вниз.

– Люцифер! – прошипела я раздраженно; произнесенное шепотом имя звучало особенно зловеще. Черный кот, весьма довольный собой, свернулся у моих щиколоток, прикрытых юбками. Воплощение тьмы. Я подхватила зверя-диверсанта и прикрыла дверь, после чего на цыпочках спустилась в холл, замирая при каждом скрипе половиц. Темная и узкая лестница тоже не желала хранить молчание. Сердце у меня билось так сильно… как в прошлую ночь. Наконец я ступила на каменную плитку переднего холла. Люцифер спрыгнул с моих рук и отряхнулся.

Как же прекрасно проснуться и бродить тут – в одиночестве – на рассвете. Дыхание у меня успокоилось и сравнялось с мирным тиканьем комнатных часов – обильно украшенной розами французской фарфоровой безделушкой в стиле рококо, которая мало подходила нашему жилищу, скромно именуемому деревенским коттеджем. Поздравив себя с тем, что я благополучно избежала неловкой встречи с кем-нибудь из соседей, я двинулась в сторону музыкальной комнаты и застыла от пронзительного визга, раздавшегося при первом же моем шаге по плиткам пола. Неужели даже немой камень обернется предателем и выдаст меня?

Визг повторился, хотя я не шевелилась, после чего прояснился и его источник.

– Кр-рак! – донеслось из музыкальной комнаты. – Казанова хочет печеньку. Йо-хо-хо и бутылка рому!

Я поспешила в комнату, где находилась клетка с попугаем, накрытая ситцевым платком. Предполагалось, что подобное ночное облачение заставит несносное создание молчать.

– Тихо, – снова прошипела я, поднимая платок, чтобы метнуть в попугая самый угрожающий взгляд из своего арсенала. – Ты не получишь ни печенья, ни рома, если не будешь сидеть тихо!

Перья птицы встопорщились, образуя зеленую рябь. Угольно-черный зрачок сузился до булавочной головки, и попугай принялся топтаться по деревянной жердочке, визгливо повторяя:

– Казанова хочет печеньку. Казанова хочет печеньку.

– А где ты это взял? – Я взяла оставшуюся виноградину с керамического блюдца, которое служило Казанове обеденным подносом, и быстро заставила птицу замолчать.

Он поднял свою отвратительную лапу, чтобы ухватить виноградину когтями, и наклонил голову с критическим выражением Гамлета, рассматривающего череп Йорика. Затем угрожающий ятаган его желтовато-серого клюва поразил гладкую поверхность виноградины.

Я отошла, надеясь, что Казанова теперь отвлекся, но тут же у меня из-под ног раздался жуткий вой. Ну разумеется, Люцифер. Это было уже слишком для незаметного раннего подъема. Слишком для приведения в порядок моих расшатанных нервов. Слишком для человека, который решил спокойно подготовиться к встрече с обитателями дома.

– Вы встали раньше, чем обычно, мадемуазель Хаксли. – Софи с неодобрительным видом стояла в дверях.

– Верно. Я решила улучшить разговорные навыки попугая. Говорят, легче обучать таких птиц в ранние утренние часы.

– Хм. – Софи пожала плечами в той типично галльской манере, которая объединяла безразличие, скептицизм и превосходство в одном движении, подходящем на все случаи. – Жаль, что мужчины – не попугаи. Мой муж желает обучаться только по вечерам – в бистро.

К счастью, служанка исчезла, прежде чем я сумела придумать ответ на ее заявление. В это утро мне не хотелось думать о мужчинах и о вечерах. Люцифер растянулся на ковре в том месте, где через несколько часов должно было появиться пятно солнечного света. Очевидно, он тоже предпочитал дневное время. Казанова, разделавшись с виноградиной, насвистывал и ворковал сам с собой. Я повесила покрывало с его клетки на спинку стула с плетеным сиденьем и подошла к окну. Открыв внутренние ставни, я увидела сад, лежавший в блестящей паутине росы; его краски расцветали с возвращением солнца.

Сад мне тоже не хотелось созерцать, поэтому я отошла к книжным полкам и стала пробегать взглядом корешки книг сверху вниз, пока мой измученный взор не привлекли изящные золотые буквы «Потерянного рая» Мильтона. Я устроилась на обитом тканью стуле, собираясь читать, пока не встанут остальные и не будет накрыт завтрак. Если голод замучает меня раньше, всегда можно угоститься виноградом, предназначенным для Казановы.

Примерно через полтора часа начали по очереди скрипеть почтенные половицы наверху, и попугай принялся каркать созвучно протестующим архитектурным элементам. К тому моменту я уже полностью погрузилась в «Потерянный рай» и совершенно успокоилась, готовая разговаривать и вести себя абсолютно невозмутимо. Посвятив девяносто минут Мильтону, я без труда могла изобразить на лице состояние глубокой скуки.

Итак, я уже сидела за столом с завтраком, блаженно созерцая приготовление утреннего чая, когда спустились хозяин и хозяйка дома.

Ирен удостоила меня острым оценивающим взглядом, для вида расправляя на плетеном стуле свой парижский утренний наряд из небесно-голубого шелка. Годфри щеголял темно-бордовым домашним жакетом поверх рубашки с галстуком, а также абсолютно невинным видом. Но ведь он работал адвокатом, а им свойственно так выглядеть.

Очевидно, наш гость чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы присоединиться к нам за завтраком. Я вздохнула с облегчением, когда увидела, что Софи подхватила нагруженный поднос и прогрохотала с ним в коридор.

– Ты хорошо спала, Нелл? – спросил Годфри деловитым, братским тоном.

Ирен бросила на него предупреждающий взгляд.

– Ты положил себе сахар в кофе, дорогой? – поинтересовалась она с такой необычной заботой, что сразу же отвлекла супруга от неуместных вопросов.

Годфри нахмурился, размешивая предложенный сахар в горьком напитке. Я точно уловила момент, когда он вспомнил, в чьей компании и в чьей комнате они с Ирен пожелали мне доброй ночи. Никогда раньше я не видела, чтобы Годфри смущался, но теперь в его поведении проявилось нечто подобное.

– А… Какое славное утро, – произнес он немного погодя. – Будешь пить кофе, Нелл?

– Ты знаешь, что я никогда не употребляю эту мерзкую иностранную жидкость.

– Нет. Конечно, не употребляешь. – Годфри вернул изящный алюминиевый кофейник на подставку и принялся размешивать сахар с куда б́ольшим энтузиазмом, чем было необходимо; ложка скребла по фарфору с предсказуемой пронзительностью.

– Чай тоже иностранный напиток, – заметила Ирен, самодовольно глотая кофе. – А некоторые считают его не менее мерзким. Вздумай мы чтить предков, без сомнения, пришлось бы пить на завтрак эль.

– Говори за своих предков, – язвительно парировала я.

– Кстати, о предках, – невинно добавила она. – Как ты думаешь, Нелл, доктор Уотсон, который помог мистеру Стенхоупу в битве при Майванде, может быть «нашим» доктором Уотсоном?

Я всплеснула руками:

– Ох, я совсем забыла с этими… этими волнениями. Искренне надеюсь, что нет.

– Что это за Уотсон? – поинтересовался Годфри.

Я вздохнула:

– Вчера вечером я имела счастье видеть Ирен столь же довольной, как Люцифер с каплями свежих сливок на усах. Твою жену и сливками не корми, Годфри, только подавай ей необычные совпадения. Очевидно, что доктор Уотсон – партнер того самого господина, но он уж точно не «наш». Вряд ли я когда-либо встречалась с ним.

– Несколько дней назад ты давала аналогичную клятву по поводу другой персоны, – злорадно заметила Ирен, – но выяснилось, что ты абсолютно не права.

– Тот самый господин? – Голос Годфри звучал озадаченно и слегка встревоженно.

– Шерлок Холмс, – мрачно произнесла я.

Ирен позволила мне разъяснить Годфри давнюю историю, в которой участвовал лондонский детектив: в начале восьмидесятых доктор Уотсон упоминался в колонке газеты «Телеграф» рядом с адресом: 221-б по Бейкер-стрит. Тогда же смертельно больной американский убийца Джефферсон Хоуп держал вожжи во время первой нашей с Ирен прекрасной совместной поездки. Потом у Хоупа случился сердечный приступ, и возница поведал нам свою историю предательства и мести, после чего отдал Ирен простое обручальное кольцо, которое он когда-то потерял, а недавно забрал обратно у доктора Уотсона на Бейкер-стрит в квартире Шерлока Холмса. Именно до этого адреса Ирен проследила детектива полтора года назад, прежде чем бежала из Англии вместе с Годфри.

Годфри нахмурился:

– В начале восьмидесятых? Ясно, что этот доктор Уотсон уже много лет назад обзавелся собственным домом и врачебной практикой.

Ирен привела аргумент в защиту своего предположения:

– А как же человек, который сопровождал переодетого в священника детектива из Брайони-лодж обратно на Бейкер-стрит всего восемнадцать месяцев назад?

– Ты когда-нибудь видела доктора Уотсона? – поинтересовался Годфри.

– Не поручусь, но, возможно, его видела Нелл!

Оба с ожиданием уставились на меня: Ирен надеялась услышать подтверждение, а Годфри, как и я, ждал опровержения.

Я покачала головой:

– Действительно, с Шерлоком Холмсом и королем Богемии в Брайони-лодж прибыл еще один мужчина, и я встречалась с ними под видом престарелой домоправительницы, но третий спутник мог быть кем угодно. И о докторе мы знаем лишь его профессию и фамилию. Я согласна с Годфри. Охотиться за неким доктором Уотсоном в Англии – значит искать несметное число иголок в огромном стоге сена, то есть по всему острову; мы только исколем себе пальцы. Полное безумие подозревать, что доктор Уотсон, лечивший Квентина почти десять лет назад в Афганистане, является приспешником Шерлока Холмса!

Пальцы Ирен бесшумно и нетерпеливо барабанили по льняной скатерти. Она уже собиралась возразить, но тут вернулась Софи, по-прежнему неся поднос с нетронутым завтраком:

– Месье нет в его комнате.

– Нет в комнате? – Ирен приподнялась. – Но это… опасно. – Удивленный взгляд Софи заставил мою подругу совершить словесный вираж: – Конечно, я имела в виду, что это опасно и неразумно для его слабого состояния здоровья. Может, он найдется в туалетной комнате?

– Я не искала, мадам. Наверху не слышно ни звука. – Софи с решительным лязгом водрузила поднос на деревянный стол. Французы как никто другой склонны негодовать, если их усилия не ценят по достоинству. – Джентльмена нет. Сами посмотрите. – Софи с такой интонацией упомянула о «джентльмене», что стало понятно ее мнение о нашем госте.

– Это невозможно! – Я тоже вскочила со своего места. – Квентин никогда бы не уехал, не объяснившись.

Годфри поднялся последним:

– Квентин?

Ирен вмешалась с такой мягкостью, на которую способна лишь актриса, следующая намеченной роли:

– Очевидно, что единственная интересная информация, которую Нелл вытянула из нашего гостя прошлой ночью, – что он предпочитает, когда к нему обращаются по имени. «Как розу ни зови…»[22] и так далее. Впрочем, возможно, у нас уже нет гостя, к которому нужно как-то обращаться. Давайте лучше сами посмотрим.

И я обнаружила, что уже следую наверх по лестнице за моими друзьями, надеясь увидеть того, с кем изо всех сил пыталась избежать встречи всего пару часов назад.

К сожалению, Софи говорила правду. Спальня мистера Стенхоупа была пуста, как и туалетная комната, примостившаяся под карнизом крыши. Мы в недоумении топтались возле аккуратно застеленной кровати.

– Вероятно, он в саду… – Я подошла к окну. Оконная рама была распахнута; птицы с любопытством заглядывали под карниз. При ярком свете дня в саду не осталось и следа таинственной туманной ауры. Он казался холодным и отстраненным: обычное галльское сплетение дорожек и цветочных клумб. Как же мне не хватало в нем уютной неразберихи английского сада – чтобы хоть что-то напоминало о родине!

– Нет. – Ирен говорила вполне уверенно и совершенно серьезно. – Он понял, что опасно выдавать себя.

– Тогда почему он ушел? – накинулась я на нее.

– Это ты мне объясни.

– Я?

– Ты видела его последней.

Я уставилась на подругу, а потом на невинно-озадаченное лицо Годфри – в сумраке спальни его серо-стальные глаза потемнели до угольного цвета. Я снова повернулась лицом к саду. Стебли гиацинтов склонялись от ветра. Лиловый, оранжевый и синий оттенки гелиотропа, лилий и васильков, которые мы, англичане, называем «бутоньерка холостяка», расплывались у меня перед глазами, как размытые акварельные краски. Я не могла ясно видеть, но не понимала почему.

– Моя дорогая Нелл… – Я услышала, как ботинок адвоката решительно выступил вперед.

– Годфри, пожалуйста, не трогай меня.

– Давай осмотрим комнату, – сухо предложила Ирен мужу, и я мысленно благословила ее.

У меня за спиной заскрипели створки гардероба, зашелестело постельное белье. Я чуть не рассмеялась, представив, как Ирен ловит своего подопечного под кроватью. Но смех показался мне неуместной реакцией, потому что я по-прежнему могла видеть только размытые цветы, смешавшиеся в попурри из влажных пятен.

– Вот мои вещи, – объявил Годфри оттуда, где был шкаф. – Он ничего не взял.

– Только старое тряпье, в котором он был, когда мы его нашли, – добавила Ирен. – А вот тут – смотрите!

Я чуть не повернулась, но не рискнула.

– В вазочке на комоде. Его медаль.

Годфри подошел, чтобы рассмотреть находку:

– Наверное, он ее просто забыл.

– Забыл? – скептически переспросила Ирен. – И при этом даже постель застелил? Нет, наш гость покинул спальню без спешки, предусмотрев все. Военная подготовка его не подвела. Возможно, он оставил медаль в качестве подарка на память. – По голосу я уловила, что голова Ирен при этих словах повернулась в мою сторону.

Они продолжали говорить, обсуждая произошедшее и постепенно приближаясь ко мне сквозь слои заглушающих их занавесок. Возле этого окна я стояла менее двенадцати часов назад с гостем, который теперь нас покинул. У этого окна менее двенадцать часов назад…

– Нелл. – Четкий сценический голос Ирен проник в мое затуманенное сознание. – Что ты думаешь? Какая могла быть причина у Стена, чтобы исчезнуть подобным образом, без единого слова?

– У меня нет никаких предположений, но я не стала бы называть его Стеном.

– Тогда мистер Стенхоуп, – нетерпеливо сказала Ирен. – Что-то же заставило его уйти. Что?

Я обернулась к ней, неблагоразумно отбросив нежелание видеть своих друзей и пустую комнату:

– Уж точно не я!

Годфри сделал шаг вперед с мрачным и встревоженным, а также озадаченным выражением. Мне никогда не удавалось противостоять Годфри, когда он требовал от меня искренности. Я отступила обратно к окну.

– Моя дорогая Нелл, – участливо произнес адвокат, – в чем дело?

– Мистер Стенхоуп, – вмешалась Ирен, прежде чем я успела ответить, – проявил нежное отношение к ней прошлой ночью.

Годфри остановился:

– Что за нежное отношение?

– Э-э… в виде поцелуя.

– В виде поцелуя?

Я не могла больше выносить подобное обсуждение:

– Годфри, разве обязательно повторять все, что говорит Ирен? Если бы мне понадобился второй попугай, я бы его купила.

– Ирен говорит правду? Неужели ему хватило смелости?

– Да… и нет! Не важно. Это ничего не значит. Очевидно, что такой пустяк не имеет отношения к его исчезновению. Возможно, его… похитили.

– Без борьбы? – Скептицизм Ирен был мягким, но неумолимым. – И он оставил всю одолженную одежду аккуратно развешенной, а постель заправленной? Поразительное сотрудничество жертвы и похитителей. Прости меня, Нелл, но нет. Стен ушел по доброй воле, а ты единственный человек, который сможет нам объяснить причину.

– Неужели обязательно так его называть?

– Он сам нас попросил, – напомнила мне подруга. – Почему ты так возражаешь против его прозвища?

– Оно… отрицает его прошлое, его место в жизни. Какая-то грубая солдатская кличка.

– Он и был солдатом, – заметил Годфри.

– Офицером, – поправила я, – и джентльменом. Я здесь единственная, кто с уверенностью может судить об этом.

– Ты ставишь его выше, чем он сам себя, – прищурилась Ирен. – Поэтому он сбежал?

– Я тут ни при чем!

– Однако ты говорила с ним прошлой ночью, и между вами произошло нечто большее, чем обычная беседа, хотя ты напустила тумана и подробности неизвестны. Нечто такое, что ты сказала или сделала, заставило его покинуть дом – быстро, не попрощавшись. Я согласна с тобой, Нелл, твой мистер Стенхоуп по-прежнему джентльмен. Он бы никогда не уехал, не выразив свою благодарность, не будь на то крайней необходимости. Возможно, он хотел спасти нас – тебя – от себя самого, – рассуждала она. – Ты должна повторить нам, что ты сказала.

– Да почти ничего! Он болтал о саде и о том, что я олицетворяю для него Англию. А затем он признался, что ожидал увидеть меня в прежней роли гувернантки, заботящейся о своих подопечных. А когда я объяснила, как стала машинисткой, он повел себя так, будто это бог весть какое достижение, и заявил, что я ему показала, насколько ошибочны его воспоминания о доме. Что мы все изменились – хотя я-то вовсе не изменилась… Должно быть, у него был жар, пусть лунный свет из окна и остужал, как ледяная вода. Он спросил меня, осуждаю ли я его, но я никогда так не поступаю. «Не судите да не судимы будете»[23]. И последнее, что он сказал, самые последние его слова были очень странными. Я ему пообещала, что он не услышит от меня дурного мнения о себе. И тогда он сказал, что теперь ему нечего бояться, – но, конечно, я тут совсем ни при чем! Почему он так сказал? Почему он так поступил?

– Как, Нелл? – спросил Годфри.

Я остановилась, потому что во мне боролись мысли и эмоции. И тогда я совершила непростительное. Я солгала. Нагло.

– Почему… уехал без объяснений? Это очень невежливо.

– Не стоит ожидать безупречной вежливости от солдата, – заметила Ирен с улыбкой. – И очевидно, что мистера Стенхоупа беспокоили дела более серьезные, чем простая угроза смерти.

Меня накрыла неожиданная волна вины.

– Я… я, должно быть, повела себя грубо. Вынудила его сбежать. Мои слова… Я даже не помню, что сказала.

Напряжение долгой бессонной ночи, бдение в кладовке для белья, попытки объяснить то, что для меня самой было необъяснимо, – все разом неожиданно свалилось на меня. Я поспешила закрыть рот рукой, но слишком поздно для того, чтобы скрыть всхлип пополам с икотой. В ужасе от того, что моя похвальная выдержка тает как воск, я спрятала лицо в ладони, прежде чем кто-то увидит, как я раскисла.

Наступила тишина, а потом я услышала, что Годфри бросился в мою сторону. Меня погладили по плечу, потом по голове, и наконец он прижал меня к своему темно-бордовому атласному плечу, бормоча:

– Ну что ты, что ты…

Я будто вернулась в давно забытые горестные моменты детства, когда искала спасения в нежных объятиях отца, слышала, как отдаются эхом мои душераздирающие рыдания, и чувствовала соленую влагу, сочащуюся сквозь крепкий барьер моих пальцев.

– Мы найдем его, Нелл, – пообещал мне Годфри голосом, который гремел от решимости. – Мы его найдем и потребуем объяснений, а если тебя они не удовлетворят, я положу конец его никчемной жизни!

– Пусть он все же останется жив, – произнесла Ирен холодным тоном, – раз уж он избежал пуль убийцы и смертоносных шляпных булавок. Да, мы его найдем. По крайней мере, ему придется объяснить свою безобразную невоспитанность в ответ на наше гостеприимство. К тому же ему удалось меня заинтриговать.

– Видишь! – Годфри с улыбкой склонился ко мне. – Горе человеку, который заинтриговал Ирен и сбежал. Стоит ей взять след, она мчится, как гончая, и не остановится, пока не получит ответы.

Я взглянула сквозь мокрые ресницы на своих друзей. Как я могла им объяснить, что меньше всего на свете желаю знать что-нибудь еще о Квентине Стенхоупе и его удивительных делах?!

Глава двенадцатая

Спасаясь от змей Сары

Мы начали поиски в том самом месте, где загадочный подопечный буквально свалился к нашим ногам всего два дня назад в величественной тени собора Парижской Богоматери.

Ирен посетила ближайшие кафе, лавки зеленщиков, торговцев фруктами с их тележками, а ее беглый французский лился водопадом вместе с описаниями «monsieur exotique»[24], восточного головного убора и свободной туники, которые были на нем.

– Très basané et très brunet[25], – говорила она, проводя руками по лицу в попытке обозначить, как он выглядит: бронзовый загар и борода. Годфри, вероятно, исполнял такую же пантомиму на отведенной ему территории – Левом берегу.

Я оставалась немым свидетелем, восхищенно наблюдая за неистощимой энергией Ирен. Она опросила каждого официанта и уличного подметальщика с такой тщательностью, будто они служили источником тайного знания. При каждом повторе описание дополнялось, в ход шли новые жесты и детали.

– Costume Égyptien, – говорила она. – Nationalité Anglais[26].

Услышав последнее определение, я предпочла изобразить полное безразличие к расспросам. Французы уже проявляли явное hauteur[27] по отношению к англичанам, а я не хотела усугублять их необоснованные предубеждения, подтверждая, что странный человек, которого описывала Ирен, является одним из нас.

Наконец один торговец в ответ на расспросы Ирен начал механически кивать, как марионетка из уличного кукольного театрика.

– Oui, oui[28], – взвизгивал он, как свинья, которую тащат на веревке, а потом выдал такую быструю тираду по-французски, что я почти ничего не поняла.

– Отлично. – Ирен потащила меня прочь от продавца – источника информации. – Он видел мистера Стенхоупа здесь поблизости, и не только. Он часто ходит на Ле-Аль, большой парижский рынок рядом с Монмартром, и еще он встречал нашего пропавшего гостя рано утром в том квартале. Похоже, у Квентина там была комната.

– Монмартр? Но этот район – прибежище всего самого низкого.

– И высокого: вспомни, Нелл, тамошние модные кафе для богемы.

– Я их таковыми не считаю, – ответила я. – А Квентин не показался мне одним из завсегдатаев кафе.

– Пожалуй, не в его нынешнем обличье, хотя наверняка на Монмартре никто не обратил бы на него внимания. Туристы как раз рассчитывают встретить там подобных персонажей в богемных одеяниях. Мудрый выбор адреса для человека, который желает затеряться. – Глаза Ирен нацелились на что-то в отдалении. – А вот мужчина, который неизменно появляется в самый нужный момент. Годфри обладает безупречным инстинктом для англичанина.

Я повернула голову и увидела ее мужа, спешащего по мосту через Сену в нашу сторону; он весело помахивал полированной эбонитовой тростью, чье сияние сочеталось с блеском касторового цилиндра.

– В книжных лавках ничего разузнать не удалось, – сказал Годфри, подходя ближе. – Очевидно, у нашего друга Квентина было мало времени, чтобы рыться в энциклопедиях.

– Ах, но у него определенно имеется пристрастие к богемной жизни. Мы с Нелл направляемся на Монмартр.

– Говори за себя, – обратилась я к Ирен. – Не хочу иметь ничего общего с таким порочным местом.

– Тогда Годфри сопроводит меня туда завтра, а ты можешь не утруждать себя поисками мистера Стенхоупа. – Ирен подхватила мужа под руку, и они устремились прочь.

Через несколько мгновений я, задыхаясь, догнала их, когда Годфри уже свистел экипажу.

– Ладно, я поеду на Монмартр, – произнесла я. – Боюсь, в случае моего отсутствия один из вас может применить силу к бедному Квентину.

– Весьма разумно, – заметил Годфри, помогая мне сесть в экипаж. – Кто знает, на что способна Ирен с ее скромным маленьким револьвером.

Конечно, весь план того дня – от вылазки с выслеживанием Квентина до полностью расписанного выхода на публику – служил единственной цели: отвлечь меня от «потери». К моему сожалению, мы находились в Париже. Сначала мы отправились в Лувр, где я заставила себя преодолеть огромные расстояния по мраморным полам и бесконечным лестницам, чтобы лицезреть не менее огромные, чем выставочные залы, полотна – я имею в виду цикл картин художника Давида по случаю коронации Наполеона и Жозефины, – в окружении целых миль золотых рам в стиле рококо. В скором времени я объелась швейцарских шоколадок и была счастлива, когда наша компания вышла, чтобы взять кэб и направиться в славный ресторан в Латинском квартале. Поскольку я быстро отбросила такие пункты меню, как рубец, осьминог, кальмар и печень в различных инновационных сочетаниях, мне оставалось только проглотить суп-пюре и скромный salade[29]. Так называемая «красота» французского языка главным образом заключается в том, чтобы добавлять лишние буквы к обычным английским словам, превращая их в нечто неудобоваримое.

В завершение нашей образцовой экскурсии по Парижу – невзирая на усталость и чрезмерное чревоугодие – мы направились в театр «Порт-Сент-Мартен», чтобы полюбоваться на подругу Ирен, актрису Сару Бернар в «Лене». В записке, присланной нам утром, сама Сара просила нас присутствовать. Я возлагала надежды на эту постановку, потому что в ее основе лежал английский роман «Как в зеркале». Увы, вынуждена констатировать, что смотреться в зеркало было бы веселее, чем наблюдать зрелище, которое разворачивалось на подмостках в течение нескольких часов.

Хотя Божественная Сара прославилась сценами смерти своих героинь, в этом случае она выглядела особенно отвратительно. Сначала она забавлялась с кинжалом, потом схватила стоящую рядом бутылку с ядом, вылила ее в довольно эффектный бокал и проглотила содержимое. Затем Сара села лицом к зрительному залу. Она обладала такой волей и концентрацией, что даже лицо у нее позеленело. Я одолжила театральный бинокль Ирен, чтобы убедиться в этом, и как раз успела разглядеть, как Сара изобразила избыточно натуралистичные конвульсии, после чего рухнула ничком на пол. Мощным водопадом темно-красного бархата опустился занавес. Я успела порадоваться, что так мало пила за обедом, особенно когда заметила озабоченных джентльменов и леди, торопящихся после спектакля из театра в туалетные комнаты.

– Ей все-таки стоит взяться за «Гамлета», – заметила Ирен, убирая бинокль в футляр с бархатной подкладкой.

Моя подруга, мастер закулисных передвижений, прокладывала путь против течения в потоке выходящей толпы, а Годфри следовал за ней. Представителей прессы было не так много, как я ожидала, а гримерная была забита не только людьми, но и миазмами пудры и духов, которые сопровождали актрису столь же неизменно, как прозрачные шарфы и боа из перьев марабу. Вокруг самой Сары роились безумные поклонники, а ее необычные светлые волосы клубничного оттенка искрились, как фейерверк.

Едва заметив нашу компанию, она мгновенно выбралась из толпы:

– Ирен, мое дорогое дитя! И мой милый Годфри – вы чудесно выглядите. И мисс Аксли…

Ирен и Годфри безропотно выдержали ее поцелуи в щеку. Меня актриса только похлопала по руке – что было бы приемлемо или, по крайней мере, вполне терпимо, если бы, взглянув вниз, я не обнаружила живые зеленые браслеты, обвивающие каждое запястье Бернар.

Я отдернула руки, приглушенно вскрикнув.

Сара посмотрела на свои украшения на запястьях:

– Ах, мисс Аксли узнаёт нашего дорогого маленького Оскара, ту славную змею, которую она отдала мне в Монте-Карло! Видите, мисс Аксли, какого очаровательного приятеля я нашла для маленького бедняжки. Они подружились. Я планирую вскоре использовать их в роли гадюки в постановке «Клеопатры». Там нужна только одна змея, но рампа горячая, сцена смерти длинная, а я довольно энергично извиваюсь. Каждая змея будет играть роль по очереди, чтобы драматические испытания их не погубили. Разве они не красивая пара?

С этими словами она сунула мерзкие браслеты мне под нос. Одна из тварей подняла узкую чешуйчатую голову и зашипела.

– Весьма увлекательно, – сказала я, отступая. – Но я не хочу отрывать вас от общения с публикой.

– Ах, но посетители гримерной – всего лишь мои личные гости, – ответила актриса. Быстро вернувшись к своему гримерному столику, она открыла парчовую шкатулку и элегантно сбросила змей с запястий внутрь на бархатную подкладку: – Они жаждут мира и покоя, после того как послужили центром внимания. Могу сказать то же и о себе. Ах, спасибо, дорогой Морис.

Я с любопытством обратила внимание на молодого человека, у которого Сара приняла бокал шампанского. Морис являлся ее сыном от незаконного союза с неким господином, предположительно высокопоставленным. Я рассматривала вежливого юношу, около двадцати лет, с правильными чертами лица, который ухаживал за своей энергичной матерью, словно преданный паж.

Юный представитель мужского рода подошел ко мне с другим бокалом шампанского, чтобы я выпила вместе с его матерью.

– Вы так милы, мисс Аксли, что мама всегда говорит о вас с большой нежностью, – произнес он по-французски. – У нее есть много увлекательных анекдотов о ваших приключениях в Монте, и еще она просто влюблена в ваш подарок – в Оскара. Немногие женщины способны оценить мамин вкус к аксессуарам.

Я уже собиралась поправить молодого человека в его удручающем заблуждении относительно моего мнения о его матери и ее зверинце, но вмешалась Ирен, которая, плавно поведя в мою сторону бокалом с шампанским, которые Годфри принес им обоим, вмешалась в беседу:

– Ты не поверишь, моя дорогая Сара. Наша Нелл встретила весьма загадочного джентльмена.

– Мисс Аксли? Джентльмена? Он француз?

– Боюсь, всего лишь англичанин, – сообщила Ирен, – но он жил в восточном климате.

– Вот как! Любитель приключений. Он богат? Он нашел копи царя Соломона? Впрочем, хватило бы и обычного маленького алмаза.

– Мы не знаем. Он исчез.

– Ах! – Сара улыбнулась мне с пониманием: – Джентльмены часто так поступают. А леди иногда благодарны им за это куда больше, чем готовы признать.

– Ирен вводит вас в заблуждение, – буркнула я. – Этот джентльмен – просто член лондонской семьи, в которой я служила гувернанткой много лет назад.

– Увлекательной пьесы из этого не получится, – объявила Сара, слегка тряхнув головой.

У меня возникло искушение ответить, что ее нынешнее выступление тоже было не слишком увлекательным.

Сара снова отвернулась к зеркалу, прежде чем я успела сформулировать свой комментарий на правильном – или хотя бы понятном – французском, хотя язык звучит непонятнее всего, когда на нем говорят правильно.

– Я в таком восторге, что снова вижу моих дорогих друзей. Как вам понравилась пьеса? – поинтересовалась актриса.

– Обычная речь не в силах передать нашу оценку, – произнес Годфри в уклончивой дипломатичной манере.

– У меня тоже нет слов, – скромно добавила Ирен.

– Как хорошо быть среди честных друзей! – объявила Сара. – Я очень рада, что вы пришли! Ирен, у меня для тебя замечательная новость. Императрица всея Руси Мария Федоровна выразила желание встретиться с тобой. Она слышала от своей знакомой, герцогини Ришелье, – нашей подруги Алисы из той увлекательной авантюры в Монте, – что ты дала частный концерт перед гостями принца Альберта. Супруг Марии Федоровны, большой любитель своего болота, как у вас говорят, косо смотрит на французские и немецкие связи своих придворных, а императрица обычно не якшается с простыми лицедеями вроде меня. Однако меня уверили, что она почтит своим визитом мой салон, если там будешь присутствовать ты. Пообещай, что придешь, и ты сделаешь меня самой счастливой женщиной на земле. Остальные парижские актрисы обзавидуются, да и понятно, разве нет?

– Нет, – быстро ответила Ирен. Сара начала хмуриться, но моя подруга рассмеялась: – Конечно, я согласна. Как я могу устоять, чтобы не удовлетворить любопытство императрицы? Признаюсь, она тоже возбудила мое любопытство, пожелав меня увидеть. Что ты о ней знаешь?

– Откуда мне знать, моя дорогая Ирен? Она по положению гораздо выше меня.

– Сара, когда речь идет об аристократах, искусстве или деньгах, ты знаешь все. Рассказывай.

Актриса встрепенулась, отбросив маску невинности, будто змею, с которой она забавлялась:

– Императрица – хорошенькая маленькая женщина. Датчанка по происхождению. При рождении получила имя Дагмара; она сестра принцессы Александры, очаровавшей принца Уэльского. Она обожает парижских портных и в этом проявляет отличный вкус. В мелочах она подчиняется своему мужу, но управляет им в важных делах. Кто-то же должен взять на себя столь тяжкий груз! Рост Александра Третьего шесть футов шесть дюймов – можешь себе представить такого великана? К тому же королевского рода. Таким вдвойне трудно командовать, верно?

Было заметно, что Ирен застыла, потому что физический облик русского царя напоминал внешность короля Богемии, отношения с которым закончились для нее столь плачевно меньше двух лет назад. Мне самой стало интересно, существует ли родственная связь между двумя правителями, хотя царь Российской империи был гораздо более могущественной фигурой, чем Вильгельм фон Ормштейн, король симпатичной маленькой Богемии на окраине Австро-Венгерской империи. Вероятно, у них общий предок?

– Я знаю, что царь является абсолютным самодержцем, – сообщила Сара. – Эти мужчины с севера Европы такие суровые. Неудивительно, что у многих из них есть любовницы с артистическим темпераментом – балерины, актрисы или оперные певицы. Что-то же должно растопить этот нордический лед, разве нет?

Сара продолжала болтать, не замечая, что Ирен необычно молчалива, а Годфри мгновенно напрягся, когда слова Бернар оказались в опасной близости к прошлому его жены.

– Это был бы необыкновенно удачный ход для меня: царица сцены принимает в своем салоне русскую царицу. Итак, ты должна прийти и немного попеть, но не слишком долго. В конце концов, это же мой салон. Пообещай, что выполнишь мою просьбу. И конечно, приводи обожаемого Годфри. И прихвати свою мисс Аксли с ее загадочным пропавшим джентльменом. Я хочу побольше услышать о нем. Возможно, я смогу его обнаружить. В Париже нет ни одного достойного знакомства мужчины, который не знал бы дороги к моему дому на бульваре Перейр.

– Полагаю, это именно то место, где мы никогда его не найдем, – пробормотала я, – и не обнаружим ни единой ниточки, которая поможет нашим поискам.

– Что вы там сказали, мисс Аксли? Говорите громче!

– Нелл призналась, – тактично вмешалась Ирен, – что она с нетерпением ждет следующей возможности посетить твой дом. Она опасалась, что ей уже не представится такой чудесный случай.

Вскоре мы откланялись на очередной волне светского лицемерия, которое для людей сцены – все равно что воздух для нормальных людей.

Глава тринадцатая

Шипящая история

После безвкусного блеска гримерной нас ждал обшарпанный Монмартр – все равно что от башенок с гаргульями собора Парижской Богоматери нырнуть на дно подземной реки, протекающей под его фундаментом. Итак, на следующий день после ланча мы с Ирен мчались в открытой коляске, везущей нас в бесславный район Монмартра.

Окна домов, выходящих как на Сену, так и на Монмартр, блестели в солнечном свете парижского дня. Не меньше блестели и городские крыши, видневшиеся ниже Бютта, самой высокой точки Монмартра, где сияли белые бастионы все еще строящегося собора Сакре-Кёр. Вдалеке и гораздо ниже тронутая ржавчиной стальная игла скандальной башни Эйфеля, тоже находящейся в процессе строительства, врезалась в пухлые клочья облаков. Она напоминала мне поставленные друг на друга пролеты какого-нибудь жуткого современного моста.

Годфри нас не сопровождал. Ирен предложила ему разведать всякие иммиграционные секреты в посольствах. Он сначала возражал против нашей поездки без сопровождения в квартал со столь дурной репутацией, но Ирен заверила, что днем там вполне безопасно.

Она также напомнила, что, коль скоро ему удалось узнать о тайном приезде короля Богемии в Англию и организовать их с Ирен побег (не говоря уже о свадьбе) в такое короткое время, его таланты и теперь скорее пригодятся в бюро, чем в бистро. Со времен работы в качестве машинистки в лондонском Иннер-Темпле я знала, что Годфри питает профессиональную слабость адвокатов ко всяким завуалированным и труднодобываемым фактам. Он был одним из немногих людей в мире, кто считал подобную нудную работу замечательной возможностью порыться в официальных записях. Он часто утверждал, что в лабиринтах французской бюрократии безмолвно покоятся целые романы Диккенса, и ему нравилось следовать по запутанным бумажным тропинкам до их неожиданных окончаний.

Итак, он уехал, а мы с Ирен отправились на овеянный скандальной славой холм без провожатого. Нечасто бывает, что самая высокая точка местности становится жилым кварталом, средоточием магазинов и увеселительных мест, но таков был извращенный порядок вещей на Монмартре. Наша повозка взбиралась по рю де ля Шоссе-д’Антен и бульвару Клиши, а обстановка вокруг становилась все тягостнее. На улицах то и дело попадались неряшливые длинноволосые мужчины. В дверных проемах прохлаждались женщины определенных занятий, наблюдая за публикой скучающими злобными глазами, подведенными сажей. Предметы их одежды выглядели ничуть не лучше старых тряпок, обретших причудливое новое применение.

Скромные двух-, четырех– и шестиэтажные здания не могли похвастать архитектурными деталями, если не считать наклонных жалюзи, закрепленных на одном стержне. Хотя на окнах в ящиках цвели герани, оштукатуренные стены испещряли потеки от помоев. Запахи лукового супа и бездомных собак забивали любой аромат, который могли источать яркие красные цветы. В лабиринте окружающих стен глохли крики визжащих детей, пронзительные голоса уличных торговцев и даже вопли пьяных завсегдатаев бистро, шатающихся по улицам в разгар дня.

Вездесущие батоны французского белого хлеба торчали над головами прохожих, как зонтики. Тот, у кого не было с собой хлеба – или бутылки вина, – тащил под мышкой холст. Редкий мужчина (язык не поворачивается назвать их «джентльменами») носил шляпу. Вероятно, нестриженая неопрятная шевелюра местных кавалеров как раз и объяснялась отсутствием головных уборов.

– Здесь! – звучно скомандовала Ирен нашему кучеру, указывая, где остановиться. Она обвела взглядом убогие окрестности, будто генерал, оглядывающий удачно расположенное поле сражения. – Отсюда мы пойдем пешком и позже встретимся на этой площади.

Кучер остановил наш открытый экипаж в тени царственного орехового дерева и слез с козел, чтобы помочь нам. Я улыбнулась, догадываясь, какое впечатление мы производим на обитателей Монмартра: Ирен в наряде от Ворта – полосатом шелковом прогулочном платье цвета нильской зелени и чайной розы с каймой розеток по подолу и отделкой из зубчатого ирландского кружева по лифу и рукавам; я в легком шерстяном наряде кремового и голубого цветов из магазина «Бон марше» с широким поясом республиканского красного цвета; были в продаже платья того же фасона, но другой расцветки: королевский зеленый с кремовым или розовое дерево с белым. Даже готовая одежда из парижских универмагов выделялась своей вычурностью и экстравагантностью.

Тем временем я заметила, что окружающий пейзаж стал немного лучше. Выше нас лениво крутили крыльями под бризом мельницы, на зеленых пастбищах паслись коровы. В каком-то смысле Монмартр по-прежнему оставался живописной деревней, какой всегда и был.

Ирен тоже обратила внимание на пасторальность сцены:

– Жаль, у нас нет времени на пикник. Идем, мы должны обследовать окрестности.

Я с облегчением обнаружила, что в гуляющей толпе попадаются жены лавочников и даже представители французской аристократии, чье изящество в одежде и манерах контрастировало с вульгарностью простого люда вокруг нас. Ирен взяла меня за руку – не могу сказать точно, для своей или для моей защиты.

– Видишь, Нелл, – проговорила она, наклонясь поближе, как будто доверяя свой девичий секрет, – твой мистер Стенхоуп был бы здесь совсем незаметен.

– Действительно. – Я не стала доставлять ей удовольствие и протестовать против слова «твой».

– Но это еще что, – продолжала Ирен, – по сравнению с вечерним временем, когда квартал наполняется любителями веселья, в кафе зажигаются огни, а танцовщицы канкана разминаются перед выступлением.

Я взглянула на темные фасады кафе.

– А этот канкан действительно такой скандальный, как о нем говорят?

– Все зависит от того, кто говорит. Однако я бы сказала, – Ирен снова доверительно наклонилась ко мне, – что женщины, наряженные в юбки с такими пышными оборками, вряд ли успевают управляться с этим барахлом и в то же время быть скандальными.

– Но они же демонстрируют панталоны, – фыркнула я.

– И к тому же не слишком чистые, как я слышала. Странно, что самая знаменитая исполнительница канкана – прачка[30].

– Прачка! Откуда тебе известны такие подробности, Ирен?

Она пожала плечами в подозрительно похожей на галльскую манере и остановилась, чтобы раскрыть зонтик от солнца:

– Я лишь слушаю, что говорят вокруг.

– Хм. – Мне было известно, что Ирен предпочитает собирать слухи лично, пусть и не всегда в собственном обличье. – Я буду весьма разочарована, если узнаю, что ты посещаешь эти непристойные кабаре.

– Значит, я очень постараюсь тебя не разочаровать, – пообещала подруга.

Оставалось гадать: то ли она имеет в виду, что будет избегать подобных мест, то ли постарается не рассказывать мне об их посещении. С Ирен никогда не знаешь наверняка. Для меня правда была очевидной и цельной, как глыба льда; Ирен воспринимала правду как ледяные осколки: все менялось в зависимости от того, на какой кусочек обратить внимание.

– Давай-ка осмотрим работы художников с Монмартра, – предложила Ирен, указывая кончиком зонта в сторону обшарпанного кафе, внутренние стены которого были обклеены рваными плакатами.

Под изодранными красными навесами кафе сидели мужчины еще более потрепанного вида в окружении блокнотов для эскизов и холстов. Они привлекали меня не больше всего района в целом.

– Зачем?

– Потому что у художников острый глаз. Пока будем рассматривать наброски, можно расспросить авторов. Уверена, турецкие штаны Квентина, если не все остальное, стоят того, чтобы их заметить.

Я посмотрела на человека в мешковатых брюках, который волочил ноги по булыжной мостовой:

– Сомневаюсь в этом; здесь хватает подобных клоунов.

– Но надо же с чего-то начать. Выше нос, дорогая Нелл. Я стараюсь рассуждать логично.

– Я вижу очень мало логики в столь грубых мазках. Должно быть, эти люди сумасшедшие. На их картинах вообще не разберешь, где что, – проворчала я, когда мы подошли к столикам.

Дурной вкус местных художников был очевиден. Пальцы у них были перепачканы маслом, пастелью, акварелью и углем. Многие рисовали прохожих, которые присаживались рядом с их малоаппетитными творениями, среди которых попадались вульгарные изображения молодых женщин с задранными кверху ногами в черных чулках, торчащими из пенистых облаков юбок. Трудно сказать, действительно ли предметы туалета танцовщиц были грязными, или сказывалось плохое освещение тусклым газовым светом кабаре. Если честно, я очень сомневалась, что человеческое тело в состоянии принять такую эксцентричную позу.

– Их навыки в изображении анатомии достойны жалости, – шепнула я Ирен, пока мы прохаживались мимо братства художников, увлеченно рисующих одинаково неприглядные объекты. – Смотри! Ноги этой сидящей бедняжки идут в противоположных направлениях – такая поза не только не подобает леди, но и является абсолютно неправдоподобной.

– Она называется «шпагат», Нелл, и это одно из самых изумительных достижений, подвластных настоящей танцовщице. Мне и самой приходилось занимать довольно неудобные – и совсем не подходящие для леди – позиции во время моей исполнительской карьеры, хотя я далеко не танцовщица. Разве ты никогда не смотрела балет?

– Мой отец не одобрял театрализованные пантомимы.

– Тогда тебе непременно нужно увидеть одну из них, – объявила Ирен, беспечно отбрасывая пожелания моего покойного отца. – Парижский балет уже не тот, что был раньше, – первенство в этой области перешло к Санкт-Петербургу, – но остались еще маленькие искры таланта. Мы сходим на балет в новую Парижскую оперу, как только решим загадку исчезновения мистера Стенхоупа.

– Я предпочла бы вовсе его не искать, Ирен! Раз он захотел уйти, значит, у него была причина.

– Конечно, но какая?

– Это его дело.

– Уже нет. Раз мы в курсе, мы обязаны ему помочь. Он отстал от жизни, оторвавшись от цивилизации почти на десять лет.

Я огляделась вокруг:

– Если он поселился здесь, это абсолютная правда.

Тут один из неряшливых художников вынул изо рта толстую сигару, положив ее на край маленького круглого столика, и взглянул на Ирен.

– Мадам желает увезти с собой в Англию один из парижских пейзажей? – спросил он.

Моя подруга взяла маленький холст, который он сунул ей прямо в руки, затянутые в перчатки – на этот раз лилейно-белого цвета, – и стала его поворачивать, чтобы дневной свет во всей красе выхватывал размытые синие, желтые и оранжевые пятна, вероятно, обозначающие сад.

– Я искала что-нибудь яркое, какую-нибудь уличную сценку, – сказала она. – С фигурами.

Наш собеседник снова схватил сигару и грубо отобрал у Ирен полотно.

– Тогда спросите у него. – Он махнул окурком в сторону другого курящего мужчины в дальней группе художников. – Я никогда не рисую человеческие объекты. Они только упрощают правду.

– Боюсь, мне как раз и нужна упрощенная правда, – сообщила Ирен. – Моя спутница ищет близкого друга, которого изрядно потрепал чужеродный климат. Он европеец, но у него смуглая кожа и он одевается в эксцентричной восточной манере.

– Если вам хочется эксцентрики, вы пришли в нужный квартал. – Художник раскинул руки, демонстрируя грубую манишку, разукрашенную пятнами от еды и вина. По моему мнению, она представляла даже б́ольшую художественную ценность, чем его жалкая мазня. – Здесь среди продавщиц, булочников и подметальщиков улиц бродят поэты, художники и бумагомаратели всех мастей, а иногда попадаются даже леди и джентльмены в поисках чего-нибудь оригинального. Но как из всей этой публики можно выделить кого-то одного?

Ирен в ответ по-галльски красноречиво пожала плечами и двинулась дальше.

– Тот художник прав, и не важно, насколько отталкивающе он выглядит, – заявила я. – Как нам найти одного человека среди такой толпы?

– Район поиска совсем не такой случайный, как может показаться. – Кончик зонта Ирен указал на мельницу на холме перед нами. – В кармане нашего гостя я нашла упаковку спичек из «Мулен де ла Галетт», самого известного мюзик-холла на Монмартре и рассадника скандального канкана.

– Ты мне не сказала!

– Зачем? Это же его дело, – повторила она с коварной улыбкой мою предыдущую реплику. – Я решила не говорить тебе заранее. Без сомнения, ты была бы не в восторге, что кумир твоей юности посещает вульгарные французские танцульки, чтобы разглядывать грязное белье сомнительных девиц, пусть и художественно представленное.

– Мужчина, – сказала я медленно, – должен позволять себе развлечения.

Ирен резко остановилась, поскольку в нас едва не врезался смуглый мальчишка.

– Очень толерантное заявление, Нелл! – Она повернулась, чтобы взглянуть, как убегает маленький грубиян. – У тебя сумочка на месте?

– Конечно. Я уже не та глупая провинциальная девушка. После нашей счастливой встречи в конце прошлого десятилетия я уже осведомлена об испорченных уличных воришках. – В подтверждение своих слов я подняла правую руку, с которой свисали зеленые атласные шнурки моей… отсутствующей сумочки!

Ирен уже бросилась в толпу, крича:

– Arrêtez, voleur![31] – голосом, который мог бы разбудить Наполеона в Доме инвалидов[32].

Однако ее красноречия оказалось недостаточно, чтобы остановить вора, срезавшего сумку. Зонтик от солнца, воздымающийся над подругой, как кружевная пика, качался в водовороте людей. Я поспешила следом за Ирен и наконец нашла ее в гуще схватки французов с пострелом, которого мы искали. Мальчишка попытался вывернуться, но Ирен подсунула ему под ноги зонтик. Беглец запнулся, схватился за стол художника и в конце концов рухнул в лавину холстов.

– Ici, Madame[33]. – Владельцем картин оказался именно тот человек, на которого нам указали ранее: темноволосый мужчина с бородой и грубыми чертами, которому очень подходила сигара, брошенная на маленькое фарфоровое блюдце рядом с тошнотворно-зеленым стаканом абсента. Он был довольно хорошо одет: широкополая соломенная шляпа, пестрый галстук, жилет и даже пальто, несмотря на теплый день. Тем не менее вид у него был слегка зловещий, когда он поднял с тротуара паренька вместе с моей сумочкой. – Сомневаюсь, что негоднику нужна такая изящная вещь. – Мерзкий тип подмигнул, протягивая пропажу Ирен.

Та быстро передала ее мне.

– Что будем делать с этим воришкой? – поинтересовался мужчина.

– Отпустите его, – сказала Ирен. Я уже собиралась возмущенно прокомментировать ее снисходительность, но подруга добавила: – У нас недостаточно времени, чтобы тратить его на беспризорников. Мы занимаемся важными поисками.

– Понятно, – произнес мужчина, слишком долго и слишком пристально разглядывая Ирен. – Мадам – замечательная охотница. Подождите минутку, и я вас нарисую.

Подруга отряхнула от пыли пострадавший в схватке зонтик и поправила шляпу.

– Меня уже рисовали и без вас, – заявила она, отворачиваясь.

– Подождите! Я должен поймать то, что я вижу. У вас потрясающее лицо, мадам. Ему положено быть на холсте.

Ирен остановилась – было затронуто ее тщеславие. Оно не имело ничего общего с ее красотой, которую она воспринимала как должное и о которой часто забывала. Нет, хитрый художник привлек ее внимание, игнорируя красоту и подчеркнув вместо этого необычные волю и ум моей подруги. Результат не заставил себя ждать: пока сомнение затуманило черты Ирен редкой для нее растерянностью, мужчина уже принялся царапать углем в блокноте для набросков.

Я наклонилась, чтобы привести в порядок разбросанные холсты. Среди них мне попалось то, что искала Ирен: наброски углем и портреты, краска на которых была размыта до призрачных угловатых пятен: старая женщина с прозрачным, как испанское кружево, лицом; столь же нахальный, как наш недавний воришка, сорванец; вульгарная светловолосая танцовщица, – все они чередой мелькнули у меня в руках, будто фигурные карты из старой колоды Таро, пока я складывала наброски. У этого мужчины с лицом безумного профессора явно были способности, но все его объекты, казалось, прятались за тающими масками. Я опасалась, что черты Ирен в его в́идении подвергнутся болезненным искажениям, превратившись в далекий от совершенства, грубый и схематичный портрет, какие встречаются в газетах.

Взгляд художника не щадил никого: с маленьких холстов на нас глядели дебоширы-аристократы, надменные попрошайки в цилиндрах, потасканные продавщицы и развратные исполнительницы канкана. И вдруг, подняв очередную картину, я замерла: знакомое лицо! Квентин Стенхоуп – такой, каким мы впервые увидели его около собора Парижской Богоматери: глубоко отчаявшийся, сгорбившийся в каком-то мрачном кафе перед стаканом переливчатого ядовито-зеленого ликера, с догоревшей сигарой в щербатой пепельнице и маленьким коробком спичек между пальцами.

Я внутренне сжалась, осознав явную схожесть портрета с оригиналом из закоулков моего сознания. Обычно я склонна сразу заявлять о своих открытиях на весь мир; впрочем, мне не часто доставалась честь быть единственной хранительницей чего-либо, даже фактов. Однако теперь я медлила, рассматривая рисунок. И зачем только я не сунула набросок, не глядя, лицом вниз в общую груду, которую уже просмотрела? Зачем Квентин Стенхоуп не остался похороненным в моем далеком прошлом? Более того: зачем Ирен его донимала, пока он не сбежал туда, где ему, возможно, вовсе не хотелось находиться?

Не могу сказать, действительно ли я собиралась скрыть находку от подруги и долго ли сумела бы держать свой секрет в тайне. Пара рук в белоснежных перчатках скользнула вниз и нежно забрала полотно из моих объятий.

– Вот славный портрет, – снова выпрямившись, произнесла Ирен тоном человека, готового к торгу. – Такой экзотический. А вы знаете этого человека? Понятно, просто еще одно интересное лицо, подмеченное в бистро. Недавно? Однажды видели, но больше не попадался? Ах да. Где-то на Монмартре. Сколько стоит?

– Ирен, я… – Возможно, она меня не услышала, поскольку я все еще копошилась внизу.

– Сорок франков, месье?! – воззвал с упреком ее мелодичный голос надо мной. – Двадцать. Тридцать, если сможете сказать, где найти джентльмена с портрета. Ладно, не важно. Искусство должно быть иллюзорным, не правда ли? Тогда двадцать пять.

Звон монет сподвиг меня удостовериться, что вновь обретенная сумочка по-прежнему крепко зажата у меня под мышкой. Придется таскать ее с собой, как дохлую крысу, пока я не вернусь домой и не починю срезанные ручки.

– Нет, не надо заворачивать, месье, – настаивала Ирен. – Ваше произведение слишком прекрасно, чтобы его прятать. Мы будем обращаться с ним очень осторожно, я вас уверяю.

К тому времени я уже поднялась и расправила складки юбки. Ирен держала холст в вытянутых руках, задумчиво изучая объект. Сам художник тоже встал, чтобы произвести расчет, и оказался не выше пяти футов ростом[34]. Я заморгала. Теперь со своей бородой, сигарой и шляпой он напоминал гадкого переодетого мальчишку, который – не могу найти другого слова – пялился с видом знатока на Ирен, а когда я поднялась, то и на меня!

Ухмыляясь, он повернул свой блокнот с набросками так, чтобы его могла видеть только Ирен. Она приподняла бровь:

– Оригинальный подход, месье. Мой портрет еще ни разу не служил в качестве рекламы абсента. Я выгляжу столь же убийственно, как и сама La fée verte.

Так во французских бистро называли смертельно опасный ликер изумрудного цвета: Зеленая Фея, роковая женщина с притягательной, отравляющей красотой. Мне мельком удалось увидеть набросок: черты лица Ирен выглядели весьма зловещими. Моя подруга с царственным безразличием распрощалась с фамильярным типом, после чего мы отправились дальше. Художник вряд ли подозревал, что Ирен купила его работу из-за личности того, кто был на ней изображен, а не из-за сомнительных способностей рисовальщика; этот наглый коротышка подписал свою работу чрезвычайно длинным именем: Тулуз-Лотрек. Я надеялась, что никогда больше не увижу эту подпись или ее автора.

– Великолепное сходство, Нелл, – прокомментировала Ирен противный портрет Квентина, когда мы уже ушли. – Контуры вроде бы едва намечены пунктиром, но какая поразительная точность линий. Этот художник сделает себе имя. Я знала, что мы найдем какие-нибудь следы Квентина в этом районе, но обнаружить такой портрет – quelle chance[35], как сказали бы наши французские собратья. Теперь мы обязательно его найдем! – Она обратила свой взор на меня, что-то вспомнив: – Не злись из-за мальчишки, их на Монмартре что блох. Кстати, я не успела тебя поздравить с тем, что ты снова нашла мистера Стенхоупа. Ты обладаешь явным талантом натыкаться на него в том или другом виде. До конца дня мы наверняка обнаружим настоящие подсказки, указывающие на его местопребывание. Что ты на это скажешь? Разве не чудесно? – Поскольку руки у нее были заняты сумочкой и зонтиком, она сунула портрет под мышку, и этот аксессуар мигом превратил ее в настоящего habituée[36] Монмартра.

Воодушевление Ирен только увеличило мою смутную тревогу. Почему же я так боюсь снова увидеть Квентина? Казалось бы, побег должен был окончательно похоронить все мои иллюзии о его характере и серьезном отношении к жизни.

Ирен ждала ответа, внимательно глядя на меня. И тут я сообразила, что своим щебетом она пыталась вытащить меня из состояния самоанализа, нелепого внутреннего оцепенения. Развернув плечи, я решительно нахлобучила шляпку покрепче на голову. Значит, Квентин решил, что во мне проснулось пристрастие к приключениям? Что ж, сегодня на Монмартре мы выясним, насколько я склонна к приключениям. Я кивнула в сторону извилистой дороги, ведущей наверх, и мы продолжили путь.

Вторая половина дня выдалась долгой и теплой, постепенно переходя в бесконечную и жаркую. Я надела пенсне, чтобы свериться с часами на лацкане. Без сомнения, существовал предел времени, до которого приличные дамы могли находиться на Монмартре, и сумерки служили его границей. В конце концов, Годфри будет беспокоиться.

– Ирен, пора вернуться в экипаж, – запротестовала я, когда мы взобрались еще по одному ветреному переулку к следующему ряду магазинов и домов. Древняя штукатурка на углах зданий облупилась, будто стены страдали экземой. В полутемных улицах витали, не смешиваясь, запах чеснока и вонь человеческих экскрементов. Вокруг бродили тощие облезлые кошки, хрипло лаяли собаки.

Ирен демонстрировала картину каждому встречному:

– Взгляните, мадам. Вам знаком этот джентльмен? Вы его видели, месье? Наш бедный друг. Да, в этом мире ему выпали тяжелые испытания. Он может быть болен.

Наши поиски наталкивались на безразличие жителей, и только с помощью монеток в несколько су Ирен удавалось вызвать у них желание сотрудничать. Я начала коситься в направлении линии крыш, где оттенок неба становился бледнее – должно быть, дневной свет ускользал за Сакре-Кёр. Ноги в ботинках с тонкими подошвами горели от продолжительной ходьбы по булыжной мостовой, но Ирен, увлеченная охотой, не чувствовала усталости:

– Когда ищешь иголку в стоге сена, крайне необходимо проверить каждую соломинку.

Моя подруга остановилась перед удивительно приличной дверью и дернула колокольчик.

Открыла горничная с детским лицом. Вежливо выслушав нас, она посмотрела на картину и радостно кивнула:

– Oui.

Всего одно слово, но оно подтвердило упрямый оптимизм Ирен. Ладони у меня мигом вспотели, не помогли даже перчатки из самого мягкого египетского хлопка.

– Наверху, – добавила маленькая служанка, – на чердаке.

Я посмотрела на вершину дома, отделенную от нас шестью этажами. Небо выцвело до бледного аквамаринового оттенка, напоминавшего разведенную акварель.

Ирен вручила мне портрет:

– Думаю, Нелл, лучше доверить его тебе, ты о нем позаботишься.

Мы начали взбираться по общей лестнице, воспользовавшись невинным приглашением девушки.

– Monsieur l’Indien[37], – пояснила она.

Когда мы скрылись из поля зрения служанки, Ирен вынула из сумочки револьвер.

– Уверена, нам он не понадобится! – воспротивилась я.

– Именно когда мы уверены, что оружие не понадобится, оно бывает особенно необходимо. – Ирен говорила очень мягко.

– Что это за место? Входная дверь, служанка… вроде бы все прилично.

– Так и есть. Среди буржуа сейчас модно жить на Монмартре, но такие люди занимают нижние этажи. Чем выше взбираться, тем беднее жилец. – Ирен кивнула на непримечательную дверь на следующей площадке: – Здесь живет прачка, возможно, та самая, которая танцует канкан. А нам еще выше, к последней двери.

Ступени становились все круче. Я прижала портрет к себе, гадая, что подумает объект наших поисков об этой картине и о нашем преследовании. Я потеряла счет лестничным пролетам, но мои протестующие нижние конечности буквально кричали о том, что мы преодолели целых пять этажей. Здесь шум улицы был почти не слышен, краска на стенах совсем облезла, а некоторая ветхость дома перешла в явное запустение.

Оставался еще один пролет к площадке, где уже царила совершенная разруха. Ирен остановилась, заслонив мне обзор – или прикрывая меня своим телом?

– Осторожно, Нелл, – прошептала она, кивая на хлипкую маленькую дверь перед нами.

Там заканчивались ступеньки. Туда мы и должны были войти – или остановиться и забыть про свое любопытство.

Ирен прислушалась. Другие, возможно, тоже обращали внимание на звуки, но примадонна возвела их изучение в целое искусство. Возможно, это являлось следствием ее музыкальной подготовки, но она, похоже, умела слышать на нескольких уровнях одновременно, причем не только различала шаги, голоса или скрип пружин мебели, но и чувствовала малейшие движения и даже присутствие человека, на что способны только животные. Она вся превратилась в слух, и казалось, будто она видит то, что находится за грязной деревянной дверью. Только когда подруга слегка расслабилась, я удостоверилась, что оттуда не доносится ни звука.

Однако, взявшись за замок, она бросила мне предупреждающий взгляд.

Механизм взвизгнул, как поросенок. Я чуть не уронила картину, что добавило бы целый взрыв звуков в маленьком закутке площадки. Лестница под нами сужалась в серую бездну. Казалось, мы балансируем на вершине высокой башни.

Ирен снова прислушалась, затем резко распахнула дверь. Хлипкая деревянная конструкция ударилась о какой-то предмет мебели, находящийся за ней. Я мечтала поскорее оставить позади высокие ступени, но Ирен не двигалась, обследуя взглядом комнату в сгущающихся сумерках. Зря мы так задержались на Монмартре – тут еще страшнее, чем в жутком Старом городе в Праге!

– И-и… – начала я, собираясь произнести имя подруги.

– Ш-ш-ш. – Она наконец-то перешагнула порог.

Я последовала за ней, радуясь, что ноги наконец-то ступают по ровной поверхности, пусть это всего лишь грубые доски, не покрытые даже тряпичным ковриком. Скудный ряд окон оставлял на полу размытые квадраты убывающего дневного света. В воздухе, будто шлейф духов, висел застарелый аромат давно приготовленной и определенно странной еды. Я ощущала и другие запахи, вроде бы животного происхождения, но определенно неприятные.

Ирен молча проследовала туда, где выщербленный потолок чердака почти соприкасался с полом, и как можно шире распахнула рамы. Лучи вечернего солнца, похожие на обезжиренное молоко, залили доски пола. Я увидела две узкие койки у противоположной стены. Сундук. Миска на маленьком столе между двумя рамами. Ведро помоев. Я все еще топталась в дверном проеме, колеблясь между двумя одинаково ненавистными вариантами выбора: грязная невзрачная комната или скрученная в спираль лестница, ведущая к ней.

– Он ушел, Нелл. – Спокойный голос Ирен так меня напугал, что я чуть не бросилась прочь с порога вниз, в раскрытую пасть лестницы.

– Ты уверена?

Она кивнула, все еще небрежно держа револьвер в одной руке.

Затем я услышала шуршание, как будто провели ногтем по тонкому шелку.

– Ох, Ирен…

– Здесь никого нет. – Ее голос звучал почти со злостью из-за разочарования. – Ничего не осталось. Кроме вон той груды старых тряпок… – Она двинулась в ту сторону.

Я снова услышала – нет, почувствовала – движение. Легкое, скрытное, угрожающее движение.

– Ирен?..

– Слышу, Нелл. – Ее голос был напряженным, в верхнем регистре – высокий, нетерпеливый. – Услышала сразу же, как мы вошли.

– Что… это?

– Не знаю, но сомневаюсь, что человек.

– О-ох! – Если подруга ожидала, что столь проницательное заявление меня успокоит, то она ошибалась.

– Возможно, крысы, – буднично произнесла она.

Я прислонилась к грязному дверному косяку, поскольку колени перестали меня держать.

– Пристрели их!

– Нелл. – Ирен говорила с удивлением и даже весело. – Они тебя не тронут. Я просто осмотрю ту груду тряпок и, пожалуй, сундук, после чего мы уйдем.

Она живо направилась к койкам, а у меня в голове зашевелились мысли о блохах или каких-нибудь еще более мерзких паразитах. По коже побежали мурашки. Зачесался затылок. Заныли руки – так крепко я вцепилась в края картины.

Что-то снова двигалось, при каждом шаге, который делала Ирен, – невидимое зеркало ее движений. Что-то медленное, потаенное… и умное.

Примадонна склонилась над неопределенной темной кучей на полу, потянула длинный край одежды и вдруг отскочила к койке, будто героиня мелодрамы, – совсем нехарактерное поведение для Ирен.

– Ч-ч-что там? – Зубы у меня стучали, хотя под карнизом крыши было жарко, и по спине струился пот, оставляя неприятные змеиные следы.

Подруга отступала назад, будто не слышала меня.

– Мертвец, – наконец пробормотала она. – Одет как уроженец Индии. Ужасная смерть.

Потеряв дар речи, я цеплялась за портрет, не желая принять правду, отказываясь верить, что мужчина, которого я видела всего два дня назад, лежит мертвый на заброшенном чердаке.

Ирен взглянула на меня; ее бледное лицо с темнеющими провалами глаз и рта совсем не выглядело красивым – если не считать красивым череп.

– Не… он. Борода седая, а лицо опухшее и темное. Боже мой… не подходи! Может быть… это чума.

– Квентин был болен еще до отравления, – начала я, ужаснувшись возможности, которую озвучила подруга: чужеземная болезнь, и мы все заражены. Один человек уже от нее умер, а Квентин ушел, и нельзя его предупредить. И он не может нас предупредить. О чуме. – Что нам теперь делать?

– Сохранять спокойствие. – Казалось, совет Ирен относится не только ко мне, но и к ней самой. Никогда прежде мне не случалось наблюдать примадонну в такой растерянности. Все равно что застать королеву Викторию визжащей при виде мыши – маловероятно и пугающе.

– Я спокойна, – заявила я с нажимом, но наверняка мне не удалось никого одурачить, даже… труп. – Но я все еще что-то здесь чувствую…

– Крысы, – повторила Ирен. – Человек лежит здесь мертвым уже какое-то время. Крысы наверняка заявятся, особенно в такую убогую каморку. Он выглядит так отвратительно. Возможно, они здесь уже побывали. – Она двинулась в сторону, к печальным пятнам убывающего дневного света, к лестнице.

Снова шуршание по деревянному полу, как будто тащат тяжелый парчовый шлейф, он цепляется за щербинки досок, но его продолжают тащить. Женщина-призрак в парадном платье? Я уставилась в сгусток тумана, который создали в этом месте жара, неизвестность и сумрак. Затем я увидела, как нечто вроде струи дыма взвивается кверху… будто исследует атмосферу. Оно поднялось по собственной воле, и поднялось высоко, колеблясь и шурша. Ирен отходила как раз к тому месту.

У меня пропал голос. Совсем пропал! Рот, губы двигались. Ногти со скрежетом вцепились в развернутый холст. Нога без всякого моего участия сделала шаг вперед, но говорить я все же была не в состоянии.

Ирен обернулась на мое движение, оказавшись спиной к безмолвной тени, которая смутно вырисовывалась сзади нее, поднявшись сначала до уровня ее колен, а потом и до талии.

– Там! – наконец выкрикнула я, указывая на тень. – Стреляй! Стреляй!

Она резко повернулась. Ее шелковая юбка взметнулась и задела краем колеблющуюся тень. Продолговатый силуэт, не толще свернутого зонтика от солнца, неожиданно вытянулся, как рапира, длинная и смертельно опасная. В тот же момент пистолет выплюнул в полумрак красный дымок. Хлоп, хлоп, хлоп! Выстрелы звучали как аплодисменты. Зонтик Ирен отбросил вялый предмет в темный угол. Я хотела броситься к подруге, но она показала рукой, чтобы я стояла на месте.

Долгое время я ничего не слышала, кроме легкого пыхтения Ирен и шума пульсации крови в ушах, пока опускающаяся темнота постепенно не заглушила и эти звуки. Я все еще могла видеть бледные очертания платья Ирен и слабые лучи света, пронизывающие ее волосы и обрисовывающие профиль. Ее голос звучал резко, почти хрипло:

– Лампа стоит на столе у двери, Нелл. Я брошу тебе коробок спичек. Коробок Стенхоупа, – добавила она с иронией. – Я хочу, чтобы ты зажгла фитиль и включила лампу. Держись как можно ближе к двери, но делай все быстро и тихо.

Она бросила что-то в мою сторону, и я поборола желание уклониться. Предмет стукнулся о холст, который я прижимала к груди, и скользнул ниже, пока я не схватила его и не прижала к юбке. Я прислонила портрет к стене, опасаясь, что дешевый картонный коробок мог открыться. Деревянная спичка оказалась такой крохотной, что годилась разве что для кукольной руки. Я чиркнула ею о поверхность стола и начала дышать ровнее, почувствовав тепло и свет. Но спичка погасла, прежде чем я успела найти лампу, которую заметила Ирен у входа.

Я второй раз вступила в битву со спичками – достала еще одну миниатюрную палочку и заставила ее загореться. На этот раз я успела коснуться ею фитиля, но пламя опалило кончики пальцев, и я уронила спичку. Ирен ничего не сказала. Я ничего не слышала и почти ничего не видела, помимо горячего поля моего сражения. Я должна победить! Огонь следующей спички лизнул пальцы, но я держала ее, пока искры не зажгли фитиль. Я снова уронила спичку, но свет в лампе уже ожил и стал больше, когда я выкрутила фитиль.

– Принеси ее сюда.

Я приблизилась к Ирен с такой осторожностью, будто боялась разбудить ребенка – или злодея. Подруга протянула мне свой зонтик и взяла светильник. Она двинулась вперед, оставляя меня в темноте, леденящей душу. Что-то на полу привлекло ее внимание. Я подошла ближе и разглядела темный пятнистый извилистый предмет, свернувшийся массивными петлями, как морской канат. Примадонна наклонилась, держа наготове револьвер, затем неожиданно выпрямилась.

– Да, точно мертвая. – Она двинулась немного быстрее в сторону груды тряпок, в которой она уже распознала мертвеца, возможно, ставшего жертвой чумы.

– Ирен?..

Она вздохнула:

– Теперь я понимаю. Яд. Змеиный яд. Большое количество яда из неприлично большой змеи.

– Не такой, как… Оскар?

– Не похожа ни на одну из змей, которую отважится держать даже Сара Бернар. Думаю, кобра, но я позволю другим точнее определить вид. И ее присутствие объясняет вот это. – Она остановилась у стола, на котором размещалась лампа. – Я заметила это, когда вошла.

Я вообще ничего не заметила, но теперь мне во всем виделся зловещий смысл. То, что несколько минут назад я приняла за брошенный сундук, теперь оказалось клеткой: вероятно, два фута в длину, с крошечными дырками для воздуха в стенках и с красноречиво распахнутой маленькой дверцей. Рядом стояло блюдце с засохшим налетом на дне.

Ирен придирчиво понюхала содержимое:

– Чем ты кормила Оскара, прежде чем подарить его Саре?

Я пожала плечами:

– Молоком. Маленькое блюдце молока.

– Пусто, если не считать грязного осадка. Должно быть, последние дни о змее не заботились, она была голодна.

– А мертвец?

– Он здесь не жил. Он пришел сюда. Возможно, зная о змее, а то и нет. Служанка говорила только об одном жильце.

– Но, Ирен, ты ведь выяснила, что Квентин Стенхоуп жил здесь. Квентин Стенхоуп – и кобры-убийцы? Просто не верится. Не вижу никакого смысла. Не мог так поступить человек, с которым я была знакома в Лондоне, пусть и недолго.

Подруга посмотрела на меня – обычная беззаботность покинула ее – и мрачно кивнула в знак согласия, убирая револьвер в сумочку и надежно затягивая шнурки:

– Знаю, Нелл. Знаю.

Глава четырнадцатая

Не будите спящих змей

– Если наша главная цель – найти мистера Стенхоупа, хотя я совсем не уверена, что это следует делать, тогда почему мы тащимся по булыжной мостовой Парижа на вечер к Саре? – поинтересовалась я с выражением, которое считала верхом сдержанности.

– Потому что, – величественно ответила Ирен, – я желаю встретиться с русской императрицей.

– Правда? – откликнулась я. – Судя по твоему костюму, ты сама собираешься сыграть русскую императрицу.

– Она могла бы. – Улыбка Годфри была вдвойне ослепительна под темной сенью усов. Он оглядел свою жену с одобрением, которое я вполне разделяла, потому что Ирен действительно выглядела достойно для встречи с императрицей и даже могла бы ее заменить.

– Однажды я уже отказалась от трона, когда получила более интересное предложение, – произнесла примадонна, театрально разворачивая маркизетовый веер со страусовыми перьями. Ее вечерняя накидка представляла собой ажурное произведение искусства из черных кружев, которые волшебной паутиной переливались в мягком свете ламп экипажа. – Дела минувших дней, – лукаво добавила она. – Кроме того, мне очень любопытно узнать, почему у российской императрицы появилось неожиданное желание встретиться со мной, ради чего она даже нарушила давние традиции и соизволила посетить салон Сары.

– Известно почему, – заметила я. – Царь обожает оперу. Без сомнения, он услышал о твоем частном концерте в Монако – сам Шерлок Холмс тогда тебя предупреждал, что ты ведешь себя слишком легкомысленно для той, кого считают мертвой, – и порекомендовал тебя своей жене.

Улыбка Годфри стала натянутой, вероятно, из-за упоминания Шерлока Холмса.

– И из-за этого царица нарушает традицию не общаться с простыми людьми и умоляет о приглашении на один из известных богемных вечеров Сары Бернар? Нет, Нелл, Ирен права. За желанием императрицы стоит нечто большее.

– Я всегда права, если не считать тех случаев, когда я не права. – Подруга придвинулась ко мне поближе: – Почему тебе так неприятен новый визит в дом на бульваре Перейр, Нелл? Ты же знаешь, что Сара тебе симпатизирует. К тому же, что еще важнее, у нее бывают все мужчины Парижа, – добавила она с особенной хитрой улыбкой.

– Очень в этом сомневаюсь. Даже аппетиту Божественной Сары в отношении новизны есть предел. И эта женщина едва меня знает! Как она вообще может мне «симпатизировать»? Для нее подобное поведение абсолютно нелогично, даже противоестественно.

– Значит, ты утверждаешь, Нелл, – произнес Годфри с терпением адвоката и легкой усмешкой в голосе, – что симпатия к тебе сродни извращению?

– Я утверждаю, что эта… женщина настойчиво уделяет мне гораздо больше внимания, чем хотелось бы. А после нашего сегодняшнего приключения на Монмартре я не горю желанием встречаться с другими… змеями.

– Даже с бедным маленьким Оскаром? – спросила Ирен.

– Даже с Оскаром, – твердо ответила я. – И я не позволю актрисе обращаться со мной, как с очередным питомцем ее зверинца.

– Сара не имеет в виду ничего плохого, Нелл. Она искренне считает тебя восхитительной. Мадам Бернар не способна устоять перед экзотикой, даже столь мирного свойства.

– Вовсе я не восхитительная! Нет во мне никакой экзотики! Я англичанка.

Я слишком поздно поняла, что сама загнала в угол и себя, и всю нашу нацию. К счастью, мои друзья уже получили достаточно удовольствия от моего замешательства и не стали пользоваться своим преимуществом.

Итак, Годфри вошел вслед за нами в дверь под выгравированными инициалами «С. Б.». Судя по гулу разговоров и звону бокалов, доносящимся из салона хозяйки, остальные гости уже собрались. Слуга принял воздушную накидку Ирен и мой приталенный черный шелковый жакет с оборками из черного кружева из-под широких отворотов.

– Ну, Нелл, ты тоже выглядишь вполне достойной компанией для императрицы. – Годфри развернул меня за плечи к себе. – В тусклом свете холла нашего коттеджа я не разглядел, как прекрасно ты одета.

Я покраснела, потому что всегда так делаю, когда джентльмен замечает мой наряд, который в тот вечер был немного вызывающим: китайский креп цвета нильской зелени в сочетании с черным струящимся шелком. Левое плечо украшал розовый букетик цветов, и к прическе над правым виском тоже были приколоты розы – весьма приятное и нежное дополнение, как уверила меня Ирен.

– Обязательно с противоположной стороны, моя дорогая Нелл, – объясняла она, мучая мои волосы щипцами для завивки в попытке добиться безупречных локонов. – Цветы или драгоценности лучше сочетаются друг с другом, когда прикрепляются на разные стороны. Это вопрос баланса.

– Туфлям он тоже не помешал бы, – пожаловалась я, потому что на мне были ее собственные туфли и чулки в тон платью. Я не привыкла к двухдюймовым каблукам, тем более если предстояло делать реверанс императрице.

Я все еще не была уверена, что духи с ароматом ландыша, которым подруга с избытком опрыскала меня, перебили запах гари от щипцов для завивки. Но здесь это не имело значения. Квартира Бернар, как обычно, источала тяжелые ароматы тропического цветения и экзотической дикой природы.

Первый трофей, который сразу бросился нам в глаза в салоне, – ковер из бурой шкуры медведя, так поразивший меня при первом визите к актрисе. Огромная свирепая голова встречала гостей пустым взглядом стеклянных глаз размером с монокль и обнаженными клыками, торчащими из массивных челюстей, раскрытых во всю ширь. Один неверный шаг поближе к пасти исполина – и от прекрасных чулок цвета нильской зелени останутся одни дыры.

– Какая проблема для шлейфа, – пробормотала Ирен, последовав за «шлейфом» моих невысказанных мыслей. – К счастью, ни у одной из нас его нет.

Она первой направилась к медведю, обогнав, как всегда, осторожного Годфри и меня с моим нежеланием идти вперед. Для визита в эту оранжерею восточного декаданса Ирен надела легкомысленный наряд от Роуз Дюбарри – юбка и лиф, задрапированные собранным на плечах розовым тюлем с черными бархатными крапинками; декольте, талию и турнюр украшали черные бархатные банты с золотой каймой. Бриллиантовое ожерелье от Тиффани обвивало ее шею между двумя рядами жемчуга, а сверху была приколота брошь от Тиффани, которую ей подарил Годфри: усыпанные бриллиантами скрещенные ключи, скрипичный и обыкновенный, которые обозначали ее двойной интерес – к музыке и к тайнам. Это был самый подходящий для Ирен герб, символизирующий аристократичность ума и таланта, перед которой меркло любое количество голубой крови.

Темные волосы примадонны обхватывала на уровне лба узкая золотая лента. Высокий плюмаж из розовых страусовых хохолков колыхался над копной волос причудливой короной. Длинные телесно-розовые перчатки, похожие на нежную детскую кожу, придавали рукам вид скандальной наготы. В своем божественном наряде Ирен переступила через оскалившуюся пасть медведя розовыми шелковыми туфельками с черными бархатными бантами на носах, невозмутимо преодолев опасное препятствие.

Появление моей подруги не осталось незамеченным присутствующими двумя десятками гостей, хотя, без сомнения, некоторые ожидали императрицу. Мужчины в классическом черно-белом облачении перемешались с блестящими вечерними платьями пастельных оттенков, напоминающими цветочные клумбы. Головы поворачивались и поднимались, сигареты замирали на полпути до рта, разговоры смолкали, потому что все взгляды были сфокусированы на Ирен. В тишине я обратила внимание на светловолосую женщину с королевской осанкой напротив нас. Представительного вида, статная, как греческая богиня, она была одета в фиолетовое платье из тафты, столь богато расшитое бирюзой и бисером, медным и серебряным, что корсаж выглядел как богатый восточный щит. Мне стало любопытно, не лязгает ли он, когда хозяйка двигается.

На какое-то мгновение под впечатлением от наряда я решила, что перед нами российская императрица, и с трудом удержалась от безумного порыва сделать реверанс. Затем гости снова начали болтать и их ряды сомкнулись, заслонив от нас привлекательную своей дикой грацией фигуру. Годфри тоже не обошел вниманием ее присутствие.

– Уверен, – он доверительно склонился ко мне, следуя за нами в заполненную людьми комнату с темно-красными стенами и птицами в клетках, где духи и дым смешивались в плотную завесу, – что ты зафиксируешь в своем дневнике не только эту незнакомку, но и каждую экзотическую деталь сегодняшнего вечера, включая наряд Ирен. А ты когда-нибудь описываешь мою манеру одеваться?

– Ну… не часто. Это не так интересно.

– Вот спасибо.

Я с опозданием посмотрела на него. Молодой адвокат мог соперничать по красоте с театральным актером: традиционная строгая черно-белая гамма вечернего костюма подчеркивала его почти черные волосы и светло-серые глаза. Если бы он не был моим работодателем, а теперь и мужем моей дорогой подруги, я вполне могла бы однажды начать лелеять надежды на его счет. Но записывать детали его наряда…

– Прости, Годфри, но наш век налагает слишком много ограничений. Мужчины одеваются так, как и подобает: без особого тщеславия, не напоказ, в неизменном стиле. Прости за прямоту, но о мужчинах больше судят по их делам, а не по наряду.

– Однако мне приходится носить парик из лошадиного волоса и устаревший балахон, когда я выступаю в суде, – усмехнулся он, сверкнув глазами. – Кажется, когда мужчины совершают самые серьезные вещи, например идут на войну, им как раз и приходится облачаться в наиболее глупые наряды. Если взять тех, кто был вынужден носить военную форму, как, например, наш бывший офицер Стенхоуп, то они часто меняют свой гардероб на экзотические свободные одежды Востока. Это говорит о неудовлетворенности мужчин скучным покроем нашего костюма. Возможно, ты запишешь это наблюдение в свой дневник.

– Возможно, – согласилась я, ничего не обещая. Мои дневники были единственным местом, где я являлась главным судьей и арбитром, божеством для себя самой, пусть и скромного масштаба.

Мы маневрировали вокруг медведя и мимо буфетного стола с обычными (и часто несъедобными) излишествами французской кухни. Этот неаппетитный рог изобилия был полон таких варварских лакомств, как сырые устрицы и горы русской икры, сияющей, будто черные бусинки глаз маленькой змеи.

Затем мы подошли к богато декорированному коврами возвышению, где возлежала на своем знаменитом диване наша хозяйка в свободном наряде из китайской парчи с огромным шлейфом из тяжелого дымчато-голубого бархата. Все окна были закрыты, чтобы не сбежали многочисленные домашние питомцы Сары, поэтому атмосфера была душной и усыпляющей.

Сама мадам Бернар обмахивалась массивным страусовым веером персикового цвета, который с силой колыхал облако ее золотисто-рыжих волос. Взглянув на нее, я едва не чихнула, но удержалась, боясь разрушить свою прическу.

Бернар сразу же нас увидела.

– Ирен! – Последовали поцелуи щека к щеке, в результате чего изящный страусовый плюмаж Ирен чуть не пострадал от взмахов угрожающего веера Сары.

– Мой обожаемый Годфри! – Поцелуй (с его стороны) в руку; воздушный поцелуй (с ее стороны), улетевший за дрожащий горизонт ее веера.

– И милая мисс Аксли! – Кивок (с моей стороны) и игриво-предупреждающее покачивание пальца (с ее стороны). – Но где же ваш пропавший джентльмен?

– На холсте, – ответила я.

Бернар моментально повернулась к Ирен с выражением ужаса:

– Его завернули в парусину и бросили в море?

Ирен улыбнулась:

– Нелл имеет в виду, что ей на память остался только написанный маслом портрет.

Божественная Сара подмигнула мне с заговорщицким видом:

– Иногда я думаю, что идеальная среда для мужчин – масло, желательно горящее. – Она стремительно осмотрела мой наряд: – Но вы, моя дорогая мисс Аксли, выглядите в зеленом восхитительно, прямо-таки по-королевски. Вам не хватает змеи для такого наряда. Если я найду Оскара, можете поносить его сегодня вечером…

Она принялась рыться в груде подушек, и, к моему сожалению, среди узорчатых тканей действительно зашевелилось нечто длинное и извилистое. Меня охватил приступ паники.

– Не буди спящих змей, – посоветовала Ирен. – У бедной Нелл сегодня была довольно неприятная встреча с рептилией.

– Неприятная? Змеи обычно ведут себя очень тактично. Где же та противная тварь, которая расстроила мою обожаемую мисс Аксли? Я завяжу ее узлом, пока она не пообещает исправиться.

– Боюсь, не могу ее продемонстрировать. Мне пришлось ее пристрелить.

– Какая жалос-с-сть, – прошипела Сара с симпатией. (Если кто-то решит заподозрить меня в предубеждении против актрисы или в преувеличении, то должна подчеркнуть, что «жалость» по-французски – «triste», и Сара буквально так и сказала: «trissste».) Актриса удостоверилась, что все глаза в салоне устремлены на нее, а потом заговорила дальше: – Мне тоже однажды пришлось пристрелить змею. Отто сожрал все подушки на софе. Совсем распустился.

– Имя той змеи нам неизвестно, – сказала Ирен. – Только ее вид: кобра.

Божественная Сара выпрямилась посреди подушек:

– Кобра?! Ты убила ядовитую змею? Отто был всего лишь удавом-констриктором и, как большинство мужских особей, не представлял опасности, если с ним не обниматься. Но кобра… Ты опять меня поразила, моя неподражаемая Ирен. Я восхищаюсь твоей меткостью. Кобра – гораздо меньшая по размеру цель, чем удав. – Она указала на пару пестрых длинных змей толщиной чуть ли не с мужской цилиндр, которые картинно обвивались вокруг литой металлической ножки торшера и тропического дерева в горшке.

– В комнате было темно, – добавила я.

Сара принялась ожесточенно обмахиваться веером:

– Да еще в темноте! Еще более удивительно.

– Не совсем, – прокомментировал новый голос на безупречном французском. – Предполагаю, леди целилась в капюшон, который был полностью развернут, если змея поднялась для нападения. Голова кобры – единственное место, куда имеет смысл стрелять.

Мы повернулись и увидели господина в вечернем костюме. Несмотря на изысканный наряд и совершенный французский, я бы не назвала его джентльменом в старом смысле этого слова. Я еще не встречала пары голубых глаз с таким леденящим взором. Хотя ему было пятьдесят или больше, черты оставались энергичными, а челюсть выглядела такой мощной, что я сразу же вспомнила о медведе у наших ног. Седые волосы незнакомца на макушке поредели, но лысина не сделала его комичным. Напротив, она даже усилила воинственность его вида: казалось, это скорее вызов, чем влияние природы. Пятно гладкой кожи на голове напоминало тонзуру фанатичного монаха. Я не часто замечаю мужское начало, но этот человек поразил меня внутренней силой, врожденной уверенностью в своей власти над другими созданиями, как будто он сам по себе представлял закон. Его влияние на других было невероятно мощным. Ирен не подавала виду, но я заметила, что ее обостренный инстинкт мгновенно включился, будто вспыхнул огонь. Она излучала готовность к действию, как охотник, который выслеживает опасную дичь и неожиданно видит ее прямо перед собой.

Годфри был не менее обеспокоен, хотя те, кто его не знал, могли ничего не заметить. Его выражение лица стало сосредоточенным и настороженным. Он тоже сконцентрировал все свои аналитические способности на незнакомце.

– Мой дорогой капитан Морган! – С этими словами Сара поднялась, взметнув складки тафты и бархата, и двинулась вперед – ее наряд так шелестел, что я стиснула зубы, – по ступенькам возвышения, чтобы протянуть гостю руку.

Капитан Морган наклонился к руке, сдержанно приветствуя актрису со старомодной церемонностью богемского дворянина, породу которых я хорошо изучила; поцелуй, однако, был вполне подобающим. Некоторые последние события научили меня разбираться в нюансах, которые могут быть скрыты в поцелуе.

– Что вы мне принесли? – промурлыкала Сара глубоким грудным голосом.

– Если мадам желает, чтобы я преподнес презент в присутствии гостей… – Капитан хлопнул в ладоши.

Вошли двое слуг в тюрбанах с лицами цвета café au lait[38]; они пронесли над расстеленной на полу медвежьей шкурой огромный меховой рулон.

– Это… восхитительно! – воскликнула Сара, когда мужчина стал на колено, чтобы развернуть у ее ног гигантскую шкуру. Мы втроем отскочили, чтобы волна белого меха не захлестнула носки наших туфель. – Необычайно!

– Меньшего хозяйка мировой сцены и не заслуживает, – галантно заявил капитан Морган.

Пока у его ног клубилась шкура белого медведя, я заметила, что на капитане в дополнение к вечернему наряду были черные ботинки, начищенные до обсидианового блеска, – но ботинки, а не туфли! Я начала пересматривать свое представление о не слишком большом значении одежды мужчин. Конечно, ботинки на званом вечере говорили о пренебрежении условностями общества.

Огромная белая шкура заканчивалась головой, которая была больше, чем у распростертого на полу бурого медведя, и с еще более острыми зубами. Мы все безмолвно рассматривали невероятный подарок.

– Я выстрелил в него один раз, – небрежно похвастался капитан. – В глаз, потому что на шкуре не должно оставаться следа. Конечно, дырку от пули теперь закрывает стеклянный глаз.

– Как разумно, – сказала Сара. – Но где?..

Лицо капитана Моргана искривила улыбка, предназначенная некомпетентной публике; она открывала зубы, такие же желтые и крупные, как и у его массивной добычи.

– Как вы знаете, я охочусь на бурых медведей в России. На северных окраинах той земли, где ледники спускаются южнее, к палаткам самых дальних форпостов людей, царит огромный полярный медведь, оставаясь практически невидимым на фоне бесконечного ковра изо льда и снега. Те места называют Сибирью. Я облачился в шкуру тюленя, вывернутую наизнанку, поэтому моя одежда совпадала по цвету с ледяной пустыней, где охотятся на огромных полярных медведей.

– Вы взяли больше одного? – быстро спросила Ирен.

Капитан Морган кивнул своей лысой головой с насмешливо-сдержанной гордостью:

– Царь дает разрешение на мои охотничьи экспедиции в России, и я имею честь сделать подарок хозяйке. – Он повернулся к мадам Саре: – Это единственная шкура полярного медведя, которую я увез дальше Санкт-Петербурга.

– Вы будете всецело вознаграждены, – пообещала она со счастливым видом, – даже если это окажется не по вкусу моему импресарио герру Гейне. Шкура слишком чудесная, чтобы я могла устоять. Пусть ее положат на диван.

Слуги в тюрбанах поняли французский, так как мгновенно подскочили и водрузили шкуру медведя на нужное место. Она покоилась там во всем варварском великолепии. Сара улеглась поверх нее, рассчитав расстояние до дюйма, а потом до запястий погрузила руки в густой мех.

– Трудно поверить, что сегодня вечером я удостоена чести принимать у себя не только императрицу России, но и императора полярных медведей. Вы несравненный охотник, капитан. Я бы дрожала от страха, будь я вашей добычей.

Он рассмеялся, и звук получился резким и нерадостным.

– Так и должно быть, мадам.

Он подошел поближе к нам, пока остальные гости Сары, столпившись вокруг, осматривали подарок, и обратился к Ирен:

– Меня интересует расцветка вашей кобры… мадам, верно?

– Да, – ответил Годфри по-французски с такой леденящей вежливостью, что мужчина развернулся, словно на него напали из засады. Будучи охотником, он хорошо умел распознавать характер и знал, как и я, что Годфри особенно опасен, когда спокоен.

– Месье?.. – начал капитан, желая узнать имя собеседника.

– Годфри Нортон, – резко произнес Годфри по-английски.

Сильные челюсти капитана захлопнулись, словно ему нанесли невидимый удар. Затем свирепые голубые глаза сузились и сфокусировались на мне:

– И миссис Нортон? – спросил он с совершенным британским произношением.

– Миссис Нортон – леди у вас за спиной, – произнесла Ирен на безупречном французском, – которая застрелила змею. Это мисс Хаксли, наша спутница.

– Американка! – Капитана не одурачил совершенный выговор моей подруги, и его голубые глаза, как пули, вонзились в Ирен. – Значит, на континенте вы просто путешествуете?

– Я перелетная птица, капитан, – небрежно сказала примадонна, – как и все мы.

– Но ваш дом в Америке.

– Один из них. Иногда.

– Я всерьез спрашивал о кобре. У меня большая коллекция змеиных шкур.

Ирен задумалась, опустив взгляд на свой веер и по-детски прикусив губу:

– Не могу поклясться, что я застрелила ее точно в глаз, сэр. Возможно, она не подойдет для вашей коллекции.

– Не обязательно, чтобы змеиная шкура была целой. Я просто люблю стрелять в кобр. И мне нравится иметь этому подтверждение.

– Она бы меня убила, – ответила Ирен. – Вот почему я ее застрелила. Но полиции Парижа она интересна не меньше вашего. Вероятно, вам следует спросить у них.

– Вероятно. – Капитан обвел нас своим ледяным взглядом: – Простите, что прервал вашу беседу. Пожалуйста, продолжайте.

Он еще раз поклонился, что выглядело скорее оскорблением, чем вежливостью, и покинул возвышение.

Сара отвлеклась от поглаживания своего нового трофея и обратилась к нам:

– Должна признаться… – ее большие сине-зеленые глаза сузились, как у Люцифера, – что англичане редко производят на меня впечатление. А капитану это удалось. В нем есть страсть. К сожалению, игра, которой он одержим, слишком жестока.

– Кто он? – спросил Годфри.

– Капитан Сильвестр Морган, раньше служил в войсках ее величества в Индии. Он привез мне всех этих славных медведей. Я бы не стала украшать свой дом шкурами больших кошек: их я могу привозить в салон живыми, как Миннетт. – Она кивнула на юного гепарда, неуклюже возившегося в одном из углов гостиной. – Но медведи… Они слишком велики для домашних питомцев.

– Как ты познакомилась с капитаном? – поинтересовалась Ирен.

– Он не из тех, кто полагается на случай. Он сам представился мне в качестве моего поклонника.

– И давно?

– Разве по-настоящему умная женщина помнит подобные вещи? Ты еще спроси, сколько у меня было любовников, дорогая Ирен. Нужно прожить такую жизнь, которую не спрячешь в клетку обычных дат. Но с ним я знакома уже несколько лет. Он появляется и исчезает. Говорят, ни один тигр в Индии не в силах ускользнуть от его метких выстрелов, но, конечно, ему хватает такта не дарить мне тигриные шкуры. – Она рассеянно погладила белый медвежий мех.

– Я понимаю, – сказала Ирен после небольшой паузы, – что по-настоящему умную женщину одинаково утомляют любые уточнения, но могла бы ты сообщить нам, когда приедет императрица?

– Ах да! Конный гонец сообщил вполне официально. Она явится в девять и уедет через полчаса. Ты должна выступить в этот интервал времени. Надеюсь, ты подобрала что-нибудь короткое. Инструмент вон там.

Сложенный веер Бернар указал на рояль в углу гостиной. Впрочем, с тем же успехом это могла быть задрапированная клетка с тигром. Ирен направилась туда, и мы с Годфри последовали за ней.

Она подняла расшитое шелком покрывало, которое было украшено вечным лозунгом актрисы: «Quand même» – «Вопреки всему».

– А вот и Оскар, Нелл. Сара права: тебе следует носить его как аксессуар.

Ирен двумя пальцами взяла с пыльной крышки свернувшуюся клубком индийскую зеленую змею. В ответ Оскар обвился несколько раз вокруг ее руки. Телесные перчатки моей подруги слишком искусно мимикрировали под цвет ее кожи. Я еле сдержала дрожь при виде картины, которую представляла собой эта парочка, – они напомнили мне историю о глупой Еве в смертельно опасном Эдеме.

Годфри стряхнул Оскара с Ирен и повесил его на щебечущее растение с пухлыми листьями. На самом деле щебетание исходило от обитателя птичьей клетки, которую заслоняла листва.

Ирен подняла крышку и тронула клавиши:

– Сомневаюсь, что оно настроено. Музыка – не сильная сторона Сары. Но это будет плохим оправданием для концерта.

– У тебя есть оправдание, Ирен, – напомнила я подруге, стараясь, чтобы реплика не прозвучала слишком сочувствующе.

Она улыбнулась:

– Это верно, Нелл. Что значит музыкальная репутация мадам Нортон, если ее влечет любопытство?

– Речь не только об этом. – Годфри достал из золотого портсигара пару темных сигарет и предложил одну Ирен.

Через мгновение зажженная спичка замигала в нашем затененном углу салона, а потом тревожно, как глаза зверя в темноте, вспыхнули два ярко-красных огонька. Обгорелая спичка проделала дымящийся путь в пустое фарфоровое блюдце на рояле.

– Да, – с опозданием согласилась Ирен, задумчиво глядя на гостей сквозь занавес дыма.

Я последовала ее примеру, но никого не узнала, кроме жуткого убийцы медведей, и то только по его лысине. Салон приобрел загадочную ауру монмартрского бистро, настолько его заполнил дым. С сожалением должна отметить, что курение, даже среди женщин, вошло в моду в артистических кругах вроде этого. Мало кто возражал против миниатюрных сигарет, поскольку их запах был мягче, чем у сигар. И немало дам носили в сумочке портсигары, украшенные драгоценностями, как делала Ирен. Мне стало любопытно узнать, курит ли российская императрица.

– Годфри, – неожиданно сказала Ирен, – ты просматриваешь политические колонки в газетах. Что там пишут о России и тамошней королевской чете?

– Слишком большая тема для краткого изложения.

– Ты божественно умеешь излагать все в двух словах, – произнесла она с улыбкой. – Пожалуйста, расскажи.

– Считается, что Александр Третий абсолютный самодержец.

Ирен кивнула:

– А его супруга?

– Мать их шестерых детей. Он ее очень любит. Ее единственный недостаток – пристрастие к парижской моде.

– Значит, образцовый брак.

– С виду так и есть. Но царям нелегко сохранять голову на плечах. У династии Романовых длинная история предательств внутри семьи и убийств, организованных внешними врагами ради обладания троном. Германия отхватывает куски территории вдоль границ русского медведя. Англия неизменно препятствует продвижению России в сторону Индии.

– Значит, Франция – наиболее очевидный союзник России.

– На данный момент.

Ирен неожиданно выпрямилась и затушила сигарету в блюдце:

– Политика невероятно скучна, Годфри! Смотри, вон идет императрица – возможно, она спасет вечер. Предсказываю, что скоро прием станет гораздо более увлекательным.

Действительно, суматоха у входа сменилась появлением русского офицера с медалями на мундире, который объявил:

– Ее императорское величество царица Мария Федоровна, императрица всея Руси.

– Из твоих слов, Годфри, – прокомментировала Ирен вполголоса, – можно сделать вывод, что даже одной русской хватит, чтобы разобраться в ситуации, так же как и единственной кобры достаточно для тренировки в меткой стрельбе.

– Действительно, – сказала я, сосредоточившись на приближении первой в моей жизни императрице.

Представьте мое удивление, когда в салон вошла невысокая темноволосая женщина, тоненькая, как юная школьница. Однако ее изысканный наряд и драгоценности вызывали уважение, которое без них было бы невозможно при ее миниатюрности.

Она озарила задымленный декадентский салон, словно солнце, сияющее во всю мощь над сумрачным болотом. Платье из желтой тафты книзу переходило в водопад светлых кружев. Бриллианты канареечного оттенка обвивали ее шею и запястья и блестели в тиаре на ее темных волосах. Но особенно великолепной была радостная улыбка на ее лице.

Сара поднялась и сделала глубокий реверанс перед кукольной фигурой царицы. Обменявшись с ней несколькими неслышными словами, Бернар повернулась и представила Ирен, которая вышла вперед и тоже склонилась в глубоком, хотя менее театральном, чем у Сары, реверансе.

Следующим представили Годфри. Я ни разу не видела, чтобы он кланялся в пояс, но ему удалось сделать это вполне изящно. Затем – о боже! – настала моя очередь… Я плохо запомнила сам момент, что типично для меня в стрессовых ситуациях. Мы, девушки из Шропшира, с младых лет учились делать реверансы на маловероятный случай «встречи с королевой». Я никогда даже не мечтала встретить русскую императрицу, но все же изобразила перед ней почти такой же реверанс, какой предназначался бы нашей собственной королеве, решив, что этого достаточно. В конце концов, Годфи называл отношения между нашими странами «непростыми». Мне показалось уместным внести немного прохладцы. Больше всего мне запомнились замечательные глаза царицы: темнее, чем у Ирен, и блестевшие доброжелательным вниманием.

Представили остальных, в том числе шесть или семь спутников, прибывших с императрицей: крупные светловолосые мужчины в форме, напоминающей мундир короля Богемии; высокие женщины, блондинки и брюнетки, сияющие драгоценностями и чужеземными глазами. Лиц я не запомнила, кроме высокой светловолосой женщины, которую я заметила раньше, – так, значит, она тоже русская! Я осведомилась у Годфри, который час, и он, достав карманные золотые часы, ответил, что пятнадцать минут десятого.

Неожиданно рядом со мной появилась Ирен. Она взяла меня под локоть, а Годфри, к моему большому удивлению, воспользовался возможностью, чтобы уделить внимание варварскому буфетному столу. Ирен никогда не ела перед выступлением, и Годфри знал, что я не проглочу ни крошки со стола Божественной Сары; однако некоторые мужчины могут есть всё и везде. Сей факт заставил меня погрузиться в неприятные размышления о пищевых пристрастиях Квентина в прошлом.

– А теперь, Нелл, – обратилась ко мне Ирен, не беспокоясь о кулинарной неразборчивости Годфри, – тебе придется сесть за расстроенный рояль Сары и взять аккорд фа-минор.

– Мне? Ты раньше не упоминала, что потребуется моя помощь.

– Я планировала аккомпанировать сама себе, но не проверила инструмент Сары заранее. На него нельзя рассчитывать. Не пугайся. Я все предусмотрела и готова спеть а капелла, но мне нужно где-то начать. Один аккорд. Конечно, ты с этим справишься.

– Фа-минор?

– Фа-минор.

– По-моему… я помню, где это.

– Я тебе покажу, прежде чем мы начнем.

– А потом что мне делать?

– Оставайся сидеть и постарайся не привлекать к себе лишнего внимания, – сухо ответила примадонна.

– Значит, фа-минор?

– Да!

– Я немного играла на пианино в детстве.

– Знаю.

– Но раньше я никогда не выступала.

– Это не «выступление». Даже Казанова справился бы. Двумя лапами. Тебе же потребуется только одна рука.

– Сколько времени нужно держать аккорд?

– Пока я не начну петь.

– Понятно. – Она увлекла меня в угол с роялем и посадила на маленький стул, обитый кожей – изодранной довольно большими кошачьими когтями. – Ой!

– Ничего страшного, Нелл. – Ирен поместила мою правую руку на клавиатуру и направила пальцы на нужные клавиши. – Вот здесь. Просто нажми, подержи, а затем плавно отпусти.

Насколько плавно? Я собиралась задать вопрос, но Ирен уже повернулась лицом к салону. Я посмотрела на тех, кто находился за фигурой примадонны, и обнаружила, что во время нашей бурной дискуссии императрица и ее свита расселись полукругом вокруг нас и даже Сара Бернар заняла обычный стул с прямой спинкой! Я быстро взглянула на свои пальцы. Они не сдвинулись. Наверное. Но если палец соскользнул на соседнюю клавишу, когда мое внимание было отвлечено, то в результате я возьму катастрофический аккорд из других нот.

Ирен стояла в двух футах от меня, спокойно расправляя складки юбки и прочищая горло. Надо было напомнить ей, что курение не принесет голосу ничего хорошего. Вот сейчас я возьму неверный аккорд, а она как каркнет, и это станет концом маленькой шарады у Сары!

Несколько джентльменов стояли в глубине комнаты между декоративными пальмами, птичьими клетками и затаившимися змеями, и среди них сияла лысиной голова капитана с неутомимыми голубыми глазами. Ряд мужчин в вечерних костюмах напоминал шеренгу пингвинов или оловянных солдатиков. Это сравнение сразу же заставило меня вспомнить о первоначальной причине нашей экспедиции – о неожиданном исчезновении Квентина Стенхоупа. Мог ли он действительно появиться здесь? Увижу ли я его снова… или он увидит, как я выставлю себя дурой за клавиатурой заброшенного рояля? О боже…

– Моя многоуважаемая гостья, сопровождающие лица и мои дорогие друзья, – произнесла Сара, встав за спинкой своего стула. – По просьбе ее величества я представляю свою подругу мадам Нортон, которая исполнит песню по своему выбору. Она будет… ей аккомпанирует ее наперсница мисс Аксли.

Я яростно затрясла головой, но Сара уже уселась с выражением блаженного удовлетворения человека, выполнившего свой долг.

Поразившая меня светловолосая дама отделилась от группы приближенных императрицы и подошла к нам, при этом ее переливающийся корсаж отчаянно лязгал.

– Ее императорское величество готова, – сообщила она Ирен по-французски с гортанным акцентом. – Я тоже жду вашего выступления. Я слышала самые высокие оценки вашего таланта.

– Надеюсь, вы не будете разочарованы, – произнесла Ирен в ответ на странную многозначительность, которая прозвучала в словах блондинки. – Я лишь скромная певица-любительница, – добавила она беспечно.

– Не будьте к себе несправедливы, мадам, – отозвалась женщина, и ее глаза цвета русского вишневого янтаря сверкнули в унисон вышивке бисером на ее наряде. – Начинайте, когда будете готовы. – Она загремела нарядом, удаляясь… и присоединилась к капитану Сильвестру Моргану в глубине салона!

Ирен не следила за ее уходом, усиленно сосредоточиваясь на грядущем пении. Момент концентрации почти всегда предварял ее выступления. Затем она посмотрела через плечо на меня и кивнула.

Моя несчастная рука нажала на несчастные клавиши, на которых лежали пальцы. Прозвучавший аккорд точно был в миноре, но я не могла представить, как можно найти в нем начальную ноту.

Затем раздался голос Ирен, глубокий и скорбный, как колокол. Из ее горла лился чистый звук, а не просто песня. Печальная, мощная музыка, созданная для скорби. Не могу сказать, как долго длилось выступление, прежде чем я поняла, что звук превратился в слова, и слова эти не немецкие, и не французские, и не богемские, хотя и созвучные с последними, – русские! Когда Ирен выучила русский? И когда она отрепетировала это иностранное произведение, которое так отличалось от энергичных народных мелодий Дворжака?

Погружаясь в странную новую музыку, я продолжала держать напряженные пальцы на клавишах. Хотя звук уже давно затих, я боялась прервать песню, убрав руку. Однако конечность активно протестовала против такого неестественного положения. Но едва я решила убрать по очереди пальцы с клавиш, мое внимание привлекло движение поверх рояля.

Край покрывала, которое драпировало верхнюю часть и свисало по бокам, пошел волнами. Хотя голос Ирен, казалось, заставлял даже стены вибрировать в согласии с ним, я серьезно сомневалась, что шелк в состоянии следовать этому примеру… особенно если трепещущая волна медленно перемещается от одной части рояля к другой!

Я замерла без движения, правая рука застыла в неудобной позиции, взгляд не решался оторваться от ткани, в то время как ее ужасные волны опускались и поднимались в ответ на выразительные переливы голоса Ирен.

Где сейчас маленький Оскар? Кроме того, где более крупные змеи, которых держит у себя Сара Бернар, – огромные мускулистые твари в пестрой шкуре, которых фамильярно называют питонами-констрикторами? Я слышала о заклинателях змей; возможно ли, что Ирен оказалась прирожденной певицей-заклинательницей змей? Тогда я буду первой аккомпаниаторшей, которая выступила в тандеме с рептилией!

Я нервно осмотрелась, пытаясь найти хотя бы малейшие возможности для побега. Ничего; у меня не было другого спасения, кроме кувырка назад вместе со стулом в надежде вовремя выпутаться из своего наряда и помешать змее довести меня до полного позора.

Голос Ирен продолжал пульсировать трагической скрипкой, донося до нас странные горловые слова песни. Часть моего сознания отмечала, что выступление примадонны превосходно и что ее пение а капелла обладает богатством и силой, о которых раньше я и не подозревала. И хотя я не могла не признать, что выбор музыкального произведения сделан блестяще и приводит публику в восторг, мне было не под силу продолжать сидеть под гипнозом постепенно приближающейся змеи, какой бы породы она ни была!

Сначала я подняла указательный палец. Затем безымянный и мизинец. Оставалось только убрать большой палец с белой клавиши – и я освободилась бы от рояля. Возможно, слегка отталкиваясь ногами, мне удалось бы отодвинуть стул назад, и тогда я смогла бы беспрепятственно наклониться вбок, вскочить и убежать!

Но тут зал вокруг меня взорвался грохотом, и я, хоть и осуществила задуманное, не смогла ретироваться. Все поднялись и бешено аплодировали Ирен – кроме императрицы. Впрочем, на моем месте она бы тоже вскочила, будь она хоть трижды императрицей.

– Позвольте? – раздался мужской голос гораздо ближе, чем приличествовало.

Я взглянула в сторону рояля и обнаружила знаменитого убийцу медведей, ожидающего моего разрешения на какое-то действие. Я молча кивнула.

Он сдернул ткань.

Судорожно вздохнув, я поскорее прихлопнула рот рукой, чтобы заглушить звук.

Длинное, темное, мохнатое… нечто скорчилось на полированном дереве.

Капитан Морган улыбнулся своей безрадостной улыбкой и поднял уже слегка приоткрытую крышку рояля. Из недр инструмента он извлек маленькое волосатое существо, похожее на гнома.

– Обезьяна-капуцин, – объявил он. – Хорошо, что вы почти не играли на рояле. Негодник был внутри, высунув наружу один лишь хвост, который, как я думаю, живо реагировал на музыку. Надеюсь, он вас не испугал.

– Ни в коей мере, – сумела прохрипеть я.

Капитан Морган позволил зверьку пробежать по руке до плеча и обернуть свой чрезвычайно длинный хвост вокруг его шеи. Затем охотник посмотрел вслед Ирен, которую позвали выслушать поздравления императрицы.

– Ваша мадам Нортон политик, – насмешливо произнес он, и это было странно, потому что Ирен совсем недавно объявила, что считает политику скучной. – Из красивых женщин получаются очень опасные политики. Передайте ей, что мой интерес к змее остается прежним. Скажите, что ей следует уступить кобру мне.

– Уступить? Очень странные слова, сэр.

– Повторите их ей в точности. Можете это сделать?

Его снисходительный вопрос напомнил мне, что кое-кто считал меня любительницей приключений. Я взяла себя в руки:

– Передам дословно.

Ужасный мужчина кивнул, а тем временем обезьяна продолжала сидеть у него на плечах, обхватив когтистыми лапами его лысую голову. На мгновение оба показались мне адским гибридом человека и зверя.

– Уж постарайтесь, – коротко произнес он и покинул меня.

Глава пятнадцатая

В родную гавань

– У меня только один вопрос, – сказал Годфри на следующее утро после нашего командного выступления на бульваре Перейр.

После позднего завтрака – Ирен и Годфри насладились им в постели – мы собрались в маленькой гостиной в передней части дома, которая служила музыкальной комнатой. Здесь клетка Казановы соседствовала с красивым большим роялем, на покрытую шалью крышку которого попугай вечно выплевывал виноградные косточки и шелуху от семечек.

– Какой же, мой дорогой? – лениво спросила Ирен. (Хотя обычно она обладала просто демонической энергией, но после выступления, как ни печально, очень легко переходила в состояние лени, столь характерное для театральной братии.)

Годфри отложил парижские газеты, напечатанные на чрезвычайно тонкой бумаге вроде той, в которую заворачивают пирожные. Я очень подозреваю, что слово «иллюзорный» было изобретено в Париже.

– Как называется произведение, которое ты пела вчера вечером для императрицы? – спросил адвокат.

Ирен потуже завернулась в халат из фиолетовой тафты, шумно выражая свое удовлетворение; ее ноги в атласных фиолетовых домашних туфлях были скрещены на оттоманке.

– Как приятно, что ты спросил. Это ария из довольно свежей оперы Чайковского «Евгений Онегин». Меланхоличная музыка, но такова и сама Россия, за исключением стильной и веселой столицы. Неудивительно, что все русские сочинения звучат как панихида.

– Меланхолия тебе идет, – заметил Годфри, – или, вернее, подходит твоему голосу. Когда ты пела, ни одна душа в салоне даже ресницами не смела шевельнуть.

Ирен села прямо, чтобы посмотреть на меня через плечо поверх своего рукава-фонарика:

– Дорогая Нелл, насколько я понимаю, ты превратилась в настоящий соляной столб во время моего исполнения и была так потрясена, что даже не смогла убрать руку с клавиатуры.

– Я старалась ничего не испортить, – заявила я, вставая со стула и подходя к клетке с Казановой.

Птица проковыляла по латунным прутьям клетки, приветствуя мое появление, особенно когда получила в качестве оливковой ветви крутобокую мускатную виноградину.

– Ты замечательно справилась, – заметила Ирен, делая глоток из кофейной чашки, с которой она не расставалась по утрам с момента подъема до полудня после таких поздних приемов. – Что сказал тебе капитан Морган? Я видела, как он показывал тебе смышленую маленькую обезьянку.

– Жуткая тварь! – Я не смогла сдержать дрожь, вспомнив, как существо устроилось на руках у того человека, будто дитя демонов. – Слова капитана Моргана не имеют смысла, хотя он настаивал, чтобы я в точности передала тебе сообщение. Думаю, сегодня утром стоит забыть обо всем.

Годфри с Ирен обменялись взглядами.

– Лучше расскажи нам, – сказал адвокат.

– Но капитан Морган такой странный тип! Зачем мне служить ему в качестве посыльного? И почему его так интересует Ирен?

– Вот именно, моя дорогая Нелл. – Глаза примадонны блестели, почти как черный кофе, наполнявший ее чашку. – Ты снова с научной точностью выделяешь самое главное. И ты абсолютно права, что считаешь меня совершенно незначительной персоной. Однако мне все-таки хотелось бы услышать сообщение капитана.

– Хватит болтать! – прокаркал Казанова, высовывая возмущенную голову за новым виноградом: отвлекшись на обсуждение, я перестала его кормить.

Птица получила свой виноград, а Ирен получила ответ.

– Капитан Морган был очень груб, – заявила я. – Он напомнил, что его по-прежнему интересует змея, которую ты убила. И настаивал, что тебе лучше отдать шкуру ему.

– Он именно так и сказал?

Я вздохнула:

– Если хочешь, я могу сходить наверх и свериться с дневником…

– Хочу, – ответила она. – Ничто не сравнится с точностью слов, которые сразу же попадают на бумагу.

Я покинула Казанову, который продолжал выкрикивать: «Казанова хочет печеньку», – обращаясь к моей удаляющейся фигуре, и затопала вверх по ступенькам, направляясь в свою спальню.

Когда я вернулась, Ирен все еще отдыхала в обитом тканью кресле, возложив ноги на оттоманку, но только теперь ее маленький эмалевый мундштук украсила сигарета, наполнив комнату змейками дыма.

– Ну и?

Я вытянулась перед супругами, как прилежная школьница, и зачитала свои записи:

– Ужасный вечер закончился тем, что обезьяну вытащили из рояля. Страшный убийца медведей сказал: «Ваша мадам Нортон политик. Из красивых женщин получаются очень опасные политики. Передайте ей, что мой интерес к змее остается прежним. Скажите, что ей следует уступить кобру мне».

Я захлопнула дневник, сжала губы и в ожидании уставилась на друзей.

Ирен посмотрела на Годфри, который в свою очередь посмотрел на меня.

– Он именно так и сказал: его интерес к кобре остается прежним? – спросила меня подруга.

Я кивнула:

– Яснее ясного.

После этого Ирен расхохоталась, и от ее бурного веселья мои крепко сжатые губы задергались.

– Ох, Нелл, многое в этом деле еще нужно прояснить, но как же замечательно, что ты умудрилась принять столь замысловатое послание за чистую монету!

– Капитан Морган говорил не буквально?

– Капитан Морган предупреждал меня. Его «кобра» – твой «Кобра».

– У меня нет никаких змей!

– Он говорил о человеке, а не о любительнице кусать людей. Квентин Стенхоуп. Помнишь? У него была шпионская кличка Кобра в Афганистане.

Я снова взглянула на страницы дневника, и аккуратные буквы, выведенные синими чернилами, приобрели неожиданно зловещий смысл.

– Значит, Кобра, в котором по-прежнему заинтересован капитан Морган, это… Квентин. И он хочет, чтобы ты уступила Квентина ему!

– Как будто у меня есть мистер Стенхоуп, чтобы отдать его капитану, – иронично заметила Ирен.

Я прижала открытый дневник к груди:

– Неужели ты готова его предать?

– Нет, но мне интересно, что попытался бы сделать капитан Морган, если бы знал местопребывание мистера Стенхоупа. Не волнуйся, Нелл, в крайнем случае я использовала бы твоего друга как приманку.

– Бедный Квентин! Неудивительно, что он сбежал из нашего коттеджа, опасаясь ловушки.

– Думаю, его побег скорее связан с капитаном Морганом – вероятно, владельцем духового ружья, как ты полагаешь, Годфри? – и в значительной мере с тобой.

– Со мной? Но моя роль в этом деле совершенно ничтожна.

– В настоящий момент ты являешься посредником между охотником и добычей.

– А какова твоя роль в этой игре в кошки-мышки?

– Ах! – Ирен вдохнула дым своей сигареты, будто он помогал ей думать, а потом сообщила нечто страшное: – Лучше назови это игрой кобры и мангуста – или тигра. Я убеждена, что капитан Морган – именно тот человек, которого мистер Стенхоуп знал в Афганистане под именем Тигр.

Даже Годфри выпрямился, услышав это:

– Тигр? Ты уверена, Ирен?

– Я-то уверена, но нет фактов. Мне снова придется попросить тебя покопаться в официальных бумагах.

– В Париже нет записей о войне англичан и афганцев! – победоносно объявила я.

Ирен посмотрела на меня, будто я пришла на прослушивание для роли сумасшедшей:

– Конечно нет. Они в Лондоне.

– Ты посылаешь Годфри в Лондон?!

– Нет. Я еду с Годфри в Лондон.

Ее супруг мягко рассмеялся, без сомнения, впервые услышав о столь смелом плане. К сожалению, Годфри в значительной степени был сговорчивее меня.

– Но, Ирен, тебе нельзя в Лондон! – воскликнула я.

– Возможно, от этого зависит жизнь мистера Стенхоупа, – напомнила она мне.

– Уверена, он привык сам заботиться о ней.

– Нужно изучить дело на месте, если мы хотим добраться до самых глубин.

– Я вовсе не уверена, что хочу добраться до самых глубин – или до самых высот – всей этой истории. И уж конечно, тебе ни в коем случае нельзя ехать в Лондон!

– Почему?

– Ирен, неужели нужно все время напоминать тебе очевидные вещи? Тебя считают погибшей в крушении поезда. Ты по собственному желанию инкогнито поселилась под Парижем. Тебя хорошо знают в Лондоне. Если ты туда поедешь, то неизбежно выдашь себя. Ты рискуешь привлечь внимание агентов короля Богемии, который, возможно, до сих пор не забыл о тебе. И ты почти наверняка привлечешь внимание мистера Шерлока Холмса с Бейкер-стрит.

– Он знает, что я жива.

– Но он предупредил тебя в Монте-Карло, чтобы ты избегали тех дел, которые касаются его. Я знаю, что ты задумала, не отпирайся! Ты сразу же кинешься искать доктора Уотсона, который связан с мистером Холмсом. И тут-то ты и попадешь прямиком в пасть змеи. И разрушишь свою анонимность.

– Боже мой, – спокойно произнесла Ирен, – ты выстроила целую теорию. Действительно, будет неразумно уехать с континента. Тут ты права, Нелл, – добавила она более покладисто. – Я бы сразу же нашла доктора Уотсона, чтобы узнать, не он ли спас мистера Стенхоупа, хотя совпадение… ну, скажем, маловероятно. – Она вздохнула и замолчала.

Я закрыла дневник и посмотрела на Годфри, который наблюдал за понуро склоненной головой супруги с беспокойством или, по крайней мере, с удивлением. Наконец Ирен резко выпрямилась, и впервые за все утро ее манера поведения стала оживленной.

– Ну конечно! Вот решение! Нелл, твоя непогрешимая логика еще раз указала мне путь. Ты должна поехать в Лондон с Годфри, а я останусь в безопасности в Париже, где меня не найдут. Как я могла упустить из виду такой очевидный выход?

– Я? И Годфри? Но…

– Тебе не угрожает опасность быть узнанной, и Годфри тоже. Никто из вас не был столь широко известен в Лондоне, как я. Или вы вели двойную жизнь?.. Нет. Конечно, вы оба умеете держаться скромно, не в пример мне. А раз Нелл беспокоилась бы во время моей поездки в Лондон…

– Я бы и беспокоилась.

– Я останусь здесь, дома в Нёйи, и буду сама беспокоиться о тебе! – Ирен откинулась на спинку стула со счастливым выражением ребенка, которому удалось избежать отхода ко сну, убедив гувернантку начать новую игру.

– Почему вообще кто-то должен ехать в Лондон? – пробормотала я.

– Потому что, дорогая Нелл, капитан Морган очень опасный человек. К тому же он идет по следу не только бедного мистера Стенхоупа, но и человека, которого мистер Стенхоуп надеется защитить. А теперь капитан Морган убежден, что мы вовлечены в интригу. Надо поглубже покопаться в деле если не ради чужих, то ради наших собственных шкур. Разве я не права?

– Мне не нравится твое выражение.

– Какое выражение?

– Про шкуры, – пояснила я. – Я достаточно насмотрелась на шкуры медведей, и мне совсем не хочется сталкиваться со змеиными шкурами в любой форме, пусть даже метафорической, как в реплике капитана Моргана.

Годфри рассмеялся:

– Деваться некуда, дорогая Нелл. Ирен попросила, чтобы коронер парижской полиции осмотрел… э-э… погибшую кобру, а также ее жертву. Он обещал заехать завтра, и полагаю, он так и сделает.

– Ты согласен с моим планом, Годфри? – требовательно вмешалась Ирен.

Он на мгновение задумался, с любовью глядя на жену:

– Я согласен, что надо действовать. Нравится нам это или нет, наша заинтересованность в Стенхоупе привлекла внимание людей с весьма зловещими целями… как по отношению к Стенхоупу, так и ко всем нам.

– Значит, решено! – Ирен встала и принялась с шелестом отряхивать свой халат из тафты. – Я останусь здесь и буду искать змей разных видов, пока вы оба отправитесь в Лондон и расспросите обо всем врача по имени Уотсон, который служил в Афганистане. – Она вздохнула и завистливо посмотрела на меня: – Думаю, моя дорогая Нелл, ты выбрала лучшую роль.

– Весь мир – театр[39], – объявил попугай, словно суфлер.

Подозреваю, таковым он и был.

Есть одна радость в приготовлениях к путешествию: они так занимают ум, что замечательно заглушают текущие потрясения и разочарования от жизненных неурядиц.

Итак, в те два дня, которые предшествовали нашему с Годфри внезапному отъезду, я была похожа на человека, быстро двигающегося сквозь туман. В голове роились мысли о Квентине Стенхоупе, в то время как руки споро разбирали английские блузы и чулки, корсеты и воротнички.

Хотя я прекрасно знала, что поездка – как и все недавние начинания Ирен – спланирована с целью отвлечь меня от попыток образумить и сдержать подругу, я также чувствовала некий скрытый мотив. Однако я не могла препятствовать стремлению примадонны защитить Квентина вне зависимости от того, насколько грубо он обошелся со мной. Я так радовалась своей удавшейся попытке убедить Ирен остаться в безопасности, что не разглядела за ней очевидный факт: если мы с Годфри удачно проведем расследование, в Лондоне я почти наверняка снова встречу Квентина.

Много раз я ловила себя на том, что стою в оцепенении, прижав к груди охапку сложенных юбок, а сердце бьется часто и громко. Я переложила последнюю тетрадку дневника из одного тайника в другой, а затем все-таки упаковала его в свой чемодан. Если со мной что-то произойдет или пароход утонет в канале, пусть та же участь ждет и мои записи.

Я почти не думала об Ирен или Годфри, моем спутнике в грядущем путешествии. Впервые я столкнулась с настолько неотложным делом, что мои собственные интересы, какие бы они ни были, отступили перед неизбывным стремлением посвятить себя заботе о других. Я не желала тратить время на размышления о бытовых мелочах. Даже Люциферу, с удрученным видом устроившемуся на моем покрывале, оставалось лишь наблюдать, как поднимается уровень содержимого в моем чемодане. Казанова, пытаясь привлечь мое внимание, выдавал все новые вариации серенад на тему «Птичка хочет печеньку», но все было напрасно.

Не изменив своей привычке к эффективной организации, Годфри отправился забронировать для нас билеты из Кале. Нам предстояло короткое путешествие на поезде, затем спокойное, как я надеялась, пересечение Канала и еще один короткий переезд на другом берегу. Признаюсь, меня очень волновало предвкушение новой встречи с Лондоном, возможности дышать воздухом Британии. Без сомнения, в этом и заключалась единственная причина, по которой сердце у меня время от времени немного замирало, а дыхание перехватывало.

– Он здесь! – объявила Ирен на следующий день, останавливаясь, запыхавшись, на пороге моей комнаты.

Только один мужчина (за исключением Годфри) мог вызвать у нее столь неожиданное воодушевление, когда щеки розовели, а в глазах загорался огонь, – посланник из царства преступлений и хаоса, лежащего за пределами жизни большинства приличных людей.

Я отложила маленькую стопку носовых платков и спустилась вниз, где в нашей гостиной расположился представитель префектуры полиции Парижа.

Годфри как раз наливал ему шерри – парижские служители закона всегда готовы совмещать дело с удовольствием – и кивнул в мою сторону, когда я вошла после Ирен:

– Наша дорогая подруга, мисс Хаксли. Нелл, это доктор Совер.

Я кивнула человеку, внешне напоминающему ежа: непослушные пучки растрепанных волос торчали во все стороны вокруг ярких карих глаз и далекого от изящества, но впечатляющего носа.

– Доктор Совер работает на парижскую полицию, – объяснила Ирен без необходимости: некоторые выводы я в состоянии сделать и без чужой помощи. – Он осмотрел несчастного индуса, который погиб на Монмартре, и кобру, которую я убила.

– Как удачно, – пробормотала я, садясь.

– Совсем неудачно, – возразил мне доктор. – Это происшествие – абсолютная загадка. – Он откинул фалды сюртука и уселся, привычным жестом ухватив бокал обеими руками, что вполне практикуется среди французов, когда дело касается алкогольных напитков. – Я теперь в еще большем недоумении, чем когда впервые услышал о деле.

– Возможно, – предложил Годфри, после того как принес мне стакан минеральной воды, – вы расскажете нам о состоянии мужчины?

– Он мертв. – Доктор радостно засмеялся. – Из-за отравления ядом кобры, хотя следы клыков на теле не обнаружены. Весьма загадочно.

При этих словах Ирен буквально вскочила со стула:

– Нет следов укуса? Но змея, которую я убила…

– Была ядовита, мадам. Вы хорошо сделали, что разделались с ней. Однако не она явилась причиной смерти индийского джентльмена.

– Вы имеете в виду, доктор Совер, – уточнил Годфри, – что моя жена и мисс Хаксли нашли мужчину, погибшего от укуса змеи, в помещении наедине с ядовитой змеей – и однако же змея ни при чем?

Доктор Совер пожал плечами и глотнул шерри:

– То же самое спросил меня инспектор Дюбюк. Но факты остаются фактами. На мертвеце не было отметин клыков.

– А какие-нибудь другие следы? – спросила Ирен.

Доктор с некоторым неудовольствием поднял на нее глаза:

– Я понимаю, мадам, что… в прошлом вы были театральной актрисой и привыкли носить с собой пистолет, отправляясь на поздние прогулки. Вы так объяснили это инспектору Дюбюку, а он передал мне.

Ирен загадочно улыбнулась в ответ на его неодобрительный тон. Она могла бы возразить, что была примадонной, а не какой-нибудь статисткой из множества безвестных звездочек. Но сейчас она не стремилась рекламировать свою прошлую славу, чтобы не раскрыть прежнее имя.

– Моя жена, – сообщил Годфри вместо нее, – американка. Там принято, чтобы приличные женщины ходили с оружием для самозащиты.

– А, Америка. Вечное шоу Дикого Запада, не так ли? Короче, инспектор передал мне ваши объяснения. Однако… для дамы привычка гулять по Парижу с пистолетом столь же необычна, как для мужчины – смерть от укуса змеи без каких-либо следов зубов на коже.

– Необычна, – вмешалась я, несмотря на погрешности во французском произношении, – но в нашем случае очень кстати. Та тварь собиралась атаковать Ирен.

– Змея была напугана, мадемуазель… – начал доктор.

– Мисс Хаксли не питает особой нежности к змеям, – сказала Ирен, – и я ее не виню. Итак, что вам удалось выяснить о мужчине и о змее помимо того интригующего факта, что у них нет ничего общего, кроме индийского происхождения и явной… ассоциативной связи их смерти?

– По словам инспектора, индийца вряд ли можно опознать. Такие люди не имеют имени: обычно они подвизаются в качестве слуг или матросов, приезжают и уезжают вместе со своими хозяевами или кораблями; мало кто знает их в лицо или замечает их переезды. Кобра тоже обычная, по крайней мере в ее родных краях. Азиатская кобра имеет всего полтора метра в длину – примерно пять футов в вашем английском или американском измерении, мадам Снайпер, – последнее слово он произнес по-английски с явным французским выговором, – и обычно эти кобры не бывают больших размеров. Совсем другое дело королевская кобра. Та достигает – только представьте! – восемнадцати футов.

Вероятно, я неприязненно хмыкнула, потому что все внимательно взглянули на меня.

– Самая королевская, но не самая опасная, – заявила я. – Мадам Сара пришла бы от нее в восторг.

Доктор Совер тряхнул в мою сторону своей взлохмаченной головой, выражая некоторую симпатию:

– Какие эксцентричные эти актеры, верно? – Он благостно улыбнулся Годфри, наблюдавшему за ним холодным, змеиным взглядом, который хороший адвокат умело использует в суде.

Врач одним жадным глотком проглотил остаток шерри и поднялся:

– Я мало что могу добавить. Меня попросили доложить, и я выполнил просьбу. Человек умер от яда кобры. Кобра не явилась причиной его смерти, и она тоже мертва – убита из пистолета.

– И у вас нет предположений? – недоверчиво спросила Ирен.

Губы доктора скривились.

– Нет, мадам, мне не платят за предположения, только за осмотр. Однако коллега Дюбюка инспектор ле Виллар предполагает, что лишь один человек способен разгадать эту головоломку – мистер Шерлок Холмс из Лондона. Он сыщик-любитель из Англии, автор монографий по разным вопросам. Ле Виллар перевел их на наш язык. Возможно, вы слышали об этом человеке?

– Нет, – быстро сказал Годфри, но не быстрее, чем Ирен произнесла:

– Да.

Мне пришлось заступить за тонкую грань между правдой и личным интересом.

– Возможно, – легко произнесла я. – Театральные люди такие эксцентричные.

Доктор Совер нахмурился, будто не знал, как воспринять мои слова. Впрочем, я и сама не была уверена в их смысле. Затем он взял свой цилиндр и отвесил церемонный поклон, прежде чем покинуть комнату. Софи ждала в холле, чтобы проводить гостя.

– Вот это да! – Переменчивые глаза Ирен искрились чистым медом предвкушения. – Меня терзает искушение передумать и отправиться с вами. Неужели Шерлок Холмс, о котором мы «возможно» слышали, действительно выступит консультантом в этом деле? Ну и головоломка!

Годфри нахмурился и зажег сигарету, бросив спичку в стеклянное блюдо:

– А что ты скажешь об обстоятельствах дела, Ирен? Жертва и оружие в одной комнате, но не связаны.

Она скрестила свои тонкие пальцы и оперлась на них подбородком – такая поза выглядела бы пикантной, если бы при этом на лице моей подруги не отражалась напряженнейшая работа мысли.

– Может быть, – наугад предположила я, – там была другая змея?

– Другая змея! – Годфри одобрительно кивнул мне.

– Тут-то и суть проблемы, – заявила Ирен. – Откуда взялись змеи, и было ли их две? Мы решили, что кобра обитала в той комнате, потому что там стояла ее клетка. Но был ли индиец еще одним неучтенным жильцом? Нельзя сказать наверняка, пока мы не найдем мистера Стенхоупа и не спросим у него.

– Пока мы не найдем мистера Стенхоупа, – поправили я ее. – Мы с Годфри. Ты останешься здесь, в Париже.

– Ах да. Так и есть. И со мной останется наша головоломка: две змеи и загадочный мертвый индиец, который, возможно, был или не был знаком с мистером Стенхоупом и зловещим капитаном Морганом. – Ирен потерла руки в предвкушении.

– Годфри, – обратилась я к адвокату, – думаешь, безопасно оставлять твою супругу здесь?

– У нас нет выбора, – весело ответил он. – Я опасаюсь, что развязка дела в Лондоне будет весьма неприятной. Но Ирен озвучила восхитительные вопросы. Принес ли индиец смертельно ядовитую змею – или змей – в каморку Стенхоупа, собираясь убить его? Укусила ли одна из них своего хозяина и сбежала – ты говорила, там были открыты несколько створок окон? Убила ли Ирен невинную свидетельницу? – Годфри рассмеялся и потер руки, подражая своей жене.

– Или… – Ирен выпрямилась с демоническим выражением на лице: – Был ли индиец слугой или даже другом мистера Стенхоупа? Принадлежала ли змея ему, или кто-то, не зная о присутствии индийца и его рептилии, принес собственную, чтобы убить мистера Стенхоупа? И змея-убийца сбежала, использовав свой яд. Впрочем, не важно: сколько бы змей мы ни насчитали в этой сцене, мы явно что-то упускаем. Мужчина был отравлен змеиным ядом… который попал в его организм непонятным образом. Не обязательно через укус рептилии. Интересно, тот ли самый яд был нанесен на булавку, которой укололи мистера Стенхоупа? Инспектор ле Виллар прав: это дело требует участия специалиста по химии. Мне придется убедить инспектора позволить мне проверить, описывают ли работы английского детектива способы введения яда. Возможно, доброму инспектору понадобится корректор для его переводов?

– Ирен, даже ты не посмеешь!

– Почему нет, Нелл? У соперника всегда можно чему-то научиться.

– Вы с Шерлоком Холмсом не соперники.

– Мы определенно не союзники.

– Надеюсь, что нет, – многозначительно произнес Годфри.

Ирен взглянула на него:

– А я надеюсь, дорогой, что ты еще не столь долго обитаешь в Париже, чтобы подцепить французскую национальную болезнь.

– Какую же? – спросил он.

– Стремление к превосходству.

Он ненадолго замолчал. Ирен удивленно подняла одну бровь. Тогда Годфри медленно заговорил:

– Я согласен с Нелл. Ты, будто мотылек, летишь на огонь. Я понимаю, что для тебя это несравненное развлечение, но иногда мне становится не по себе. Не будем забывать об истории с королем Богемии…

– И ты об этом? – Примадонна тоже стала необычно серьезной.

– Не похоже, что он так быстро тебя забыл. Он деспотичный, непредсказуемый человек и испорченный властью правитель. Лучше не провоцировать его на неожиданные действия. Чем глубже ты погрузишься в сенсационное расследование, моя дорогая Ирен, тем больше привлечешь лишнего внимания, а то и выдашь себя.

– О боже, Годфри, ты рассуждаешь совсем как Нелл. Скоро и Казанова начнет меня донимать, требуя вести себя осторожно. Король находится в Праге, а Шерлок Холмс в Лондоне. А я буду в Париже, верно? – добавила она почти кокетливо. – Какой может быть от этого вред? Вам следует больше беспокоиться о безопасности Квентина Стенхоупа и его давнего друга доктора Уотсона. Лучше бы вас интересовали объяснения, которые наш бывший постоялец должен дать всем нам и особенно Нелл.

Взгляды снова сосредоточились на мне, поскольку Ирен опять удалось перевести разговор с разбора ее собственной ситуации на ненужное и слишком грубое вмешательство в мои чувства.

Глава шестнадцатая

Знать лучше, чем не знать

Впереди лежала Англия, покоясь на колеблющейся груди моря. Почему же земля, к которой я стремилась с такой нетерпеливой любовью, столь зловеще поразила меня, когда я увидела меловые скалы Дувра, поднимающиеся призрачными барьерами из плещущего о них прибоя?

Годфри стоял рядом со мной у перил; возможно, его чувства были столь же смешанными, как и мои. Ни один из нас не привык путешествовать без Ирен, и мы оба грустили, но в то же время и чувствовали облегчение, что не приходится беспокоиться за нее.

– Я не забыл, – заметил Годфри.

– Что не забыл?

– Обещание, данное тебе.

– Ой, пожалуйста, Годфри, вовсе не обязательно говорить об этом.

– А вот и обязательно. Не думай, что мы с Ирен тебя не ценим. Ты наш друг, и мы не можем позволить этому человеку злоупотреблять твоим доверием…

– Ничем он не злоупотреблял!

– …или позволить ему возобновить дружбу, а потом столь бездушно покинуть тебя, ничего не объяснив. Джентльмены так не поступают.

– Вряд ли у него был выбор. Если человек, умерший в его комнате, был другом или знакомым, возможно, Квентин опасался, что такая же судьба постигнет и меня… и вас с Ирен, ведь мы пытались ему помочь. В такой ситуации у благородного человека нет другого выхода, кроме побега.

Годфри медленно кивнул:

– Надеюсь, ради твоего же блага, что он остался благородным человеком, Нелл. Но если это не так…

– Тогда мы это выясним, верно? И полагаю, знать лучше, чем… не знать.

Он неожиданно улыбнулся мне:

– Для леди в парижской шляпке, Нелл, ты слишком серьезна. Знаешь, ты действительно изменилась. Стенхоуп прав на этот счет. Теперь ты исповедуешь принцип, которым руководствуется Ирен, а иногда и я, и б́ольшая часть человеческой расы.

– И что же это за принцип? – спросила я, не припоминая, чтобы с моих губ в последнее время слетало что-нибудь глубокомысленное.

– «Знать лучше, чем не знать». Полагаю, скоро нам станет известно куда больше, чем раньше.

– А вдруг доктор Уотсон и есть наш доктор Уотсон?

Серые глаза Годфри неожиданно замерцали, как окружающие волны.

– Тогда у нас в руках окажется фрагмент интереснейшей головоломки, который мы доставим Ирен. Возможно, мы даже ее удивим и сумеем сами сложить картинку, начав со своей стороны.

– Ох, ты правда так думаешь, Годфри? Было бы… чрезвычайно увлекательно, разве нет? Настоящее приключение!

– Да, милая Нелл, так и есть. Не все же моей несравненной Ирен извлекать пользу из своих маленьких хитростей.

Я бы никогда не поверила, что Лондон покажется мне таким чужим, однако он выглядел как небрежный карандашный набросок абсолютно незнакомой местности, по которой мы следовали благодаря волшебному достижению прогресса – хотя самоходный четырехколесный экипаж вряд ли сравнишь с каретой Золушки, появившейся вместо тыквы по воле магии. Почерневшие от сажи дома, казалось, были заштрихованы рукой неведомого художника, а не потемнели под действием атмосферы. В самый разгар летнего дня, в противовес романтической дымке газового света и тумана, улицы с мелкими лавчонками выглядели тесными и безвкусными в отличие от широких парижских бульваров, засаженных деревьями. Неумолчный грохот омнибусов и экипажей и крики уличных торговцев на узких тротуарах быстро вызвали у меня головную боль.

Годфри направил шофера к отелю «Браун».

– Судя по названию, вполне обычное заведение, – прокомментировала я.

На лице Годфри появилась слабая улыбка. Я давно научилась интерпретировать подобную реакцию: он знал нечто такое, что было неизвестно мне.

Когда наша повозка миновала Грин-парк и Доувер-стрит, я поняла, что мы въехали в Мейфэр[40], и это заставило меня вопросительно поднять бровь, как часто делала Ирен:

– Не слишком ли экстравагантный адрес?

– У нас осталось экстравагантное количество денег после продажи Бриллиантового пояса, – ответил Годфри.

Я не могла спорить с фактами, как бы мне того ни хотелось. Отель «Браун» оказался не менее респектабельным, чем загородный дом герцога Кентского, – правда, мне не доводилось гостить в подобных местах, но гувернантка слышит много разных вещей, и я не забыла того, о чем судачили вокруг меня. И, конечно, даже в бытность свою воспитательницей я вела дневник, хоть он и не был таким увлекательным, как теперь, когда я начала помогать Ирен, а потом и Годфри.

По-моему, самой большой помехой для плана примадонны, отправившей нас с Годфри в Лондон на поиски врача по фамилии Уотсон, был не пресловутый детектив-консультант, который наверняка станет следить за нами. Нет, самый страшный барьер вырос теперь передо мной в виде стойки из резного красного дерева: мне было стыдно регистрироваться в отеле.

Хотя в наши дни некоторые невежественные молодые женщины, считающие себя весьма современными, полагают, что позволительно проводить много часов наедине с мужчиной, настоящие приличные девушки не могут допустить даже малейшего неверного толкования своего пребывания визави с любым представителем мужского пола в любое время. Как бы ни был мне дорог Годфри в качестве работодателя и друга, я не могла стерпеть, что клерк в отеле сделает неправильные выводы о наших отношениях.

Годфри подошел к главной стойке.

– Я забронировал два люкса, – произнес он, как мне показалось, очень повелительно.

– А имя, сэр? – спросил дежурный клерк. Стена за его спиной напоминала гигантскую конторку с отделениями, ощетинившуюся сообщениями, письмами и невостребованными ключами.

– Фиверолл Маршвайн, – ответил Годфри, не дрогнув ни единой ресницей. – Из Парижа.

– Фиверолл Маршвайн из Парижа, – повторил клерк без паузы. – Извольте, сэр. И двухкомнатный люкс для мисс Люси Мэзон-Нуво.

– Моей кузины, – сказал Годфри с вежливым кивком в мою сторону.

Клерк отеля почтительно склонил голову. Взглянув чемоданы, которые носильщик сложил в холле, он вызвал портье.

Вскоре после этого мы вместе с багажом были доставлены с помощью современного лифта в наши апартаменты, находящиеся высоко над Олд-Бонд-стрит. Номера были смежными, но никто, разве что человек с извращенным воображением, не смог бы обвинить нас в сожительстве.

Только когда Годфри одарил портье безбожным количеством монет за работу, достойную Геркулеса, – сопровождение нашего багажа вверх на шестой этаж в лифте, – я смогла снять шляпку и перчатки и высказать свои соображения.

Мы стояли в гостиной моего люкса, где чемоданы ожидали, когда горничная распакует вещи.

– Номера шикарные, Годфри, – признала я, – но не слишком ли экстравагантно каждому из нас занимать по две комнаты? Думаю, прекрасно можно было бы обойтись одним люксом.

– Конечно, Нелл, но ты же не хочешь, чтобы люди подумали, будто ты в своей спальне развлекаешь джентльменов? А так я смогу по мере необходимости навещать тебя – или ты меня, – чтобы сравнить наши записи о расследовании в течение дня.

– Пожалуй, – согласилась я, – ты же мой «кузен». А почему ты говорил о «джентльменах» во множественном числе? Надеюсь, мой номер не послужит штаб-квартирой для допросов кэбменов и заклинателей змей?

Он улыбнулся:

– Какая ты быстрая. Конечно, я имел в виду Стенхоупа. Знаешь, Нелл, если… когда мы его обнаружим, возможно, потребуется укромное место для приватной беседы. Так что, как видишь, наши номера пригодятся и в качестве помещений для допросов, если можно так выразиться, а также для наших собственных совещаний.

– Слишком длинный обходной путь, чтобы оправдать лишние траты, – заявила я. – И откуда ты взял эти нелепые псевдонимы? Без сомнения, влияние Ирен?

Адвокат покачал головой:

– Ирен не имеет к ним никакого отношения. За экспедицию отвечаю я.

– Фиверолл Маршвайн? – с усмешкой повторила я его странное кодовое имя.

– Оно пришло мне в голову, когда я давал телеграмму. Разве тебе никогда не хотелось побыть другим человеком?

– Вот уж нет. Я знаю, на что способна, но другая я под другим именем может оказаться совсем иной. А как ты додумался до «Люси Мэзон-Нуво»? Только не говори, что тебя осенило в телеграфе.

– Но так и было! Я, как обычно, последовал твоему примеру: вспомнил телеграмму из Бельгии, которую ты подписала кодовым именем «Казанова».

– Ага, понятно. Мэзон-Нуво – то же самое по-французски. По-английски фамилия звучала бы Ньюхаус[41]. Вероятно, так было бы лучше, Годфри. Никто в жизни не примет меня за француженку. А почему «Люси»?

И тут Годфри повел себя в точности как многие озорные подопечные во времена моей службы гувернанткой: виновато опустил глаза и уставился на носки своих начищенных черных ботинок, сияющих бликами, как шерсть Люцифера после многочасового вылизывания.

– От «Люцифер»! Годфри, как ты мог? – Мне едва удалось удержаться от смеха.

– Поспешная и отчаянная идея, Нелл, – сокрушенно признал он, – а «Люсилль» – вполне французское имя. Не сердись, но я решил, что для нас будет лучше путешествовать инкогнито.

Его извинение было почти таким же искренним, как уважение Ирен к чистой правде. По крайней мере, никто из моих прежних лондонских знакомых даже не заподозрил бы, что я скрываюсь под маской француженки, которая без возражений заняла люкс, смежный с номером постороннего мужчины, – признаю, такое поведение логично счесть весьма «французским».

– Раз мы уже на месте, каков наш план? – спросила я.

– Сначала разберемся с очевидным.

– Ты про доктора Уотсона, который, по убеждению Ирен, живет в одной квартире с Шерлоком Холмсом?

– Ирен видела двух человек, входящих в дом двести двадцать один «бэ» по Бейкер-стрит поздно вечером после коварной шарады в Сент-Джонс-Вуд.

– Ты прав относительно коварства мистера Шерлока Холмса, Годфри. Просто не понимаю, как Ирен может восхищаться человеком, который пал столь низко, чтобы прикинуться священником, пытаясь выманить у беспомощной женщины единственный артефакт, защищающий ее от нежелательного внимания мужчины и к тому же короля!

– Я согласен с тобой, – произнес адвокат, – за исключением определения «беспомощная». На самом деле я считаю, что, с твоей стороны, Нелл, очень благородно волноваться за жизнь человека, который, вероятно, и бросил дымовую шашку в нашу гостиную в Брайони-лодж: старый, но тем не менее вполне эффективный трюк, чтобы заставить Ирен раскрыть тайник, где хранится фотография, запечатлевшая ее и короля Богемии.

– Думаешь, именно доктор Уотсон совершил столь презренный поступок? Он же все-таки врач.

– Ты бывшая гувернантка, но, я полагаю, раз или два выполняла для Ирен миссии, связанные с введением в заблуждение.

– Это совсем другое! Ни одно из моих действий нельзя рассматривать как злонамеренный обман.

– Неужели? А как же твое переодевание в домоправительницу Ирен и злорадство по поводу мистера Холмса и короля Вилли, когда они обнаружили, что их трюк раскрыт, а добыча исчезла?

– Возможно, маскарад и не был лишен злорадства, но вряд ли его назовешь злонамеренным, Годфри. Нет уж, придется тебе найти для падения доктора Уотсона оправдание получше, чем мои поступки. Тогда на кону были свобода и счастье Ирен. А Шерлок Холмс работал за деньги: им двигал лишь финансовый интерес.

– Странно, что он не стал искать Бриллиантовый пояс, ведь он знает, что Ирен жива…

– Ничего странного: просто он не в курсе. Он и не подозревает ни о чем!

– Он знает, что пояс существовал, потому что сам Тиффани упоминал, что нанял Шерлока Холмса, как и Ирен, чтобы определить местонахождение реликвии. А из твоего рассказа о визите той троицы в Брайони-лодж очевидно, что мистер Холмс надеялся найти гораздо более серьезный приз, чем фотография или даже сама Ирен.

– Очевидно? Тебе? Ты ссылаешься на мою же запись в дневнике, и мне было более чем очевидно, что не существовало никакого тайного умысла.

– Ах! – Годфри развел руками, показывая, что сдается. – Бесполезно спорить с автором обсуждаемого документа. Возможно, я вижу тайный умысел на пустом месте. Значит, теперь ты убеждена, что доктор Уотсон Шерлока Холмса, если он окажется доктором Уотсоном Квентина Стенхоупа, – бессердечный обманщик и лживый пособник, который не стоит того, чтобы его спасать?

– Если мы будем скупиться на благодеяния, рассуждая о том, кто их достоин, возможно, у нас не останется объектов для наших забот, – категорично заявила я. – И раз уж Квентин полагает, что стоит рисковать жизнью ради человека, который спас его в Афганистане, я постараюсь только содействовать этому мероприятию. Кроме того, я убеждена, что доктор Уотсон из Афганистана почти десятилетней давности никогда не ступал на Бейкер-стрит, если не имел для этого невинных, не связанных с нашим делом причин. Он может вовсе находиться вне Лондона или даже за пределами Англии.

– Тогда нам только остается проверить твое утверждение, если можно так выразиться, – вряд ли можно назвать столь уверенное мнение лишь теорией.

– Утверждение – хорошее, решительное слово, которое не подразумевает никакой неразберихи. Итак, когда состоится наша первая вылазка?

– Сначала нужно будет выполнить два отдельных задания.

Я мгновенно стала серьезной, потому что слово «задание» неизменно заставляет меня собраться.

Годфри улыбался, и выражение его лица поразительно напоминало лукавую гримаску Ирен.

– Мне необходимо удалиться в свой люкс и произвести изменения во внешности. Полагаю, моя женушка снабдила тебя всем необходимым, чтобы немного замаскироваться?

Я достала из верхнего отделения чемодана длинную и густую черную вуаль, обильно покрытую велюровыми мушками:

– Неэффективно, если хочешь видеть, но очень подходит для траура – или для того, чтобы самой не быть увиденной.

– Отлично, Нелл. Думаю, самое время взять фирменную бумагу отеля и написать записку семье твоей бывшей хозяйки миссис Тёрнпенни, как ты считаешь?

– Тёрнпенни уехали с Беркли-сквер в Индию, – возразила я. – Не представляю, где они могут сейчас жить.

– Я имею в виду родственников самой миссис Тёрнпенни – Стенхоупов.

– Стенхоупы с Гросвенор-сквер – семья Квентина? Ты предлагаешь мне обратиться к ним по прошествии стольких лет? Я ни разу с ними не встречалась.

– Но ты недавно встретила их сына, что может представлять для них интерес, если сам Квентин еще не вернулся в Англию и не объявился дома. Просто пошли им записку, объясни свою прошлую связь с семьей и вырази желание посетить их, чтобы сообщить информацию об их сыне и так далее. В Темпле ты составляла подобные сообщения для меня бесчисленное количество раз, дорогая Нелл. Почему эта идея заставила тебя побледнеть?

– Они… люди с положением. Я не могу вмешиваться… они меня не примут.

– Ты, как всегда, себя недооцениваешь, – заметил Годфри с улыбкой. – Просто напиши записку, и мы отнесем ее на стойку отеля, чтобы посыльный доставил ее. И не смотри так испуганно! Даже Шерлок Холмс не сможет разобраться в тайне, не сунувшись туда, где его не ждут, – вспомни его внезапный приезд в Брайони-лодж.

– Да, вот уж была наглость. Хорошо, я напишу Стенхоупам, но не могу гарантировать ответ.

– Разве может кто-нибудь дать гарантии в таком непредсказуемом мире, Нелл? – весело произнес Годфри и покинул мою гостиную.

Следующие полчаса я провела, пытаясь набросать несчастную записку. Несколько вариантов валялись смятые в корзине для мусора – печальный расход прекрасной бумаги отеля «Браун», чрезвычайно тонкого кремового пергамента. Наконец закончив, я с трудом прикрепила к шляпке маскировочную вуаль от Ирен – процесс потребовал использования нескольких коротких шляпных булавок и большого количества уколов моих бедных пальцев. Я была готова выступить в роли частного сыскного агента, но пока это занятие не вызывало у меня большого воодушевления.

Когда Годфри постучал в дверь, я ее открыла в не слишком хорошем настроении. То, что я увидела, явно не могло его поднять.

– Годфри, ради всего святого, что ты с собой сделал?

Адвокат прошел мимо меня и наклонился, чтобы посмотреть на себя в маленькое овальное зеркало около двери:

– Я сбрил усы. Это изменило мою внешность?

– Действительно изменило! И не уверена, что в лучшую сторону.

– Думал, тебе не нравится растительность на лице мужчин.

– Да… но к твоей я привыкла, и в конце концов, это были только усы. Ох, что же скажет Ирен? – Я неожиданно вспомнила об интимном эффекте усов и ужасно покраснела.

– Выясним, когда вернемся в Париж. А пока могу поздравить себя с этой идеей. По крайней мере, я достаточно изменил свое обличье, чтобы обмануть Шерлока Холмса, если мы его встретим, хотя сомневаюсь, что он вообще обратил внимание на мою внешность, – сухо добавил Годфри.

– Ты собираешься встречаться с этим человеком? Если честно, Годфри, у меня нет ни малейшего желания снова к нему приближаться. Он меня просто пугает.

– Человек, с которым я собираюсь встречаться, – это доктор Уотсон, которого я никогда не видел даже краем глаза и в чьем существовании и точной связи с Холмсом даже ты не можешь быть уверена. Возможно, он лишь плод воображения Ирен или ширма, которую Холмс использует для удобства, когда дает объявления в колонке происшествий, как знать?

– Третий мужчина, который сопровождал мистера Холмса и короля в Брайони-лодж, вполне мог быть…

– «Мог быть» – не доказательство. Придется проникнуть на Бейкер-стрит, чтобы проверить нашу теорию, и мы должны быть готовы обвести вокруг пальца хозяина-детектива. Теперь, когда ты надела шляпку с вуалью, а я избавился от усов, мы перестали походить на себя, верно? – Годфри наклонился так, что наши с ним лица отразились в зеркале.

– Я выгляжу как ее величество в трауре, – недовольно пробормотала я из-под слоев вуали, – а ты… – теперь, когда Годфри был чисто выбрит, меня вдруг поразило такое сходство, – … ты куда красивее Шерлока Холмса.

Годфри отшатнулся, будто его укусила змея, посчитав такое сравнение слишком обидным. Однако оба они были ростом более шести футов, темноволосыми и одного возраста. Если бы оба надели цилиндры, то хватило бы художника со средними способностями, чтобы заострить нос Годфри, сделать погуще брови и достоверно воспроизвести выражение лица знаменитого детектива, – и тогда из адвоката вышел бы отличный Шерлок Холмс! Я не смогла удержаться от улыбки, заметив неудовольствие Годфри. Он частенько безобидно подтрунивал над моими строгими нравственными принципами, пусть теперь сам помучается из-за того, что я обнаружила его определенное сходство с человеком, соперничающим с Ирен в профессиональном плане.

Я отдала Годфри записку, адресованную супругам Стенхоуп с Гросвенор-сквер, и одарила его самой открытой улыбкой:

– Ну что, теперь можно отправляться?

Годфри подал мне руку, и мы спустились в холл, по пути заглянув в его номер, чтобы забрать шляпу, трость и перчатки. Человек за стойкой заверил нас, что записка будет доставлена до полудня. Я с сожалением проследила, как она уплывает у меня из рук. Невинное послание могло привести в движение многие скрытые механизмы. Возможно, Квентин не желает, чтобы его семья знала о его возвращении. Или, возможно, ему не хочется, чтобы они знали о нас. Но, по крайней мере, без Ирен мы с Годфри действовали последовательно и логично, а не бросались головой в омут под влиянием одних лишь инстинктов и бравады.

Вдруг я с некоторым удивлением услышала, как Годфри называет кучеру адрес:

– Музей восковых фигур мадам Тюссо на Мэрилебон-роуд.

– Годфри, почему мы едем в это ужасное место?

– Музей недалеко от Бейкер-стрит и до недавних пор находился в доме по этой улице, – ответил он.

– Полагаю, можно найти множество похожих, но менее мерзких заведений.

– Но ни одно из них не привлекает столько туристов. Посещение этой достопримечательности позволит нам осмотреть окрестности, прежде чем мы сконцентрируем внимание на нашей цели в доме двести двадцать один «бэ». Подозреваю, даже великий Холмс сначала пошел на разведку в постоялый двор на Серпентайн-авеню, когда шпионил за Ирен.

– Годфри, мне казалось, что тебе он тоже не нравится.

– Так и есть. Как он мне может нравиться? Он пытался выманить у Ирен ее единственное средство защиты от короля; потом он вместе с Вильгельмом хотел ее найти, несмотря на все ее попытки избежать встречи. В дополнение ко всему, вопреки твоему мнению, подозреваю, он знал о Бриллиантовом поясе и надеялся его заполучить. Не могу вспомнить ни одного хорошего поступка, совершенного этим человеком, за исключением того, что после объявления о нашей смерти он промолчал о нашем с Ирен спасении. Но даже тогда он мог иметь какой-то корыстный мотив. В конце концов, он работает за деньги. Ирен же предлагает свои… исследовательские услуги бесплатно.

– Ты действительно немного ревнуешь, как обмолвился еще в Монте-Карло!

– Серьезное обвинение, и не над чем здесь смеяться, Нелл, уверяю тебя. – Годфри рассеянно постучал концом своей трости по деревянному полу экипажа. – Лучше сказать, что мне не по себе. Мы на самом деле не знаем, на какой стороне окажется этот Холмс, когда дело коснется тайного знания и выгоды.

– Вот почему я испытываю облегчение от того, что Ирен осталась за границей, – вставила я. – Меня беспокоило, что она не устоит перед искушением снова сразиться с противником такого калибра. Она обожает бросать вызов, – признала я, – не оценивая опасности. Мистер Стенхоуп точно мог бы назвать Ирен любительницей приключений, хоть и не видел ее в деле.

– Надеюсь, что и не увидит, так как сбежал из Парижа. И надеюсь, что зловещий капитан Морган тоже покинул Францию. Мне не по душе оставлять Ирен, когда этот человек бродит рядом с ней. Пожалуйста, Нелл, не считай мою озабоченность еще одним проявлением ревности. Я как муж имею право волноваться.

– Это совершенно естественно, Годфри. Я не представляю большей удачи в жизни, чем однажды найти человека, который будет обо мне волноваться.

– Помимо волнения, в браке есть и другие эмоциональные вершины, моя дорогая Нелл.

– Какие же?..

Годфри уже собирался что-то сказать, но потом покачал головой:

– Некоторые вещи каждый должен открыть для себя сам. Посмотри на очередь! Мы приехали к храму мадам Тюссо.

Удивительно, что столько людей готовы стоять в очереди, чтобы увидеть манекены для портных, подумала я, пока Годфри помогал мне вылезать из кэба и расплачивался с кучером. Когда мы попали в сумрачное здание, настроение у меня изменилось. Вероятно, дело было в удачном освещении, но многие восковые фигуры казались невероятно реальными, особенно те, что были выставлены в жуткой витрине «Комнаты ужаса».

Наконец мы с Годфри, моргая, вырвались на дневной свет, и впервые после возвращения Лондон показался мне привлекательным в своей чистоте и ясности.

– Как замечательно видеть улицы, заполненные экипажами и лошадьми, омнибусами, торговцами и пешеходами! – воскликнула я. – Не понимаю, зачем увековечивать в воске такое количество ужасающих исторических событий. Те сцены с гильотиной…

Годфри кивнул:

– По этой причине я и хотел осмотреть экспозицию. В истории, куда мы вмешались, на кону стоят жизни. Кто может точно сказать, что на самом деле произошло в Афганистане много лет назад? Однако я верю Квентину, когда он говорит, что Маклейн был убит и столь жестоко оклеветан после смерти, что собственная жизнь Стенхоупа уже никогда не станет прежней и что сегодня по меньшей мере еще один невинный человек находится в опасности из-за последствий предательства, совершенного близ Майванда.

– Когда ты формулируешь все таким образом, я понимаю, что глупо мне рассчитывать на роль в столь серьезной драме.

– Ты действительно ведешь себя глупо. – Годфри выглядел таким серьезным, каким я никогда его не видела. – Как и Ирен, как и я. Опасность буквально бурлит вокруг нас. Твое давнее знакомство с Квентином Стенхоупом – и тем более неожиданная новая встреча с ним – низринули нас в страшный котел, в котором мы продолжаем вариться. Помни об этом в ближайшие дни. Один из нас постоянно должен быть настороже. Нет ничего опаснее старых секретов, которым не помеха любые границы.

– По твоему мнению, наш мир столь же уродлив, каким мы его видели в «Комнате ужасов» Музея восковых фигур?

Адвокат кивнул:

– Иногда, Нелл, он именно таков. Чаще он показывает свою светлую сторону, но нельзя позволить благостному облику затуманить нам взор.

– И что теперь?

– Теперь мы достаточно оценили серьезность нашей задачи, – объявил Годфри, останавливая кэб поднятой тростью, – и отправляемся на Бейкер-стрит по следу загадочного доктора Уотсона.

Глава семнадцатая

Больной друг Уотсона

– В чем дело, Джон, дорогой?

– Боюсь, это дело для Холмса.

– Боишься? Когда возникает потребность в талантах мистера Холмса, ты обычно бываешь заинтригован, а не испуган.

Я протянул супруге письмо над подносом с сэндвичами. Мэри взяла листок бумаги со своей обычной грацией, стараясь не задеть кружевным рукавом пеньюара топленые сливки в кувшинчике и не отрывая взгляда от письма в руке.

– О, какая жалость! – воскликнула она, прочитав его.

Оценка Холмса природы письма и манеры изложения оказалась бы куда жестче, но сочувственные слова Мэри были созвучны моей собственной непосредственной реакции. Я помнил автора послания со времен нашей учебы в школе: Перси Фелпс, более известный под фамильярным прозвищем Головастик. Он был талантливым, но немного изнеженным юношей, блестяще отучившимся в Кембридже, а затем назначенным в Министерство иностранных дел, в то время как я все еще валялся с брюшным тифом в Индии.

– Воспаление мозга в течение шести недель! – Мэри покачала головой. – Бедняжка.

Женское сострадание – удивительная вещь. Нет ни одного мужчины, даже закаленного жизненными испытаниями и тяготами, который не вызвал бы сострадания у какой-нибудь женщины, когда он по-настоящему несчастен и отвержен.

– Я тоже могу ему посочувствовать, – мрачно добавил я, вспоминая собственные месяцы лихорадки и заброшенности около девяти лет назад.

– А что за несчастье он упоминает в письме? – поинтересовалась Мэри; ее большие голубые глаза были полны заботы.

– Это только Фелпс может объяснить или, вернее, только Холмс в состоянии расследовать.

– Да, ты должен немедленно сообщить мистеру Холмсу об этом деле! Никто лучше него не умеет распутывать всякие необычные загадки.

– Ты уверена, что не будешь возражать, если я уеду на целый день, Мэри? Фелпс дал свой адрес в городке Брайарбре, что близ Уокинга, а Уокинг находится далеко от городской суеты.

– Глупости! Бедняга попросил тебя о помощи. Я не помню случая, чтобы ты кому-нибудь отказывал. Кроме того, поездка за город пойдет тебе на пользу.

Благословен мужчина, которого судьба соединила с понимающей женщиной! Я поцеловал Мэри на прощание и через двадцать минут уже направлялся на Бейкер-стрит. Если общество супруги было для меня бальзамом, то компания Холмса однозначно представлялась терпким лекарством. И об этом я сразу же вспомнил, застав по приезде своего друга за одним из его химических экспериментов.

– А, Уотсон, наш примерный семьянин! – приветствовал он меня без всякого удивления.

И сразу же, без перехода, сообщил, что если его химический раствор окрасит лакмусовую бумагу в красный цвет, то он мог стоить человеку жизни. Едва Холмс сунул полоску бумаги в пробирку для анализов, как она мгновенно приобрела темно-малиновый цвет.

Следующие несколько минут Холмс был занят тем, что составлял телеграммы для посыльного.

– Весьма тривиальное маленькое убийство, – прокомментировал он, прежде чем усесться в свое любимое кресло и уделить мне все свое внимание.

Я показал загадочное письмо с легким сомнением. Дилемма Фелпса казалась мелкой по сравнению с убийством, даже с самым тривиальным. Действительно, Холмс не нашел в послании ничего интересного, если не считать того факта, что на самом деле, по мнению моего друга, оно было написано женщиной – женщиной с неординарным характером, как с легкостью заявил детектив без дальнейших объяснений.

Однако даже столь слабого и неясного следа было достаточно для духа настоящей гончей, что постоянно жил в сердце моего друга. К тому же, вопреки его собственным заявлениям, он все-таки обладал толикой человеческой доброты, так что вскоре мы уже отбыли на вокзал Ватерлоо, а через час шли по Уокингу в направлении большого дома с роскошным участком, где жил мой бывший однокашник.

Фелпс выглядел очень бледным, несмотря на потоки яркого летнего солнечного света из окна, выходящего в сад. С ним была его невеста Энни Харрисон, красивая невысокая женщина с глазами мадонны и блестящими черными локонами театральной примы.

Рассказ Фелпса прояснил детали. Его дядя, министр иностранных дел, попросил его скопировать оригинальный текст секретного договора между Англией и Италией, за содержание которого, по словам моего приятеля, французы или русские заплатили бы огромную сумму денег.

Фелпс отправился в свою контору и задержался там допоздна, чтобы выполнить задание без лишних глаз. В какой-то момент он вышел, чтобы справиться у швейцара о чашке кофе, которую просил принести, и обнаружил, что старый вояка уснул на своем посту.

В этот момент звякнул колокольчик в том самом помещении, которое бедный Фелпс оставил без присмотра.

Он бросился в кабинет; при этом по пути туда и обратно он никого не заметил в холле или в пересекающих его коридорах. Однако на месте Фелпс обнаружил, что оригинал договора исчез. Осталась лишь его копия – он успел переписать одиннадцать из двадцати шести страниц.

За прошедшие после трагедии два с лишним месяца не появилось ни единого намека, что договор попал в нежелательные руки, будь то французские или русские, но для моего друга это служило слабым утешением. Его абсолютно подкосила произошедшая кража, и только теперь он, слабый и измученный, стал поправляться после недель лихорадочного бреда, проведенных в спальне на первом этаже дома в Брайарбре, которую из-за его неожиданной болезни вынужден был ему уступить Джозеф, брат мисс Харрисон. Невеста Фелпса приехала в Брайарбре в сопровождении своего брата, чтобы встретиться с родителями жениха, но тут и случилась трагедия. Хотя каждый уголок комнаты больного благодаря заботливым рукам мисс Харрисон был украшен божественными букетами; однако, хотя ее брат Джозеф проявлял жизнерадостный оптимизм, я видел, что единственная вещь, которая подняла настроение Перси, – вмешательство моего друга Холмса.

Впрочем, детектив во время беседы с Перси и мисс Харрисон не стал внушать ложные надежды, заявив, что дело действительно очень неприятное. Мы вернулись в Лондон. Посещение инспектора Скотленд-Ярда Форбса не указало определенного направления к раскрытию тайны. Но знаменитый дядя Перси, лорд Холдхерст, министр иностранных дел с Даунинг-стрит, подтвердил, что Франция и Россия уже предприняли бы какие-то действия, завладей одна из стран текстом договора.

Представьте досаду Холмса, когда на следующий день, вновь приехав в Уокинг, мы выяснили, что прошлой ночью Фелпс видел человека, залезшего в окно дома. Дело становилось еще более запутанным. Холмс велел выздоравливающему Перси ехать с нами в город. На железнодорожном вокзале в Уокинге действия сыщика приняли еще более странный оборот: он отправил нас с Фелпсом в Лондон, а сам остался, сославшись на весьма туманные обстоятельства.

Со времен нашего знакомства я редко бывал так зол на Холмса. Мне пришлось провести целый день с Перси, обычно довольно славным парнем, но нынче находящимся в чрезвычайно нервном состоянии.

– Если твой мистер Холмс остался в Уокинге, чтобы поймать грабителя, залезшего прошлой ночью, то его усилия напрасны, – сообщил мне Фелпс, пока мы ехали по направлению к Лондону.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я уже покинул Брайарбре. Ой, не надо смотреть на меня с таким подозрением, Уотсон; ты никогда не умел притворяться, даже в школе, но поверь, я еще не выжил из ума. Говорю тебе, человек, залезший прошлой ночью в дом с большим ножом, не был обычным грабителем. И если я – цель этого маньяка, то теперь, когда я оставил Байарбре, там не случится больше никаких инцидентов.

– Обычно действия Холмса основываются на здравом смысле.

– Он недооценивает политическую глубину заговора.

– Возможно, – мягко произнес я, – но почему ты стал центром такого грандиозного плана? Зачем кого-то посылать, чтобы тебя уничтожить?

– Не знаю, – подавленно ответил Фелпс, погружаясь в молчание, которое еще сильнее выдавало его нервозность: его руки и ноги ни на минуту не оставались в покое.

В конце дня мы вернулись на Бейкер-стрит, откуда я отправил сообщение Мэри, что останусь на ночь с больным другом. Она была женой врача и привыкла к моим долгим отлучкам. Мы с Перси разделили один из сытных обедов миссис Хадсон – ростбиф, – после чего наступил полный тревог вечер. Я постарался отвлечь моего подопечного от дел, которые его расстраивали:

– Должен сказать, Фелпс, что, хоть наши дороги и пересеклись нынче в недобрый час, я сталкивался с более страшными обстоятельствами и пережил их.

– Ты, Уотсон? – Приятель нервно потирал лицо, озаренное светом газового рожка. – Что может быть страшнее пятна на репутации? Я даже не помню, как провел последние девять недель: карьера пошла прахом, и мне остается только ждать ужасного разоблачения, чтобы завершить падение. Мою невесту, самую очаровательную женщину на свете, ожидают лишь позор и поругание за преданность мне…

– Ты еще не умер, дружище! И Холмс тебе обязательно поможет. И я готов помочь, ведь мне знакомы такие примеры еще по Майванду.

– По Майванду? – Фелпс был явно сбит с толку. С таким же успехом я мог бы упомянуть Катманду.

– Ну да, битва при Майванде в Афганистане в восьмидесятом. Я получил назначение помощника хирурга в Нортумберлендское стрелковое подразделение, но к моменту моего прибытия в Индию афганцы начали наступление, поэтому я был приписан к Шестьдесят шестому Беркширскому в Кандагаре под командованием бригадного генерала Барроуза. При Майванде я получил крупнокалиберную пулю в плечо…

– Ты был ранен, Уотсон?

– Я редко рассказываю об этом, но меня чуть не убили, Фелпс, а потом я слег на много недель с брюшным тифом во время всей многомесячной осады Кандагара, пока к нам на помощь не пришли войска под командованием Робертса. Тогда мы развернули контратаку и отогнали людей Аюб-хана обратно в афганские горы. Так что, как видишь, я знаю о лихорадке куда больше, чем мог бы подтвердить мой медицинский диплом.

– Ты тоже все забыл во время болезни?

– Мой добрый друг, сказать по совести, я даже не помню, как получил второе ранение в ногу, если бы не этот необъяснимый шрам, который каждый дождливый день напоминает мне о себе, хотя в последнее время стал меньше меня беспокоить.

– Я никогда не имел дело с военной службой, Уотсон, – произнес Перси со слабой улыбкой. – И мне трудно даже представить тебя в столь удручающем состоянии. В наши дни мало слышно о приключениях в Афганистане. Я вовсе забыл о той войне.

– Как и большинство прочих. Не думаю, что во время тех суровых событий кому-либо удалось упрочить свою военную репутацию. Конечно, я, парень двадцати с лишним лет, просто выполнял свой долг, но и хотел посмотреть мир. А в той части земного шара можно увидеть массу экзотических явлений, Фелпс: тут тебе и заклинатели змей, и танец живота, и некоторые поразительные брачные ритуалы…

Неожиданно Фелпс закрыл рот рукой:

– Как думаешь, чем Холмс занимается целый день в Уокинге?

– Гуляет? – предположил я.

– Уверен, он недооценивает силы, которые здесь столкнулись. – Перси встал и принялся нетерпеливо ходить по комнате, ломая пальцы. – Вероятно, это иностранные шпионы, ведь на кону интересы сильных держав.

– Холмсу знакомы такие материи. Он часто представлял королевские дома Европы в делах столь щекотливых, что даже сейчас слишком опасно говорить о них.

– Возможно, в тех делах он служил интересам французов или русских, – мрачно сказал Фелпс.

– В первую очередь он неизменно служит интересам собственной страны, – мягко поправил его я. Уныние моего собеседника становилось утомительным. В тот момент я бы не отказался от дозы нежной доброты Мэри Уотсон. – Если Холмс в силах помочь иностранцу, не вредя Англии, он так и поступит: например, был один скандал, связанный с королем Богемии, когда ослепительная красавица И…

– Богемия – карликовое государство, созданное для спасения Австро-Венгрии, – раздраженно прервал меня Фелпс, – а украденный договор может привести в негодование могущественного русского императора и правящую династию Франции.

– Холмс служил особам столь же высокого положения, как и упомянутые тобой, – заметил я немного сухо, – хоть я и не могу назвать имен. Ты недооцениваешь и его, и меня, Фелпс. Я не только скучный лондонский доктор, но еще и помогаю самому знаменитому в мире детективу-консультанту, а кроме того, являюсь ветераном одного из жесточайших военных конфликтов за прошедшие десятилетия.

– Ты прав, прав! – жалобно воскликнул Фелпс, прижимая дрожащие руки к бледному лицу. – Прошу, прости меня. Я расстроен. Конечно, твой друг Холмс – моя единственная надежда! И само собой, ты просто великолепный товарищ, пришедший мне на помощь в трудную минуту! Но, Уотсон, не обессудь: в последнее время я слишком много всего пережил. Сейчас я просто не в состоянии слушать твои фронтовые байки.

– Понимаю. – Между прочим, я-то в течение дня достаточно наслушался его причитаний.

– Я не могу сконцентрироваться ни на чем тривиальном, когда сам запутался в столь серьезных делах. Куда делся договор? Кто его забрал таким поразительным образом? И что твой мистер Холмс делает в Уокинге?

Тривиальном?!

– Я просто пытаюсь тебя отвлечь, – как можно мягче объяснил я. – Поверь, лучше тебе на время забыть про теперешнюю загадку. Подобные бесполезные обсуждения только издергают тебя, да и меня тоже. Надо лечь в постель и постараться как следует выспаться, дорогой друг. Прошу тебя отдохнуть и ни о чем не думать. Утром мы узнаем больше.

Наконец я уговорил его лечь в свободной спальне, хотя было видно, что он по-прежнему на взводе. В ту ночь я и сам не мог отдаться объятиям Морфея. Мои попытки показать Фелпсу, что другие пережили обстоятельства такие же трудные, как и его, только разбередили мои немногочисленные воспоминания о Майванде и о лихорадке.

Левое плечо ныло; мне казалось, я вдыхаю наполненный пылью воздух Афганистана в разгар июля. Теперь стоял тот же месяц, но девять лет спустя. Фелпс провел в бреду девять недель. Женщина носит ребенка девять месяцев, прежде чем он рождается вполне сформировавшимся. На мгновение передо мной мелькнули фрагменты событий в Майванде, которые я раньше не помнил: лица раненых, просящих меня о помощи; неожиданная острая боль в плече; тряская поездка на вьючной лошади, которую вел преданный мне Мюррей; дни и ночи, когда я лежал пластом в бреду в каком-то временном лазарете и мне казалось, будто меня и моих товарищей на соседних койках обвивают ядовитые змеи.

Я знал, что совершил тяжелейший переход до Синджини, где после блокады Кандагара в конце августа пустили новую железную дорогу, но ничего об этом не помнил. Мои воспоминания о путешествии на поезде из Синджини до индийского Пешавара были более полными, хоть и малоприятными, особенно с точки зрения скудных санитарных удобств. Я, конечно, помнил повторную лихорадку по прибытии в Пешавар, где во всех напитках присутствовал горький вкус хинина.

Впервые с момента получения письма Фелпса я пожалел, что вмешался в дело об украденном договоре. И впервые со времени знакомства с Холмсом начал задумываться, не лучше ли доктору среднего возраста находиться дома со своей женой, чем нянчиться с неврастеничными приятелями, попавшими в переплет, и оживлять в памяти старые, давно минувшие и столь же давно забытые кампании.

Глава восемнадцатая

Третий мужчина

В огромной шумной столице с четырьмя миллионами жителей можно провести много лет, ни разу не пересекая некоторые улицы. В первый раз приближаясь к Бейкер-стрит, я не могла избавиться от ощущения, что ступаю на чужую территорию, которая однако прекрасно мне знакома. Даже присутствие в экипаже Годфри не могло меня успокоить.

Крепкие копыта нашей лошади цокали по мостовой; звук множился и походил на топот десятка скакунов. Окружающая атмосфера была пропитана смешанными запахами конского пота и жаркого летнего марева. Салон четырехколесного кэба, витрины магазинов и вывески, проплывающие за окнами, звуки и ароматы были знакомыми и привычными, как чашка чаю. И все же…

Бейкер-стрит.

Это название было неразрывно связано с главным событием в моей жизни – случайной встречей с Ирен Адлер около кондитерской «Уилсонз» в далеком 1881 году. Пусть тогда я была бездомной, голодной, безработной и одинокой. Возможно, бедственное положение только обострило мои чувства, потому что каждая деталь следующих двадцати четырех часов запечатлелась у меня в голове с невероятной четкостью. И главной в этой картине была Ирен во всем ее поражающем энергией великолепии – которое, как вскоре выяснилось, являлось лишь искусной имитацией, потому что она была не намного богаче меня. Но тогда она показалась мне величественной богиней, городской Титанией[42], спустившейся к ребенку, потерявшемуся в лесу большого города.

Как завороженная, я последовала за ней в мир страшных людей (достаточно вспомнить трагическую личность Джефферсона Хоупа, пр́оклятого убийцы и мстителя, который правил кэбом во время первой нашей с Ирен удивительной поездки) и предательства, сокрытого в невинных символах (взять хотя бы простое обручальное кольцо, единственный сувенир, оставшийся нам на память о том эпизоде).

Так я познала сумерки зловещего Лондона и очутилась в скромной, но эксцентричной квартирке, арендованной примадонной на Сеффрен-Хилл, в итальянском квартале, где воздух пропитался музыкальными ариями и пряными ароматами колбас. Я помню тот вечер и Ирен, подогревающую краденые булочки на решетке камина, ее красный шелковый восточный халат и бутылку вина, с легкостью открытую моей новой подругой.

Помню свое смущение, неловкость и неожиданную откровенность из-за вина, к которому я не привыкла. Помню облегчение оттого, что я попала в уверенные, пусть и несколько богемные руки хозяйки. А позже – колонку в газете, где сообщалось о смерти Джефферсона Хоупа. И стоял адрес: Бейкер-стрит, 221-б. Бейкер-стрит, где обитал детектив-любитель мистер Шерлок Холмс и куда всего за несколько дней до кончины мистер Хоуп послал приятеля, чтобы забрать несчастное обручальное кольцо именно у доктора Уотсона…

Итак, Бейкер-стрит. При первом же ее упоминании изменилась вся моя судьба, а также жизнь Ирен, а позже и Годфри. Мы все трое были безнадежно связаны с этим простым адресом и с человеком, живущим там. И теперь я здесь и могу все увидеть своими глазами.

Я улыбнулась, потому что Годфри глядел из окна экипажа с тем же напряжением, какое я всегда наблюдала у Ирен в процессе расследования. Казалось, он одержим непризнаваемым им самим любопытством по отношению к человеку, который вновь и вновь бросал вызов Ирен.

Сама Бейкер-стрит была обычным местом – ряд функциональных фасадов четырехэтажных зданий эпохи Георга; часть первых этажей на уровне улицы были заняты магазинами, другие служили входом в конторы или жилые помещения. Решетки чугунного литья закрывали фронтоны, ограждая двери и нижние окна, а также входы в лавочки, находящиеся в подвалах.

– Вон там! – немного напряженно сказал Годфри. Он нетерпеливо постучал тростью в потолок, давая понять кучеру, что пора остановиться. – Я хочу подойти ближе пешком.

Мы выбрались на мостовую, которую поддерживали в хорошем состоянии, и я с благодарностью взяла Годфри под руку. По определенным причинам я нуждалась в моральной поддержке. Мы влились в поток торопящихся прохожих. Латунные номера и буквы кинжалами врезались в мой мозг. Два. Два. Один. Б.

– Вот этот дом, – произнес Годфри, без необходимости понизив голос.

Мы прошли мимо абсолютно непримечательного входа: нас приветствовали две каменные ступени вверх, изящное крыльцо между литыми перилами и фонарь над дверью.

Всего через мгновение мы уже прошли мимо.

– Ну вот, – выдохнула я.

– Обычный адрес, – сказал Годфри.

– Не могу не согласиться. Что будем делать дальше?

Впервые на моей памяти адвокат выглядел неуверенно. Он осмотрел улицу впереди и у нас за спиной, а потом кивнул на заведение через дорогу:

– Вон чайная, Нелл. Мы вполне можем устроиться там и выпить чего-нибудь освежающего, а сами при этом будем следить за квартирой по адресу, который нас интересует.

– Пожалуй, от чая я бы не отказалась, – призналась я, – но будет ли нам хорошо видно?

– Вполне, – заверил он, ведя меня через улицу и стараясь, чтобы нас не задел проезжающий экипаж и чтобы мы не ступили в неизбежные отходы лошадиных двигателей.

Мы обосновались в чайной, где Годфри попросил, а вернее потребовал, столик у окна – у мужчин есть свои методы. В результате мы получили приличный вид на спешащие фигуры, мелькающие трости, крупы лошадей и, когда позволял проезжающий транспорт, на вход в квартиру дома 221-б по Бейкер-стрит.

В первый час наблюдений никто не входил и не выходил из квартиры, за которой мы следили. Наконец Годфри заявил, что ему необходимо срочно посетить портных на Риджент-стрит, поэтому следующие два часа я занимала место у окна в одиночестве, прилежно отмечая всех посетителей квартиры дома 221-б.

Сразу после ухода Годфри из квартиры вышла седая старая леди в фиолетовой, вышедшей из моды накидке и соломенной шляпе, крепко завязанной под широким подбородком. Памятуя, что тот господин однажды уже обманул нас обликом пожилого священника, я поставила слабый знак вопроса после описания старушки. Ирен меня предупреждала, что нельзя упускать ни единой мелочи, раз уж у нас в противниках личность такого калибра, как Шерлок Холмс.

Через двадцать минут прошел грубоватого вида мальчишка в твидовой кепке на несколько размеров больше, чем необходимо. Он позвонил в колокольчик, но без всякого результата, из чего я сделала вывод, что старая леди была домоправительницей, которая вышла по своим ежедневным делам. Парень переминался с ноги на ногу, вертел туда-сюда кепку и вообще нервничал, пока не стало очевидным, что он не получит ответа. Тогда он немного отошел от парадной двери, воровато оглянулся по сторонам, а затем натянул козырек кепки и, отклонившись назад, достал что-то из кармана и бросил в окно эркера на втором этаже.

Я не слышала удара, но увидела горсть мелких камешков, которая посыпалась обратно, отскочив со стекла.

– Хулиган! – пробормотала я, оглядываясь в поисках констебля.

Но никого похожего на полицейского вокруг не наблюдалось, а сорванец вскоре удалился, подбрасывая в воздух кепку и беспечно насвистывая.

Я сделала пометку о происшествии и оставила описание юного разбойника на случай, если позже на место преступления явится констебль.

– Ну, мисс, похоже, у вас тут много работы. – Девушка-официантка, принесшая мне чайник свежего чая, кивнула на мои записи.

Я осторожно убрала тетрадь из ее поля зрения:

– Просто стараюсь занести накопившиеся наблюдения в дневник.

Голубые глаза девушки расширились, будто блюдце из дельфтского фарфора под моей чашкой:

– Господи, мисс, какая у вас, должно быть, увлекательная жизнь, раз приходится так много о ней писать!

– Не жалуюсь, – коротко ответила я и многозначительно уставилась на официантку, пока она не сделала небрежный книксен и не отправилась восвояси.

Вскоре после этого подъехал элегантный экипаж, из которого вышла дама в густой вуали и летнем белом наряде, напоминающем подвенечный. «Невеста» остановилась на крыльце дома 221-б; маленькая рука в перчатке три раза позвонила в колокольчик. Дверь осталась столь же безучастной к этой загадочной фигуре, как и к предыдущей. Дама вернулась в экипаж и почти скрылась из виду, когда снова появилась старая леди, неся несколько перевязанных веревкой бумажных пакетов.

Я также записала этот факт и мои догадки о содержимом этих пакетов. Лимонный творог для тарталеток, решила я, и, возможно, нитки для вязания. Мне сразу же захотелось очутиться дома с чашечкой чаю и своим привычным вязаньем, пусть даже рядом будут Казанова и Люцифер.

Я начала беспокойно оглядываться в ожидании Годфри. Мы не были в Лондоне больше года, и мне совсем не хотелось потерять своего спутника. Именно в эту минуту на другой стороне мостовой появился экипаж, закрывая мне обзор. Я в нетерпении прихлебывала «эрл грей», а экипаж все торчал около двери, будто огромный блестящий черный жук, слишком ленивый, чтобы шевелиться.

Тем временем кучер наклонился за платой, и кэб двинулся дальше, после чего стали видны двое джентльменов у дверей. На обоих были мягкие сельские шляпы, но один выглядел несколько бледным и слабым. Второй оказался крепким мужчиной с усами. Старая леди, теперь уже без шляпки, накидки и пакетов, открыла дверь, и они исчезли внутри. На этом все закончилось. Мне подумалось, что слежка бывает очень скучным занятием.

Проглотив бесконечное количество чайных кексов, я наконец убрала пенсне и посвятила весь следующий час беспокойному ожиданию.

– Ну, Нелл! – Раскрасневшийся Годфри в цилиндре и с тростью прибыл в четыре тридцать. – Кажется, после моего отъезда транспорта стало больше. Что удалось заметить?

– Ничего особенного, – сказала я, раскрывая дневник.

Он нахмурился, читая заметки:

– Никто из посетителей не похож на мистера Холмса. Значит, ты его не видела?

– В его настоящем обличье – точно нет. Но он же консультирующий детектив и, вероятно, нечасто покидает свой дом.

– Тем не менее ему вполне удалось добраться в Сент-Джонс-Вуд, – с сожалением произнес Годфри. – Итак, никого не впускали, кроме двух мужчин… В твоих записках выражено сомнение по поводу старой леди и юного хулигана.

– Оба могут оказаться лишь маскировкой, потому что подобные персоны обычно не привлекают внимания и не вызывают подозрений.

Годфри рассмеялся, попивая чай, который девушка-официантка принесла ему почти мгновенно. Мужчины, даже самые лучшие, обычно даже не замечают, что их обслуживают особенно старательно.

– Ты говоришь, как Ирен, – заметил он.

– На этом все сходство и заканчивается, – заявила я. – Хотя я выпила четыре чайника «эрл грей» и употребила такую же гору кексов, какую Ирен когда-то похитила в кондитерской «Уилсонз», чтобы заменить ими ланч, обычное состояние моих наблюдательных способностей не пострадало. Ирен ни за что не вытерпела бы столь монотонную последовательность событий.

– Значит… – адвокату пришлось проглотить остаток чая и встать, чтобы отодвинуть мой стул, – надо ускорить дело.

Пока Годфри отошел оплатить счет, официантка подскочила ко мне и нагнулась с заговорщицким видом.

– Теперь я вижу, почему вам приходится столько писать в дневнике, – прошептала она многозначительно, показывая взглядом на Годфри.

По непонятной причине я покраснела, хотя у меня уже был опыт по этой части и я знала, когда действительно следует краснеть. Вскоре мы опять стояли на Бейкер-стрит перед фасадом загадочной квартиры 221-б.

– Я полагал, что к известному детективу ходит больше людей, – заметил Годфри. – Если тебе надоела слежка, остается лишь одно средство. Надо поинтересоваться, кто там внутри.

– И что же, мы просто позвоним в колокольчик? – спросила я недоверчиво.

– Да, Нелл, просто позвоним, – печально подтвердил он. – Я понимаю, что Ирен никогда не прибегла бы к столь убогой тактике, но, в конце концов, я же адвокат и привык выбирать прямой путь.

Однако меня терзали сомнения. Никогда дверь в квартиру дома 221-б не казалась столь запретной; никогда я не чувствовала себя столь беззащитной. Тем не менее мы подошли ближе к двери. Годфри позвонил отрадно решительным жестом.

Нам открыла полная седовласая женщина:

– Да, сэр?

Годфри одарил эту бесхитростную душу обворожительной улыбкой:

– Мы ищем квартиру, где проживает доктор Уотсон.

– Несколько месяцев назад вы обратились бы по адресу, но после женитьбы доктор поселился в Паддингтоне. Возможно, вместо него вы хотите увидеть мистера Холмса?

– Нет, – твердо сказала я, пока Годфри не успел произнести обратное. – У нас медицинский вопрос.

– Вы говорите, Паддингтон, – вежливо добавил Годфри, и в ответ старушка тут же сообщила нам новый адрес доктора.

Мы удалились, бормоча благодарности.

– Что ж, – сказал Годфри, когда мы прошли десяток шагов по Бейкер-стрит. – Я и не рассчитывал, что доктор будет здесь.

– Тем лучше для нас. Мы сможем разузнать напрямую о его прошлом, не боясь, что вмешается известный нам господин.

– Но…

– Годфри! Признайся, ты околдован им не меньше Ирен. Скажи спасибо, что мы можем вести расследование, не рискуя столкнуться с мистером Холмсом.

– Ты действительно думаешь, что она околдована им, Нелл?

Я вздохнула:

– Это просто такое выражение, Годфри. Ты же знаешь, что Ирен предана тебе всем сердцем. Прямо-таки до безумия.

– Правда?

Похоже, тема его очень интересовала, но ее развитие не продвинуло бы наше расследование. Было уже слишком поздно для визита к доктору Уотсону в Паддингтон, поэтому Годфри сразу поймал экипаж и всю обратную дорогу до отеля «Браун» был любезен, но молчалив. Однако по прибытии нас ожидал еще один сюрприз этого дня.

В ответ на привычный вопрос у стойки по поводу поступившей корреспонденции нам передали адресованное мне письмо на бледно-голубой пергаментной бумаге, написанное торопливой рукой. В качестве обратного адреса значился Гросвенор-сквер.

– Отлично! – рассмеялся в лифте Годфри, разглядывая послание.

Я же постаралась сосредоточиться на непосредственной опасности – мы находились внутри богато декорированного движущегося стенного шкафа.

В одном Годфри был прав: нам требовалось укромное место, чтобы уточнить и сравнить записи – или, по крайней мере, их просмотреть. Было понятно, что моя гостиная идеально подходит для этой миссии.

– Ну?

– Пожалуйста, прояви терпение, Годфри. Дай хотя бы снять перчатки и эту дурацкую вуаль, пока я в ней не задохнулась окончательно.

Но моего спутника охватил такой азарт, что он схватил шляпную булавку, которую я только что вытащила, и принялся рвать ею конверт.

– Там есть нож для открывания писем, – сообщила я, относя поврежденную корреспонденцию к маленькому секретеру.

Годфри и раньше в своей адвокатской конторе в Темпле не слишком ловко обращался с почтой. Я аккуратно согнула и разрезала свернутую бумагу.

– Очень хорошего качества, – заметила я так, как могла бы сделать Ирен.

Годфри вздохнул:

– Что там говорится?

– Оно от миссис Уотерстон, замужней сестры Квентина Стенхоупа и миссис Тёрнпенни.

– Что она пишет?

– Только то… боже мой!

– Нелл!

Я села:

– Она помнит меня как гувернантку в доме сестры – разве это не славно?

– Чудесно! Превосходно! Так что она?..

– Она просит нас приехать как можно скорее. Сегодня вечером, если возможно.

– Замечательно!

– Она пишет, что ее старая мать очень нуждается в сведениях о давно потерянном дорогом сыне Квентине… Ох, Годфри…

– Что?

– Она не знает о его… состоянии. Нельзя же вот так огорошить бедную старую миссис Стенхоуп.

– Мы и не будем. Мы получим у родственников информацию, которая нам необходима, и почти ничего не дадим им взамен.

– Разве это честно?

– Нет, но полезно.

– Ты говоришь точно как Ирен.

– Спасибо.

Я с неудовольствием заерзала в кресле в стиле Людовика XIV перед секретером.

– Мы находимся здесь, чтобы служить большому добру, Нелл, – попытался успокоить меня Годфри. – А большое добро может потребовать… компромисса.

– Я не привыкла к компромиссам.

Он на минуту запнулся, а затем осторожно заметил:

– И Квентин Стенхоуп тоже не привык. До Афганистана.

– Ох!

Годфри подошел и склонился ко мне с весьма решительным видом, ухватившись за подлокотники кресла:

– Нелл, мы ввязались в дела огромной важности. Тут уж не до церемоний. Придется от многого отказаться, чтобы служить правде и надеяться, что она не ранит тех, кого мы любим.

– Я даже не знаю этих женщин.

– Верно, но ты знаешь давно потерянного и дорогого им человека. Ирен никогда не отправила бы тебя сюда, не будь она уверена, что ты не спасуешь перед угрызениями совести.

– Отправила меня?! Да просто-напросто сама Ирен не может приехать, потому что ее здесь знают.

– Разве это ее остановило бы? Она считала, что путешествие пойдет тебе на пользу.

– Мне на пользу? Почему?

Годфри выпрямился, неожиданно посуровев:

– Ты ключевое звено нынешней головоломки. Ирен полагала, что ты заслуживаешь права исследовать собственную тайну самостоятельно.

– Ясно.

– Правда?

– И нечего на меня смотреть с таким пафосом, будто ты советник королевы, Годфри. Я понимаю, что в этом деле мне придется ворошить свое прошлое, как и прошлое Ирен. Так и быть, я навещу миссис Уотерстон и постараюсь выяснить необходимые нам сведения, чтобы в дальнейшем как можно лучше служить ее истинным интересам, пусть даже пока мы не можем полностью ей довериться.

– Браво, Нелл. – Годфри улыбнулся с облегчением человека, сбросившего чужую ношу. Взглянув на мою шляпку с густой вуалью, лежавшую, как раненый фазан, на пристенном столике, он добавил: – Полагаю, теперь лучше обойтись без шляпки. Твоя нынешняя задача заключается в том, чтобы тебя узнали на Гросвенор-сквере.

Глава девятнадцатая

Любопытная племянница

В кэбе по пути к Гросвенор-сквер Годфри снова просмотрел мой список с посетителями Бейкер-стрит и покачал головой:

– Не слишком обнадеживает, Нелл. Очевидно, Холмс или уехал, или не выходит из квартиры. Не один из посетителей не похож на доктора, если не считать коренастого усача, который прибыл с бледным спутником. Старая леди – это, похоже, домоправительница или владелица дома, как ты сама записала. Когда закончим с расспросами на Гросвенор-сквер, будем двигаться дальше.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что придется самим расспросить о докторе Уотсоне, – ответил он.

– И мне тоже? Мистер Холмс может вести наблюдение за домом доктора, а меня он видел.

– Но при таких обстоятельствах, что вряд ли обратил на тебя внимание.

– Я думала, что он великий детектив. Как он мог не обратить на меня внимания? – удивилась я.

– Ирен говорила, что он слаб по женской части.

– Неужели? Вот уж пальцем в небо.

Годфри улыбнулся:

– Не в том смысле, как обычно понимают эту фразу. По мнению Ирен, его ошибка состоит в том, что он мало интересуется женщинами и вечно недооценивает их значение и ум. Благодаря чему женщины в определенном смысле могут оставаться для него незаметными.

– Как выяснилось, он вполне способен заметить Ирен и найти ее на заполненной людьми террасе «Отеля де Пари» в Монте-Карло.

Его улыбка поблекла:

– Допустим, но это же Ирен. Она всегда на виду, если только не принимает специальные меры, чтобы затеряться. Вот номер сорок четыре.

Любой, кто жил в Лондоне, прекрасно знает, что Гросвенор числится среди самых благородных площадей города. Наш кэб проехал мимо внушительной каменной ограды. Фрагмент античной статуи выглядывал из подстриженной зелени лужайки, уже несколько поблекшей к середине лета.

– По правде сказать, Годфри, – произнесла я, обводя взглядом пустые глазницы окон огромного дома, – мне неловко снова появляться в этой семье. Я всего лишь маленькое пятнышко в их воспоминаниях…

– К счастью, нельзя того же сказать об их сыне и брате, – произнес он твердым голосом, вылезая из кэба, чтобы помочь мне, а потом расплатиться с кучером. – И нас уже ждут.

Я вздохнула:

– Полагаю, это мой долг.

– Конечно. – Он продел мою руку под свой локоть. – Однако куда увлекательнее считать его приключением.

Адвокат использовал яркое, хоть и банальное слово, которое живо напомнило мне о Квентине. Как я смогу сказать человеку, который пережил немыслимые испытания в Индии и Афганистане, что я испугалась его собственной семьи? Хотя мне вряд ли предстоит снова увидеть Квентина Стенхоупа. И все же, пока я шла по длинной чопорной дорожке к длинному чопорному фасаду дома, я будто возвращалась в когда-то милое мне прошлое, которое теперь, казалось, совершенно недосягаемо. Я была никем для этих людей: просто связующее звено между нашей общей историей и их потерянным членом семьи.

Нам открыл безукоризненно несговорчивый дворецкий. Я почувствовала себя парой галош, которую неосторожно забыли на лестнице. У Годфри быстро отобрали котелок, трость и перчатки; дама, по крайней мере, могла в помещении оставить при себе броню аксессуаров – шляпку и перчатки.

Затем нас провели в приемную, заполненную незнакомыми людьми.

– Пожалуйста, входите! – воскликнула хорошенькая юная девушка в лютиково-желтом муслиновом платье для чая, поднимаясь, чтобы пригласить нас внутрь, потому что мы вежливо застыли на пороге. – Ну, мисс Хаксли, вы выросли такой умницей!

Ее слова поразили меня, но она сама удивила меня еще больше.

– А вы… просто выросли! Мисс Аллегра? – то ли спросила, то ли воскликнула я. – Теперь, наверное, мисс Тёрнпенни.

– Нет, я по-прежнему Аллегра, – произнесло обворожительное создание, со смехом беря мои руки в свои. – Но что случилось с юбками мышино-серого цвета и кремовыми хлопковыми английскими блузами мисс Хаксли?

– Я… изменилась, – сказала я. – И вы тоже.

– Но вы по-прежнему мисс Хаксли? – спросила дерзкая молодая особа, разглядывая Годфри с интересом, несвойственным хорошо воспитанным девушкам.

– Верно, – торопливо подтвердила я. – Тут никаких сюрпризов. Позвольте представить мистера Годфри Нортона, адвоката, который держит практику в Париже. Он тоже в курсе тех новостей, которые я пришла вам сообщить. – По крайней мере, здесь мы могли использовать наши настоящие имена.

– Тогда вы должны познакомиться с остальными.

Моя бывшая воспитанница повернулась, чтобы представить нам несколько дам среднего возраста, сидевших за ней: тетю миссис Уотерстон, свою мать миссис Кодуэлл Тёрнпенни, которая сильно поседела со времен моей жизни в доме на Беркли-сквер, и другую тетю миссис Комптон. Я с радостью поняла, что эти три женщины – старшие сестры Квентина Стенхоупа. Глядя в их благородные, омраченные заботой лица, я спрашивала себя, что же мне на самом деле рассказать о судьбе их дорогого брата.

Мы расселись и занялись чаем с выпечкой, которая была представлена в самом большом разнообразии. Годфри воспринимал внимание, которое ему оказывали женщины, с очень спокойным изяществом. После того как он отказался от предложенных сэндвичей с огурцом, светское общение умерло естественной смертью.

– Так замечательно, что вы нас навестили, мисс Хаксли, – наконец рискнула произнести миссис Тёрнпенни поверх своей чашки чая. – Вы ни на день не состарились. – Если честно, я не могла сказать того же о ней, поэтому промолчала, внимательно слушая. – А теперь, пожалуйста, расскажите нам, что вы знаете о Квентине.

– Возможно, – вмешался Годфри, мгновенно завладев их вниманием, потому что был не только красивым мужчиной, но и деловым человеком, – будет лучше, если сначала вы нам расскажете, что вам известно.

Глаза дам, сплошь светлых акварельно-серых и голубых оттенков, осторожно обменялись взглядами, будто совещаясь между собой. Я представила семейный портрет сестер в виде трех граций – возможно, его мог бы написать художник Джон Сингер Сарджент, родившийся во Флоренции американец, который в своей лондонской студии изображал позирующих ему женщин поразительно трепещущими бледными красками. Затем я представила на картине их брата и любимого дядю, каким мы его первый раз увидели в Париже, – бородатого, загорелого, в лохмотьях, больного… Нет. Квентин Стенхоуп, каким он был теперь, больше подходил в качестве объекта для одного из тех богемных парижских живописцев – Альфонса Мухи или Жиля Шере.

Миссис Тёрнпенни заговорила:

– Я вдова. Да, моя дорогая, – объяснила она, глядя на меня, – полковник Тёрнпенни погиб в Афганистане. Не в Майванде, но, по иронии судьбы, в победоносной битве, которая за ним последовала.

– Мне очень жаль, – пробормотала я.

– Наша престарелая мать тоже вдова, – добавила миссис Тёрнпенни. – Она наверху, в своих покоях. Мы не хотели лишний раз ее расстраивать. Мы знали, что Квентин был ранен при Майванде и что он попал в списки пропавших без вести или погибших. Позже армейское командование заявило, что он жив, и действительно мы наконец получили письмо, написанное нетвердой рукой, но почерк явно принадлежал нашему дорогому брату. Поэтому мы ждали, что вскоре он поправится и вернется домой.

– Но он не появился! – вмешалась Аллегра с горечью разочарованного ребенка. – Дядя Квентин так и не вернулся. Остальные отказались от него, да и бабушке проще считать его мертвым, раз мы не получили от него ни слова, ни знака, но я по-прежнему не понимаю, почему он оставил нас. Вы знаете что-нибудь еще, мисс Хаксли? Вы расскажете нам о нем?

– Аллегра! – мягко упрекнула мать девушку и повернулась к нам: – Она вспоминает дядю с детской непосредственностью. Простите девочке ее горячность. Я буду очень благодарна за любую информацию, которую вы можете нам предоставить. Когда появился тот джентльмен, мы надеялись…

– Какой джентльмен? – перебил Годфри.

Миссис Тёрнпенни замолчала, удивленная напряженностью его тона.

– Ветеран войны, как и Квентин. Бывший его сослуживец.

– И когда же он появился? – живо поинтересовался Годфри.

Три старшие женщины снова молча обменялись взглядами, чтобы сверить свои воспоминания и дать достойный ответ навязчивому любопытству адвоката.

– В мае, – объявила миссис Уотерстон сугубо деловым тоном. – Как раз был день рождения моего волкодава Пейтора.

– Май, – повторил Годфри без дальнейших комментариев в раздражающей манере, обычной для юристов.

– Так вы знаете что-нибудь о Квентине, мисс Хаксли? – поторопила меня Аллегра.

Неожиданно под действием их сердечной заботы моя скованность рассыпалась, как стена из камней, превратившихся в песок.

– Мы знаем, что он жив и что с ним все более или менее хорошо, – сказала я кратко. – Мы встретили его в Париже на прошлой неделе. Он много лет прожил на Востоке.

– Он здоров? – спросила миссис Тёрнпенни. – Почему он не связался с нами? Почему он так и не вернулся домой?

– Он не совсем здоров, – довольно поспешно вмешался Годфри. – Мы полагаем, что его отравили.

По гостиной прошелестел вздох потрясения, а бледные напудренные лица хозяек дома посерели от страха.

Я быстро объяснила:

– У Квентина были причины оставаться за границей. Тем, к кому он приближается, может угрожать опасность. Теперь он чувствует себя нормально, если не считать неприятных приступов лихорадки, которые беспокоят его время от времени.

– Вы назвали его по имени? – уточнила миссис Тёрнпенни с вежливым недоумением.

Годфри уставился на меня с выражением глубокой заинтересованности; с таким любопытством адвокаты обычно смотрят на свидетеля, желая узнать, как он выпутается из положения после непростительной ошибки.

Я залилась краской и стала пунцовой, как бархатная скамейка под аристократическими ножками миссис Тёрнпенни.

– Ох, мама, не будь такой придирчивой! – поторопилась вмешаться юная Аллегра, блестя голубыми глазами. – Мисс Хаксли знает меня со школьных лет, а дядя Квентин часто навещал нас во время занятий.

– Именно Нелл вызвала воспоминания о доме у мистера Стенхоупа, – наконец добавил Годфри в мою защиту. – Он узнал ее в Париже.

– Нелл? – снова пролепетала миссис Тёрнпенни, на этот раз совсем робко, будто стыдясь собственной приверженности строгому этикету.

– Так мы с женой зовем мисс Хаксли, – объяснил Годфри.

Миссис Тёрнпенни кивнула, успокоенная тем, что у Годфри есть жена. Видела бы она Ирен!

– И в Париже Квентин был… отравлен?

– Мы так думаем, – сказала я, – или, вернее, так думает Ирен. – Тишина. – Жена Годфри. Ее зовут Ирен. Она осталась в Париже. Оно не было серьезным, то отравление, только Кве… мистер Стенхоуп испугался за нашу безопасность и пропал. Мы думали, он мог приехать сюда, но, конечно, если он считает, что своим присутствием подвергает окружающих опасности…

– Целая история, если я правильно поняла смысл, – заметила величественная миссис Уотерстон. – Но она объясняет появление того джентльмена в мае. Квентина уже могли видеть в Европе.

– Действительно, – согласился Годфри. – Хотя сейчас мы не в силах добавить ничего конкретного о вашем любимом члене семьи, готов заверить, что с ним все было в порядке всего несколько дней назад, а его долгое отсутствие, очевидно, вызвано лишь несчастливыми обстоятельствами, а не его нежеланием воссоединиться с семьей. Но будьте осторожны, если кто-нибудь начнет спрашивать о нем.

– Он всегда хранит вас в своих мыслях и в сердце, – добавила я. – Не думайте, что он вас забыл. Надеюсь, однажды он сам вам все расскажет.

– И мы тоже, – с облегчением произнесла миссис Тёрнпенни. – А что привело вас из Парижа в Лондон, благодаря чему мы имеем счастье узнать новости о Квентине?

– Магазины, – сказал Годфри быстро и почти правдиво, если учесть, чем он занимался сегодня днем. – Французы уступают здешним портным в искусстве шитья мужской одежды. Впрочем, они превосходно разбираются в женских нарядах. Как видите, мисс Хаксли стала изрядной модницей, с тех пор как поселилась в Париже.

Старшие леди вежливо заморгали в ответ на его полушутливый тон, а мисс Аллегра искренне расхохоталась почти до слез.

– До чего же вы напоминаете мне дядю Квентина, мистер Нортон! Он неисправимый шутник. Как же мы веселились, когда я была маленькой…

– Так обычно и случается себя вести неразумным детям, мисс, – чопорно напомнила я ей.

– А вот кое в чем вы совсем не изменились, мисс Хаксли, – ответила она, – и я очень этому рада.

Я улыбнулась милой девочке, которая напомнила мне ее дядю, хоть и считала, в отличие от него, что я не слишком изменилась.

Остальное время чаепития прошло в вежливой болтовне, которую с мастерством адвоката направлял Годфри. Когда мы уже встали и собирались уходить, он небрежно поинтересовался:

– Кстати, а как выглядел мужчина, который спрашивал о мистере Стенхоупе?

Леди снова обменялись взглядами.

– Довольно непримечательно, – произнесла миссис Тёрнпенни, сверяясь с сестрами. – Среднего возраста, респектабельный.

Миссис Комптон деловито кивнула в подтверждение.

– Меня тогда не было дома, – объявила миссис Уотерстон, и больше мы ничего не услышали.

– Я их провожу, мама, – предложила очаровательная Аллегра, канарейкой порхнув ко мне в своем желтом наряде и уцепившись за мой локоть, словно любящая племянница.

Когда мы вышли в холл, отделанный плиткой, Аллегра понизила голос до возбужденного шепота.

– Не такой высокий, как мистер Нортон, – сообщила она, схватив моего спутника под руку, так что мы трое образовали тесный кружок заговорщиков. – Лысый как шар. Жестокие глаза цвета лазурита, холодные как камень. Очень зловещая личность. У мамы нет никакой способности к наблюдениям, – с досадой добавила она.

Затем девушка поручила нас бдительному дворецкому, который акулой петлял вокруг – так ему не терпелось избавиться от нестандартных визитеров.

– Обязательно найдите дорогого Квентина, – сказала Аллегра под конец, настойчиво сжав нам руки. – Он ведь мой любимый дядя.

– По-моему, – произнесла я, – вы во многом на него похожи.

– Спасибо, мисс Хаксли, – просияла она прощальной лукавой улыбкой и, сделав реверанс, исчезла.

Выйдя на площадь, мы остановились, глядя через просторный сад на ряд величественных особняков вдалеке.

– Хозяйки этого дома довольно беспомощны и не слишком разговорчивы, – иронически заметил Годфри, натягивая французские лайковые перчатки, – но твоя бывшая подопечная очаровательна. Она напоминает мне Ирен.

– Видимо, я недостаточно усердно занималась с ней, – недовольно заметила я. – Уж слишком много она на себя берет.

– Кто-то в доме должен это делать. – Адвокат вздохнул: – Значит, капитан Морган уже охотился за Стенхоупом в мае. Но почему?

– Конечно! Вот кто тот джентльмен, который заходил сюда!

– Главный вопрос заключается в том, во что, черт возьми, – прости, Нелл, – был замешан Стенхоуп и почему сейчас дело стало таким срочным?

– Ох, – вздохнула я, не подумав, – вот бы Ирен была здесь. Она бы знала, что делать.

Годфри ласково улыбнулся:

– Если хочешь, мы можем послать ей утром телеграмму, чтобы сообщить, что мы узнали.

– Ой, замечательная мысль! Но только, Годфри…

– Да?

– Лучше использовать кодовое имя на тот случай, если у жуткого Моргана в Париже есть сообщники.

– Есть у меня одно на примете, – хитро подмигнул мне адвокат, пока мы двигались в сторону Нью-Бонд-стрит, где было проще нанять кэб.

– Какое же?

– Люси Мэзон-Нуво.

– Ох!

Глава двадцатая

Разведка боем

Наконец-то нам повезет увидеть Уотсона во плоти!

Мы с Годфри решили, что к вечеру больше шансов найти врача незанятым, поэтому на следующий день в четыре часа мы стояли перед дверью доктора в Паддингтоне, и я едва сдерживала возбуждение от грядущей встречи с человеком, который мог послужить ключом к загадке Квентина Стенхоупа. Перед нами был кирпичный дом на две квартиры, непосредственно примыкающий к оживленной улице, но с виду достаточно патриархальный – не удивлюсь, если за ним прятался уютный сад. На латунной табличке, прикрепленной к кирпичной стене, значилось: «Джон Х. Уотсон, доктор медицины». Был ли он тем самым доктором Уотсоном, который помог Квентину Стенхоупу избежать гибели на поле битвы в Афганистане?

Дверь открылась. Вместо джентльмена, который делил с известным господином квартиру на Бейкер-стрит, в дверном проеме стояла симпатичная дама, которая смотрела на нас с милым вопросительным выражением и без всякого удивления.

– Мы бы хотели видеть доктора Уотсона, – сказал Годфри. – Это мисс Хаксли, а я… э… Фиверолл Маршвайн.

– Я миссис Уотсон. У нашей служанки выходной. Вы по записи, мистер Маршвайн?

– Нет, – признался он, – но мы подождем.

– Вам в любом случае пришлось бы подождать, потому что доктора неожиданно вызвали, – заметила хозяйка с легкой улыбкой, отступая, чтобы впустить нас.

Миссис Уотсон оказалась изящной, сдержанной женщиной, чьи живые голубые глаза василькового оттенка заставляли забыть некоторую простоватость ее тонкого лица.

Мы проследовали за ней по коридору, где было темно, как в любом подобном коридоре, в дальнюю комнату, обставленную как приемная: большой письменный стол красного дерева и несколько стульев, обтянутых кожей. Через открытую дверь в следующее помещение был виден кабинет, заполненный медицинским оборудованием и книгами.

– Вы можете сказать, когда ожидаете его возвращения, миссис Уотсон? – спросил Годфри.

– Вряд ли. Как и у всех врачей, дни моего мужа обычно состоят из долгих пустых часов, которые неожиданно прерываются взволнованным пациентом или срочным вызовом.

– Без сомнения, подобное вынужденное безделье способствует интересу к другим занятиям, – прокомментировала я.

– Несомненно. – Хозяйка с любовью оглядела письменный стол, где были сложены какие-то бумаги рядом со стеклянной чернильницей и увесистой «Анатомией» Грея. – Помимо прочего, мой дорогой муж обладает литературным талантом. К сожалению, не могу гарантировать, что он скоро вернется. Он уехал из города.

Я с сомнением посмотрела на отворот лацкана, собираясь свериться с часами, но тут Годфри произнес:

– Спасибо, миссис Уотсон. Мы все равно подождем.

Она кивнула и покинула нас, закрыв за собой дверь в коридор.

– Почему ты назвал свой нелепый псевдоним? – спросила я.

– Маршвайн? – Годфри, казалось, искренне обиделся. – Я подумал, что мистер Уотсон может знать мое настоящее имя. Помнишь, ведь Шерлок Холмс утверждал, что ему известно о нашем браке с Ирен, когда они с Вильгельмом явились в Брайони-лодж, пытаясь поймать Ирен в ловушку.

– Тогда… зачем ты сказал мое настоящее имя? – не на шутку разволновалась я.

– Потому что, дорогая Нелл, по моему мнению, всегда лучше говорить правду, чем лгать, а кроме того, ни Холмс, ни Уотсон не могут знать твоего имени.

– Так или иначе, – объявила я, – доктор, возможно, уехал на много часов… а то и на целый день.

– Я искренне на это надеюсь, – отозвался Годфри, подходя к двери в коридор и внимательно прислушиваясь. – Даже мы сами не смогли бы лучше все подстроить, а теперь у нас появилась возможность разузнать подробнее о докторе Уотсоне. – Он остановился перед фотографией изможденного человека, увешанного орденами, которая висела в рамке на стене. – Генерал Гордон в Индии. Уже какая-то связь с Афганистаном. Интересно, что еще спрятано в ящиках.

– Годфри! Неужели ты воспользуешься случаем и выступишь в роли шпиона?

– Да, и ты тоже. Проверь письменный стол, ладно? Ты превосходно работаешь с бумагами.

Годфри устремился в соседнюю комнату, не дав мне времени возразить. Я с опаской приблизилась к большому чиппендейловскому столу доктора, по-прежнему не веря, что отважусь выполнить требование Годфри.

От кресла за столом до двух стульев для гостей тянулся маленький красный турецкий коврик, вероятно, два на пять футов, немного потертый. Очевидно, он предназначался для защиты аксминстерского ковра, устилавшего весь пол приемной; мне он напомнил королевскую ковровую дорожку, а письменный стол тогда можно было сравнить с троном, к которому идешь на свой страх и риск. Коврик превращал стол в не менее привлекательный для исследования объект, чем закрытое блюдо с конфетами на яркой цветной салфетке.

Не снимая перчаток, я прошлась пальцами по открытой деревянной поверхности стола, затем остановилась на сложенных в стопки бумагах. Из окна в сад, расположенного за стулом, доносился гул пчел, собирающих мед с цветущего куста. Если я надеюсь что-нибудь найти, придется снять перчатки. Чтобы как следует перебирать листы бумаги, нужны ловкие пальцы. Я стянула правую хлопковую перчатку и сразу же погрузилась в изучение.

Довольно быстро я обнаружила, что это не просто стопка несвязанных между собой документов, а довольно продолжительное повествование. Не веря своим глазам, я прочла первую фразу: «Для Шерлока Холмса она всегда оставалась „Этой Женщиной“».

Мне пришлось опуститься в огромное кресло у стола. Шершавая обивка и маленькие колесики, приделанные к ножкам, создавали ощущение, будто я оседлала нервную кобылу. Поразившие меня слова тем более пугали, что были выведены аккуратным, вполне четким почерком: «По его мнению, она затмевала и далеко превосходила всех представительниц своего пола. Нельзя сказать, что он испытывал к Ирен Адлер чувство, близкое к любви. Всякие чувства, а тем более это, были ненавистны его холодному, точному и поразительно уравновешенному уму».

Более чем когда-либо я укрепилась в мысли, что этот господин – настоящий монстр, который, как признал его биограф, всегда «говорил о нежных чувствах не иначе как с презрительной усмешкой и издевкой» и ненавидел «своей богемной душой все формы светской жизни… чередуя недели увлечения кокаином с приступами честолюбия, дремотное состояние наркомана – с бешеной энергией, присущей его неистовой натуре».

Пока я читала, ноги у меня заскользили вперед по коврику, но вскоре подошвы ботинок наткнулись на твердую преграду вроде невысокого порожка, которая оказалась очень полезной. Дав отдых ногам, я продолжала читать ужасные слова, которые огненными письменами стояли у меня перед глазами: «И тем не менее одна женщина для него все-таки существовала, и этой женщиной была покойная Ирен Адлер, особа весьма и весьма сомнительной репутации».

Ирен?! Сомнительной репутации? Мой судорожный вздох отозвался эхом в дуновении ветерка из окна, пузырившего цветастые занавески. Руки – одна в перчатке, другая без нее – сами собой яростно сжались в кулаки.

Рассказчик, конечно, был тем самым доктором, в чьей квартире мы с Годфри теперь рылись к нашему общему стыду и моему собственному быстро тающему раскаянию. Как я узнала из его записей, благодаря недавней женитьбе личного «безоблачного счастья и чисто семейных интересов… было достаточно, чтобы поглотить все мое внимание». На это мне нечего было возразить.

Затем однажды ночью, примерно в марте прошлого года, сообщал далее тот же самый доктор, когда он возвращался после визита к пациенту, его путь как раз проходил через Бейкер-стрит. События можно было изложить в виде современной версии «Фауста» или, возможно, «Доктора Джекила и мистера Хайда»: обычный врач чувствует, что его снова затягивает в сети гениального злодея. Он понимает, что уже входит в ту самую дверь, и сразу вспоминает обстоятельства своего ухаживания за женщиной, которая теперь составила его семейное счастье. Но представившийся случай также напоминает ему и о «мрачных событиях» того дела, когда встретилась любящая пара. Вскоре доктора «охватило острое желание» снова увидеть своего прежнего соседа и выяснить, «чем теперь занят его замечательный ум».

И там, в своей прежней квартире, он действительно находит того господина, который «вновь принялся за работу. Он стряхнул с себя навеянные наркотиками туманные грезы и бился над какой-то новой загадкой».

Шум за спиной заставил меня виновато дернуться, отчего нога соскочила со сбившегося коврика и раздался глухой стук. Однако, какой странный порожек… гибкий. Годфри, хмурясь, торопливо выскочил из кабинета доктора:

– Ничего интересного, только обычные медицинские инструменты и приспособления. Ты разобралась с этими бумагами, Нелл?

– Нет! – вскрикнула я, бросая листки обратно в общую стопку, словно ненужную колоду карт. – Ой!

– Что такое?

Беспокойство заставило адвоката подойти еще ближе, а я хотела во что бы то ни стало помешать ему увидеть возмутительные бумаги, лежащие передо мной.

– Ничего, Годфри, ничего, – произнесла я, неуклюже приподнимаясь. Мне никогда не удавалось убедительно врать. – Просто… я наткнулась ногой на какой-то неприятный предмет под письменным столом.

– Да? – По крайней мере, теперь Годфри уставился на ковровое покрытие и уже не мог прочесть: «И все же для него существовала одна женщина…»

Я перевернула листки и прижала их «Анатомией» Грея.

– Ничего страшного, Годфри, честно, просто какая-то домашняя утварь, на которую я наступила.

– Почему ты уселась за стол, Нелл? – Он наклонился, чтобы осмотреть пространство под ним.

– Я… почувствовала слабость.

– Но окно открыто. Здесь вполне достаточно свежего воздуха.

– Просто… я не привыкла участвовать в преступных деяниях.

– Вряд ли мы совершаем такое уж преступление, Нелл. – Голос Годфри звучал приглушенно, потому что он залез под письменный стол. – Да, здесь что-то есть… тяжелое. Встань с другой стороны стола, и я его протолкну к тебе. Так будет проще.

Я заняла указанное место. Бумаги были в безопасности, прикрытые книгой.

– Не стоит создавать беспорядок в офисе, Годфри. Доктор Уотсон может заметить.

– Да какая разница, – буркнул он раздраженным тоном, оставив без внимания мое предостережение. – Вот! – Он крякнул, и нечто длинное и тяжелое перекатилось из-под письменного стола к носкам моих ботинок.

– Ну? – Годфри с покрасневшим лицом показался над поверхностью стола.

Я посмотрела вниз.

Если бы в легких хватило воздуха, я бы закричала. Но я просто застыла, будто превратившись в камень под взглядом Медузы.

Годфри поднялся и обошел вокруг стола:

– Нелл?..

У меня не было слов и не было воздуха, чтобы их произнести.

Адвокат тоже посмотрел вниз.

Затем нагнулся, осторожно подхватил коврик за уголки и с его помощью аккуратно отодвинул пятифутовую кобру от моих ног.

– Думаю, она мертва, Нелл.

– Думаешь? – Я снова начала дышать.

– Вернее, надеюсь и молю Бога. Она ни разу не шевельнулась, если не считать моих манипуляций.

– Как обнадеживающе.

– Но мертва она не так давно, – заметил он, – потому что тело все еще поразительно гибкое.

– Годфри! Пожалуйста, оставь подобные откровения при себе.

– Она могла бы быть близнецом той, которую Ирен застрелила на Монмартре.

– Хорошо. Тогда давай ее называть той, которую я затоптала насмерть в Паддингтоне.

– Я хочу сказать, что вряд ли это совпадение: две мертвые азиатские кобры одинакового вида в Париже и в Лондоне.

– Конечно, это не просто совпадение. Это ужас!

Он склонился над длинным телом, лежащим на коврике:

– Голова почти отделена. По-моему, у нее сломана шея.

– Разве можно сказать, что у змеи есть шея?

– Конечно. Змея – это сплошная шея.

– Ясно. Годфри…

– Да, Нелл?

– Кажется, я уронила перчатку под стол. Не мог бы ты?..

– Я не горю желанием что-либо там искать и наткнуться на еще одну кобру.

– Пожалуйста.

Он вздохнул, вернулся к противоположной стороне стола и исчез под ним.

Через несколько мгновений Годфри вынырнул над поверхностью, размахивая перчаткой, как белым флагом.

– Змеиного гнезда нет, – радостно сообщил он.

Я рассмотрела пятнистое тело. Оно слишком явно совпадало с описанием доктора Совера азиатской кобры, которую Ирен застрелила на Монмартре: примерно пять футов в длину, толщиной с ножку стола; пестрый рисунок пятен, сужающихся к хвосту, который по размерам равнялся всему телу маленького Оскара. Только развращенный ум мог найти красоту в этих смертельно опасных, похожих на свернутый кнут, изгибах.

– Возможно, доктор Уотсон собирался заполнить ее опилками и сделать чучело, как любит Сара Бернар, – предположила я.

– По-моему, нет. Думаю, кто-то, напротив же, намеревался заполнить доктора Уотсона ядом кобры.

– Но кто?

– Брось, Нелл! Понятное дело, тот тип, о котором Стенхоуп собирался предупредить доктора. Наш визит оказался успешным: мы нашли именно того Уотсона, которого искали.

– Какое облегчение, – слабо произнесла я. – Сомневаюсь, что смогла бы хозяйничать в кабинете постороннего доктора, руководствуясь фальшивыми неопределенными подозрениями. – У меня родилась новая мысль: – Годфри, если яд кобры такой смертельный, почему нам попадаются мертвые кобры, а не мертвые жертвы?

– Ты ставишь вопрос, как настоящий прокурор, – похвалил он меня, наклоняясь, чтобы вернуть на место труп змеи, от которого я была счастлива избавиться.

После нескольких энергичных встряхиваний коврика кобра снова оказалась спрятанной под письменным столом.

– Вот, аккуратно лежит, где лежала, – доложил Годфри.

– Неужели ты собираешься просто оставить ее там?

– Это не мой письменный стол и, конечно, не моя забота.

– Что же тогда мы будем делать?

Годфри ухмыльнулся и поправил волосы:

– Ждать доктора Уотсона, как и собирались. А потом зададим ему несколько вопросов об Афганистане.

Глава двадцать первая

Дилемма доктора

Прошло сорок непростых минут, в течение которых Годфри продолжал осматривать помещение, а я старалась не слишком часто глядеть на коврик под письменным столом, проверяя, нет ли признаков движения, – ведь известно, что некоторые змеи впадают в зимнюю спячку, и где гарантия, что наш экземпляр не воскреснет из мертвых, – и наконец дверь открылась.

Не знаю, каким я представляла себе доктора. Вероятно, довольно слабовольным, раз его так легко уводил от домашних и профессиональных обязанностей столь неуравновешенный господин, как Шерлок Холмс. Конечно, мне было интересно, действительно ли Уотсон посетил Брайони-лодж в компании хваленого детектива и коварного короля. Спутник Холмса запомнился мне как обычная, весьма незначительная персона. Поэтому я не предполагала увидеть бравого джентльмена, который стоял теперь передо мной, – мужчину возрастом до сорока с крепкой боксерской фигурой, приятными симметричными чертами и скромными усиками, которые напомнили мне об утраченном украшении Годфри.

– Мистер Маршвайн? – спросил джентльмен. – Мисс… э… Баксли?

– Так и есть, – поднявшись, сказал Годфри, избегая явной лжи.

Я и сама обрадовалась, что меня ошибочно приняли за несуществующую мисс Баксли, потому что мы нарушили правила гостеприимства, воспользовавшись отсутствием хозяина. Этот доктор Уотсон определенно не выглядел ни писателем, ни слабой личностью, которую мог против воли увлечь человек с экстравагантным, но сильным характером. У него были повадки врача… и бывшего военного.

– Чем могу быть вам полезен? – спросил доктор, направляясь к своему столу.

Мой взгляд сразу устремился на коврик.

– Вообще-то, – небрежно начал Годфри, – мы здесь не для того, чтобы консультироваться по медицинскому вопросу.

– Вот как? – Доктор сел и зевнул. – Вы должны меня простить. Я занимался пациентом с нервным истощением. – Я услышала, как он вытянул ноги под столом и откинулся на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло.

На коврике перед столом образовались складки. Я закусила губу.

– Мы пришли по личному делу, – продолжил Годфри. Он был поразительно откровенен для человека, который всего несколько минут назад обыскивал помещение.

– И?.. – Тон доктора Уотсона стал немного резким.

Теперь я его узнала! Он и есть тот персонаж в сельской шляпе, который помогал вчера бледному мужчине войти в квартиру дома 221-б на Бейкер-стрит.

– Мы ищем человека, который пропал после битвы при Майванде.

– После битвы при Майванде? Мой дорогой сэр, странно, что вы сейчас упомянули Майванд; недавно после многих лет я снова стал думать о тех днях. Почему вы решили обратиться ко мне по такому делу?

Годфри, как весьма проницательный адвокат, для большей убедительности подался вперед на стуле и понизил голос:

– Видите ли, мы встретили человека, который помнит, как вы оказали помощь именно тому, кого мы ищем, во время битвы при Майванде. В ваших воспоминаниях о том времени, возможно, найдутся подсказки, по которым мы сможем проследить путь бедного Блоджетта.

– Блоджетта?

– Ну да, Джаспер Блоджетт, жених мисс… э… Баксли, который пропал девять лет назад.

Доктор Уотсон непонимающе переводил взгляд с одного из нас на другого:

– Блоджетт? Баксли? Девять лет?

– Точно. Вот трагическая история в простом изложении. Юношу призвали на войну. Девушка ждала его дома. На чужой земле произошла битва, которая все смешала. Люди ранены, убиты, теряют голову и… просто теряются. Мисс Баксли преданно ждала почти десять лет, доктор, и теперь получила сообщение из Индии, в котором говорится, что бедный Блоджетт еще жив, но не совсем владеет собой.

– Вашего Блоджетта кто-то видел?

– Верно. И если удастся найти зерно истины в ваших воспоминаниях о раненом, которому вы оказали помощь, это, вероятно, поможет нам отыскать бедного Блоджетта.

Лицо доктора стало раздраженным.

– Уважаемый сэр, милая мисс Баксли, мои собственные воспоминания очень сбивчивы. Я сам был ранен при Майванде.

– Ох! – воскликнула я в разочаровании, что долгожданная ниточка оказалась столь бесполезной.

Однако доктор Уотсон принял мой возглас за проявление сочувствия и продолжил рассказ более теплым тоном.

– Пуля попала в плечо, – объяснил он Годфри доверительно, как мужчина мужчине, хотя я тоже была здесь и все слышала. – Если бы не мой ординарец Мюррей, который перекинул меня через лошадь и вывез из опасного места, меня бы здесь не было. – Затем он похлопал себя по бедру под столом: – Другая пуля вроде бы пришлась в ногу, хотя я этого не помню, потому что меня скосила лихорадка. Но уж очень стыдно врачу признаваться, что он страдает от фантомной раны. Сомневаюсь, что смогу вам помочь.

Только что упомянутая раненая нога дернулась под столом, как младенец, выказывающий признаки оживления, заслышав свое имя. Я увидела пятнистую дугу спинки змеи, которая высунулась из-под нижней части письменного стола.

– Однако, доктор Уотсон, – поспешно вступила я, – то, чему вы стали свидетелем перед ранением, могло бы нам помочь.

Доктор кивнул:

– В тот день многие избежали пули, но, когда я стоял на коленях посреди пыли сражения, казалось, что вокруг никто не уцелел. Да, мисс Баксли, признаюсь, я восхищаюсь женщиной, готовой после стольких лет соединиться с человеком, которому она посвятила свою любовь и преданность. Джаспер Блоджетт – счастливчик.

– Спасибо, доктор, – скромно произнесла я, теребя шнурки сумочки и многозначительно глядя на Годфри, чтобы не видеть медленно, но неумолимо появляющуюся из-под коврика кобру. Пора моему другу сыграть роль адвоката и начать задавать вопросы.

– Возможно, вы помните Маклейна?.. – начал он, вспомнив свои обязанности.

– Бедный парень! Его взяли в плен во время отступления, но раньше я его не знал. Конечно, он погиб, попав в жестокие руки врагов.

– Если бы он не умер, думаете, он сумел бы доказать свою невиновность?

Острые глаза, привыкшие ставить диагноз, оценивающе взглянули на нас.

– Это политика, сэр. Боюсь, война выявляет как самое плохое, так и самое лучшее в людях, в том числе и в политическом противоборстве. Я слышал разговоры, что погибший Маклейн послужил прекрасным козлом отпущения, на которого можно было повесить ошибки нашей разведки, но у меня нет своего мнения по данному делу. Во время битвы, которая стала одной из причин бегства наших войск, я служил полковым врачом самого низкого звания. Впрочем, у каждого мужчины, участвовавшего в битве при Майванде, есть собственная версия этой истории.

– Наш человек, – пояснил Годфри, – пострадал накануне начала отступления. Его ударили по голове.

– Откуда вы знаете, если не нашли его?

Пронизывающие глаза доктора не могли встретиться с моими, поскольку я скромно глядела вниз – на ковер. Годфри же ответил на брошенный вызов, как и подобало, потому что вся наша легенда раскручивалась благодаря ему.

– Те, кто видел его в Пешаваре, заметили шрам.

Доктор Уотсон кивнул:

– Я помню мужчину с разбитой головой – странно, потому что рукопашного боя не было. Конечно, в суматохе отступления его мог ударить один из наших. Весьма неприглядная картина, мисс: почти три тысячи людей старались избежать пуль и крови, а вокруг ослепляющая пыль и артиллерийский огонь. Не удивляюсь, что ваш Джаспер потерял потом рассудок, – этому способствовал и удар по голове. Парень, которого я помню, был в отчаянии и настойчиво повторял, что ему нужно что-то доложить командованию. Он не желал отступать или спасать свою шкуру, просто хотел найти кого-нибудь из начальства. Он, как тонущий, цеплялся за мою форму и не давал мне уйти. Да, удар по голове может объяснить многое, даже тот факт, что с тех пор его не видели в цивилизованном мире…

– Карие? – сказала я. – У него были карие глаза?

– Глаза, мисс Баксли? Полевой хирург не замечает подобных вещей. Разве что цвет лица, что сломано и где рана.

– У Джаспера очень выразительные карие глаза, – настаивала я. – Если вы помните, что он был возбужден, то должны были заметить и взгляд. Ведь он смотрел прямо на вас, умоляя…

Доктор откинулся назад в своем скрипучем кресле; каблуки его ботинок проскребли по полу, а подбородок опустился на грудь.

– Будь у меня средство, чтобы впасть в транс, я бы вспомнил, – произнес он с недовольным выражением, которое я понимала лучше, чем он предполагал. – В последнее время мои мысли чаще чем обычно возвращаются к Афганистану. Вероятно, нога дает о себе знать. – Он топнул ногой, чтобы подчеркнуть свою мысль, и сдвинул ботинком коврик, который лежал под столом.

Теперь стала видна б́ольшая часть кобры, свернувшейся у наших с Годфри ног. Несмотря на нелепость ситуации, мы оба сумели сохранить перед доктором Уотсоном заинтересованное выражение лица.

Врач неожиданно хлопнул руками по поверхности стола:

– Черт подери, а ведь вы правы, мисс! У него были особенные ореховые глаза, будто озерца в той зловещей охряной пыли. Помню, я подумал: жаль, еще один смелый юноша обречен до конца жизни таскать Афганистан в своем вещмешке, и именно тогда… – Глаза самого доктора Уотсона мерцали, словно он снова оказался в духоте и пыли сражения. – …Именно тогда что-то врезалось мне в левое плечо, как осколок льда в той дьявольской печи. Я раньше совсем не помнил тот момент, когда меня ранило.

– Что случилось с… с Джаспером? – поторопила я доктора, пока его воспоминания снова не угасли.

Он в изумлении потряс головой:

– Следующее, что я помню, – Мюррей. «Можете минуту подержаться за гриву, сэр?» – говорил он. Я скользил по конскому боку – сильной вьючной лошадки, – а потом Мюррей перекинул меня через седло, и я с благодарностью провалился в забытье, пока не очнулся во временном госпитале Кандагара. Дальше были четыре недели лихорадки и скудных пайков, пока не пришел Робертс и не снял осаду.

– Это все, что вы помните о бедном Джаспере?

Доктор Уотсон серьезно кивнул:

– Гораздо больше, чем я помнил вчера. Да, еще помню, как он цеплялся за меня, будто я его последняя надежда! Так бывает с ранеными, знаете, на поле боя, но тот человек был в отчаянии не из-за страха за свою жизнь. Он не отпускал мою руку, а когда я попытался уйти, он вцепился даже в медицинскую сумку. Потом мое тело прошила та ледяная стрела, за которой последовал жар лихорадки. Афганские пули изготовлены грубо и часто приносят и болезнь, и смерть. – Доктор Уотсон вздохнул. – Иногда забвение – это благо.

Мы оба торжественно кивнули; больше добавить было нечего.

Годфри поднялся:

– Благодарю вас, доктор, за потраченное время и воспоминания. Ваша история по крайней мере объясняет, почему Джаспер мог лишиться памяти и не стал возвращаться в Англию и к мисс Баксли.

Я тоже встала, и доктор проводил нас до двери.

– Конечно, – галантно произнес он, взглянув на меня, – он никогда не забыл бы вернуться к такой очаровательной леди, как мисс Баксли, если бы сохранил рассудок.

Однако мне было не до комплиментов: я не могла отвести взгляд от стола. Со стороны двери мертвая кобра казалась лишь складкой на коврике. Интересно, обладает ли служанка семьи Уотсонов такими же крепкими нервами, как у меня…

Мы направились по коридору к входной двери.

– Надеюсь, я вам помог, – вздохнул доктор.

– Так и есть, – искренне заявил Годфри. – Уверен, после нашего разговора на душе у мисс Баксли стало спокойнее.

Годфри всегда был оптимистом.

– Боюсь, – добавил доктор, – я не смог как следует сосредоточиться, потому что дело не касалось врачебных задач. Если вы выяснили у меня что-нибудь полезное, я этому только рад.

Годфри надел цилиндр и улыбнулся, заботливо беря меня под руку:

– Вы оказали нам неоценимую услугу, сэр, и не можете себе представить, насколько мы с мисс Баксли ценим вашу помощь. Ваш рассказ пролил свет на многие вопросы. Еще раз спасибо. Доброго дня, доктор Уотсон.

– Удачи вам, мисс Баксли, мистер Маршвайн.

На такой сердечной ноте мы покинули его общество.

Паддингтон распростерся перед нами во всей своей повседневной невзрачности. А я уже ожидала, что выйду на пыльное, пульсирующее поле боя, заваленное ранеными мужчинами и мертвыми змеями.

– Годфри! – обратилась я к своему спутнику, когда мы уже прошли достаточное расстояние от местожительства Уотсона. – А как же кобра? Мы ее просто бросили там наполовину открытой, никого не предупредив.

– Это не наша кобра, – отозвался он тоном, который напоминал бесцеремонную манеру Ирен.

Ловя экипаж, который должен был отвезти нас обратно в самое сердце города, Годфри улыбнулся:

– Она послужит прекрасной головоломкой для друга доктора Уотсона – мистера Холмса.

– Доктор сообщит ему, что мы были там и расспрашивали про Афганистан.

– Тем лучше. Хотел бы я видеть, как Шерлоку Холмсу удастся выследить мистера Маршвайна и мисс Баксли.

Так и не избавившись от чувства неловкости, я устроилась в кэбе и принялась смотреть на славный день за окном. И тут же сжала руку Годфри:

– Смотри! Уличный мальчишка. Я его уже видела вчера на Бейкер-стрит – тот, в кепке, которая ему велика!

Годфри наклонился, чтобы выглянуть наружу:

– Просто паренек, который пытается заработать пару пенсов, бегая по поручениям. Я бы не стал его пугаться, Нелл.

– Бейкер-стрит далековато от Паддингтона, если он передвигается пешком.

– Вероятно, его наняли сопровождать в поездке какого-нибудь пожилого человека.

– Он останавливает кэб – странно для такого замарашки! Как он будет платить?

Наш экипаж пришел в движение, и мальчишка выпал из моего поля зрения.

– Вероятно, наниматель дал ему денег на обратную дорогу, хотя я признаю, что для такого сорванца кэб – почти королевская роскошь.

– А если он на побегушках у Шерлока Холмса и его послали следить за нами?

– Моя дорогая мисс Баксли, – ухмыльнулся Годфри, дергая шторку и закрывая вид на проплывающую мимо улицу, – я не говорил, что ты обладаешь неуправляемым воображением?

Глава двадцать вторая

Осененная божественным вдохновением

В отеле нас ждала телеграмма от Ирен: «Mes amis[43], вы восхитительно справляетесь с делами. Мне ужасно не везет, и я не нашла капитана моего сердца в Париже. Затаив дыхание, жду ваших сообщений». Она подписалась безошибочно узнаваемым кодовым именем «Сара».

– Как странно. Она не говорит ничего личного, – заметила я Годфри. – Ни слова, что скучает без нас. Без тебя.

– Это всего лишь телеграмма, Нелл. Краткость – душа ясности. – Годфри ходил по моей маленькой гостиной: руки сцеплены за спиной, длинные ноги ножницами меряют толстый турецкий ковер. – Важно то, какие слова выбрала Ирен. Если она со всеми ее средствами – я говорю про интеллект и связи – не может найти следов капитана Моргана в Париже, значит, его уже там нет. Сомневаюсь, что это совпадение, но кобры тоже недавно эмигрировали из Парижа.

– Змеи держатся вместе, – усмехнулась я. – Так ты подозреваешь, что именно капитан Морган совершил злодеяние на Монмартре?

– Подозреваю? Я в этом уверен, как и Ирен.

– Но ты оставил ее рядом с предполагаемым убийцей.

– Вообще-то, Нелл, я считаю, что мы с тобой завлекли его сюда. Можно считать нашу поездку успешной.

– Ну еще бы. Если бы я мечтала проводить свои дни, гуляя по комнатам, куда перед этим заползли змеи, то была бы в восторге.

– Морган со всей его загадочностью является ключом к проблемам Стенхоупа. Очевидно, он также пытается убить Уотсона.

– Однако мы так и не предупредили бедного доктора! – возмутилась я. – Мы оставили его без защиты.

– Вряд ли. – Годфри на минуту остановил ходьбу, чтобы подмигнуть мне: – Мертвая змея не может его не встревожить. Он немедленно познакомит своего друга-детектива с таинственной историей. Так что охранять доктора Уотсона будет сам блестящий Шерлок Холмс.

Я сохраняла молчание, хотя меня подмывало добавить: «Блестящий благодаря неким странным веществам». Но я не посмела: иначе пришлось бы признаться в запретном чтении. К тому же я не хотела упоминать, что мне известно о впечатлении, которое Ирен, очевидно, оказала на этого господина, хотя он всячески насмехается над женщинами и превыше нежных чувств ценит иглы для подкожных инъекций.

– Но не стоит почивать на лаврах мистера Холмса, – заметил Годфри. – Завтра мы начнем охоту за охотником. Я расспрошу в клубах для джентльменов – любителей спорта. Ты можешь взять на себя отели.

– Ты требуешь, чтобы я наводила справки по гостиницам о постояльце мужского пола? Это совершенно неприлично, Годфри.

– Ты бы предпочла посещать заведения вроде «Королевский полк носорогов»? Кроме того, во многие клубы женщинам вход запрещен.

– Разве чувствительная женщина пожелает присутствовать на подобных мужланских сборищах? Без сомнения, там полно декоративного оружия, запаха трофеев, потрошеных слоновьих ног, чучел змей и прочей чепухи.

– Да, – сказал он, смеясь, – совсем как в салоне мадам Сары в Париже. Какой женщине понравится такая обстановка?

– Я рада, что Ирен здесь нет, потому что она наверняка воспользовалась бы случаем и проникла в клуб для джентльменов в мужском обличье. Я знаю, как нам поступить! Мы обойдем все места вдвоем. Понятно, что мы потеряем время, но у нас будет преимущество: мы сравним две точки зрения. Это отличное решение.

– Не так быстро! – заявил Годфри, принимая мою решимость за призыв к немедленному действию. – Надо разработать план атаки. В отеле получим свежую карту Лондона, а также информацию о том, где могут собираться бывшие военные. Предлагаю отправиться в обеденный зал. Меню отеля «Браун» славилось во времена моей работы в Темпле.

Я смущенно улыбнулась:

– Мне не доводилось обедать в публичном месте в сопровождении мужчины, но уверена, впечатления будут приятными.

Так и вышло. После вкусной трапезы в тихом и респектабельном обеденном зале – снетки с черным хлебом, за которыми последовал летний пудинг, и все такое английское, такое свежее, такое нечесночное! – мы снова удалились в мою гостиную, чтобы спланировать кампанию следующего дня.

– Есть одна вещь, которая меня тревожит, Годфри.

– Только одна? – Казалось, он был приятно удивлен.

– Если Квентин намеревался предупредить доктора Уотсона, почему он этого не сделал?

– Мы не можем быть уверены, что не сделал.

– Доктор Уотсон вроде был немного взволнован, но не слишком. Есть огромная разница, Годфри. Он явно не боялся говорить об Афганистане с двумя абсолютно незнакомыми людьми. Нет, я уверена, что он ничего не знает о деле. Мертвая кобра в кабинете изумит его не меньше, чем меня – дохлая жаба в шкатулке для перчаток.

Непроизвольная улыбка искривила уголки губ Годфри, что было проще заметить ввиду отсутствия усов.

– Когда ты формулируешь ситуацию таким образом, должен признать, обстоятельства выглядят комично, несмотря на их серьезность.

– Да, в мире есть много серьезного, над чем людям хочется посмеяться. Это одна из основных проблем.

– Но ты же не станешь отрицать определенную мелодраматичность: мы находим мертвых змей и понимаем, что результат, несмотря на зловещие цели, получился весьма спорным.

– Мотив, однако, далеко не спорный, – заметила я. – Ох, вот бы Ирен была здесь! Она обладает потрясающим талантом выбирать какое-нибудь совершенно неожиданное направление, которое тем не менее приводит прямо к сути дела. А что мы будем делать в плане поисков Квентина?

Годфри сел на маленький стул, обитый гобеленовой тканью, и на его лице появилось мрачное выражение.

– Верно, он цель нашего визита, однако все наши пути к таинственному мистеру Стенхоупу не совсем прямые. Что ж… – Он со вздохом поднялся и хлопнул рукой по штанине: – Наши задачи на завтра определены. Возможно, удача нам немного улыбнется.

У меня появилось искушение возразить, что Ирен никогда не полагается на слепую удачу, но я смолчала. После того как Годфри пожелал мне спокойной ночи, я перечитала телеграмму подруги. Пронизывающий ее строки беспечный юмор показывал, что Ирен будто бы старается держаться подальше от серьезных опасностей. Однако уж слишком спокойно ведет себя Годфри в процессе наших изматывающих поисков, уж слишком смиренно принимает отсутствие жены…

Конечно, я учуяла очевидное: свежие признаки слежки, и это был не капитан Морган, как бы хорошо он ни был подготовлен для подобной роли. Уже не первый раз мои друзья сговаривались за моей спиной, чтобы я ни о чем не догадывалась ради моего же блага. Возможно, ими даже руководило ошибочное желание «уберечь» меня от страшной правды об Эмерсоне Квентине Стенхоупе. Но я не просила и не хотела такой защиты. С этого момента я приготовилась быть настороже и замечать любые уловки.

На следующее утро, когда мы отправились в путь из отеля «Браун», стояла прекрасная погода. В заоконных ящиках над витринами магазинов и вездесущими пабами благоухали цветы. Чистое синее небо реяло над крышами пятиэтажных зданий великого города.

Я сделала открытие, что клубы для джентльменов похожи на паразитов: они проникают везде, но их трудно заметить. Скромные двери украшали лишь лаконичные латунные таблички, которые ничего не говорили непосвященному в подобные эксцентричные вещи: например, «Клуб лисы и гончей», «Норфолкские кавалеры» и тому подобное.

Годфри был прав, утверждая, что меня не пустят внутрь, однако мне позволили подождать на ступеньках, пока он проводил расследования внутри. Впрочем, мое присутствие все-таки оказалось полезным. Я сохраняла скорбное выражение на лице, так что Годфри мог показывать на «бедную мисс Хаксли, которая потеряла единственного брата. Да, именно потеряла. В Индостане». Не знает ли собеседник знаменитого Моргана, который служил в том же подразделении, известного охотника на крупную добычу, особенно на тигров?..

Однако опрошенные упорно отрицали, что знакомы с прославленными тиграми или охотниками на них, хотя интерьер почти каждого клуба украшала голова полосатого зверя. И все же каждый из них непреклонно утверждал, что не знает никакого «капитана Моргана».

Чем больше мы посещали заведений, тем сильнее меня раздражало, что я вынуждена топтаться на лестнице, как домашняя прислуга. Однако я не настолько погрузилась в негодование, чтобы не замечать приливы и отливы людей вокруг нас. Четырехмиллионная толпа родного Лондона никому не даст почувствовать себя одиноким.

Годфри заметил мое раздражение и остановился около продавщицы цветов близ Ковент-Гардена, чтобы утешить меня букетом.

– Пожалуйста, не надо. Не нужны мне спонтанные презенты, – стала возражать я.

Продавщица цветов, молодая девушка с очень веснушчатым лицом, запорошенным городской сажей, скривилась, поскольку я мешала ее торговле. Но она зря беспокоилась.

– Глупости. – Годфри преподнес мне букетик анютиных глазок и пахучей вербены, которые были особенно очаровательны по контрасту с мрачной продавщицей.

Я склонила голову, чтобы понюхать цветы, и тут заметила в толпе знакомое лицо.

– Годфри!

– Да, Нелл?

– Там снова тот хулиган!

– Какой хулиган?

Хороший вопрос, потому что окрестности наводняли оборванцы всех мастей.

Я понизила голос и продолжала говорить, будто бы нюхая букет, – метод тайного общения, одобренный Ирен.

– Тот мальчишка, которого я видела около дома двести двадцать один «бэ» по Бейкер-стрит, – пробормотала я в анютины глазки, – а потом в Паддингтоне возле дома доктора Уотсона. Уверена, он следует за нами.

– Это возможно, Нелл, – произнес Годфри без всякой тревоги. – Тогда давай позволим ему поработать и направимся в следующий клуб.

Мы так и сделали. Был славный день, и хотя, меня беспокоил тот оборванец, я наслаждалась видами Ковент-Гардена. Окрестные места привлекали людей с противоположных полюсов лондонской жизни: хотя каждый вечер район буквально сиял, будучи центром театральной жизни, днем он еле мерцал в свете солнечных лучей, приветливый и доброжелательный.

Здесь грубые звуки чистого кокни эхом отражались от каменных зданий и напоминали стрекотню Казановы. Здесь бродили отставные военные со старомодными бакенбардами, похожими на бараньи отбивные, с прямыми как шомпол спинами, в начищенных до зеркального блеска сапогах. Среди них фланировали модные дамы в украшенных цветами летних шляпах из неаполитанской соломки и в воздушных нарядах из самого легкого кружева и шелка.

Среди дефилирующих господ попадались и дети, маленькие девочки в плиссированных юбках и шляпках от солнца с широкими полями и совсем юные мальчики с длинными локонами и в коротких штанишках, похожие на миниатюрных придворных из другой, более помпезной эпохи.

Маленькие леди и джентльмены резвились, как котята, под добрыми лучами летнего солнца, и я почувствовала, что визит в Гросвенор-сквер, а также приятная встреча с доброжелательной Аллегрой внушили мне самые нежно-розовые воспоминания о работе в качестве гувернантки. Я строго напомнила самой себе о детских истериках, о лжи и упрямом молчании некоторых подопечных. Никакие приступы ностальгии не заставят меня вернуться к этому поприщу.

– Пардон, – рявкнула пожилая дама в траурном платье, столкнувшись со мной. Слова были вежливыми, но тон вызывающим.

Я покраснела, сообразив, что иду, как лунатик.

– Мне очень жаль. – Я протянула руку, чтобы остановить ее.

Дама взглянула на меня из-под диких седых бровей, а потом устремилась дальше, не ответив на мои извинения. Она двигалась по многолюдной улице, как скособоченный траурный корабль, облаченная от шеи до пят в наряд из верблюжьей пряжи, в черной накидке с креповой каймой и в шляпе с густой крапчатой вуалью. Хотя она так согнулась, будто ей на плечи давил ужасный невидимый груз, ее фигура совсем не выглядела хрупкой.

– Должно быть, я совсем замечталась, Годфри, раз столкнулась с той бедняжкой.

– Кажется, с ней не случилось ничего страшного, – сказал он, чтобы меня успокоить. Действительно, старая дама довольно резво удалялась от нас. – Если уж на то пошло, она сама виновата – налетела на тебя. Без сомнения, она не слишком хорошо видит.

Я вздохнула:

– Похоже, и у меня зрение не в порядке. Иду как в тумане. Наверное, слишком давно не была в Лондоне.

– Думаю, твоя рассеянность идет из Парижа, – заметил он.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что ты столкнулась со своим прошлым. Подобное любого выбьет из колеи.

– В этом вся проблема, Годфри! У меня нет прошлого, лишь сухая история, как у общественного учреждения. Сара Бернар как-то сказала, что женщина без прошлого – все равно что пудель без родословной: жива, но кого по большому счету это интересует?

– А ты теперь цитируешь Сару Бернар?

– Нет! Но я помню ее слова. Даже у Ирен, похоже, есть прошлое.

– Похоже, – эхом отозвался адвокат, – у Ирен много чего есть.

– Годфри, ты никогда не интересовался ее жизнью до вашей встречи?

Он пожал плечами:

– Несколько лет она провела с тобой.

– А до этого? Она же не объявилась в Лондоне в возрасте двадцати трех лет полностью сформировавшейся личностью. И она никогда не рассказывает о своей американской жизни.

– Убежден, потому она и вызывает у всех такой интерес. Ирен не из тех, кто пренебрегает шансом посеять семена загадочности.

– Но пока никто вокруг нее не пожинает результаты! Вероятно, именно это Сара и называет «прошлым»: подтверждение, что когда-то человек был интересен. Я никогда не была «интересна»; ведь я жила в Шропшире.

– Уверен, Шропшир весьма увлекателен.

– Но у тебя же нет желания туда ехать.

– Нет, по крайней мере в ближайшее время.

– Никогда.

– Маловероятно, – наконец признал он.

– Я даже в Лондон приехала из скучного места. Ирен не позволила бы себе приехать из скучного места.

– Нелл, я уверен, что Нью-Джерси – крайне скучное место, похожее на любое другое, иначе Ирен не хранила бы о нем столь упорное молчание. Тебе не приходило в голову, что «прошлое», о котором она не упоминает, может быть унылым и не стоящим упоминания?

– Нет, Годфри, не приходило.

– Но ведь такое возможно. Кроме того, действительно важно лишь настоящее. А вот, кстати, и еще один клуб на нашем маршруте: «Пограничные стрелки».

Нас встречала еще одна дверь, выкрашенная в черный цвет, с латунным дверным молотком, скромно затерявшаяся среди георгианских фасадов красного кирпича. Годфри постучал в дверь, а затем представил нас и наше дело. На этот раз швейцар позволил мне войти в холл, где я предпочла стоять на холодном мраморе, не желая садиться на красный бархатный стул с подлокотниками из рогов животных. Стены душного помещения, обитого красной парчой, тоже украшали оленьи рога.

Вскоре вернулся Годфри; на лице его было явное разочарование.

– В этом клубе есть справочник членов всех остальных объединений – никакой Сильвестр Морган, капитан или кто-либо еще, не числится в списках. Один из присутствующих старых членов клуба предположил, что Моргана могли исключить из подобной организации много лет назад.

– Исключить?

– Бывают редкие случаи, когда охотничьи клубы напоминают своим членам о правилах поведения. Время от времени некоторые участники начинают жульничать. Тот старик сказал, что Морган, похоже, был «плохим парнем», который вел себя весьма недостойно по отношению к охотничьему братству и к обществу, если он занимался редкими шкурами.

– Проницательный джентльмен. Что будем делать теперь?

– Думаю, вернемся в отель. – Годфри вышел вместе со мной, и мы спустились по нескольким ступенькам на улицу.

– Ты поразительно спокоен, несмотря на неудачу, – прокомментировала я.

– Я поразительно спокоен в любое время, – ответил он с улыбкой, которую я сочла торжествующей.

Надо сказать, отсутствие усов сбивало меня с толку. Хотя в целом я не выношу волосы на лице мужчин, должна признать, что уже привыкла к небольшому их количеству. Или, по крайней мере, для Годфри я сделала исключение из своего предубеждения.

Мы шли в молчании. Ирен неизменно удавалось превратить свои расследования в увлекательное приключение, но без нее мы были унылой парой.

– Возникло одно неотложное дело, – неожиданно объявил Годфри, легонько направляя меня за локоть в сторону чайной. Одновременно он уводил меня прочь от сборища попрошаек, которых на тротуаре становилось все больше.

Я замешкалась в сомнениях. При нормальных условиях меня не трогает вид попрошаек, какими бы жалкими они ни были. В основном такой способ «заработка» обусловлен жадностью просящего, а не добротой дающего.

Однако всего несколько недель назад в Париже выяснилось, что один из сих непривлекательных особей не только по-настоящему полезен, но даже знаком мне. Сама не знаю почему, но я импульсивно сунула руку в сумочку за несколькими пенсами.

И когда я уже собиралась бросить их в грязную протянутую руку, нечто с огромной скоростью пролетело мимо меня. Сумку вырвали у меня из рук, а приготовленные монеты посыпались на мостовую. Нищий был слишком удивлен, чтобы собрать мелочь, и его более молодые приятели тут же сгрудились над сокровищем.

Годфри устремился за воришкой, и я поторопилась следом за развевающимися фалдами его фрака. Мои подозрения окрепли. Какое-то время я их вынашивала, но теперь была уверена. Никто бы не сорвал с меня сумку дважды за одну неделю, и лишь один человек помнил похожую ситуацию много лет назад.

Скоро я поравнялась с Годфри, который остановился, чтобы осмотреть толпу с высоты своего значительного роста.

– Боюсь, негодник сбежал, – сообщил он мне.

– Нет, – язвительно сказала я, – боюсь, это ты позволил негоднику сбежать.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что устала от ваших шарад. Я не отъявленная дура, за которую ты меня принимаешь! Настоящие телеграммы из Парижа? Такую связь с «заграницей» легко организовать и в Лондоне. Все было фарсом: наши поиски мифического капитана Моргана; Ирен, которая осталась в Париже. Она здесь, в Лондоне, не пытайся отрицать, и идет по горячему и верному следу. Ты думаешь, я не заметила подозрительных личностей на протяжении всего нашего пути? Я видела того жалкого мальчишку три раза и уверена, что ты не поймал его только потому, что не захотел поймать!

– Нелл, зайди в чайную, присядь и постарайся взять себя в руки.

– Нет! – Я стряхнула его по-джентльменски галантную руку. – Я не позволю публично делать из меня посмешище, а если Ирен не появится в ближайшее время, то я вообще не знаю, что я сделаю!

– Простите, – послышался глубокий голос.

Брови Годфри поползли вверх, когда он уставился на фигуру за моей спиной.

Я развернулась. Передо мной стоял старый солдат; снежно-белые бакенбарды нависали над челюстями; толстые очки с темными стеклами затеняли слабые старческие глаза. Впрочем, было очевидно, что он неплохо владеет своими слабыми старческими ногами и руками, потому что он держал за воротник жакета того самого парня, о котором мы говорили.

– Я поймал его, мисс. Он мчался так, будто убегал от королевских гвардейцев. Поскольку сумочка – довольно необычный аксессуар для уличного мальчишки, я за ним и погнался. Может, это ваше, мисс? – Старик протянул мне сумку, которую я взяла с облегчением.

– Что-нибудь пропало? – спросил Годфри.

– Ничего, – победоносно ответила я, разглядывая скорчившегося мальчишку.

Он был довольно высоким. Такие уличные пострелы все на одно лицо, но, как бы он ни притворялся и не выворачивался, я видела, что ростом он со взрослую женщину.

– Ну ей-богу, – произнесла я, без сожаления глядя на парня. – Ты не могла устоять, чтобы не разыграть такую сцену, верно? Разве тебе мало, что ты постоянно, при каждом удобном и неудобном случае, попадаешься мне на пути? Или ты рассчитываешь, что я по-прежнему буду вести себя как идиотка?

– Нелл… – торопливо проговорил Годфри за моей спиной.

Я с большим удовольствием повернулась к нему:

– А ты, ты… прихвостень! Да, до меня плохо доходит, но теперь я все понимаю.

– Нелл, если хорошенько подумать…

– Не пытайся меня отговорить. Я уверена, что это будет унизительно, но ее необходимо проучить. Сэр, вы не могли бы держать парня покрепче? Спасибо.

Я достала носовой платок из возвращенной мне сумки и принялась стирать грязь, покрывающую лицо мальчишки. Сразу же показалась более светлая кожа.

– Видишь? – Я бросила на Годфри победный взгляд.

У него на лице застыло чрезвычайно странное выражение. Я снова повернулась к своей жертве, ругавшейся на визгливом кокни и выглядевшей так мерзко, что я совершенно избавилась от остатков милосердия.

– Ирен, это бесполезно, – сообщила я пленнику. – Меня не проведешь, хотя, конечно, пришлось ткнуть меня носом в твой обман. Теперь я вытру тебе нос, и он будет выглядеть гораздо лучше. А что касается твоей нелепой кепки, – я потянулась за означенным предметом одежды, – то любой поймет, что это неудачный маскарад: она такая огромная только потому, что скрывает огромную копну женских волос… – С этими словами я сняла упомянутый головной убор.

К тому моменту сценка уже собрала вокруг целую толпу зевак: семья попрошаек, которые больше привыкли давать представления, чем наблюдать за ними; несколько прилично одетых детей; даже старая леди в трауре, с которой, очевидно, мы снова столкнулись.

– Видите, – обратилась я к загипнотизированной публике. – Игра окончена. Это не мальчишка, – объявила я. – Это взрослая женщина, которой нравится играть в глупые игры! – И я обернулась к злоумышленнику.

Солнечные лучи осветили неприглядные, запутанные, стриженые космы черного цвета, а вовсе не на блестящие, длинные, каштановые с коричным оттенком локоны, которые я собиралась продемонстрировать. Пленник принялся еще сильнее выкручиваться и ругаться.

Ну что ж, слыхали мы о театральных париках. Я покрепче ухватила лохматые пряди и дернула.

– О-ой-й! – Существо завыло с такой мощью, будто хотело разбудить всех мертвецов в пределах слышимости и все живые души вплоть до шотландских холмов.

– Мне не под силу его дальше держать, – проскрипел старый солдат сквозь стиснутые зубы. – Хотите позвать полицейского или продолжите сами?

– Нелл, – сказал Годфри с мягким упреком, который могла расслышать только я, – это не Ирен.

Я снова дернула воришку за волосы, но безуспешно. И наконец я невольно разжала пальцы в перчатках, ощутила липкую, жирную текстуру шевелюры, которую держала. Даже театральный парик не может быть таким отвратительно… грязным.

Все глаза собравшихся были устремлены на меня и полны живого интереса.

– Я-я думала…

Когда хватка ослабла, старый джентльмен тоже отпустил разбойника. Парень передернулся в яром негодовании, избавившись от носового платка и от моих услуг по чистке. Юный воришка повернулся было, чтобы убежать, но потом зыркнул на меня и вырвал свою – действительно грязную – кепку из моих онемевших пальцев.

– Совсем сбрендила, – заявил он мне весьма отчетливо, а потом бросился сквозь толпу, которая даже не шевельнулась, чтобы ему помешать.

Я огляделась:

– Он украл мою сумку.

– Совершенно верно. – Старый джентльмен брезгливо отряхнул ладони, будто стремясь избавиться от следов контакта с подобной подлостью.

Постепенно, хоть и не сразу, зеваки разошлись, отправившись по своим делам. Я стояла посреди улицы, то натягивая, то отпуская шнурки своей сумочки.

– Нелл… – начал Годфри куда более нежным тоном, чем избрала бы я, сложись все по-другому.

– Ничего не говори! Я была не права, но в то же время и права. Ирен в Лондоне, – произнесла я, наконец поднимая на него взгляд с вызывающим видом.

Он ничего не отрицал:

– Хочешь теперь выпить чашечку чая?

Мы с Годфри больше не обсуждали инцидент, даже за обедом в тот вечер. Я решила, что, избегая этой темы, он надеется избежать новой лжи. Конечно, Ирен уже ведет следствие в Лондоне.

По крайней мере, мне вернули мои вещи.

Наконец я оказалась одна в комнате и стала обследовать сумку, чтобы посмотреть, нужно ли ее чинить или чистить. Как я сказала Годфри, кошелек с монетами все еще был там вместе с носовым платком, который теперь требовал стирки, и флакончиком нюхательной соли – предметом, без которого не должна обходиться ни одна женщина. Я осторожно его понюхала, чтобы избавиться от остатков миазмов напряженного дня.

С облегчением я обнаружила, что подкладка сумки не испачкалась, хотя пальцы у парня были грязные. Но раньше я не заметила свернутую в трубочку бумажку, которая лежала прямо на кремовой шелковой подкладке.

Я осторожно ее достала и расправила.

На листке были нацарапаны карандашом плохо различимые слова: «Приходите в Музей естествознания в зал позвоночных животных завтра в 11 часов утра (8-го). Важно». Письмо было подписано одной буквой: «К.».

Сердце у меня застучало с бешеной скоростью. Как это послание попало в мою сумку? Когда? Кто его передал? Я встала, собираясь позвать Годфри, но потом передумала.

Не хотелось снова выставить себя идиоткой, по крайней мере при нем. Нет никаких доказательств, что послание от Квентина Стенхоупа, но от кого еще оно может быть? А что касается способа доставки, эту загадку я должна разгадать сама.

Я отнесла записку на изящный письменный стол в стиле Людовика XIV. Отель «Браун» был в изобилии оснащен газовым светом, но на столе также имелась масляная лампа, которую я и зажгла. Края малюсенького бумажного рулончика я прижала стеклянной банкой для марок и бутылкой с чернилами.

Слова были написаны торопливо, но я все равно не смогла бы опознать почерк Квентина. Мне отчаянно хотелось, чтобы здесь оказалась Ирен и с одного взгляда проанализировала характер корреспонденции и доброжелательно объяснила мне свои умозаключения.

Манера написания была четкой; карандаш – не слишком острый – уже использовался раньше, а это означало, что поспешные каракули были начертаны спонтанно, прямо на улице; корреспондент специально выбрал такие слова, чтобы я не смогла их игнорировать.

Когда и как эта записка оказалась в моем распоряжении? Наверняка не в отеле, потому что я сама собирала сумку перед уходом. Наиболее очевидным кандидатом в посланники был неудачливый вор. Выходит, он кое-что добавил к содержимому моей сумки, вместо того чтобы вытащить?

Вероятно, поэтому он и «позволил» себя поймать. Я замечала эту противную личность несколько раз. Очевидно, ему дали задание следить за нами. Впрочем, он мог оказаться обычным воришкой, которому моя сумка представлялась лакомой добычей и который следовал за нами только по этой причине. Но если юный вор не бросал записку в сумку, кто еще мог это сделать?

Я встала, чтобы рассмотреть сумку: она была сшита из плотного фая в форме обычного мешочка с широкой горловиной, которая затягивалась при помощи шнурков, продетых в кулиску. Я дернула за шнурки и заметила, что даже в закрытом – так сказать, задушенном – состоянии горловина сумки сжата неплотно. Между складками оставалось достаточно места, чтобы засунуть тонкую бумажную трубочку поглубже в сумку.

Итак. Подбросить записку мог любой. Вдова в трауре, которая столкнулась со мной… старый солдат, поймавший воришку… цветочница, которая вручила мне букетик, если на то пошло… тот же юный оборванец… даже Годфри.

Одна из этих личностей – или кто-то другой, кого я не заметила, – могла быть переодетым Квентином. Или переодетой Ирен. Или даже – нельзя недооценивать того господина – переодетым Шерлоком Холмсом. Или ни одного из них там не было.

Я уронила голову на руки и закрыла глаза. В темноте передо мной проплывали персонажи прошедшего дня, как будто приглашая меня выбрать одного из них. Но днем мой выбор оказался катастрофически неправильным. Больше я так не ошибусь! И я пойду завтра на эту встречу. Разумеется, я решила ничего не говорить Годфри. Кроме того, я подозревала, что они с Ирен исключили меня из своей игры. Нельзя рисковать и позволить моему спутнику снова увидеть Квентина. В последний раз Годфри обещал выбить из Стенхоупа объяснение, почему тот исчез. Я не собиралась давать ему такую возможность.

Нет, надо как-то сбежать от Годфри, причем таким образом, чтобы он ничего не заподозрил. Но как? И тут я выпрямилась: на меня снизошло божественное вдохновение.

Я скажу Годфри, что желаю посетить церковь!

Глава двадцать третья

Честные граждане

– Церковь? – переспросил за завтраком Годфри с таким удивлением, будто я вознамерилась заглянуть в опиумный притон в районе Уайтчепел.

– Да. Церковь, – твердо повторила я. – У меня не было возможности посещать англиканские службы, после того как почти год назад я приехала к вам с Ирен в Париж.

– Я не был в церкви с тех пор, как мы с Ирен поженились, – признался он.

– Она тоже не была.

– Пожалуй, – начал Годфри без особого энтузиазма, – я могу пойти с тобой.

– Конечно, можешь, и это было бы даже желательно, если не учитывать того, что это мероприятие – мое личное паломничество. Я совершаю его раз в год в годовщину смерти моего любимого отца.

– Вот как. – Годфри выглядел таким озадаченным, каким я прежде его не видела. Упоминание о смерти близких – проверенный способ обеспечить быструю потерю интереса собеседника к вашим личным делам.

Он нахмурился:

– Что-то не припомню твоего ежегодного паломничества в тот период, когда ты работала у меня в Темпле.

Сочиняя очередной виток своей легенды, я даже пересолила пирог с почками.

– Ах… такие вещи имеют духовное значение и о них не принято болтать, Годфри.

– Без сомнения, без сомнения, – согласился он. – Ты дочь приходского священника, тебе лучше знать.

– Действительно.

– Какую церковь ты удостоишь своим паломничеством?

Теперь я ступила на очень деликатную почву. Сложность заключалась в том, что отель «Браун» располагался рядом с театральным районом под глупым названием Пиккадилли. Увы, как и следовало ожидать, здесь не было ни одного приличного храма на подходящем расстоянии. Не приходило на ум и ни одно из названий рядом с моим истинным пунктом назначения.

– Святой Троицы, – сказала я твердо, надеясь, что Годфри оставит свои расспросы.

Но он не зря служил адвокатом.

– Святой Троицы? – Его удивлению не было предела. – Почему, скажи на милость, ты решила отправиться именно туда?

– А почему бы и нет, скажи на милость?

– Я читал о ней во вчерашнем выпуске «Телеграф». Когда собор закончат, он станет блистательным достижением Движения искусств и ремесел[44] благодаря витражам Бёрн-Джонса и Морриса, но он не может служить целью твоего паломничества. Строительство еще не завершено, Нелл.

– Где же эта твоя церковь Святой Троицы?

– На Слоан-сквер, – ответил он, осторожно глядя на меня.

– Бог ты мой, нет! Это совсем не та Святая Троица, Годфри. Господи. Моя Святая Троица находится в Найтсбридже рядом с Музеем Виктории и Альберта – превосходный, строгий образец готического стиля.

Он намазал маслом булочку:

– Ты уверена, что я не смогу тебя переубедить и составить тебе компанию?

– Предпочитаю пойти одна, чтобы подумать о разных вещах.

– Вещах, – отозвался он эхом в своей новой раздражающей манере, совсем как Казанова.

– Вещах, – твердо повторила я. По крайней мере, хотя бы тут я не соврала.

Я объявила, что самостоятельно доеду омнибусом до Кенсингтона, чего не делала много месяцев. Годфри спорил и уговаривал взять кэб, но я устояла. Как доказало мое общение с Ирен и участие в ее ранних делах, маршрут поездки в кэбе проследить легче, чем в общественном транспорте, где все время кто-нибудь входит и выходит.

Как я пояснила Годфри, мой покойный отец не одобрил бы столь экстравагантную роскошь, как кэб, даже если речь идет о его памяти. Так как спорить с мертвым практически невозможно, Годфри отступил, и вскоре я была уже одна на своем пусть и не очень веселом пути.

Я вышла на Бромптон-роуд и зашагала в сторону Кенсингтона вместе с толпой незнакомых попутчиков – словно живая реклама «Удивительной присыпки для ног доктора Мортона», – размышляя по пути о крайних мерах, до которых меня довела попытка помочь Квентину Стенхоупу. Я никогда сознательно не обманывала тех, кому я была стольким обязана. Однако я знала Квентина гораздо раньше, чем встретила Годфри, если можно назвать знакомством такое краткое общение. Бедняга буквально цеплялся за меня все эти годы и, похоже, находил в этом определенное утешение. У меня нет иного выбора, кроме как встретиться с ним.

И все же я чувствовала себя обязанной зайти в церковь Святой Троицы и помолиться за отца, который, правда, умер в середине февраля, а не в июле. Тем не менее посещение храма пошло мне на пользу и укрепило мою решимость. Я направилась в музей.

Весь этот район Лондона к югу от бархатно-зеленого летнего покрывала парка Кенсингтон ощетинился новыми конструкциями. Тут и там виднелись потрясающие шпили и купола памятников, воздвигнутых нашей королевой в память о своем семейном счастье и тяжелой утрате супруга: готические башенки Мемориала принца Альберта выступали за массивным краснокирпичным Альберт-холлом – современной концертной ареной с круглой крышей из стекла и металла.

Музей естественной истории и современных находок начали возводить только в начале семидесятых, и он до сих пор нежился в ярких солнечных лучах, поскольку на стенах еще не успели осесть смог осенних туманов и сырая сажа зимы. Двойные шпили и центральный неф, терракотовый и сланцево-голубоватый оттенки внешней отделки придавали комплексу весьма успокаивающий, созерцательный и духовный вид, хотя на мой вкус чересчур византийский.

Внутри религиозное сходство заканчивалось: в просторном первом зале возвышался какой-то монстр первобытных болот во всей своей костлявой красе. Впрочем, как и церковь, Музей естественной истории служил вечным напоминанием о смерти. Гуляя по многочисленным выставочным залам – я приехала намного раньше назначенного времени, – я не могла избавиться от ощущения, что осматриваю мавзолей, а не музей. Все экспонаты, будь то насекомые, рептилии, птицы или млекопитающие, были мертвы; их демонстрировали в виде или скелетов, или имитаций живых существ с шерстью и перьями.

Яркие стеклянные глаза, не моргая, пристально глядели на меня. Чудовища замерли, будто терпеливо позировали для фотографии, но ни одному из них уже не суждено было снова пошевелиться, лишь я, словно ходячая фотокамера, фиксировала их причудливые формы. Вот бы ненадолго спрятаться под черным покрывалом и тайно понаблюдать за ними через глазок фотоаппарата! Эта публичная демонстрация смерти, предназначенная лишь для того, чтобы досужая публика могла глазеть на существовавшую когда-то жизнь в роскошных мраморных залах, где гуляет эхо, представлялась мне весьма примитивным развлечением.

Я прошла вздувшихся рептилий, которые свернулись в своих огромных деревянных ящиках, и остановилась перед коброй. Чучело имитировало позу атаки, которую я совсем недавно видела в реальности: передняя часть тела взвилась вверх, знаменитый капюшон с очками широко раздут, как накидка дамы прошлого века. Пасть была раскрыта, поэтому клыки отсвечивали белой костью под электрическим освещением. Змея выглядела царственной, как королева Нила; на мгновение я увидела ее не как объект ненависти или библейский символ падения, а скорее как изысканное восхитительное создание, изъятое из привычной среды – мировой природы. Но потом меня передернуло: ведь в конце концов это змея, и к тому же смертельно опасная.

Однако настоящим хищником является не ядовитая рептилия, а тот, кто использует ее естественное оружие в неестественных, человеческих целях – в чудовищных преступлениях на чердаках и в кабинетах добрых докторов.

Я огляделась вокруг, и обширное пространство музея подействовало на меня угнетающе. Меня будто заточили в какой-то гигантский саркофаг. Странные декорации выбрал Квентин для нашей тайной встречи!

С некоторым облегчением я перешла в отдел позвоночных, искренне надеясь, что пушистый мех замаскирует зловещие зоологические экспонаты. Однако там оказалось еще хуже. Экзотические создания были высоко прикреплены к стенам или заключены в деревянные шкафы со стеклянными боками, которые чем-то напоминали хорошо охраняемые витрины с драгоценностями мистера Тиффани на улице Ришелье, 79. Слабый запах лежалого меха и формальдегида возродил в памяти посещение парижского морга.

Минуя нагромождение обитателей зала, я предпочла сконцентрировать внимание на движущихся человеческих экспонатах – посетителях. Как же мне узнать Квентина? Конечно, на нем уже не будет того фантастического иноземного наряда, который он носил в Париже. Этот Город Огней даже в покровители выбрал лунатичку[45]. В Лондоне же позволительна разве что легкая эксцентричность.

Я миновала пару громоздких страусов (такие прекрасные перья для шляп и такие неуклюжие и неприятные создания) и услышала шелест, похожий на шум крыльев большой птицы. Я повернулась и увидела знакомую фигуру, которая двигалась мне навстречу, – та самая старуха в траурных одеждах!

Она нетерпеливо прошла мимо меня и приблизилась к чучелу страуса. Даже в согбенном состоянии фигура не скрывала ее когда-то высокий рост. Дама подняла лорнет на черном шелковом шнурке и наклонила голову на тощей шее, чтобы исследовать экспонат. Ее жесты были так похожи на поведение цыпленка в курятнике, что я не смогла сдержать улыбку, несмотря на ожившие подозрения.

Мог ли это быть Квентин Стенхоуп? Конечно, такая сутулость плеч могла скрыть высокий рост мужчины. В прошлом мне часто доводилось наблюдать, как Ирен творит чудеса с помощью париков и шляп с вуалью, поэтому я понимала, что непослушные седые брови могут быть фальшивыми, а черная вуаль способна смягчить суровые мужские черты, превратив их в лицо пожилой женщины. Ведь мы, дамы, тоже теряем женственность с возрастом, становясь похожими на стариков, как будто различия между полами постепенно тают на излете жизни.

Вдова отвернулась от страуса, по-прежнему не отнимая от глаз лорнет, и одарила меня таким же прямолинейным вниманием и осмотром. Затем она кивнула – быстро, всего один раз – и зашелестела прочь.

Я не знала, что думать. Она узнала меня по той встрече на улице? Или этот осмотр служит сигналом, чтобы я обратилась к ней? А вдруг я не права и сюда ее привела чистая случайность?

«Чистая случайность, Нелл? – Я буквально слышала иронический тон Ирен. – Уж не знаю, существует ли такая вещь, как Бог в определении человека, который сам себя назначил божьим творением, но я точно знаю, что нет на свете такой вещи, как чистая случайность».

Я огляделась. Мимо проходили фигуры, сливаясь с силуэтами неподвижных представителей животной жизни – или смерти – вокруг меня. Всеобъемлющее ощущение, что за мной наблюдают, теснило душу. Возможно, оно было вызвано мириадами стеклянных глаз, которые блестели так, будто каждое создание в витрине вооружилось очками.

Я достала пенсне, притворяясь, что хочу получше рассмотреть экспонаты, но на самом деле стремясь хоть чем-то прикрыть внезапно ставшее уязвимым голое лицо. Я жалела, что на мне нет одной из шикарных вуалей Ирен. Неудивительно, что она их так любит: благодаря им можно видеть самой, но не быть увиденной другими – не только преимущество для актрисы, но и насущная необходимость для шпиона, ведущего расследование.

А я тут стою, ничем не вооруженная, кроме собственного упрямства и записки… Ох! Меня впервые поразила ужасная мысль: ведь записка может быть совсем не от Квентина Стенхоупа – что, если это наживка, призванная специально заманить меня сюда с целью… с целью… с целью непонятной, но явно недоброй?!

Я принялась оглядываться с намерением найти выход – и вдруг заметила старого солдата, который задержал вчера юного воришку. Он наклонился так низко, что его бакенбарды едва не сплелись с усами гигантского самца тюленя, растянувшегося во всю длину тела.

Я торопливо обошла с тыла весьма впечатляющего жирафа и попыталась спрятаться за одной из его длинных, но, увы, чрезвычайно тонких пятнистых ног. Тут меня ожидало еще одно неприятное открытие. Да, глаза меня не обманывают: всего в двадцати футах от меня появился мальчишка, который украл мою сумку: он расхаживал среди обезьян, засунув руки в карманы, с невинным выражением на по-прежнему грязном лице.

Я сосредоточилась на созерцании хвоста жирафа, который находился высоко над моей головой, – весьма комичный отросток, если брать во внимание изрядный рост его владельца, который заканчивался кисточкой жестких волос, похожей на метелку. Пятна на жирафьей шкуре у меня перед глазами казались сущим пустяком по сравнению с безумными узорами мыслей, которые роились в моем мозгу.

Мальчик не мог быть Квентином, но он мог принести еще одно послание для меня. Или… Я огляделась. Несколько ребят вприпрыжку промчались через зал – звери всегда привлекали компании детей. Я бы тоже водила сюда своих подопечных, если бы все еще работала гувернанткой. Очень поучительное и подходящее развлечение, если учитывать, сколько здесь побывало семей.

Но чтобы сюда забрел уличный воришка, и к тому же в одиночестве…

Я уже почти убедила себя, что практически вся вчерашняя публика из Ковент-Гардена нынче отправилась в Музей естественной истории. Отставной солдат смотрел в мою сторону. Когда наши взгляды встретились, он кивнул и слегка поклонился – но почему бы и нет? Накануне он помог мне вернуть сумочку.

Совпадения – как и обезьяны – множились вокруг меня, и то же самое делали мои рассуждения. Я чувствовала себя ведущей актрисой жуткой пьесы на сцене «Гран-Гиньоль». Была ли то славная рука Ирен, которая, как Макиавелли, с легкостью дергает за множество невидимых ниточек, паря высоко под сводами этого здания? Ощущение напряженного ожидания нависало над зловещим смешением людей и животных, которые сошлись в загадочном шпионском менуэте.

Тут из-за муравьеда выскочило очень странное создание: горбатый старик ученый, одетый в черное потертое пальто, несмотря на теплый день; его желтоватая борода спускалась на впалую грудь, а внимательные глаза, похожие на совиные, прикрывали очки с желтыми стеклами. Что еще за нелепый брат-близнец согбенной вдовы…

Я не утерпела и взглянула на нее; старуха как раз прервала тщательный осмотр крота, который выглядывал из-за покрытого мхом бревна, и уставилась сквозь лорнет на вновь прибывшего.

В неожиданном порыве вдохновения я сообразила, что оба могут быть переодетыми мужчинами, и более того: мужчинами, одаренными – или пр́оклятыми – слишком заметными глазами. Как, например, Квентин Стенхоуп с его чистым взглядом карих глаз, которые еще сильнее выделялись благодаря загару от чужеземного солнца. Или как капитан Морган, чьи пронзительные, холодные голубые глаза выдавали в нем профессионального охотника!

Способны ли охотник и добыча независимо друг от друга найти сюда дорогу? Кому из них доверять, если оба приблизятся ко мне? И какую роль играет отставной солдат?

Я наблюдала, как они кружат по выставочному залу: юный вор, старый солдат, пожилой ученый, согбенная вдова. От моего внимания не ускользнуло, что трое из четырех подозрительных сограждан весьма преклонных лет. «Возраст – лучшая маскировка, – объясняла мне Ирен давным-давно. – Это так очевидно, но в то же время нас терзает затаенный страх перед старостью, поэтому мы редко смотрим в глаза пожилым и стараемся не замечать признаков возраста в нас самих».

Итак. Кто из этих жалких персонажей Ирен? И почему появился мальчишка-бездельник, если он не Ирен? Как ни подсчитывай, теперь у меня слишком много кандидатур, которые могли замаскироваться в одного из присутствующих персонажей. Квентин. Ирен. Капитан Морган.

Давая себе время подумать, я снова достала пенсне из сумки и обменялась проникновенным взглядом с двупалым ленивцем, который весьма артистично свисал с искусственного дерева в глубине застекленной витрины. По слабому отражению в ней я могла следить за действиями ключевых персонажей.

Ученый прилип к противоположной витрине, очевидно стремясь получить тот же отраженный обзор поля действий, какой был и в моем распоряжении. Вдова копалась в сумочке. Мальчишка тайно утаскивал самые симпатичные камешки из тех, что были разложены вокруг жирного тюленя. Солдат удостоил весьма пристального осмотра чучело жирафа и, похоже, наблюдал за нами между аляповатыми ногами животного. Один из них должен быть Квентином, второй – Ирен, а третий – капитаном Сильвестром Морганом.

Но кто же четвертый? Кто?

Когда мне на ум пришел единственный логический ответ, я выхватила льняной носовой платок из сумочки – непростая задача, потому что после попытки ограбления я два раза обматывала шнурки вокруг запястья – и погрузила лицо в ткань.

Четвертым в нашей игре в прятки должен быть Шерлок Холмс! Теперь и для меня настала пора замаскироваться. Без сомнения, доктор Уотсон довольно быстро предупредил его о кобре, и детектив выяснил, куда нас отвез кэб, а сегодня проследил за мной от отеля.

Прикрыв лицо белым льняным квадратом с миленькой вышивкой и время от времени деликатно чихая, я осторожно двинулась к другой витрине, которую населяло множество пучеглазых ящериц.

И тут кто-то наскочил на меня сзади.

Я развернулась, одной рукой держа сумочку, а другой зажимая рот и нос.

Передо мной стоял отставной солдат, прямой как шомпол; его лицо раскраснелось в белоснежном обрамлении бакенбард и усов, а глаза в тени легкомысленной соломенной шляпы отсвечивали очень знакомым ореховым блеском.

Рука с платком поползла вниз, а лицо мне залила краска удивления и смущения. Рот невольно открылся, чтобы произнести единственно возможное слово: «Квентин…».

– Кве… Кве… Кве… – начала я, но вовремя спохватилась, испытав неожиданный предупреждающий спазм в самой глубине моего существа. Нельзя выдавать его настоящее имя! – Кве-хе-хе! – закашлялась я, снова закрывая лицо платком.

Длинная темная трубка, похожая на ствол винтовки, высунулась из искусственной листвы в насыщенной композиции джунглей, откуда торчало с полдюжины мордочек веселых обезьян.

Еще одна фигура налетела на нас. Я пошатнулась, и отставной солдат нагнулся, чтобы поймать меня. Что-то просвистело мимо лент моей шляпки. В тот же момент стекло за мной взорвалось, и мне в спину полетел дождь осколков. Я сразу опознала феномен выстрела из огнестрельного оружия, но другие посетители музея безумно завизжали и заметались, не понимая, что происходит. И среди всей этой суматохи кто-то опять дернул за шнурки моей бедной сумки!

– Нет! – завопила я. – Держи вора!

Старый солдат опять ухватил парня за воротник. Меня обуяло всепоглощающее чувство, которое французы называют déjâ vu[46] (иногда иностранные слова полезны). За плечом солдата появился высохший ученый, пристально оглядел нас, а потом направился прочь. Вдова рванула за ним в поразительно бодром темпе. К нам между тем приближался новый персонаж: внушительная фигура в черной форме с вертикальной линией маленьких солнышек, сияющих на передней части мундира, и в шлеме на голове. Персонаж разрастался в размерах, пока не заслонил всех остальных.

– Значица, так, – изрек он авторитарным ворчливым тоном, кладя твердую ладонь на тощий локоть солдата. – Мы все спокойно пойдем со мной. Здесь публичное место, значица. Никаких безобразий в публичных местах.

– Отпустите его! – воскликнула я, имея в виду Квентина – если это, конечно, был Квентин.

К несчастью, «задержанных» было двое. Предполагаемый Квентин так удивился моей реплике, что сразу освободил мальчишку, который вместо благодарности еще крепче вцепился в мою сумку и, так и не отпустив ее, собрался бежать.

Увы, я слишком крепко примотала ее к своему запястью. Меня потащило вперед; ноги заскользили на осколках битого стекла, и я почувствовала, что падаю на усеянный переливающимися бриллиантами пол.

Мое падение было остановлено сильной рукой, которая схватила меня за талию, а полицейский в то же мгновение подпрыгнул и ухватил несчастного воришку длинной рукой закона.

– Спасибо. – Я поправила шляпку, пока старый солдат помогал мне крепко встать на ноги. – Вот ваш вор, – сказала я полицейскому, распутывая перекрутившиеся шнурки сумочки и бросая сердитые взгляды на пойманного мальчишку.

– Вам придется пройти в отделение. – Полицейский вернулся к скучному профессиональному тону, неизбежному в подобных ситуациях. – Потребуются свидетельские показания. И кто-то должен заплатить за испорченную витрину. Значица, рогаткой постарался, парень?

Его пленник съежился и пробормотал что-то невнятное.

Солдат рассматривал разбитый шкаф с серьезным выражением, а затем поймал мой взгляд. Это действительно был Квентин! Теперь я точно знала. Конечно, нельзя его заставлять идти в полицию и называть властям свое имя. Его нынешняя личина, без сомнения, растает, как ванильное мороженое, под пылающим взором закона.

– Идемте же, – поторопил полицейский; его густые черные усищи шевелились в такт словам. – Честные граждане должны выполнять свои обязанности, иначе какой пример вы подаете таким вот мальцам?

Я уже изготовилась всерьез сопротивляться, но тут чумазый мальчишка зыркнул на меня из-под козырька своей твидовой кепки и произнес:

– Брось, Нелл, не надо все портить скандалом.

Я узнала бы неподражаемый, звонкий как колокольчик голос Ирен Адлер в любой ситуации, даже в Музее естественной истории и современных находок и даже когда она явно на меня злилась.

Глава двадцать четвертая

За подкреплением в Фортнум

Полицейский быстро сопроводил нашу троицу в четырехколесный экипаж, который ждал около музея. Даже не знаю, кто меня больше поразил, – Квентин Стенхоуп в облике старого солдата или примадонна в уродливой кепке.

– Ирен, это ты? – на всякий случай уточнила я, садясь в темный экипаж.

– Конечно. – Она залезла в наш транспорт после Квентина и меня, а затем сразу же наполовину высунулась из открытого окна. – Если бы меня не удерживали с таким рвением, я могла проследить за Тигром, но теперь уже слишком поздно. Нельзя терять времени, нужно убираться отсюда! Ох, где же Годфри?

– Не имею понятия, Ирен, однако полагаю, что этот удивленный пожилой джентльмен – мистер Стенхоуп.

Моя подруга стремительно уселась на сиденье напротив нас, чтобы рассмотреть старого солдата. Изучение было интенсивным и взаимным.

– Пусть лучше это будет Квентин Стенхоуп, – наконец заметила Ирен, – иначе мы удостоимся совместной поездки в экипаже с Шерлоком Холмсом, но, думаю, никому из нас это сейчас не нужно.

– Что это за нахальный мальчишка в кепке? – спросил предполагаемый Квентин, поворачиваясь ко мне. – И почему вы все время называете его «Ирен»?

В этот неловкий момент открылась дверь экипажа, выходящая на улицу, и внутрь заглянул полицейский.

– Челси, и поторопись, – велел он через плечо кучеру, после того как устроился рядом с примадонной.

– Челси? – изумленно переспросила я.

– Надо сбить преследователей со следа, – пояснила Ирен, в то время как вожжи привели лошадь в движение.

Экипаж опасно накренился, и мы в умеренном темпе потащились по мостовой. Благодаря этому движению обсуждаемая кепка упала с головы обсуждаемого мальчишки… и по плечам Ирен рассыпались густые и длинные каштановые локоны с золотистым отливом, которые я надеялась обнаружить накануне.

– Это и правда миссис Нортон! – воскликнул старый солдат рядом со мной, таким образом подтверждая и собственную личность.

– Вчера ты была самым натуральным уличным мальчишкой! – пожаловалась я с горечью.

На грязной физиономии воришки появилась знакомая улыбка Ирен.

– Вчера я была цветочницей из района Ковент-Гарден, – поправила меня подруга. – Ты наглядно продемонстрировала перед огромным количеством свидетелей, что маленький воришка абсолютно настоящий, поэтому сегодня его личина стала для меня идеальной маскировкой, способной запутать каждого дурака. Спасибо, дорогая моя.

– Полагаю, я и была тем «каждым дураком», которого ты собиралась запутать, – насупилась я.

– Вот уж нет. Я надеялась обмануть капитана Моргана и мистера Холмса. Скоро увидим, удался ли мой трюк. – Она придвинулась к окну и выглянула наружу: – За нами никто не едет, и вроде бы очевидного преследования нет. Но радоваться рано. – Она открыла люк в крыше экипажа и крикнула: – Поверни на Брикстон, когда доедем до Челси, и мчись быстрее ветра! Плачу полсоверена. – Ирен плюхнулась обратно и бросила взгляд на полицейского, который молча сидел в полутьме кэба: – Надеюсь, ты не будешь возражать, если я слегка изменю твой план, мой дорогой.

При этих словах Квентин повернул убеленную благородными сединами голову, чтобы посмотреть на полицейского. Я в свою очередь изучила светло-серые глаза служителя закона под козырьком шлема; орлиный нос, который мостиком тянулся к пышным черным усам; ремешок, стягивающий щеки и подбородок, совершенно меняя черты лица…

– Годфри? – предположила я.

Тот опустил в поклоне свой официальный головной убор:

– Служу Богу, стране и сэру Роберту Пилу.

– Ясно. – Я откинулась назад в крайнем расстройстве. – Похоже, я единственная среди вас, кто не участвует в маскараде. Может, кто-нибудь что-нибудь мне объяснит?

– Это мистер Стенхоуп должен серьезно объясниться, – заявила Ирен немного сухо, – и в основном эти объяснения он обязан дать тебе, Нелл. Но сначала мы с Годфри очистим наши лживые души, потому что нет ничего приятнее, чем раскрывать ходы игры, когда уже добьешься своей цели.

– А что является целью вашей игры, миссис Нортон? – напряженно спросил Квентин.

– Вы, – ответила Ирен с мальчишеской усмешкой. Выражение ее лица и тон стали серьезными, и она продолжила: – Обеспечение вашей безопасности, а также безопасности достославного доктора Уотсона. А также раскрытие заговора, который омрачил вашу репутацию тенью смерти и предательства. И разоблачение злодейской природы дьявольского плана, который реализовывался в течение почти десятка лет. И наконец, моя цель – благополучие и спокойствие моей дорогой компаньонки мисс Пенелопы Хаксли, которая достойна искренних признаний джентльмена в доверительной беседе, но никак не его поспешного ночного бегства.

Румяное лицо старого солдата покраснело еще больше, хотя мне казалось, что это невозможно.

– Безопасность мисс Хаксли, а также вас и вашего мужа были главной моей заботой в Париже, – сообщил он. – В этом причина моего внезапного отъезда. Вы не представляете, в какие опасные воды вы погружаетесь, мадам.

– А вы? – поинтересовалась Ирен со зловещим блеском в глазах. – И думаю, аналогия с водой не подходит, раз дело началось в засушливом Афганистане.

– Да, оно началось много лет назад с покушения на убийство в Афганистане. Теперь нечто похожее происходит в Париже и Лондоне. Ситуация слишком изменчивая и опасная для новых и неинформированных участников игры, как вы это называете.

– Ох, не говорите ерунды, Квентин. Большая игра между Англией и Россией разворачивается в степях Афганистана уже несколько десятилетий. Пока вы изображаете благородного шпиона, говорите полуправду и держите все козыри при себе, настоящему злодею убийство сходит с рук. Что вы знаете о джентльмене-индусе, который умер от яда кобры в вашей парижской квартире?

– Далип мертв? – С лицом Квентина опять произошло невозможное: оно побледнело под слоем красно-кирпичного грима. – От укуса кобры?

Годфри оживился, заметив удобный повод, чтобы вмешаться:

– От яда кобры. К комнате действительно находилась змея, но не она стала источником яда. Ирен ее застрелила.

– Боже мой! – Квентин в удивлении повернулся к примадонне.

– Но только после того, как Нелл предупредила меня об опасности, указав на кобру, – скромно заметила Ирен.

Квентин повернулся ко мне – в это ему еще труднее было поверить.

– В комнате было довольно темно, – объяснила я. – Я увидела только… колеблющийся силуэт, а у Ирен оказался с собой револьвер, так что…

Квентин, забыв про военную выправку, позволил себе откинуться на кожаную спинку сиденья с изумленным вздохом:

– Бедный Далип. Солдат-сипай из Майванда и мой единственный друг во все последующее годы. Теперь я чувствую себя тем старым воякой, которого пытался изображать. Вы утверждаете, что две леди оказались в моей квартире на Монмартре один на один с коброй и умирающим мужчиной?

– Он был уже мертв, когда мы появились, Квентин, – заверила я его. – Ничего опасного.

– Куда опаснее, – заметила Ирен, доставая какую-то блестящую вещицу из кармана мальчишеской курточки, – было оставлять в Нёйи вот это. Вам не убежать от своего прошлого, Квентин.

Он помедлил, прежде чем взять небольшой золотой кругляшок, который протянула ему Ирен.

– Эта медаль – лишь безвкусное напоминание о цене Майванда.

– Медали делают не для того, чтобы помнить о мертвых, мой дорогой Квентин, – заметила Ирен, – а чтобы напоминать живущим об их жертве. Надеюсь, вы предпочли отдать ее не потому, что она представляет собой слишком тяжелый груз для вашей памяти.

Квентин сжал пальцы, скрыв в кулаке маленький блестящий диск:

– Вероятно, вы правы. Некоторые воспоминания нужно беречь, а не отвергать. Я сохраню ее у себя – на время – как символ моего недавнего умиротворяющего пребывания в Нёйи.

– Каков теперь наш план? – спросил Годфри после затянувшейся паузы.

Ирен потерла руками грязный лоб – скорее от умственного утомления, чем из желания почиститься.

– Надо вернуться в «Браун» и переселиться в другую гостиницу. Очевидно, за Нелл следили по дороге туда и обратно. Дорогая, раз ты единственная сохранила собственное обличье, тебе и придется заняться переездом. Когда найдем новый штаб, сможем восстановить наш нормальный вид и сравнить впечатления от недавних событий.

Годфри застонал:

– Неужели обязательно менять гостиницу? Слишком жестоко взваливать на бедную Нелл организацию переезда.

– Действительно, – поддержала я его.

– Если не хотите обнаружить в ногах своей постели спящую кобру, предлагаю поторопиться, – заявила примадонна.

Против такого аргумента никто возражать не стал, и запутавшемуся в приказах кучеру была дана инструкция поворачивать на Пиккадилли. Я организовала оплату счета, сборы и транспортировку вещей Годфри и моего багажа в ожидающий экипаж, но описание подобных хлопот – не слишком увлекательное чтение даже для дневника. Достаточно заверить, что я справилась с заданием.

– Итак, где остановилась Ирен? – поинтересовалась я, когда наши вещи наконец погрузили на крышу четырехколесного экипажа и я вернулась к трем остальным пассажирам, которые ждали внутри.

Ответом мне была тишина.

– Ну? – поторопила я.

Годфри нехотя произнес:

– Ирен жила со мной, Нелл.

– С тобой? С самого начала? Вот почему ты настаивал, что мне необходим двухкомнатный люкс, и вот почему наши обсуждения всегда проходили у меня! В смысле, у меня в гостиной, – добавила я, быстро взглянув на Квентина. – Вы обманывали меня всю дорогу!

– Боюсь, что так, – призналась Ирен с раскаянием. – И мне было ужасно весело. Больше всего мне нравилось крутиться рядом с тобой, когда ты меня не узнавала. – Ее глаза приобрели мечтательное выражение. – Лондон как нельзя лучше подходит для тайной слежки – мрачные серые здания, узкие улицы и переулки, освещенные тусклым газовым светом и окутанные неизменным туманом… Парижские широкие бульвары, громадные дворцы и электрические огни им не чета!

Годфри откашлялся, что являлось его излюбленным приемом в суде для привлечения внимания. Ирен, не без раздражения отгоняя приступ мечтательности, тряхнула головой, отчего каштановые локоны водопадом рассыпались по плечам поношенной тужурки.

– Я отвлеклась, – признала она. – Итак, мистер Стенхоуп, можно нам поселиться у вас на некоторое время?

– У меня?.. – Он искоса взглянул на меня. – Мое жилище не подходит для леди.

– Вот и отлично. Где же еще может залечь на дно такая отчаянная личность, как вы? Горю желанием увидеть!

– Честное слово, я не могу вам позволить, – заявил бедняга. – Человек, который жил среди индийских трущоб и диких афганских племен, способен заночевать в любой городской яме, но леди… послушайте, Нортон, неужели вам не удастся ее отговорить?

– Никаких шансов, – усмехнулся Годфри. – Кроме того, мне самому любопытно.

– Но мисс Хаксли… – Квентин наконец обратил молящий взор в мою сторону.

– …жила со мной в Сеффрен-Хилл в начале восьмидесятых, – перебила Ирен. – Мы обе привыкли к богемному существованию.

– Район Сеффрен-Хилл всего лишь не слишком привычное место обитания, но не за чертой бедности, – возразил он. – Меня и так мучает стыд из-за того, что вы видели чердак, который я занимал в Париже.

Ирен сжала ладони, будто собираясь пропеть самую трогательную арию из своего репертуара:

– Он совершенен, мой дорогой Квентин! Превосходная вышла бы декорация к «Богеме». Вы недооцениваете привлекательность подобной обстановки. Романтизм. Дух приключений.

– Вы говорите о моем гадком чердаке на Монмартре?

– Именно. Куда еще может отправиться цивилизованная женщина, чтобы пристрелить кобру?

– В салон Сары Бернар, – вставила я саркастическим тоном.

Квентин рассмеялся:

– Она вас подловила. Даже я слышал о зверинце Бернар.

Ирен миролюбиво возразила:

– Если я и соберусь убить кобру – разумеется, исключительно в целях самообороны, – то уж точно не в гостиной. Нет. Обстановка чердака на Монмартре куда более творческая. Когда вы узнаете меня получше, Квентин, вы поймете, что подходящая творческая обстановка чрезвычайно важна для меня. А теперь скажите этому весьма нетерпеливому кучеру, куда нас везти. Я действительно горю желанием увидеть вашу обитель.

Однако сначала нас с Квентином отправили в ближайший магазин Фортнума и Мейсона на Пиккадилли около Дьюк-стрит, наказав вернуться с горой снеди для ланча в нашем новом месте пребывания. Годфри одарил меня веером фунтовых банкнот, мы с Квентином вылезли из экипажа и вскоре уже бороздили просторные проходы между каньонами из составленных друг на друга консервов со всего мира.

– Миссис Нортон права, – пробормотал Квентин, обращаясь ко мне, когда мы уже оказались внутри знаменитой продуктовой империи. – Я должен объясниться с вами и извиниться. Но сначала ответьте мне, почему за едой для всей компании отправили именно нас?

– Мы привлечем меньше ненужного внимания, потому что из всех четверых выглядим наиболее прилично. Я знаю методы Ирен. Уличный воришка и полицейский вряд ли вместе отправятся за покупками в Фортнум и Мейсон.

– А мы с вами?

Я оглядела его весьма успешную маскировку:

– Полковник в отставке, вдовец, гуляет со своей… незамужней дочерью.

– А может, полковник в отставке, вдовец, гуляет со своей второй женой?

Готова поклясться, что заметила дразнящий блеск в светло-карих глазах под густыми белыми бровями.

– Мое предположение более вероятно. Кроме того, я никогда не была даже первой женой, поэтому не имею понятия, как вести себя в роли второй жены. Ох, правда, не знаю, что купить. – Я взглянула на вызывающие уныние ряды консервов с французскими наклейками. – В Париже Ирен нравилось это месиво из гусиной печени, но я его не переношу. Выбирайте, что будете есть. Я потеряла аппетит.

– Вы больны? – забеспокоился Квентин.

– Нет! Просто… чувствую себя глупо.

Он рассмеялся и пригладил свои пышные, белые, насквозь фальшивые усы:

– А представляете, каково мне? Мой хитрый план приблизиться к вам, не привлекая внимания, с треском провалился. Теперь вам поневоле придется еще глубже окунуться в мою мерзкую жизнь…

– Ой, ну зачем вы так говорите! Знаете, как ни прискорбно, но Ирен права: интересные люди часто ведут… неправильную жизнь. Полагаю, мне позволительно судить об этом, потому что сама я неинтересная.

– Моя дорогая Пенелопа, не представляете, насколько вы мне интересны. А Годфри, как я вижу, целиком поглощен миссис Нортон.

– Против нее невозможно устоять, Квентин. – Мы свернули в очередной проход, и мой спутник взял меня под руку или, скорее, оперся на нее – как я решила, вполне по-отцовски, чтобы подкрепить свой образ. – Думаю, горошек в банках нам не нужен? Наверное, нет.

– Вряд ли ваша подруга миссис Нортон обожает горошек в банках.

– Зовите ее «Ирен», как я. Она ведь сама вас просила.

– Предпочитаю «миссис Нортон», – сказал он.

– Наверное, вы очень серьезно относитесь к браку. – Я осеклась, сообразив, насколько личным получился комментарий.

– Не обязательно, – с легкостью откликнулся Квентин, – но мне доставляет удовольствие называть такую необыкновенную женщину, как ваша подруга, столь тривиальным образом.

Теплые искорки в его глазах привели меня в смущение, и я вернулась к излюбленному тону строгой гувернантки:

– Боюсь, вам доставляют удовольствие весьма банальные вещи.

– Любое удовольствие банально, Пенелопа. Вот почему его так мало в ученых книгах.

– А «мисс Хаксли» тоже доставляет вам удовольствие? – отважилась я на следующий смелый вопрос, затаив дыхание. – Если нет, то можете называть меня Нелл.

– А вы будете звать меня Стеном? – произнес он так нежно, что я совершенно растерялась и ответила слишком резко, в полную противоположность тому, что я чувствовала:

– Вот уж вряд ли.

– Видите, обычные имена нам не подходят, потому что мы сами слишком обычные. Нам придется пройти долгий путь и совершить нечто выдающееся, только тогда будет забавно называть нас по прозвищам. Но я буду рад звать вас Нелл.

Его логика стала непредсказуемой – или я слишком разволновалась, чтобы следить за ней. Я бы решила, что он подтрунивает надо мной, но ведь человек, чья жизнь находится в смертельной опасности, вряд ли снизойдет до легкомыслия… или флирта. Конечно, он вовсе не имел в виду ничего такого, однако наша болтовня не привела к решению вопроса, что мы будем есть. О чем я и сообщила Квентину.

– Значит, – заявил он, – доверимся собственному вкусу.

С этими словами он увлек меня к корзинам для пикника – огромным сооружениям из ивовых прутьев, где уместился бы десяток кобр, – и попросил джентльмена в визитке, обслуживающего нас, уложить туда полный ассортимент продуктов: мясные пироги, омара, креветок, копченого лосося, пармскую ветчину, сэндвичи, стилтонский сыр и (увы) pâté de foie gras, а также шампанское и сласти.

– Собираемся отпраздновать свое воссоединение, – сказал он с усмешкой продавцу, подмигнув мне. Очевидно, преклонный возраст дает джентльмену изрядную свободу.

Фунтовые банкноты Годфри будто анаконда языком слизала, но корзина вскоре была наполнена и укомплектована салфетками, посудой и столовыми приборами. Двое дюжих молодцов вынесли покупки следом за нами прямо к ожидающему у дверей экипажу, так что вся секретность пошла прахом.

– Ох, как же я проголодалась! – воскликнула Ирен, когда корзина воцарилась между нами на полу, заняв все свободное место.

– Боюсь, мое жилище куда менее аппетитно, – заметил Квентин, – но я уже дал кучеру мой адрес.

– Там за вами не следили? – спросила Ирен. – Вы уверены?

– Я ведь до сих пор жив, – невесело ответил он. – Но нет, в последние дни я не замечал слежки, да и хлопотное это дело.

– Ну а теперь рассказывайте. – Ирен грациозно похлопала кончиками пальцев по нагрудному карману Годфри – знакомый жест для меня, однако новый для Квентина.

Он с удивлением наблюдал, как Годфри достал портсигар со спичками, хранившимися в боковой части, и протянул Ирен египетскую сигарету и зажженную спичку.

Вскоре мою подругу окутала вуаль табачного дыма.

– Вы курите не только дома, мадам? – Я заметила, что Квентин всегда переходил на французскую форму обращения, когда Ирен удивляла его. Никакой «миссис Нортон».

– А вы не курите?

– Разве что иногда сигару.

– А я иногда выкуриваю сигарету. Она помогает мне думать.

– Вряд ли вам требуется помощь в этой области, – заметил Квентин.

Годфри рассмеялся:

– Вот так-то, Ирен. Можешь оставить свои излюбленные приемчики, раз уж твоя безупречная логика и без того восхищает Квентина.

– Ни за что, – ответила Ирен, подражая театральной манере Бернар. – И куда мы отправляемся на пикник? – спросила она Квентина.

– На Хаундсдитч, – коротко сообщил он.

– Изумительно. – И моя подруга скрестила руки и поудобнее устроилась на сиденье, продолжая играть грубого мальчишку.

Тут вмешалась я:

– Ирен, ты не хочешь рассказать нам, чем занималась?

Ее полуприкрытые глаза обратились ко мне.

– Нет, – бросила она, и снова смежила веки.

Я повернулась в Годфри, но и он погрузился в собственные мысли, явно чувствуя себя неловко в форме полицейского. На лице Квентина тоже появилось отстраненное, усталое выражение. Мне не верилось, что столь энергичные люди так легко утомились, когда я сама свежа, как… бутоньерка.

Кучер потребовал щедрую оплату, высадив нас у дверей, которые вызывали в памяти тоскливые бесконечные романы Диккенса.

– Здесь относительно чисто, – сообщил Квентин, оглядывая с улицы смутные очертания четырех обветшалых этажей.

– Надо полагать, – произнесла Ирен, – вы обитаете на самом верху?

Квентин кивнул, а она снова задала вопрос:

– Квартирной хозяйке можно доверять?

– В определенной мере.

– Тогда предлагаю оставить багаж у нее на первом этаже. Сегодня вечером нам придется искать новое жилье. А пока давайте возьмем корзину и поднимемся наверх, чтобы за трапезой обсудить наши дела.

Глава двадцать пятая

Пикник со зверем

Мы, то есть Годфри и Квентин, отнесли провизию наверх, после того как перетащили наш багаж в тусклую прихожую миссис Бракен. Тощая фигура седовласой хозяйки в сером переднике напомнила мне о розовых щечках пухлой домоправительницы, которая царила в квартире 221-б по Бейкер-стрит.

Ступеньки наверх были узкие и мрачные; меня посетило неприятное воспоминание о лестнице на Монмартре и о существе, которое встретило нас наверху.

Одно большое помещение на чердаке, хотя и скудно обставленное, выглядело скорее пыльным, чем грязным. Солнечный свет проникал через окна в форме полумесяца, придавая комнате таинственное очарование чулана, который остался в моих детских воспоминаниях об игре в прятки.

– Превосходно! – объявила Ирен. Она сняла покрывало с большой старой кровати и расстелила его на дощатом полу, как на аккуратно подстриженной лужайке.

Годфри принялся раскладывать сокровища из корзины с видом блаженного эпикурейца:

– Клянусь Иовом, у нас тут омар! И окорок.

– Пармская ветчина, – поправила я его.

– Значит, клянусь Ювеналием. Античные дары. И незапланированная бутылка шампанского. – Он взглянул на Квентина с одобрением, хотя на все это изобилие пошли его собственные деньги.

– Сначала приведем в порядок себя, а уж потом предадимся чревоугодию, – объявила Ирен. – Надо избавиться от маскировки. Где у вас театральная гримерная?

Квентин указал на маленький столик с умывальником и на зеркало около маленького окна. Ирен взяла со стола влажную салфетку, передвинула деревянный стул в пятно солнечного света и встала за ним, как парикмахер, приглашающий клиента.

– Садитесь, Квентин. Я должна быть абсолютно уверена в личности тех, с кем я обедаю. Вы отлично потрудились над своей маскировкой, – заметила она, когда он сел. – Если бы выправка вас не выдала, я бы ни за что вас не узнала.

– Но я ведь так старался изобразить последствия долгой службы в армии!

– Вот именно. Я поняла, что вы на самом деле военный: имитация получилась слишком правдоподобной. Отставному солдату уже ни к чему так стараться, отсюда и мелкие огрехи – те, которые заметит только актер. Хм. Фальшивые усы и грим отлично послужили для маскировки загорелой кожи… Знаете, я часто использую этот красный тон как губную помаду и румяна, но, если смешать его с белилами, получится прекрасный макияж, повторяющий цвет лица гипертоника – отличное решение в вашем случае.

Ирен удалила накладные волосы и грим, и мы с Годфри с удивлением уставились на оголенное лицо Стенхоупа: вид был такой, будто верхнюю его часть покрывает темная полумаска.

Квентин скривился, заметив нашу реакцию:

– Я сбрил бороду, надеясь таким образом изменить внешность, но забыл, что бледная кожа под ней много лет не видела солнечных лучей. Однако отрастить новую бороду уже не было времени.

Ирен взяла со стола две маленькие баночки и смешала их содержимое в своей ладони. Затем ее пальцы быстро прошлись по лбу, скулам и носу Квентина. Когда она закончила, верхняя половина лица совпадала по цвету с нижней.

– Боже мой, Ирен! – не смогла я удержаться от восклицания, хотя мне уже доводилось видеть, как примадонна проделывает подобные фокусы с собственной внешностью. – Он выглядит так, будто никогда не покидал Гросвенор-сквер.

Она улыбнулась:

– Недостаточно, чтобы обмануть смертельного врага, но в кругу друзей сойдет. Теперь я «побрею» Годфри, а потом умоюсь сама. Нелл может отдыхать: как обычно, она и пальцем не пошевелила, чтобы изменить свою натуральную внешность, даже не удосужилась нанести немного румян кроличьей лапки.

– Мне и не требовалось. – Я вполне естественным способом покраснела от внимания, которого удостоился мой цвет лица – или отсутствие такового.

Годфри благополучно избавился от шлема полицейского в тот же момент, как мы оказались в безопасности в квартире Квентина. Ирен предложила супругу сесть на стул и быстро размягчила клей, на котором держались жуткие щетинистые фальшивые усы.

– У тебя тоже слишком бледная верхняя губа, милый, – заявила Ирен, когда усы отвалились, будто хвост дохлой ондатры.

Моя подруга снова провела пальцем по ладони и осторожно нанесла смесь красок на кожу Годфри, после чего его лицо, как по волшебству, выровнялось по цвету.

Для собственной трансформации Ирен ограничилась тем, что смыла художественно нанесенную «грязь» с изящных черт лица. Когда она обернулась, над мальчишеской одеждой сияло ангельское лицо примадонны.

– Вот так. Теперь наша команда выглядит гораздо лучше, если не считать Нелл, которая неизменно хороша. – Ирен плюхнулась на покрывало, как уличный бродяжка, которого она изображала. – За едой можно обсудить нашу ситуацию.

Квентин повернулся ко мне, галантно протягивая руку:

– Позвольте помочь вам опуститься на пол.

– Вам это уже прекрасно удалось в Нёйи, – лукаво напомнила Ирен.

Я покраснела, как школьница, а Квентин тем временем взял меня за руку и помог сохранить равновесие, пока я благополучно не приземлилась на покрывало.

– И что же у нас за «ситуация»? – спросила я Ирен, сгибая ноги так, будто сидела в дамском седле, и пытаясь устроиться поудобнее. – И почему, ради всего святого, ты предположила, что Квентин может оказаться переодетым Шерлоком Холмсом?

– Потому что мистер Холмс был там, а я серьезно недооценила его интерес и его ум!

– Кто этот Холмс? – поинтересовался Квентин, пока Годфри открывал упаковки с едой, а мы с Ирен передавали вилки с ножами, тарелки и бокалы.

– Ах! – Ирен захлопала в притворном восторге своими теперь уже чистыми руками. – Ты слышала, Нелл? Невинная душа, которую я в силах просветить. Шерлок Холмс, дорогой Квентин, это самый известный детектив-консультант в Европе…

– В Англии, – прервал ее Годфри серьезным тоном.

Ирен бросила на него нежный взгляд:

– Спасибо, мой дорогой. Не подлежит сомнению, что мистер Холмс самый лучший мастер переодевания в…

– В Англии, – снова вмешался Годфри, открыв шампанское с громким хлопком, отчего я подпрыгнула.

– В Англии, – покорно повторила Ирен. – И по весьма забавному совпадению он является близким другом и бывшим соседом по квартире того самого доктора Уотсона, который помог вам в Афганистане.

Квентин нахмурился, принимая из рук Ирен изрядную порцию холодного мясного пирога:

– Вы хотите сказать, что нашли моего Уотсона и что у него есть защитник?

– Я хочу сказать, что мы нашли вашего Уотсона и что сейчас как от убийц, так и от нас его отделяет препятствие. Во время своего расследования я узнала, что мистер Холмс вовлечен в крайне деликатное дело. Оно касается несчастного молодого человека, который занимал хорошее положение в Министерстве иностранных дел, пока более двух месяцев назад у него не началась серьезная болезнь. Позавчера я проследила за мистером Холмсом и доктором Уотсоном до Уокинга, и дело вроде было улажено, но, когда доктор Уотсон вернулся домой в Паддингтон, мистер Холмс нанес визит в весьма закрытый и таинственный клуб «Диоген». Чутье подсказывает мне, что дело куда дальше от завершения, чем славный детектив внушил своему старому другу.

– И этот Холмс был сегодня в музее?

– М-м-м. – Ирен с нескрываемым наслаждением отправила в рот отвратительную конструкцию из паштета и крекеров. – Это значит, что он следил за одним из главных участников этого дела. В равной степени он мог оказаться либо бабушкой королевы Виктории, либо ученым с лицом Квазимодо.

– И вы не уверены, кого из них обвинить? – поинтересовался Квентин.

– Я никого не обвиняю. Но второй определенно является человеком, который вас преследовал и собирался убить, а также хотел расправиться с доктором Уотсоном с помощью азиатской кобры.

– Боже мой! – Квентин едва не вскочил, но ему помешал наполненный до краев бокал с шампанским, который Годфри передал ему. Стенхоуп мигом выпил содержимое, будто обычный светлый эль. – Он был там? Вы сами не знаете, что говорите, мадам.

– Нет, знаю. Я встречала этого джентльмена.

– Какого джентльмена?

– Человека, которого вы боитесь больше самой смерти и которого зовете Тигром. Человека, который раньше знал вас как Кобру и который напоминает вам об этом, используя кобр в качестве смертельного оружия. Вы когда-нибудь слышали его настоящее имя?

Годфри снова наполнил бокал Стенхоупа, но тот не отрываясь смотрел на Ирен, словно она вдруг превратилась в многорукое божество Кали.

– Вы настоящая чародейка. – Квентин следил, как Ирен величественно пьет шампанское, скрестив ноги на покрывале. – Нет, – наконец ответил он, – вряд ли кто-нибудь знает его настоящее имя. Он использует разные личины, ведь он шпион, как и я. Где же вы с ним встретились?

– Нас представили ему в парижском салоне моей подруги. Имя капитана Сильвестра Моргана что-нибудь вам говорит?

– Он мог бы назваться Питером Пайпером[47], и это ничего для меня не значило бы. Как вы можете быть уверены, что мы имеем в виду одного человека?

– Потому что он… нет, я говорю не о моральных принципах. Я сужу по его натуре. Он жесток и ненасытен, как акула. Я убеждена, что он настоящий ас в своем деле, как Холмс мастер решать проблемы, доктор Уотсон лечить, а я петь. А Нелл краснеть при удобном случае.

– Ирен! – возмутилась я.

– Я задет, – встрял Годфри, вероятно, чтобы отвлечь супругу и не позволить ей столь безжалостно меня дразнить. – Ты не упомянула мою специальность.

Ирен ничуть не смутилась.

– Я прекрасно знаю, что Нелл описывает все наши приключения в своем дневнике, и не хочу, чтобы туда пробралась цензура, – чопорно заметила она, – но ты определенно тоже очень преуспел в законах.

Квентин не обратил ни малейшего внимания на шутливую перебранку и продолжал пристально смотреть в единственное пятно солнечного света, будто пылинки, лениво проплывающее над ним, были золотыми.

– Почему вы так уверены, что встретили моего преследователя? – снова спросил он Ирен.

– Первая причина: моя встреча с капитаном Морганом последовала за вашим визитом к нам в Нёйи. Еще одна причина: ее организовала русская императрица, которая нарушила традиции, чтобы познакомиться со мной – а вернее, полагаю, познакомить меня с Морганом. И последняя, и наиболее важная причина: все произошло после того, как я убила змею на вашем чердаке на Монмартре. Этот капитан Морган проявил особый интерес к моей жертве-рептилии. Он требовал уступить ее ему. Заявил, что коллекционирует змей и хочет получить шкуру моей кобры.

Квентин неожиданно содрогнулся:

– Ему нужна моя шкура. Он говорил то же самое девять лет назад, когда я еще ничего не знал. По его словам, любой мужчина, который перейдет ему дорогу, попадет… в пасть тигра.

– Пока вы туда еще не попали, – заметил Годфри.

– Полагаю, – произнесла я слабым голосом, – угроза касается и женщин.

– Глупости, – заявила Ирен. – Судя по последним событиям, женщины, как и доктора, служат приманкой исключительно для кобр. Впрочем, некоторые кобры оказались довольно милыми. – Я в очередной раз покраснела от смущения. – Одна из них спасла жизнь доктору Уотсону.

Я украдкой бросила взгляд на Квентина, который выглядел удивленным.

– Мы столкнулись с загадкой, – объявила Ирен с явным удовольствием. – Возможно, вы сможете разрешить этот маленький вопрос, Квентин, ведь вы давно специализируетесь по Индии. Ваш друг Далип умер от яда кобры, но рептилия, которая напала на меня на чердаке, его не кусала. А теперь Годфри сообщает мне, что нашел мертвую змею в приемной доктора Уотсона, причем она не была застрелена или заколота: похоже, ей сломали шею. Думаю, вы следили за жилищем доктора Уотсона и обнаружили кобру в приемной или видели, как ее туда подбросили, – и, если можно так выразиться, разоружили ее, прежде чем она причинила вред доброму доктору.

– Вы приписываете мне слишком много талантов. Я не умею уничтожать змей голыми руками, – уклончиво заявил Квентин.

– Но у вас был сообщник, который приехал с вами из Парижа и сопровождал вас раньше. Вы привезли его из Индии, и он покинул смертельно опасный чердак на Монмартре вместе с вами.

– Ирен! Он признал, что с ним был убитый индиец, но никого больше. Ты обвиняешь Квентина во лжи?

– Пока нет, Нелл. Ведь он мне еще не ответил.

Карие глаза сузились, что, по-моему, только добавило ему привлекательности.

– От вас невозможно ничего скрыть, миссис Нортон. Как вы догадались?

– Я не строю догадок, мой дорогой! Я лишь попыталась встать на ваше место и спросила себя, кого или что я могла бы прихватить из Индии для противодействия безумцу, который пустит в ход любое средство, чтобы мне навредить. Мне было интересно, как Кобра сумеет защититься от столь хитрого и коварного человека? Конечно, пустое блюдце от молока дало мне подсказку, однако поначалу меня сбил с толку тот факт, что маленькая зеленая змея Нелл по имени Оскар пила молоко. Поразмыслив, я поняла, что Оскар был исключением и что только теплокровные животные любят молоко, посему жилец опустевшей клетки вряд ли был рептилией.

Квентин поднял ладони вверх, показывая, что сдается, а затем встал и подошел к старому сундуку у кровати. Сдернув рваное покрывало, он откинул крышку и наклонился, чтобы достать нечто вроде боа – продолговатый кусок темного меха длиною примерно два фута… который извивался!

– Бедная зверушка. – Квентин погладил существо, которое держал в руках. – В сундук поступает достаточно воздуха, чтобы она могла дышать, но это не ее дом. Мне пришлось бросить ее клетку на Монмартре. Она убила первую кобру, но я не подозревал, что там осталась вторая змея, сразившая Далипа, который пришел после моего побега. Вместе с моей питомицей я вылез из окна и бежал по крышам, прихватив с собой только мешок с вещами и деньги. Мне не хотелось, чтобы поднялся переполох, поэтому тело кобры я забрал с собой.

Ирен подняла брови:

– И?..

Взгляд Квентина стал смущенным.

– Я… бросил его в водосточную трубу. А она, – он погладил густой пушистый мех, – путешествовала у меня за пазухой туники, как привыкла. Она у меня уже много лет.

Он бережно опустил на пол свою питомицу – длиннотелое, приземистое, похожее на ласку создание с цепкими лапами с когтями. Она быстро подбежала к нашему импровизированному «столу» и сунула свою узкую, почти крысиную мордочку в остатки мясного пирога.

– Ох, она очаровательна! – Ирен засмеялась и зааплодировала. – Никогда такой не видела. Она кусается?

– Только когда ест, – лукаво ответил Квентин.

– Как ей удается убивать кобр? – спросил Годфри.

– Благодаря скорости, отваге и ловкости. Она стремительно скачет вперед и назад, дразня змею, пока та не теряет бдительность. Потом быстрый поворот и прыжок, и она оказывается сверху на змее и держит ее голову своими опасными зубами. Умелый рывок – и череп кобры проломлен всего с одного укуса.

– Понятно! – Ирен кивнула: – Совсем как охотник-терьер. Я так и думала. Видите, мои дорогие Нелл и Годфри, это объясняет мертвую кобру в приемной доктора Уотсона. Нужно послать вора убить другого вора. В том случае Кобре пришлось устроить убийство кобры: Кобра-человек убил змею с помощью домашнего зверя мангуста.

– Она так называется? – осторожно спросила я, не смея пошевелиться, пока существо обнюхивало мой рукав, отделанный кружевами.

– Ее имя Мессалина, – пояснил Квентин. – Для краткости я зовут ее Месси[48].

– Без сомнения, в самую точку, – неодобрительно заметила я, наблюдая, как животное перевернуло банку с любимым паштетом моей подруги и дочиста все вылизало. – И Ирен догадалась о ее существовании по пустому блюдцу из-под молока?

– И по пустой клетке, хотя сначала мы решили, что там содержали змею, – сообщила примадонна, передавая Годфри другую банку с паштетом, чтобы он ее открыл. – Но если кобру принесли в жилище, чтобы кого-то убить, зачем оставлять улику в виде клетки? Значит, клетка должна была принадлежать другому отсутствующему животному. Кроме того, я не могла представить, что Квентин путешествует с коброй – слишком большой и опасной змеей, чтобы ее скрывать. Между тем мангуста можно принять за ласку или обезьянку, и его посчитают за домашнее животное в бедных кварталах, где обитал Квентин. Именно наличие зверька заставляло его выбирать более убогие жилища, чем позволяли его финансы и наклонности.

– Она замечательное создание, – нежно произнес Квентин, протягивая Мессалине кусок курицы. – Когда она танцует с коброй, это настоящее воплощение схватки красоты и ужаса. Мне часто бывает жаль кобру.

– Неуместная эмоция, – объявила Ирен, размахивая крекером с намазанным на него паштетом, – в мире, где кобры в изобилии, а мангусты столь редки. Теперь, когда вы представили свою сообщницу, вы должны рассказать мне все, что знаете или о чем догадываетесь по поводу Тигра. Ничего не скрывайте. Вы ведь понимаете, что после тайн монмартрского чердака совершенно очевидно: он серьезный противник, который ни перед чем не остановится.

– Каких тайн? – спросил Квентин.

– Ну разумеется, вы уже можете восстановить последовательность событий и объяснить появление убитой кобры, которую вы там нашли, а потом гибель вашего друга Далипа от яда, но не от укуса змеи, а также наличие второй спрятавшейся кобры, напавшей на нас Нелл, когда мы пришли после вашего с Месси побега.

Квентин был очень серьезен и почти потрясен:

– Нет, мадам, не могу.

– Ага. – Ирен с удовольствием приняла более удобную и менее элегантную позу на покрывале: – Тогда позвольте мне объяснить. Желая вашей смерти и не подозревая о вашем бедном друге Далипе и мангусте, Тигр явился на чердак в ваше отсутствие и оставил двух кобр, чтобы наверняка вас погубить. Он не успел их выпустить, потому что ему помешал вернувшийся Далип, тогда злодей изменил план и прибег к более коварному методу – ввел яд человеческим способом.

– Тигр тоже ядовит? – воскликнула я, потому что меня бы ничто не удивило в этом отвратительном человеке.

– Не настолько буквально, но почти. Он дважды использовал духовое ружье, чтобы напасть на Квентина: сначала в Нёйи, а теперь снова в Музее естественной истории. Знаменитый охотник на крупную дичь должен прекрасно разбираться в оружии и даже способен изобрести собственную модификацию. Я считаю, что Тигр установил на духовое ружье пружинный механизм с более мелкими и тонкими деталями, который можно тихо и незаметно использовать с близкого расстояния…

– Ну конечно! – произнес Годфри, выпрямляясь. – Отравление Квентина у собора Парижской Богоматери с помощью иглы, выпущенной из какого-то пружинного механизма!

Ирен согласно кивнула:

– Тем же оружием был убит Далип, чтобы обе кобры сохранили яд для Квентина. Конечно, Тигр не мог знать о Мессалине.

Квентин подтвердил:

– Я держал клетку в сундуке, но нашел ее открытой, когда вернулся. Увидел мертвую кобру и понял, что Месси умудрилась выскользнуть, поскольку ей не терпелось сразиться со змеей. Но я не видел тела Далипа…

– Мой дорогой Квентин, мы с Нелл тоже не сразу его заметили на том темном чердаке. Полагаю, вторая кобра по какой-то причине спала или была спрятана.

– Или сама пряталась, – добавил Квентин. – Она видела, как мангуст уничтожил ее сородича, и не хотела повторить его судьбу.

– Этот Тигр настоящий дьявол, – наконец произнесла я, – раз он так хладнокровно убил бедного Далипа!

Ирен на этот раз была согласна с моей оценкой его характера и сурово повторила Квентину:

– Вот почему вы должны быть со мной абсолютно откровенны, мой друг. Тигр уже нацелился на меня и моих близких, преследуя свои подлые интересы. К тому же я не могу состязаться с такими гигантами мысли, как Шерлок Холмс, обладая только поверхностными знаниями.

– У меня есть только полуправда и неподтвержденные подозрения, – признался Квентин.

– Однако их хватило, чтобы вы покинули Афганистан, – заметил Годфри. – Мы все теперь в опасности. Но в первую очередь вы должны объясниться с Нелл.

– Ничего подобного! – смущенно возразила я. Мне вовсе не казалось, что мистер Стенхоуп «должен» оказывать мне отдельное внимание, и не хотелось, чтобы он решил, будто я жду объяснений.

Однако Квентин сказал, серьезно глядя на меня:

– Годфри прав. Я, как голодный волк, воспользовался вашим гостеприимством, вашей дружбой, а потом сбежал при первой возможности. Вы должны понять мое состояние. Когда я встретил вас, я был болен и к тому же отравлен ядом, если теория миссис Нортон верна. А потом… – Он вновь обратил ко мне смятенный взгляд: – Потом я неожиданно столкнулся с чувствами, которые связывали меня с прошлым. Казалось, я очнулся от сна, который длился почти десять лет.

Сначала на мою жизнь покушались в Афганистане – после многих лет, проведенных в безопасности и безвестности. Я подозревал, что попытка связана с трагическими событиями прошлого, и постарался проследить судьбу доктора Уотсона по военным и медицинским записям, но обнаружил, что до меня там побывал другой человек, искавший те же документы. – Квентин внимательно посмотрел на Ирен: – Вы не единственный человек, которого привлекают тайны. Когда я понял, что жизнь Уотсона под угрозой из-за моего давнего бегства в Кандагар, покой оставил меня. Я приехал в Европу, но, очевидно, это не осталось незамеченным. Вот почему я покинул Нёйи и Пенелопу. Мое изгнание, которое прежде было добровольным, быстро превратилось в необходимость ввиду смертельной опасности, которая могла уничтожить все, что я знал и любил, стоило мне только снова попытаться вернуться в Англию. Выстрел из сада стал напоминанием, что изгнаннику нигде не будет покоя.

– Но почему вас преследуют? – Ирен была настойчива. – Вы признаете, что нападения в настоящем имеют отношения к событиям почти десятилетней давности. Что этот капитан Морган рискует потерять, раз прибегает к таким отчаянным мерам? И даже пытается убить с помощью кобры помощника самого известного детектива в… – она поймала непримиримый взгляд Годфри, – э… в Англии.

– Если Морган – человек, которого я знал как Тигра, то он долго находился за границей. Он может ничего не знать о вашем Шерлоке Холмсе.

– Я уверена, что теперь он уже в курсе. Горе мужчине или женщине, которые привлекут пристальное внимание Шерлока Холмса. Этот господин не успокоится, пока все не узнает, если уверен, что речь идет о серьезных делах. Нелепое покушение Моргана на жизнь доктора Уотсона, а также ваше экзотическое вмешательство в самом деле разбудили спящую кобру.

– Этот господин ваш враг?

– Лучше назовем его соперником, – предложил Годфри. – Однако Ирен пересекла опасную черту. Для европейского общества она мертва. Присутствие в Лондоне ставит под угрозу ее тайну и, возможно, безопасность.

– Вы не объяснили, почему миссис Нортон должна прятаться, – напомнил Стенхоуп.

– Вы тоже не объяснили, почему кто-то хочет убить доктора Уотсона и вас, – парировала Ирен.

Квентин смутился.

– Я скрестила шпаги с королем, – произнесла Ирен, сжалившись над ним. – О, не буквально, но в том смысле, что пошла против его воли. Он не такой уж важный король среди прочих монархов, но в одном маленьком уголке мира его желания являются законом, и он не привык к неповиновению. Вряд ли он забыл мою строптивость. Шерлок Холмс был его агентом в Англии, где закончилась наша… дуэль. Ни король, ни мистер Холмс не получили того, чего желали или ожидали. Поэтому мне не стоит привлекать внимание кого-либо из них – вот и все.

Квентин погладил мангуста, который устроился рядом с ним, довольно попискивая и пыхтя от изобилия угощения, которое включало в себя остатки копченого лосося, последние кусочки омара и пармской ветчины, а также содержимое первой банки паштета.

– Взаимная откровенность – это честная игра, – согласился наконец Стенхоуп. – Я расскажу о своих подозрениях, но только потому, что из-за меня вы столкнулись с опасностью. Я надеялся этого избежать, поэтому так грубо покинул Нёйи. Раз вы не позволили мне исчезнуть, приходится признать, что вы уже слишком увязли в деле, чтобы оставаться в неведении. Однако я не уверен, имеет ли серьезное значение моя история.

Я поменяла позу, приготовившись слушать долгий рассказ. Колени и лодыжки у меня ныли, а одна нога полностью затекла. Хотя некоторые ценители богемной жизни любят возлежать на полу живописных чердаков, вкушая шампанское и омара в компании мангустов, это может быть чрезвычайно неприятно для нижних конечностей.

Квентин Стенхоуп потер ладонью затылок, а его карие глаза, казалось, были сфокусированы на далеких местах и временах, какое бы неудобство он ни испытывал в настоящем. Ирен наклонилась вперед, чтобы передать мне бокал шампанского, и я его приняла, надеясь, что алкоголь окажет медицинский эффект на ноющие натруженные суставы. Мне не хотелось пропустить ни слова из признаний Квентина.

Годфри в свою очередь наклонился, чтобы предложить Квентину сигарету из своего портсигара, и, разумеется, Ирен тоже не отказалась, после чего мне пришлось вытерпеть традиционную сложную церемонию: зажигается спичка, затем прикуривается сигарета, спичка задувается, делается первая затяжка – и вот я уже задыхаюсь в клубах дыма, будто ученый-этнограф в лагере индейцев Дикого Запада…

– Пожалуйста, – попросила я, скромно покашливая, – давайте продолжим. Мне не терпится услышать историю Квентина.

– Слова настоящей любительницы приключений, – произнес Стенхоуп с улыбкой. Затем он вздохнул: – Я уже упоминал, что обладаю способностью к языкам афганских племен и что этот навык позволил мне проникать в жизнь наших противников куда глубже, чем одобряло мое начальство. Однако меня с удовольствием использовали в качестве шпиона, и признаюсь, я сам предпочитал такую работу: пусть и презираемая, она все же была лучше обычной лагерной рутины.

– Должно быть, в вас есть искра актерского таланта, – заметила Ирен, – а игра под угрозой разоблачения или смерти должна приносить восторг, который не способна дать даже самая преданная публика.

Он кивнул:

– Когда я бродил среди местных, индусов или афганцев, притворяясь одним из них, мною овладевала извращенная гордыня. Тогда-то я и познакомился с Тигром. Он служил британским офицером в Индии и тоже отличался пристрастием к опасным миссиям. Как и я, он носил местную одежду, но его цель заключалась в том, чтобы незаметно проскользнуть через позиции местных, а не смешиваться с их средой. Он исходил Афганистан от варварских русских городов на северных границах до восточных земель рядом с Китаем и южных холмистых районов, где начинается Индия. За ним тянулась зловещая репутация охотника и любителя рискованных игр. Он был старше меня по возрасту и по шпионскому рангу. Командование доверяло ему полностью.

– Но не вы. – Ирен выпустила изо рта мягкую струйку дыма в нашу сторону.

– Нет.

– Зачем там вообще нужны шпионы? – спросила я. – Уверена, афганские войска не отличались тонкой стратегией.

– Афганистан – это самое большое скопление головорезов на земном шаре. В течение целого века он лишь считался государством, на деле являясь не более чем неустойчивым альянсом враждующих племен и разбойников, не признающих вовсе никаких законов. Афганские правящие семьи известны тем, что брат там убивает брата, отец предает сына, и наоборот, – пояснил Квентин. – Восточная политика запутанна и очень коварна. Проигравший может поплатиться не просто жизнью, но сначала глазами, ушами, носом, руками, ногами и даже – наиболее жестокое наказание – бородой, которая священна для мусульманина.

– А то и, – добавила Ирен, – более деликатными частями, насколько я знаю.

– А я не знаю. Какими частями? – спросила я.

– Речь идет о невообразимой жестокости, Нелл, – быстро вмешался Годфри. – Думаю, мы получили достаточно ясную картину восточных нравов.

– Не такую уж ясную. Если отрезали уши и нос, вырвали глаза, отрубили руки и ноги… чего еще можно лишиться, кроме бороды?

– Ну… чести, – объяснила Ирен. – В метафорическом смысле, Нелл.

– Ага. – Я все еще не понимала, но не хотела прерывать рассказ по столь незначительному поводу.

– Мы шпионили не только за афганцами, – продолжил Квентин.

– За русскими тоже? – предположил Годфри. – Они несколько десятилетий рыщут по всей той территории, стараясь вонзить свои медвежьи когти в Индию.

– Да, точно. И если русские не такие жестокие, как афганцы, они гораздо более последовательны, хотя намного реже убивают своих вождей. Так что серьезный вред нашим войскам чаще причиняли русские, а не пуштуны или узбеки.

– Вы говорите по-русски? – неожиданно спросила Ирен.

– Немного, но моей специализацией были сложные диалекты Афганистана. Когда назревала битва, я совершал вылазки на вражескую сторону и докладывал о количестве живой силы и орудий.

– И этим же вы занимались в Майванде.

– Да. – Квентин смял сигарету в вылизанной мангустом банке из-под паштета. – Но командование не восприняло всерьез мое донесение об угрожающем количестве артиллерии Аюб-хана. Знаете, у нас ведь принято считать, что британцы всегда побеждают орды дикарей в тюрбанах, даже превосходящие по численности. – Он горько рассмеялся. – И тогда я стал подозревать Тигра, который оказался совсем не там, где, судя по его словам, находился. Мне поведали о его передвижениях местные осведомители.

– Где же он оказался? – спросила Ирен, поднимая брови.

– В Ташкенте, рядом с границей с Россией.

– Перед самой битвой при Майванде? – спросил Годфри.

Квентин кивнул с мрачным видом:

– Мне тоже это не понравилось, особенно если учесть, что известный русский шпион по кличке Соболь тоже находился в Ташкенте, а Тигр являлся нашим главным источником информации. Итак, за день до битвы Тигр преподнес мне на блюдечке очевидную приманку, рассчитывая, что я побегу назад к командованию с этой информацией.

– Предполагаемое предательство Маклейна.

Квентин снова кивнул:

– Мы с Маком дружили, но мой соперник этого не знал. У меня возникли подозрения, и я обыскал походную сумку Тигра. Там я нашел странный кусок бумаги – не совсем карту, но нечто похожее, а на обратной стороне стояли пометки русскими буквами. Я забрал документ, но собирался незаметно подложить его обратно в сумку, если бы выяснилось, что он безвреден.

Затем я вернулся в лагерь, чтобы встретиться с Маком, который был невинен как ягненок – впрочем, иного я и не ожидал. Дело происходило в ночь на двадцать шестое июля. Я уже обследовал ближайшие окрестности и обнаружил второе ущелье рядом с тем, где должны были держать оборону наши войска. Оно находилось справа под углом, и о нем никто не доложил. Я выскользнул из лагеря, чтобы продолжить осмотр, но, когда откапывал свой местный наряд, получил удар по голове и потерял сознание.

– Ох! – воскликнула я с сочувствием.

– Коварный удар, – кивнул Квентин, потирая старую рану, – который должен был меня убить. Очнувшись, я обнаружил, что земля дрожит подо мной, небо заволокло желтой пылью, а смрадный воздух наполнился запахом пороха. Слышались крики людей и лошадей; неясные фигуры метались в полумгле – настоящая сцена ада с картин Ренессанса. Из-за страшного головокружения я с трудом мог сфокусировать взгляд, но мне удалось приподняться и двинуться туда, где слышалась английская речь. Если излагать мою печальную историю вкратце, то я оказался в рядах позорного отступления из Майванда в Кандагар, который лежал в шестидесяти милях к югу. Мы бросили боеспособные пушки, а также лошадей и верблюдов. И людей. На меня не обращали никакого внимания, и я брел, обессиленный, пока в конце концов не упал. К счастью, мне удалось пройти достаточно далеко от линии фронта. И тут ко мне сквозь пыль подбежал какой-то мужественный офицер-медик. Шестьдесят шестой Беркширский отважно держал позиции, чтобы остальные могли отступить, и тот хирург, должно быть, был приписан к нему.

«Воды», – прохрипел я, и он дал мне теплой воды, после чего мне стало немного легче. «Спасибо, доктор…» – вот и все, что я мог сказать.

«Доктор Уотсон, – представился он, будто мы встретились на Пэлл-Мэлл в Лондоне. – Потерпи, парень, я осмотрю твою рану».

Спина у меня была вся в крови, поэтому, естественно, он решил, что я ранен, и перевернул меня, однако не нашел ожидаемой дырки от пули. До рукопашного сражения не дошло, поэтому, вероятно, состояние моей головы весьма озадачило доброго доктора, когда он наконец обнаружил повреждение. Казалось, ему скорее хочется выяснить, как и почему я получил рану, чем просто ее лечить. Я не мог толком ничего объяснить, но знал, что битва закончилась катастрофой. Я не надеялся выжить и поведать правдивую историю о том сражении, поэтому сунул в походную сумку доктора бумагу, украденную у Тигра. Мне едва хватило сил нащупать пальцами небольшой разрыв в днище сумки – ответ на молитвы шпиона, – но человеку свойственно собираться в моменты отчаяния, когда на карту поставлена его жизнь. Я уже проваливался в неминуемое смертельное забытье, когда в ушах у меня грянул гром, пальцы доктора разжались и он рухнул без сознания рядом со мной. Теперь пришла моя очередь обследовать своего спасителя, и в результате я обнаружил, что афганская пуля пробила ему плечо. Его форма быстро пропиталась кровью. Хотя выстрел пришелся в правое плечо, мне казалось, что сердце не задето. Я перевязал рану бинтами из арсенала доктора, и тут рядом с нами остановился молодой парень, по виду ординарец.

«Это доктор Уотсон! – воскликнул он. – Помогите мне его вывезти. У меня есть лошадь».

Теперь доктор стал пациентом, и мы вдвоем погрузили бедолагу поперек седла измученного животного. Ординарец подхватил сумку и привязал ее к седлу, после чего повел лошадь с доктором прочь.

Я понял, что выгляжу вполне здоровым, по крайней мере спереди, и поплелся следом за ними, зная, что в докторской сумке у таинственного документа больше шансов попасть в Кандагар и быть обнаруженным, чем если он останется у меня. Ординарец шел быстро, а лошадь при отступлении ценится дороже золота. Тогда я искренне полагал, что умру, – сказал Квентин и замолчал.

– И почему не умерли? – придирчиво спросила Ирен.

– Ирен! – возмутилась я, ошарашенная подобным вопросом.

Она по обыкновению пропустила мою реплику мимо ушей:

– Самая важная часть истории еще впереди, Нелл. – Примадонна подалась вперед, чтобы впиться в глаза Квентина своим магнетическим взором. Она поминала королевскую кобру, когда та гипнотизирует жертву. – Так почему же вы не умерли, как планировал Тигр?

Стенхоуп уставился на нее, а затем рассмеялся:

– Возможно, потому, что я сам почти желал этого. Но Майванд – не то место, где мне удавалось получить желаемое.

Ирен удовлетворенно уселась обратно на покрывало, готовая продолжить расспросы. Как мангуст наслаждается схваткой с коброй, так и моя подруга умела ценить добрый поединок – пусть даже всего лишь дружескую словесную дуэль – и соперника, способного ее удивить. И, как мангуст, она умела делать неожиданные выпады.

* * *

Если Годфри Нортон и обладал неоспоримым талантом, бесценным во всех отношениях, так это было умение устраивать дела, хотя такие способности не всегда вознаграждаются по заслугам.

Годфри покинул наш причудливый совместный пикник под пыльными сводами чердака и исчез в бурлящем водовороте лондонской жизни. Через два часа он вынырнул оттуда в новом экипаже и с набором верхней одежды для всей нашей разношерстной компании, в том числе и для Ирен в ее лохмотьях уличного мальчишки. За это время он также снял два номера в гостинице: супруги Нортон в один голос заявили, что Квентин ради собственной безопасности должен поселиться вместе с ними, пока не будет устранена угроза для его жизни.

В частный отель на Стрэнде мы переехали с такими предосторожностями, будто сопровождали на бал Золушку, а не укрывали заблудшего двойного шпиона.

В компании Ирен и Годфри мне частенько доводилось попадать из самых дурных и даже унизительных ситуаций в самые замечательные. И уж конечно, ни разу прежде у меня не было возможности столько узнать о мире, как в их компании, и даже если мне не всегда нравился характер уроков, я не могла оспаривать их необходимость.

В новом отеле мне снова предоставили номер с гостиной, а Ирен с Годфри заняли двухкомнатный люкс, где также поместился Квентин со своим сундуком. Честно признаться, я испытала некоторое облегчение, что смышленый, но смертельно опасный мангуст отделен от меня надежной дверью.

Мы снова встретились вечером в гостиной Ирен и Годфри, и на этот раз все были одеты подобающим образом. Комната представляла собой грандиозный салон с позолоченными карнизами, венчавшими алые парчовые шторы, и с невообразимым количеством маленьких пухлых кушеток с обивкой лавандовых оттенков. Я едва заставила себя сесть на один из кукольных диванчиков. Квентин примостился рядом; в одном из костюмов Годфри, который на удивление прекрасно ему подошел, он выглядел абсолютно приличным городским жителем.

– До чего же вы изменились, – с некоторым удивлением произнесла я. – Теперь вы вполне могли бы без стеснения приблизиться к двери дома сорок четыре по Гросвенор-сквер и смело туда войти.

Он нахмурился, услышав знакомый адрес:

– Вы были на Гросвенор-сквер?

– Мы хотели выяснить, – быстро вмешалась Ирен, – сообщили ли вы родственникам о своем возвращении.

Выражение лица Квентина стало отстраненным.

– Я вам ясно дал понять, что почти десять лет намеренно не сообщал родным о своем жалком существовании. Если вы меня обманули и рассказали им о моем состоянии…

– Мы этого не делали, – твердо произнесла Ирен. – Или, вернее, этого не делали Нелл и Годфри, потому что именно они выполняли мое поручение в Гросвенор-сквер. Однако им удалось узнать важную информацию.

– Какую? – Квентин волновался, и я не могла винить его за это.

– Два месяца назад их посетил настойчивый джентльмен с голубыми глазами, которого интересовали новости о вас.

– Два месяца назад? – Квентин резко встал. – То есть прежде чем на меня напали в Париже, и даже до моего отъезда из Индии. И все-таки почему Тигр ждал столько лет и начал меня разыскивать лишь тогда?

– Потому что, – многозначительно произнесла Ирен, – именно сейчас какой-то из его интересов стоит на кону. Какой-то… план, который может нарушить бумага, украденная вами у него много лет назад.

– Но тот листок наверняка уже не существует. Тигр гонится за призраком. Кусок бумаги, должно быть, потерялся в Афганистане или Пешаваре много лет назад.

Годфри кивнул:

– Доктор Уотсон лежал в бреду много недель и даже месяцев. Он даже не помнит, как получил второе ранение в ногу. Конечно, во время болезни его сумка затерялась или, вероятнее всего, пропала во время месячной осады Кандагара.

– Однако документ мог сохраниться, – возразила Ирен. – Мы должны выяснить его судьбу, и немедленно. Если, конечно, не хотим ждать, когда капитан Морган нас найдет и подбросит нам новых рептилий. Придется пойти на отчаянные меры.

– Какие отчаянные меры? – поинтересовалась я с сомнением.

Подруга вздохнула и изменила позу на двухместной кушетке, которую занимала одна по примеру Сары Бернар, возлежавшей в своем салоне на диване, застеленном шкурой белого медведя.

– Один из нас, – заявила Ирен, – должен вернуться в Паддингтон и обыскать дом доктора Уотсона.

– Один из нас? – переспросила я, полная нехороших предчувствий.

– Я еще не решила, кто выполнит эту деликатную задачу, – беззаботно сообщила Ирен.

– Доверьте ее мне, – мужественно предложил Квентин. – Я смогу опознать походную сумку.

– Нет, – возразила примадонна, – вы не пойдете.

– Почему нет? – возмущенно спросила я вместо Стенхоупа. Ирен уж слишком своевольно обращалась с малознакомыми людьми. Мы с Годфри привыкли покоряться ее прихотям, но Квентин не записывался в ее армию.

Теплые золотисто-карие глаза Ирен, полные решимости, обратились ко мне:

– Потому что тот, кто приближается к доктору Уотсону, рискует повстречаться с Шерлоком Холмсом или, еще хуже, попасть в его поле зрения. А это будет катастрофой, потому что в ближайшее время Квентину Стенхоупу предстоит посетить Бейкер-стрит, чтобы проконсультироваться у Шерлока Холмса по поводу той проблемы, с которой мы столкнулись.

Глава двадцать шестая

Два взломщика

– Полагаю, дело касается Афганистана, – произнес мой друг Шерлок Холмс, увидев мертвую кобру под письменным столом. – Вы ее не трогали?

– Конечно нет. Я знаю ваши методы.

– Хм. Но кто-то ее трогал, причем весьма грубо. – Холмс поглубже залез под мой стол, полностью погрузившись в задачу и сосредоточившись на ней, как всегда при столкновении с очередной тайной. – Кроме того, кто-то сидел за вашим столом, Уотсон.

– Кто-то сидел за моим столом?

– Женщина с маленькими ногами; ботинки не слишком новые, с ровно сношенными каблуками, что весьма необычно, если не сказать аномально. Похоже, леди обладает чрезмерно уравновешенным нравом. Должен вам сказать, турецкий ковер сохраняет самые малозаметные отпечатки даже лучше английского газона. Вижу, что нога вас снова беспокоила: подошва ваших ботинок, которая оставляет более слабый след, была активнее нормальной. Если бы не интересные отметины на задней части головы змеи, я бы решил, что вы сами затоптали ее насмерть, дергая больной ногой. Жаль, что вы не оповестили меня о своей находке раньше.

Это было несправедливо.

– Ее обнаружили только сегодня утром, только когда девушка-служанка пришла убираться, а кроме того, вчера вас самого до вечера не было дома.

Холмс осторожно вылез из-под стола; его впалые щеки слегка порозовели от произведенных усилий и от удовольствия обладания столь причудливым пятнистым сувениром.

– Мне нужно было привести в порядок кое-что в деле о военно-морском договоре. Как миссис Уотсон восприняла загадочную находку?

– Она, конечно, уже пережила волнующее знакомство с миром тайн и преступлений в «Знаке четырех» и…

– «Знак четырех», Уотсон? Что за глубокомысленная фигура речи.

Я умолк в замешательстве, потому что Холмс не имел понятия, насколько широко я освещаю в литературе его дела и какие вольности допускаю в выборе названий.

– Я имел в виду дело о сокровищах Агры, в котором был замешан ее покойный отец, – поспешно пояснил я. – Могу заявить, что Мэри восприняла находку абсолютно спокойно, хотя у нее и не было желания исследовать моего мертвого… гостя.

– Ха! – гавкнул Холмс, и этот звук лишь с большой натяжкой можно было принять за смех. – Очень разумно для леди. Ваш славный приятель уже начал пованивать, так что его лучше побыстрее убрать отсюда. Сейчас мне нужно осмотреть окна.

Он ринулся к оконным створкам, крепко сжимая увеличительное стекло побелевшими от напряжения пальцами. Прищурившись, детектив наклонился к стеклу с азартом гончей, почуявшей след.

– Кабинет на первом этаже имеет свои недостатки. За последние два дня у вас побывала парочка грабителей, хотя я сомневаюсь, что кто-то из них является лондонским вором, который искал остатки сокровищ Агры. Кроме того, каждый что-то нес с собой – коробки среднего размера. Видите, где на дереве свежие царапины? Человек перекидывает сначала одну, а потом вторую ногу через подоконник, а предмет, который он держит в руках, вероятнее всего, поцарапает раму.

– Но зачем приносить ядовитую змею в мой кабинет, Холмс?

– Цель весьма очевидна. А вот мотив – нет. – Сыщик опустился на колени перед окном и пополз по турецкому коврику к моему столу. – Наш гость номер один весьма силен. Шагает неслышно и широко. Ботинки иностранного производства – я бы сказал, немецкого. Кёльн. Я вижу ясный след, почерченный ногтем, справа от носка ботинка. Именно этот человек принес сюда кобру. Видите линию на ковре, где стоял контейнер, пока наш заклинатель змей направлял питомицу под стол? Человек не боялся своего смертельного партнера, это точно.

– Я вижу маленькую черточку на ковре, Холмс, и это все. Она может быть частью узора.

– Глупости, Уотсон. Это отпечаток правой части коробки два фунта в длину и, судя по глубине следа, примерно восемнадцать дюймов в высоту. Ребро коробки четко видно, потому что мужчина при своем немалом весе оперся на нее, вставая после того как выпустил змею.

– Как он мог быть уверен, что она останется у меня под столом?

– Это элементарно. – Холмс поднялся и снова подошел к окну. – Достаточно было просто накормить ее заранее. После еды змеи вялые, но, если их потревожить, они нападают на обидчика.

– Как раз на это жалуется Мэри: я так себя веду после воскресного обеда, – заметил я.

– Вы шутите по поводу своего непрошеного гостя, Уотсон, но визитеры отнюдь не собирались вас смешить, – резко произнес Холмс. – А что там в клумбе под окном? Следы мужчины весом поменьше, в походке которого заметно влияние недавней болезни. Видите нечеткие отпечатки ног? Этот человек не смог преодолеть подоконник. А… вот где он поместил свой ящик.

– Судя по вашим словам, мои гости больше похожи на персонажей из «Венецианского купца», чем не на грабителей, Холмс.

– Их дело было чертовски серьезным, Уотсон. Второй мужчина не ступал на ковер, значит, он все-таки подозревал о природе визита в ваш кабинет своего опасного предшественника. Я имею в виду настоящую рептилию, а не того гада, который ее принес. И осмотрите деревянный подоконник, где оставил следы ногтей второй человек… он отлично знал, что внутри находится кобра. Должно быть, он наблюдал за ней некоторое время, а потом ушел – почему?

– Вряд ли я угадаю.

– Да я и не надеялся. – Холмс вернулся к столу и стал вытягивать из-под него коврик, пока не появилось пятнистое тело змеи. Он склонился над ним, держа у глаза увеличительное стекло: – Видите, здесь чешуйки стерлись в пыль, – это вы так невнимательно приласкали змею ногой. Помните?

– Я помню, как мне мешала складка на ковре, только и всего.

– Ваше счастье, что в то время рептилия была уже мертва. Укус азиатской кобры за несколько минут приводит к гибели.

– Вы хотите сказать, что первый человек подкинул мне в кабинет дохлую кобру?

– Да нет же. Когда первый мужчина ее оставил, тварь была жива и готова отучить вас от привычки пинать ковер.

– А потом второй мужчина ее убил.

– Через окно, Уотсон? Я слыхал о заклинателях змей, но сомневаюсь, что даже они способны вызвать смерть на расстоянии. Представляете, как выросло бы количество преступлений, если бы такие ужасные способности добавились к арсеналу убийц!

– Значит, второй мужчина оставил меня на волю судьбы.

– Я так не думаю. Ему как-то удалось обезвредить змею. Хм. На задней части головы рептилии видны отметины зубов.

– Человеческих? – в ужасе спросил я.

Холмс поднялся, завершив осмотр; его тонкие губы были сжаты.

– Нет. – Детектив обошел стол и оглядел его поверхность и пустой стул перед ним. – Ничего не пропало?

– Э-э… нет.

– Похоже, вы не уверены.

– Некоторые… бумаги были перерыты.

– Какие бумаги?

– Всего лишь заметки, которые я делал для себя.

– Истории болезни?

– Скорее… дела, в которых я участвовал.

– Уотсон, вы что-то от меня скрываете. Не стоит, дорогой друг. Ситуация слишком серьезна, может иметь значение любая мелочь.

– Я просто заметил, что некоторые бумаги, которые я оставил на столе, лежат в другом порядке, но это случилось после того, как я вернулся и обнаружил в приемной ожидающую меня пару.

– Они, разумеется, могли перемешать бумаги или убить кобру, хотя я думаю, что это весьма мало вероятно. Как они представились?

– Мужчина назвал себя поверенным Фивероллом Маршвайном. Дама, которую он сопровождал, мисс Баксли, хотела узнать о своем пропавшем поклоннике, исчезнувшем после битвы при Майванде.

– Ага. – Холмс опустился на мой стул. – Так и знал, что всплывет заграничное вероломство.

– Майвандское сражение было ужасным, но сомневаюсь, что можно говорить о вероломстве.

– Вот что свидетельствует о вероломстве. Здесь лежит кобра. – Холмс красноречиво указал увеличительным стеклом на переднюю часть стола. – А те посетители весьма подозрительны.

– Мне показалось, что они внушают доверие.

– Фиверолл Маршвайн? Мой дорогой Уотсон, это псевдоним, и ребенку ясно.

– Почему вы так считаете?

Холмс улыбнулся тонкими губами:

– Вы часто упрекаете меня в обрывочном образовании, но даже я знаю, что Фиверолл Маршвайн был известным разбойником восемнадцатого века.

– Никогда о нем не слышал!

– У каждого из нас своя экспертная область. Моя – преступления. Доверьтесь моему опыту, Уотсон. Так чего хотели эти выдуманные персонажи Маршвайн и Баксли?

– Чтобы я рассказал о пережитом мною в битве при Майванде.

– И вы удовлетворили их любопытство?

– Насколько мог. Мои воспоминания о катастрофе весьма туманны.

– Как и впечатления бедного Фелпса о более свежих событиях. Странно. Его дилемма была связана с договором между странами, а ваша загадка, похоже, происходит из старой войны между странами.

– Здесь вряд ли может быть связь, Холмс.

– Чем менее возможна связь, тем больше ее вероятность. Эта пара посетителей объяснила, зачем им так нужны ваши воспоминания о Майванде?

– Возможно, я оказал там помощь пропавшему жениху леди.

– Девять лет – долгий срок для траура.

– Это верно. Парень почти лишился рассудка и пропал. Некий Джаспер Блоджетт.

Холмс с сомнением поднял бровь:

– Блоджетт. Имя слишком нелепое, чтобы быть настоящим. Возможно, ваши посетители совершенно ни при чем, хотя я не до конца убежден в этом. А вот змея точно при чем.

– Но ведь ничего не случилось, Холмс.

– Но это не значит, что ничего не может случиться. Совсем наоборот. Найдется листок бумаги?.. Ага, здесь под «Анатомией» Грея лежит стопка.

– Вот чистая бумага. – Я подскочил к столу, выхватил свои злополучные записи из-под книги и положил перед Холмсом несколько свежих листов писчей бумаги, а он принялся трясти мою ручку, пока из нее не брызнули чернила.

– Отлично, Уотсон. Вот что я в вас так ценю, дружище: вы готовы ко всему. Благодарите Бога, что вам не пришлось беспокоиться об этой кобре. Подозреваю, что идет большая и опасная игра, но я возьму на себя смелость помешать ей.

Глава двадцать седьмая

Сумка доктора Уотсона

На следующее утро мы все разошлись по делам.

Первыми отбыли Годфри и Квентин: они отправились в Военный архив, чтобы найти записи о военной карьере Джона Х. Уотсона, доктора медицины, Эмерсона Квентина Стенхоупа и некоего Сильвестра Моргана.

– А как же… Гросвенор-сквер? – спросил Квентин перед уходом.

Ирен отвлеклась от надевания шляпки перед зеркалом:

– Предлагаю вам пока там не появляться, Квентин, если только вы не желаете привлечь к обитателям дома более пристальное внимание Тигра.

Квентин кивнул, добавил велюровый цилиндр и трость к своему костюму, который ему достался из богатых запасов Годфри, и вышел, весело подмигнув мне на прощанье. Я снова нарядилась в скрывающую черты вуаль, которая, как выяснилось, служила самой простой и эффективной маскировкой при отсутствии театрального дара.

– Я выгляжу достаточно скромно? – озабоченно поинтересовалась у меня Ирен.

Она не слишком часто заимствовала у меня одежду, и теперь я с изумлением разглядывала подругу в моем платье: эффект был такой, как если бы я столкнулась с искаженным образом меня самой.

– Ты никогда не будешь выглядеть скромно, – сообщила я ей.

– Нет, Нелл, я же актриса. Я могу выглядеть так, как пожелаю.

– Погоди, – произнесла я, приходя к ней на помощь. – Ты слишком изящно завязала ленты на шляпке. Вот. Неровные концы и вывернутая наизнанку петля выглядят более привычно. И шнурки сумочки не перекручены… вот так лучше. Полагаю, ты хочешь быть похожей на дочку приходского священника, которая не обращает серьезного внимания на всякую дребедень?

– Но ведь ты и не обращаешь, Нелл, – упрекнула она меня, – хотя ты далеко не такая неряха, как утверждаешь.

– Далеко? – переспросила я.

Ирен оторвалась от зеркала:

– Ну как?

Она надела мое весеннее платье из саржи имперского зеленого цвета с кремовой окантовкой, тянущейся вокруг высокого воротника, по рукавам средней длины, лацканам лифа и по краю плиссированной оборки на юбке. В общем, опрятный и спокойный туалет, который никак не мог ее особо украсить. Немного коротковатая юбка приоткрывала двухцветные коричнево-бежевые туфли с нелепыми оранжевыми кисточками.

– Ирен, эти туфли ужасно не подходят к платью!

Она усмехнулась:

– Я тоже так подумала. А теперь важный акцент. – Она что-то достала из своей невероятно практичной сумки, которую я не видела с тех пор, как более года назад Ирен принесла в ней фотографию короля Богемии в контору Годфри в Темпле.

Подруга снова повернулась ко мне: у нее на носу появилось мое пенсне, теперь дополненное коричневым шнуром, закрепленным на лифе платья с помощью брошки из дешевых стекляшек на бронзовой основе табачного цвета.

Недостойное обращение с моими очками меркло по сравнению с трансформацией, которая произошла с Ирен. Ее фигура неуловимым образом изменилась: плечи округлились, торс обвис, носки туфель слегка повернулись внутрь. Я не видела более застенчивого и несчастного создания с тех самых пор, как поймала свое отражение рядом с великолепной Ирен в окнах кондитерской «Уилсонз» восемь лет назад.

– А как же я буду видеть без очков? – заныла я, поскольку не смогла придумать других возражений.

– Тебе это и незачем. Кроме того, близорукость добавит характерную черточку твоему образу. – Ирен критически осмотрела мой наряд через золотую оправу позаимствованного у меня пенсне: – Тебе в нашей паре придется изображать благодетельницу, которая собирает пожертвования для нищих, а я сыграю подслеповатую церковную мышь. Но будь осторожна и не слишком увлекайся, иначе испортишь всю картину.

– Я? Не увлекаться? Ирен, что ты задумала?

Она остановилась перед дверью и схватила мой простенький черный зонтик:

– У нас весьма деликатная миссия, Нелл. Возможно, она даже опаснее той, которая предстоит нашим спутникам.

– Что может быть опаснее, чем идти за консультацией к Шерлоку Холмсу? – Я подумала о бедном Квентине, которому скоро предстояло обмануть самого лучшего детектива в… Англии, участвуя в грандиозном плане Ирен.

Примадонна подняла зонтик, как штандарт, и распахнула дверь в плохо освещенный холл отеля:

– Мы обратимся ко второй из самых опасных женщин Лондона – миссис Джон Уотсон.

– А кто первая, позволь узнать? – поинтересовалась я.

Ирен скромно произнесла, глядя на меня сквозь пенсне:

– Это я.

* * *

Мы воспользовались столичной подземкой до Паддингтона. Ирен заявила, что экипаж привлечет внимание: если мы собираем жалкие медяки для бедных, то не можем себе позволить такой шикарный транспорт.

Не могу сказать, что мне очень хотелось попасть на суперсовременную городскую железную дорогу. Б́ольшая часть линий пряталась под землей в больших, заполненных паром туннелях, которые усиливали стук вагонных колес по путям до оглушающих ухо пропорций.

Что за шумный, грязный вид транспорта! Однако в толпе, которая наполняла чрево подземных металлических чудовищ, попадалось много прилично одетых женщин.

– Право же, Нелл, – весело обратилась ко мне Ирен, пока мимо нас во время одного из нечастых перегонов по поверхности проносился непривлекательный район города, – побереги свою кислую гримасу до прибытия в Паддингтон. Пусть мы выполняем богоугодную миссию, но пока совершенно не обязательно так кукситься.

– Из моих поездок по железной дороге никогда не выходило ничего хорошего, – заявила я.

Подруга помолчала, обдумывая мою реплику:

– Тут ты права. Сначала дорога в Богемию и вынужденное возвращение. Затем путешествие в Монако в компании индуса и Джерсового… – Я была рада, что она не упомянула инцидент с тогда еще безымянным Оскаром и газовой люстрой. – Но возращение из Франции прошло без происшествий! – торжествующе объявила она.

– Ты не присутствовала при неудачной встрече с коммивояжером – торговцем корсетами.

У Ирен сразу появилось виноватое выражение.

– Верно. Меня там не было. – И она больше ничего не сказала в пользу поездов.

Когда мы вынырнули из тоннеля близ Паддингтона, Ирен достала маленький набросок из своей большой сумки и посмотрела на него через свое – вернее, мое – пенсне.

– Можешь прочесть это, Нелл, дорогая? Я не привыкла к очкам. Годфри нарисовал, как пройти к дому Уотсона.

Я вздохнула и взяла бумагу, поднеся ее к самому носу.

– Здесь пешком совсем рядом, – определила я. – Но что за фраза по-французски тут в углу? Не могу разобрать слова…

– Ничего! – Ирен забрала у меня бумажку. – У Годфри есть привычка оставлять неожиданные послания. Я… э… потом тебе переведу.

К счастью, я достаточно долго смотрела на карту, чтобы запомнить простой маршрут. Мы пошли дальше, не привлекая никакого внимания. Очевидно, преображение Ирен оказалось поразительно удачным.

– Я все еще не понимаю, – произнесла я, когда мы приблизились к жилищу Уотсона, – почему ты думаешь, что медицинская сумка, которую носил доктор Уотсон в Афганистане, все еще находится у него. И как ты собираешься забрать ее, не раскрыв себя.

– Я планирую забирать сумку не у доктора Уотсона, а у миссис Уотсон. Здесь можно положиться на врожденный инстинкт жены – стремление выбросить любую вещь мужа, которую, по ее мнению, он хранит слишком долго без всякой причины.

– Кабинет доктора Уотсона находится в его доме. Хозяин не допустит такого самоуправства.

– Ему не придется меня никуда «допускать». Итак, где это место, столь привлекательное для кобр?

Я сообщала, что мы как раз должны повернуть на нужную улицу. Жилище доктора Уотсона находилось всего через три дома от угла на противоположной стороне, однако подруга вынудила меня остановиться перед витриной аптеки. Мы изучили выставленные там средства от бурсита, потом Ирен надела пенсне и осмотрела спокойные окрестности.

– Я ищу праздно шатающегося мальчишку, Нелл. Ты видишь кого-нибудь?

– Обычно на лондонских улицах их полно.

– Это патриархальный Паддингтон, и здесь меньше уличных мальчишек, промышляющих мелким воровством.

– А праздно шатающаяся девочка подойдет?

Ирен повернулась, чтобы посмотреть на юную мисс в ярко-голубом матросском платье, сидящую на ступеньках заведения парикмахера через дорогу.

– Даже лучше! – Ирен улыбнулась и помахала малышке, чтобы та подошла.

Девочка осторожно взглянула через плечо, затем решила, что ее мать еще не собирается выходить и что мы, несмотря на нашу прискорбную неряшливость, выглядим весьма интересно. И бедный ягненок направился к нам.

– Ах, моя дорогая, – начала Ирен, наклоняясь к малышке и добавив голосу трагические ноты, которые вызвали бы сострадание даже у моллюска, – мой дядя очень болен. Я пришла в аптеку за лекарством, но ему срочно нужен врач.

Девочка повернулась в нужном нам направлении:

– Вон там живет доктор Уотсон…

– Чудесно! Погоди-ка. – Ирен стала поспешно писать на обрывке бумаги, используя сумку как подставку. – Передай ему, пожалуйста, эту записку. Там указано, где найти моего дядю… Фрост. Джонатан Фрост. Но пусть доктор поторопится! У дяди страшный озноб. Он белый как полотно. А тебе за помощь… – Ирен показала монету в пять пенсов.

– Что вы, мисс, – горячо возразила девочка, – мне не разрешают брать плату за добрые дела.

Она побежала прочь с деловым видом, сжимая в руке записку. Ирен схватила меня за локоть и втолкнула в аптеку, где резко пахло грушевой эссенцией и нафталином.

Сквозь мутное окно, выходящее на жилище доктора Уотсона, мы наблюдали простую и ясную пантомиму: девочка потянулась и позвонила в дверь. Служанка открыла. Девочка исчезла внутри. Снова появилась уже без записки. Через несколько мгновений дверь опять открылась и вышел доктор Уотсон.

– Давай быстрее, Нелл, – прошипела Ирен. – Надо как следует рассмотреть его ручную кладь. Если мы его отослали с нужной нам сумкой, придется срочно прибегнуть к другому плану. – Она всучила необходимое мне пенсне.

Я успела вовремя его надеть, чтобы разглядеть саквояж доктора, который болтался у него в руке, пока он торопливо шагал мимо в сторону подземной станции.

– Латунь, – выдохнула я.

– Что?

– Я видела блеск яркой отделки из латуни. Это наверняка новый саквояж.

Ирен кивнула:

– Я тоже так подумала. Теперь подождем, пока уйдет наша маленькая мисс.

Однако дело застопорилось: девочка вернулась на ступеньки на противоположной стороне. От нечего делать я осмотрела ассортимент аптеки и обнаружила пастилки Виши – единственную вещь французского производства, которая пришлась мне по вкусу, – но вскоре Ирен снова подозвала меня к окну:

– Слава богу, зашла внутрь, чтобы посмотреть, как ее маму приводят в порядок.

Крадучись, как воры, мы забежали за угол, а Ирен снова нацепила мое пенсне, несмотря на мои протесты. Ничто так не ослепляет, как невозможность видеть. Вскоре подруга и я стояли перед дверью, в которую мы с Годфри зашли около трех дней назад.

Я позвонила в колокольчик. Дверь распахнулась, и появилась служанка с широким бледным лицом, и я сообразила, что именно эта бедная невинная душа, должно быть, и «обнаружила» мертвую кобру. На мгновение уста мне сковал стыд.

Образовавшуюся паузу нарушила моя бесстыдная спутница – вот уж у кого язык был без костей!

– Хозяин или хозяйка дома? – напористо затараторила она. – Мы собираем пожертвования для церкви Сент-Олдвин-зе-Болдc-он-зе-Мур. Весьма благородное дело.

Губы служанки скривились в нерешительном возражении.

– Что там такое, Пруденс? – послышался добрый голос. – Доктора нет, он на вызове, – продолжила говорившая, открывая пошире дверь, чтобы рассмотреть нас, и стало ясно, что это миссис Уотсон.

– Фсе в поряфке, – произнесла я к своему собственному удивлению, – фы офень любефны. – Ирен решила, что если я прикинусь простуженной, то смогу прижимать носовой платок к нижней части лица, а сопутствующая шепелявость удачно изменит мой голос. Мне всего лишь нужно было дышать через рот, как я однажды уже делала в Париже.

– Что? – Бедная леди была в полном недоумении.

Ирен постаралась поддержать игру и близоруко уставилась на латунную табличку с именем жильца и родом его занятий:

– Миссис Уотсон, верно? Мы бы очень хотели поговорить с вами в отсутствии вашего мужа. Мы прихожане Сент-Олдвин-зе-Болдc-он-зе-Мур, церкви близ Ноттинг-Хилла, которая пострадала от огня.

– Ох, господи. – Миссис Уотсон нахмурилась при упоминании о мифическом огне. – Я не слышала о вашем приходе… или о вашем пожаре…

– Конечно нет, – с грустью произнесла Ирен. – Несчастье страшно сократило наши ряды и средства. Вот почему теперь нам приходится ходить по домам в поисках любых благотворительных пожертвований.

– Полагаю, я могла бы… – начала славная женщина. – Но как же я невежлива! Заходите, дамы.

Таким образом мы проникли в дом Уотсона, где я оказалась уже во второй раз. Нас провели в очаровательную маленькую гостиную, где возле окна, выходящего на улицу, размещался стол, покрытый кружевной скатертью. На нем стоял стереоскоп, ловивший прямой луч солнечного света.

– Итак, – произнесла миссис Уотсон, когда мы сели.

Мне казалось непростительным лгать в прозрачные голубые глаза этой миниатюрной, изящно сложенной женщины, и я съежилась от стыда за нас с подругой.

– Я бы могла пожертвовать несколько монет… – нерешительно продолжила миссис Уотсон.

– О нет! – Ирен вскинула руку в протестующем жесте: – Не беспокойтесь, мы не собираем деньги.

– Тогда как мне вам помочь?

– Если у вас есть какие-нибудь ненужные вещи, нечто такое, что окажется полезным нашему приходу… старые книги, например, от которых вы все равно намерены избавиться.

– Книги? Не думаю, что Джон готов ими пожертвовать. Да и я тоже… Ни за что не расстанусь со своими томиками миссис Гаскелл, или «Уэверли» сэра Вальтера Скотта, или мисс Остин…

– Раз ваш муж врач, – быстро сказала Ирен, чтобы остановить перечисление, грозящее перерасти в подробный каталог, – возможно, вы сможете отдать нам какие-нибудь старые медицинские справочники или даже докторский саквояж, который уже не используется.

Миссис Уотсон затрясла головой:

– Нет ничего такого, что я могла бы отдать в отсутствие мужа. Согласитесь, вещи супруга священны.

– Я тоже в этом убеждена, – пришлось признать Ирен.

Миссис Уотсон вежливо посмотрела на меня.

– Я де фнаю, – грустно просопела я в квадратик ирландского льняного полотна. – Я де фамужем.

– Ах какая жалость, – с симпатией произнесла хозяйка. – А вы? – обратилась она к Ирен.

– О, я-то как раз замужем. Вот почему я спросила, не найдется ли у вас ненужных вещей, с которыми можно расстаться. Мой собственный муж с прискорбной настойчивостью держится за каждую пару старых охотничьих ботинок или сувениры своей юности – весь этот хлам, который, вероятно, и за сто лет ни разу не пригодится! Но такова природа мужчин: они любят создавать хаос.

Миссис Уотсон улыбнулась:

– Джон держит вещи в полном порядке. Это пошло еще с тех времен, когда мы не были женаты и он делил жилье с другом-холостяком. Уверяю вас, доктор прошел прекрасную школу.

Ирен тоже улыбнулась из солидарности к подтруниванию жен над отсутствующими супругами.

– Что ж, значит, вам повезло, а нам нет, – легко произнесла она, вставая и грустно моргая сквозь мое пенсне. – Придется искать помощи у других. Медицинский саквояж пригодился бы для визитов к больным прихожанам, но раз вы замужем за аккуратным чудо-доктором, мы обратимся в другое место.

– Подождите! – воскликнула миссис Уотсон, когда мы приблизились к выходу в коридор. – На дне гардероба есть одна потертая старая сумка. Думаю, она у Джона с Афганистана. С тех пор он никогда ее не использовал… уверена, после стольких лет он не будет по ней скучать. Сейчас я ее достану. Если она в приличном состоянии…

– О, благослови вас Бог, миссис Уотсон! – воскликнула Ирен пылко (и весьма искренне), молитвенно сложив ладони в перчатках. – Вы ангел милосердия.

Бедная женщина взбежала по лестнице и вскоре вернулась с поношенным коричневым кожаным ранцем.

– Он выглядит таким древним, – пробормотала она, вертя его в руках. – В конце концов, он пережил войну. Если вы считаете, что такая вещь подойдет…

– Прекрасно подойдет! – Ирен прижала расплющенную старую сумку к груди. – Вы не представляете, в каком мы восторге, что она нам досталась. Именно… такая сумка нам и нужна. Осмелюсь заявить, что теперь вам с мужем нечего опасаться благодаря вашей доброте. Небо всегда помогает тем, кто помогает другим.

На лице миссис Уотсон отразилось неожиданное волнение.

– Как странно, что вы упомянули об опасениях. Я на самом деле беспокоилась. У нас в доме недавно случилось… происшествие. Но я рада помочь церкви Сент-Этелвед-зе-Болдс-он-зе-Мэр. Вы уверены, что денежное пожертвование?..

– Нет-нет, – твердо произнесла я. – Брать деньги – это попрошайничество.

– Кто тащит деньги – похищает тлен, – бесстыдно процитировала «Отелло» Ирен и несколько бессвязно добавила на выходе: – А если он – или она – добровольно отдает старую вещь, то заслуживает самой прекрасной репутации.

Мы снова стояли на крыльце. Миссис Уотсон нерешительно замерла в дверях; она выглядела озадаченной и даже слегка взволнованной. Возможно, ее беспокоил недавний инцидент с коброй.

– В Библии упоминается примета, – произнесла Ирен, неожиданно переходя на серьезный тон. – Если найдешь у себя на пороге мертвую змею, значит, тебя и твоих близких оберегает могущественный защитник.

– Правда? – Лицо пораженной миссис Уотсон стало еще бледнее. – Как странно, что вы так говорите. – Неожиданная улыбка озарила ее поблекшие черты: – Правда, у моего мужа действительно есть благодетель с самым мощным умом во всем Лондоне.

– Без сомнения, Святое Писание подразумевало другого, невидимого союзника, миссис Уотсон, – заметила Ирен, – но честной душе не помешает лишний ангел-хранитель.

Глава двадцать восьмая

Последнее дело Шерлока Холмса

Следующий вечер Ирен провела в размышлениях.

Процесс она обставила с размахом Сары Бернар, выступающей на сцене. После обеда подруга первым делом облачилась в облегающий темно-красный бархатный наряд покроя «принцесс». Домашнее платье из тафты цвета гелиотропа спускалось сзади от лопаток широким шлейфом, а спереди по подолу было оторочено белоснежным горностаем.

Такая одежда идеально подходила для задумчивого расхаживания по комнате, чем примадонна и занялась, затмевая декоративный фон гостиничного номера своим блистательным присутствием на авансцене. Заметьте, я не утверждаю, что это представление было спланировано, просто Ирен по своей природе нуждалась в помпезных декорациях, чтобы ее ум мог задействовать самые потайные и творческие уголки души.

Естественно, во время подобных упражнений она курила, но нерегулярно, позволяя сигарете в перламутровом мундштуке с золотой отделкой незаметно тлеть в блюдечке, пока верхушку не венчала бледная горка пепла наподобие напудренного парика французских дам восемнадцатого века.

Через мгновение Ирен неожиданно хватала мундштук и ускоряла шаги, хмуря брови в предельной концентрации мысли. Она быстро затягивалась через изящный мундштук, пока сигарета не обгорала до янтарно-красного кончика. А венок из дыма бесконечно парил вокруг нее, будто тончайшая вуаль в стиле «иллюзия».

Наконец подруга остановилась и резко повернулась, так что шлейф цвета гелиотропа крутанулся вихрем, обвив грациозной спиралью ее ноги.

– Без сомнения, вам всем интересно знать, что я сегодня делала, – обратилась она к собравшимся.

Мы ждали с вниманием; джентльмены при этом мусолили послеобеденные сигары, запах которых напоминал мне горелую мешковину. Я очень страдала в этой курящей компании, но продолжала вышивать носовой платок. Своим прежним платком я пыталась вытереть лицо настоящего уличного воришки всего четыре дня назад, и он пришел в совершенную негодность.

– Мы можем предположить, что ты последовала нашему с Квентином примеру и посетила лондонские магазины? – произнес Годфри.

Я бросила взгляд на Квентина, который, как и Годфри, блистал в вечернем костюме, что и подразумевает интерьер любого хорошего отеля. Я не стала спрашивать, откуда взялись деньги на преображение Квентина, подозревая, что это был неафишируемый, но щедрый акт благотворительности одного из моих друзей, которой я частенько пользовалась в прошлом.

Ирен вздохнула:

– Боюсь, пока нет. Я бы не возражала против столь интересного занятия, ведь в Лондоне мне редко представляется возможность походить по магазинам. Нет, мои дела гораздо более прозаичны. Я была в Уокинге.

– Опять? Но зачем? – воскликнула я. – Не слишком ли идиллическое место для такой личности, как ты, с твоей склонностью раскрывать преступления?

Ирен улыбнулась в мою сторону:

– Любители преступлений не страдают снобизмом, им подходит любой адрес: они могут обитать как за поросшим мхом фасадом пасторского дома, так и в пабе Уайтчапела. Вероятно, ты слышала о викарии-отравителе из Танбридж-Уэллса.

– Нет, не слышала. Думаю, ты все придумала.

– Я? Придумала? Боже сохрани, Нелл.

– Бог и пытается тебя хранить, но ты ничего не хочешь слушать.

– Продолжайте, Ирен, – попросил Квентин. – Мне не терпится услышать, что привлекательного вы нашли в Уокинге, хотя любое место, которое вы почтите своим присутствием, не может не быть неотразимым.

Ирен от души рассмеялась:

– Как наряд влияет на мужчину! Наденьте на отчаянного изгнанника белый галстук и костюм, и комплименты из него так и хлынут.

Квентин подергал свои отрастающие усы и скромно улыбнулся. Он казался совсем незнакомым в одежде цивилизованного джентльмена. Я с удивлением поняла, что в глубине души мне не хватает его прежнего дикого экзотического вида.

Ирен оставила мундштук в пепельнице, из которой поползли кверху ленточки дыма. Она скрестила руки и оглядела нас с тем сдерживаемым возбуждением, которое обычно предшествовало откровениям.

– Я поехала в Уокинг, потому что именно там живет молодой джентльмен, с делом которого недавно пытался разобраться Шерлок Холмс. Брайарбре – это весьма впечатляющий дом с обширным имением, где обитают мистер Перси Фелпс и его невеста мисс Энни Харрисон. Мистер Фелпс болеет, у него нервное истощение, но я очень приятно провела время за чаем с мисс Харрисон.

– Не понимаю, как тебе удается, – заметил Годфри. – Как ты убеждаешь незнакомых людей поить тебя чаем и откровенничать с тобой.

– Дело в том, что ты учился на адвоката и заранее ожидаешь, что люди попытаются что-то утаить от тебя. Я же, наоборот, охотно рассказываю о себе все. Это производит такое впечатление на собеседников, что они по доброй воле открываются в ответ.

– Более того, – подхватила я, – благодаря тебе им кажется, что, лишь поведав тебе все свои тайны, они получают шанс сделать доброе дело. Жаль, что женщины не могут принять священный обет: ты была бы весьма убедительным исповедником.

– Все дело в том, чтобы убедить других в истинности нереального, – продолжил Годфри. – Между священниками и актерами не так уж много различий.

– У каждого свои таланты, – сказала Ирен, снова привлекая к себе наше внимание; в своем струящемся платье королевских оттенков она действительно напоминала языческую жрицу. – Тот обычный чай в Уокинге ответил на целый ряд вопросов.

– И первый: почему тебя волнует последнее дело Шерлока Холмса? – снова встрял Годфри.

Она улыбнулась с безупречно разыгранными нежностью и терпением:

– Потому что оно связано с загадкой, которую представил нам Квентин.

– Я? – удивленно переспросил Стенхоуп. – Да не может быть.

– Еще как может, – объявила примадонна, поглаживая с отсутствующим видом мягкий мех горностаевой отделки. – Я сразу почуяла неладное, когда проследила за мистером Холмсом до клуба «Диоген». Весьма загадочное заведение! Членство там только для джентльменов, но, конечно, для меня не существует преград.

Я многозначительно вздохнула. Квентин пока видел Ирен только в образе уличного мальчишки и еще не имел понятия о полном и впечатляющем разнообразии ее талантов в копировании мужских особей, поэтому выглядел озадаченным.

– Я попала в заведение, – объяснила Ирен, – под видом официанта, который надеется найти работу. С огорчением вынуждена признать, что мне не удалось ее получить. Должно быть, проблема заключалась в моем итальянском акценте. – Она сокрушенно пожала плечами. – Однако я узнала парочку интересных фактов об этом месте. Клуб «Диоген» – один из самых странных и уж точно самых старых заведений в Лондоне. Его участники собираются ради полной изоляции и молчания, а не ради братского общение. Среди почетных членов есть некий Майкрофт Холмс. Судя по моему торопливому, но тщательному изучению книги посетителей, этот Майкрофт Холмс действительно считается одним из самых высокопоставленных людей в Лондоне, а кроме того, у него есть родственник – полагаю, брат – Шерлок.

– Значит, сначала ты проникла в клуб «Диоген», а потом отправилась на прогулку в Уокинг? – уточнила я.

– Да. Как славно сказано. Я в самом деле отправилась на прогулку в Уокинг. Но сначала я немного поспрашивала в других местах. Например, в Министерстве иностранных дел я долго болтала с женой швейцара. Довольно неприветливая особа; однако стоило мне упомянуть, что я друг «бедного Перси – помните, он здесь работал», – как она любезно сообщила, что он был под подозрением из-за «пропавших бумаг». Еще она сказала, что даже «одна достойная, богобоязненная женщина», то есть она сама, была подозреваемой в этом деле. Я узнала, что сотрудники Скотленд-Ярда не слишком мягко обошлись с ней при обыске – подобные ошибки нередки в обращении с людьми рангом пониже. В результате те оскорбляются и начинают изливать свое возмущение каждому встречному.

– Похоже, пропавшие бумаги были документом деликатного свойства. – Годфри задумчиво стряхнул пепел со своей сигары в плоское блюдо.

Ирен ответила на его замечание вопросом:

– Насколько деликатным ты сочтешь секретный договор между Англией и Италией?

На лице Квентина было написано полнейшее недоумение.

– Я очень долго не имел понятия о текущих международных делах из-за пребывания в Афганистане, – признался он.

Годфри ответил на вопрос обстоятельно:

– Единственные заинтересованные стороны – те, кто проиграет в результате подобного договора. Возможно… Франция, – предположил он. – И у Италии, и у Франции есть порты в Средиземном море.

– Браво! – воскликнула Ирен. – В самую точку.

– А тебе-то откуда известно об этом? – спросила я.

Подруга приняла скромный вид:

– Прошлой весной кое-какие слухи дошли до прессы. Я пересмотрела выпуски «Телеграф» и «Таймс».

– Их мог прочитать любой! – с негодованием произнесла я.

– Конечно. Но разве прочитал? И разве любой знал бы, что сделать с этим фактом применительно к нашему концу ниточки?

– Нашему концу? – повторила я.

– Ах, ты превратилась в мисс Казанову, Нелл, но я сейчас обойдусь и без эха. Вот что важно: есть еще одна страна, которую приведут в ужас новости о любом союзе Англии за границей. И эта страна – наш старый враг в другой четверти земного шара.

– Ради Иова… теперь я знаю! – Квентин выпрямился, а его дорогая сигара полетела в блюдце рядом с ним. – Россия! У России нет портов в Европе. Ей бы очень не понравился такой договор, особенно раз царь Александр отверг все связи с Европой, если не считать нескольких французов, которых он терпит ради своей императрицы.

На лице Ирен появилась сияющая улыбка:

– В вас говорит душа шпиона. Там есть связь с двумя загадками: афганские события восьмидесятых и недавний тайный скандал с пропавшим морским договором Англии и Италии. Я считаю, что раскрытие одной загадки раскроет и другую.

– Такого не может быть, – грустно заявил Квентин. – Ваше заключение изобретательно… даже иренционально, – добавил он с неожиданным юмором, которого я раньше за ним не замечала, – но ошибочно. Если вам удастся найти связь между катастрофой в Майванде, смертью Маклейна, покушением на мою и доктора Уотсона жизнь и этим сомнительным договором, то я снимаю шляпу – нет, голову! – перед вами, мадам Разгадывающая-загадки.

У Ирен заблестели глаза от такого вызова.

– Думаете, это невозможно? Тогда послушайте, что мне рассказала за чаем мисс Харрисон.

– Ирен, как ты вообще убедила молодую женщину говорить о столь секретном деле?

– Я сказала ей правду, – ответила Ирен.

– Поразительно, – пробормотал Годфри. – Должно быть, у тебя не было другого выхода.

– Мы провели вместе не слишком много времени, – кратко пояснила Ирен. – Я уже знала, что ее жених мистер Фелпс пролежал в постели несколько недель с воспалением мозга и что теперь, судя по поведению его дяди лорда Холдхерста и других сотрудников Министерства иностранных дел, его уже ни в чем не обвиняют. Могу добавить, что значительную роль в этом деле сыграл Шерлок Холмс. Поэтому, обратившись к мисс Харрисон, я ей рассказала о своем беспокойстве за благородного англичанина, которому пришлось стать изгнанником и забыть о возвращении на родину из-за фальшивых обвинений на войне. Я также сообщила ей, что до меня дошли слухи о ее недавних проблемах и о помощи, которую оказал в этом деле Шерлок Холмс. И спросила, не сможет ли Шерлок Холмс сделать нечто подобное и для меня.

– И как ты себя назвала в этом разговоре? – поинтересовалась я с подозрением.

– Твоим именем, – быстро ответила она. – Невеста бедного оболганного джентльмена.

– Ирен! – Я не осмеливалась взглянуть на Квентина – внезапный порыв счастья заставил мои щеки вспыхнуть из-за нашей выдуманной помолвки и ее использования как реального факта, пусть и в личных целях Ирен, – хотя я прекрасно знала, что он смотрит на меня. – И что ты выяснила в результате подобного безрассудства?

– Многое. – Подруга потерла ладони, что по актерскому методу, одобренному Дель Сартианом, должно было передавать чрезвычайное удовлетворение. Она поминала блистательную леди Макбет сразу после своих злодейских делишек. – Видите ли, – продолжила она, – женщина поведает другой женщине практически что угодно, если речь идет о сердечных делах. И я узнала, что пропавший договор был благополучно возвращен – да, благодаря Шерлоку Холмсу. И ее Перси теперь невиновен. По ее мнению, мистер Холмс заслуживает самых больших похвал. Но она призналась, что у нее есть единственная причина для огорчения: ее брат Джозеф, который недавно много потерял на фондовом рынке и знал, что русские или французы щедро заплатят за возможность увидеть документ. Поэтому он пошел на преступление и взял договор, как считалось, действуя импульсивно.

– «Как считалось», – повторил Годфри.

– Да, мистер Казанова? – съязвила Ирен.

– Но ведь ты не считаешь, что это была неподготовленная кража?

– Нет, я практически убеждена в обратном, и именно здесь мистер Холмс совершил фатальную ошибку. Кстати, Джозеф был наказан за свои действия в силу ужасной иронии судьбы. Он спрятал договор у себя в спальне в Брайарбре, но именно в эту комнату поместили Перси Фелпса, когда тот слег с воспалением мозга. Больной оставался там почти целых два месяца, и договор так и лежал в тайнике, недостижимый для всех окружающих.

По словам мисс Харрисон, мистер Холмс спровоцировал Джозефа на попытку добраться до документа, а потом отнял его силой, когда Джозеф напал на него и сбежал. Мистер Холмс отдал документ Перси за завтраком на Бейкер-стрит, хотя сначала притворялся, что не в состоянии добыть бумагу. Бедный Перси потерял сознание, но, к счастью, там присутствовал доктор Уотсон, который привел его в чувство. Я несколько лет назад говорила тебе, Нелл… – примадонна взглянула в мою сторону, – что такой детектив, как мистер Холмс, с легкостью найдет любую связь. Нужно добавить, что этот «сюрприз» необыкновенно взбодрил и Фелпса, и Министерство иностранных дел. Джозеф бежал, но никто не собирается о нем вспоминать, раз договор найден. В любом случае через несколько недель союз станет достоянием гласности.

– Значит, дело о договоре закрыто, – сказал Квентин. – И оно не имеет никакого отношения к появлению кобры у меня на монмартрском чердаке или в приемной доктора Уотсона в Паддингтоне.

– Все подумают именно так, – скромно произнесла Ирен.

– «Все подумают», – снова повторила я как попугай. – А что подумает Ирен?

– Ах, Нелл, ты же знакома с моими методами! Сначала давайте изучим загадочную бумагу, которую мы добыли из афганской сумки доктора Уотсона. Интересно, будет ли он когда-нибудь ее искать? – Она пожала плечами. – Квентин, теперь у вас есть время рассмотреть документ, чего вы не смогли сделать девять лет назад.

Качая головой, Стенхоуп поднял бумагу с мраморной поверхности приставного столика:

– Я разбирался с ним, пока не заболели глаза. Он написан русской кириллицей и содержит разновидность карты и некое сообщение. Если честно, полагаю, что это лишь фрагмент, и я не могу понять смысла или связи с событиями тех лет. Пожалуй, не стоило так страдать, чтобы его сохранить, – с сожалением добавил он.

– Для кого-то документ весьма ценен. И не из-за содержания, а из-за самого факта его существования!

Квентин с сомнением рассматривал грубую мягкую бумагу, которая обвисла в его сжатых пальцах, как лист пожелтевшей капусты:

– Только один человек хотел бы ее уничтожить, и насколько я знаю, вы подозреваете, что он совершил те злодеяния. Тигр.

– Тигр. – Ирен твердо повторила шпионскую кличку, подтверждая сказанное. – Мы полагали, что его зовут капитан Сильвестр Морган, но теперь мы знаем, что это Себастьян Моран, полковник Индийской армии ее величества, якобы покойный. Спасибо, Годфри, за твои раскопки в военном архиве.

Адвокат слегка наклонил голову и улыбнулся.

Я не смогла удержаться от комментария:

– Легендарный Тигр явно проявил недостаток воображения, когда ему пришлось придумывать псевдоним.

– Этот человек втайне желает, чтобы ему отдавали должное даже за его дурные дела, – заметила Ирен. – И именно стремление к славе, тешащей его высокомерие, может его подвести. Квентин, а кличка Тигр упоминается в документе?

– Ну да. В приветствии. Для этого у нас и существовали кодовые имена.

– Значит, если эта бумага попадет в руки человека, который сможет проследить путь Тигра тогда и сейчас, его свяжут с русскими?

– Полагаю, что так, – с сомнением ответил Стенхоуп. – Конечно, ходили слухи, что Морана видели на их территории, поэтому я подозревал, что он предал нас в Майванде. Но я не смогу ничего доказать! Никого не интересуют те давние события. Злодеям суждено остаться лишь на страницах исторических книг. Случай весьма спорный.

– Вероятно, не для Тигра, – заметила Ирен, – и скорее всего, из-за нынешних его действий. Поверьте, он старается защитить не прошлое, а настоящее и будущее. Думаю, он не может позволить, чтобы на него пал даже малейший признак подозрения. Чтобы помешать разоблачению, он не остановится перед убийством.

– Это означает, – медленно произнес Квентин, поднимая к губам забытую сигару, – что в Афганистане и Индии он держал меня под контролем. И совершил покушение на мою жизнь лишь в тот момент, когда я пустился в обратный путь в Европу и мое существование стало угрожать его нынешней деятельности.

Ирен кивнула с серьезным видом:

– Возможно, он не следил за вами лично. В мае он был в Лондоне и расспрашивал о вас вашу семью. Однако он шпион. У него должны быть приспешники. Или приспешницы.

– Значит, Тигр-Моран – или его помощник – нашли имя доктора Уотсона в военных записях и выкрали сведения о нем!

– Да. Понимаете, что это означает?

– Это означает… что я был в безопасности, только оставаясь за границей; что мое возвращение навлекло множество бед на меня и, вероятно, даже на доктора Уотсона.

– Дорогой Квентин, вы слишком быстро обвиняете себя во всех грехах, – укорила его Ирен. – Вы понимаете, что это означает для битвы при Майванде? Насколько в другом свете предстает каждое происшествие, от убийства Маклейна в плену до ранения доктора Уотсона, когда он просто оказывал вам помощь?

– Боже мой… – Голос Квентина был еле слышен. – Даже тогда… даже тогда.

– Что он имеет в виду? – спросила я Ирен, чье внимание было полностью направлено на склоненную голову Стенхоупа. – Годфри?

Ирен быстро повернулась ко мне:

– Если Тигр-Моран шпионил для русских в Афганистане, то он не только обманом вовлек тысячи соотечественников в битву, где они могли лишь проиграть, но и был ответствен за то, что лейтенанта Маклейна оклеветали после смерти.

– Наверняка он и ударил меня по голове после моего разговора с Маком – он пытался меня убить! – воскликнул Квентин. – Однако…

– Однако вы не только выжили, – вмешалась Ирен, – но, как позже обнаружил Тигр, еще и забрали бумагу, которая была чрезвычайно важна для него. Конечно, он заподозрил вас, как только обнаружил пропажу документа. Он не мог рисковать и допустить, чтобы кто-то выжил и раскрыл его предательство, доложив, что он не передал рапорт о втором ущелье. Было очевидно, что вы рассказали о своих сомнениях Маклейну, иначе ваш друг Мак не бросился бы вперед, нарушив приказ, чтобы стрелять по афганским войскам.

Квентин пораженно затряс головой. Казалось, он изумлен не меньше, чем когда мы его нашли – или он нашел меня – в Париже.

– Значит, Тигр видел, что я выжил при отступлении. Вы считаете, что пуля, ранившая в плечо доктора Уотсона, предназначалась мне?!

Ирен медленно кивнула, глядя на него:

– Похоже на то. Вы упоминали о вихре пыли и паническом бегстве. Подозреваю, что в то время Тигр отнюдь не был среди тех, кто поддался панике. Вряд ли он знал, что вы сунули бумагу в походную сумку Уотсона, но теперь, когда события переместились в Лондон, он решил, что не рисковать нельзя: вы могли что-нибудь рассказать Уотсону. Некие происшествия здесь, в Лондоне, в минувшем году заставили его испугаться обличающих призраков из прошлого и начать действовать, чтобы они и в самом деле стали призраками: сначала в Париже попытались убить вас, затем в Паддингтоне – несчастного доктора Уотсона.

– А как насчет смерти Маклейна?

Ирен резко свернула и прошла к окну, опираясь подбородком на сжатые пальцы. Казалось, она хочет сменить тему:

– Разве русские и британцы не пытались заполучить Афганистан? Разве они не постараются добиться этого интригами, если не смогут превзойти друг друга в военной силе?

– Конечно. Игра уже идет десятилетиями. У нас, британцев, был свой кандидат на роль хана, который поддерживал бы наши интересы; русские пытались выдвинуть своих ставленников. Шпионы рыскали повсюду, а афганцы, которые привыкли к предательству в собственных правящих семьях, играли на стороне тех или других, а то и против всех. Разве можно их винить?

– В этом случае, думаю, Аюб-хан действовал благородно. Он отдал приказ, чтобы шестерых британских пленных – лейтенанта Маклейна и пять сипаев – оставили в живых. Однако вмешался Тигр. Он оделся как афганец, замаскировавшись благодаря своему наряду под жителя пустыни – для такой работы ему вряд ли потребовался ваш уровень знания языков, – и проник к пленникам, когда туда уже входили подразделения, спешащие на помощь, а затем перерезал горло Маклейну.

Стенхоуп не проронил ни слова.

Ирен остановилась и повернулась, бессильно опустив руки вдоль тела:

– Смерть Маклейна была убийством, Квентин. Хладнокровным убийством, замаскированным под военные потери. Одним жестоким ударом ножа полковник Моран буквально обезглавил единственного свидетеля, который мог подтвердить ваши подозрения. Маклейн так и не смог дать показания о втором ущелье, о котором не было доложено, – ведь его рассказ привел бы к дальнейшим опасным расследованиям.

– Маклейн был убит. Я этого не понял. – Квентин поднял взгляд; блеск его глаз потух из-за переживаний. – Жестокое использование жестокого оружия – вот что такое война. Тогда почему мне удавалось так долго выживать?

– А что вы делали после битвы? – спросила Ирен с полуулыбкой.

Он нахмурился:

– Я… прибыл в Кандагар, и я был почти невредим, что по тем временам можно считать значительным достижением. Им требовался шпион, чтобы собирать сведения для штаба в Индии, и я вызвался добровольцем. У меня имелись лишь смутные подозрения по поводу Тигра, и никто, кроме Маклейна, не смог бы их подтвердить. Я знал, что Мака взяли в плен, – были свидетели, – но до его смерти оставался еще целый месяц. Мне дали лошадь, и я направился к новой железной дороге в Синджини, а затем в Пешавар в Индии, где я слег.

– Но вас наградили медалью не за болезнь, – прервала его Ирен, – а за ваши предыдущие действия.

Ее слова не слишком утешили Квентина.

– Я поправился в конце августа, когда была снята осада с Кандагара, но уехал гораздо раньше, чем раненых в майвандской битве перевезли в Пешавар.

– Значит, ваши с доктором Уотсоном дороги больше не пересекались? – спросил Годфри.

– Нет. Конечно, известие об ужасной смерти Маклейна дошло до Пешавара раньше, чем прибыли раненые. Но я считал, что мой друг и свидетель предательства Тигра погиб по жестокой случайности, а не в результате… убийства. Однако шпионы были нужны по-прежнему, а мне после бойни Майванда опротивели активные военные действия. Я получил приказ и отправился в богом забытые пустынные места, которые были мне милее той мясорубки, где гибли наши солдаты и наши враги. С глаз долой, из сердца вон. Казалось, все забыли про меня. Если откровенно, меня с почестями отправили в отставку. – Квентин горько рассмеялся: – Что за выражение для бесчестного места и бесчестного времени! Я взял немного своих денег и жил там, где желал, с теми, кто мне нравился.

– И ваша жизнь не оказывалась под угрозой?

Он взглянул на Ирен с неожиданным волнением:

– Много, много раз, но там не было европейцев, и чаще всего угроза исходила не от человека. Почему Тигр оставил меня в покое?

– У него были более важные дела, а вас он не считал опасным, пока вы оставались среди диких племен. Вероятно, он полагал, что вы никогда не вернетесь в так называемый цивилизованный мир.

Квентин кивнул:

– Меня можно было посчитать сломленным. Жизнь казалась проще рядом с непростыми жителями степей. Козий сыр и соленый чай, гостеприимство пополам с местью. Знай себе следи, чтобы не убили за ботинки или горсть монет. – Он покачал головой.

Годфри – наконец-то – задумчиво затушил свою сигару и протянул:

– Какие же здешние события заставили Морана снова обратиться к прошлому?

Ирен подошла к столику, взяла мундштук и вставила в него египетскую сигарету. Квентин подскочил, чтобы зажечь для нее спичку – бесполезная галантность, которая заставила Годфри улыбнуться с видом довольного кота. Женщине, убившей кобру, не требуется помощь, чтобы зажечь спичку.

Окутав себя привычной вуалью из дыма, Ирен снова заговорила:

– Вспомните весьма необычное приглашение, которое я получила от Сары.

– В нем не было ничего необычного, – быстро сказала я. – По моему мнению, ты и так слишком часто там бываешь.

– Вероятно, – пожала плечами примадонна. – Однако такого ни разу не случалось по воле императрицы России. Почему же меня пригласили? Конечно, не потому, что царица пожелала встретиться с безвестной женой английского адвоката, которая, как выяснилось, немного поет.

– Надеюсь, – вставил Годфри, – ты имеешь в виду, что безвестна лишь жена, а не адвокат.

– Конечно, так и есть, – произнесла Ирен с поклоном. – Ты уже завоевал репутацию в Париже.

– Ирен, – прервала я подругу, не отрывая глаз от растерянного лица Квентина, – мы преодолели весь этот путь не для того, чтобы оттачивать свое остроумие. Нельзя ли просто перейти к сути?

– Но так гораздо увлекательнее: постепенно приближаться к очевидному, а не прямо бить в цель!

– Не вижу здесь ничего очевидного, так что лучше уж бей в цель, – парировала я.

– Мое заказное выступление перед императрицей было лишь предлогом. Она желала встречаться со мной или слушать меня не больше, чем пролететь на воздушном шаре над Ломбардией! Очевидно, ее влияние использовали, чтобы «капитан Морган» смог нас изучить. Он знал, что мы предоставили убежище Квентину Стенхоупу, и хотел понять почему. А еще он собирался оценить, что мы собой представляем. Как хороший охотник, он изучил рельеф местности и положение добычи.

– Почему такой страшный человек имеет влияние на императрицу? – спросила я.

Квентин оживился:

– Если вы, Ирен, имеете в виду, что Тигр все еще шпионит для Санкт-Петербурга – а я теперь тоже уверен, что так и есть, – то российскому посольству совсем не трудно повлиять на своего монарха, который находится за границей. Королевские особы часто прокладывают путь для подковерных интриг. Им ничего не говорят об истинных причинах подобных просьб, только заверяют, что это необходимо для государства, и они больше ни о чем не задумываются.

Ирен кивнула и добавила:

– Тогда, спрашивается, почему Моран сейчас в Лондоне? Он действительно здесь обосновался: когда Годфри выяснил его настоящее имя, то сразу же вернулся к справочнику «Пограничных стрелков» и обнаружил охотничий клуб, в котором состоит Моран, – «Англо-индийский». Он стал членом более года назад.

– У него здесь есть дело. – Квентин поднялся и принялся прохаживаться вместе с Ирен. – Как я об этом не подумал? Он англичанин по рождению. Он может оказать русским неоценимую услугу и нанести непоправимый вред Англии – в Лондоне. Никто не станет его подозревать, ведь у него слава охотника и военный чин. Он идеальный русский агент, потому что он не русский!

– Честное слово, Ирен, – заметила я, – ты задала чрезвычайно много вопросов, но была удивительно скупа на ответы. Полагаю, ты сама точно не знаешь, почему этот полковник Моран здесь.

– Но я знаю, – возразила она. – Он был ключевым агентом в деле, которое, как считает Шерлок Холмс, уже им раскрыто: украденный военно-морской договор. Моран даже может быть двойным агентом и представлять интересы одновременно и России, и Франции; обе страны жаждут взглянуть на этот интересный документ. Но куда более вероятно, что он представляет лишь свои интересы и планирует одарить этим договором того, кто дороже заплатит.

– Но ведь документ украл Джозеф Харрисон! – возразила я. – Ты упоминала, что в этом призналась его собственная сестра.

– Джозеф Харрисон его и взял: по причине, которую привела Энни, – он был в долгах из-за неудачных инвестиций. Однако у мистера Харрисона не хватило бы ума связаться с посольствами иностранных государств. Его нанял для этого задания полковник Моран, который даже мог сам организовать провал его вкладов. Моран и раньше использовал агентов: помните поразительную, хоть и безымянную блондинку на вечере у Сары? Не она ли была среди гуляющих около собора Парижской Богоматери, когда Квентину сделали укол с ядом? Никогда не забуду ту странную картину.

Я стала отчаянно кивать, неожиданно с удивлением вспоминая недавние события и мечтая поскорее свериться с описанием в моем дневнике, но Ирен вернулась к насущному вопросу:

– Да, у брата Энни была идеальная возможность взять договор, и он это сделал. Что касается побега Джозефа от непобедимого Шерлока Холмса, то я не уверена, что детективу не удалось предотвратить бегство: скорее он его допустил.

– Почему? – спросила я.

– По одной причине: неловкая ситуация. Имя бедного Перси Фелпса следовало очистить от обвинений в потере договора, раз уж он его вернул с помощью мистера Холмса, но возможный арест брата будущей жены за кражу вряд ли улучшил бы репутацию Фелпса или его личную жизнь.

– Ты считаешь, что Шерлок Холмс отпустил Джозефа по доброте душевной? Ни за что не поверю, что такое возможно, Ирен.

Моя подруга улыбнулась, собралась было что-то сказать, но снова не смогла сдержать улыбки.

– Даже самый лучший консультирующий детектив в… – она стрельнула взглядом в сторону Годфри, – Англии… способен сохранить глубоко внутри немного милосердия. И я не уверена, что мистер Холмс действительно закончил свое расследование.

– Однако, – заметил Годфри, продолжая сидеть в расслабленной позе, пока Ирен и Квентин мерили шагами гостиную и курили, – Морану помешали. Договор в безопасности. Я сомневаюсь, что даже полковник попытается снова его украсть.

Ирен вздохнула:

– Нет предела ярости раненого тигра. Он может возлагать вину за свой лондонский провал на давнюю историю в Афганистане и по-прежнему считать выживших угрозой для своих будущих затей в Англии. Конечно, теперь он уже должен знать, что доктор Уотсон, на чью жизнь он покушался в двух совсем разных случаях и двух противоположных концах земли, является близким и дорогим другом человека, наиболее опасного для его будущей свободы.

– Человека, наиболее опасного для его будущей свободы из числа проживающих в Лондоне, – поправил супругу Годфри.

– Нет, – коротко бросила она, снова прохаживаясь в ритме, противоположном Стенхоупу, – он подходил, она отходила. – Квентин по-прежнему не в безопасности, как и доктор Уотсон. И мы все под угрозой. – Она остановилась перед Годфри и протянула обе руки, которые он принял. – Прости меня, мой дорогой муж и замечательный адвокат, но есть лишь один человек в Лондоне, который сможет выдрать зубы Тигру, кто разоблачит его перед секретным сообществом дипломатии и интриг; кто раскроет его предательство тогда и сейчас. И мы должны отправиться к нему. Заставим жулика ловить жулика. Моран не просто Тигр; он вероломен и ядовит, как кобра. А для того чтобы остановить кобру, нам нужен умный мангуст, прирученный ради нашей защиты. Нам нужен мистер Шерлок Холмс.

Глава двадцать девятая

По направлению к Холмсу

– Нелл! – В голосе Ирен звучало нетерпение, как у няни, отчитывающей непослушного ребенка. – Ты ведешь себя абсолютно неразумно!

На следующее утро мы с ней находились в спальне моего гостиничного номера, и каждая из нас тянула к себе противоположные концы пестрой шелковой шали.

– Я не веду себя неразумно! Даже ты должна признать, что я абсолютно разумна. Тебе нельзя идти. Пойду я.

– Это слишком опасно.

– Опасно?! Ирен, да если Шерлок Холмс тебя узнает, весь план пойдет насмарку, и кто скажет, какие меры он готов принять против тебя? Кроме того, там может присутствовать доктор Уотсон, а он уже меня видел.

Ирен учащенно дышала, но никак не желала отпустить шаль:

– Когда я закончу наряжаться и создам нужный образ, я буду похожа на тебя, как близнец. Кроме того, я уверена, что доктор Уотсон не запечатлел в памяти твои черты во время короткой встречи, когда вы с Годфри посетили его дом в Паддингтоне.

– Ты вечно твердишь мне, что не стоит недооценивать мистера Холмса, однако сама недооцениваешь доктора Уотсона. Пусть он и дружит с тем господином, но это вовсе не означает, что он столь же безразличен к женскому полу.

Подруга снова попыталась выхватить шаль, но мне удалось ее удержать.

– Поразительная история Квентина полностью завладеет вниманием их обоих: и Холмса, и Уотсона, – настаивала Ирен. – Неужели ты полагаешь, что два англичанина, не на шутку пристрастившиеся к историям о местных злодеяниях, смогут устоять перед котлом международного заговора, где кипят и кровь, и взрывы, и сражения, и предательство, не говоря уже о ядовитых змеях? Женщине в столь пряном блюде предназначена разве что роль приправы к парочке ингредиентов. Никто на меня и не взглянет. Перестань валять дурака и отдай мне шаль!

– Ни за что! Это моя шаль. Если желаешь изображать меня, изображающую кого-то другого, потрудись хотя бы придумать собственный костюм!

– Нелл!.. – возмущенно выдохнула Ирен и так резко отпустила удивительно упругую ткань, что я от неожиданности опрокинулась на кровать. – Это просто смешно!

– Я лишь хочу защитить тебя от тебя самой. Уж слишком ты рвешься оказаться поближе к ужасному господину с Бейкер-стрит. Годфри будет недоволен.

Мои слова заставили Ирен на мгновение остановиться.

– Годфри? Что ты несешь, Нелл?

Я пожалела, что затронула скользкую тему.

– Он считает, что ты чересчур восхищаешься тем человеком.

– Годфри ревнует?!

– Возможно. Самую капельку.

Ирен рухнула рядом со мной на кровать, как удавалось сделать только ей – в самой грациозной, хоть и не подобающей леди манере.

– Тогда решено. Я просто обязана идти! – провозгласила она с надрывом Сары Бернар. – Как говорят французы, нет лучшего стимула для самоуверенного супруга, чем капелька ревности, верно?

Я не могла не улыбнуться:

– И вовсе Годфри не самоуверенный супруг. Ну правда, Ирен, нельзя тебе рисковать и приближаться к тому господину. Он ведь предупреждал тебя в Монте-Карло, чтобы ты держалась подальше от его дел.

– Так что же, мне уже и вздохнуть не дадут в этом лондонском смоге? – возмутилась она, готовая взорваться с темпераментом вулкана, извергающего огненную лаву. Затем она уставилась на меня, сощурив глаза: – Нелл, а ты уверена, что возражаешь именно против моего визита на Бейкер-стрит, а не против роли, которую я намерена играть?

– Что ты имеешь в виду? – На всякий случай я вместе с шалью отодвинулась подальше от зоны досягаемости примадонны.

– Ты знаешь, что я имею в виду! Ведь я представлюсь невестой Квентина. Ты ревнуешь!

– Я не ревную!!! Я не ревную, – повторила я спокойным, более сдержанным тоном. – Я лишь взываю к логике. Вспомни, я уже появлялась перед доктором в облике невесты некоего Джаспера Блоджетта, плода воображения Годфри. Кстати, ужасное имя.

– В смысле, Блоджетт, – согласно кивнула Ирен.

– Да нет же, Джаспер.

– Правдоподобно изобразить Блоджетта будет труднее, – пробормотала подруга, – но, надеюсь, Квентин с этим справится. Успешный шпион в первую очередь актер. Есть некая справедливость в том, чтобы оставить вас с Годфри не у дел в этом приключении – особенно моего супруга, который и выдумал Джаспера Блоджетта. Кроме того, вы оба ревнуете, будто в самом дурном фарсе театра Фейдо[49].

– Да не ревную я! Но если ты намерена настаивать на своей безумной точке зрения, то не получишь ни лоскутка из моего гардероба! – Я крепко прижала шаль к груди.

Ирен наклонилась вперед и безуспешно дернула за край ткани:

– Ой, ну и ладно, оставь ее себе, Нелл. Носи на здоровье, мисс Баксли. По крайней мере, нам повезло, что миссис Уотсон неправильно расслышала твою фамилию. Так и быть, отправляйся с Квентином на Бейкер-стрит, но не упусти ни единой детали разговора. Я буду ждать отчета о каждом слове и каждом нюансе.

– Ох, спасибо, Ирен! – Я вскочила, все еще прижимая к сердцу шаль.

Ирен тоже встала.

– Куда ты идешь? – спросила я.

– В свой номер, чтобы допросить Годфри о его поведении, неподобающем для адвоката, – например, о ревности.

– Не надо, не уходи! – воскликнула я.

– Почему же?

– Ты должна помочь мне выбрать наряд.

– Но ты отправишься туда в собственном образе.

– Однако мне придется притворяться, что я совсем не та, кем являюсь на самом деле.

– Нелл, да ведь все равно никакой разницы нет.

Я уставилась на подругу с молчаливым укором, пока она наконец не сдалась, хлопнув ладонями по бокам:

– Хорошо. Вот что ты наденешь: платье-«сюрприз», которое снаружи выглядит как скромный уличный наряд с боковой застежкой. Думаю, невеста Джаспера Блоджетта должна быть практична до абсурда. Конечно, на ней ботинки, а не модные туфли. Светлые короткие перчатки и самая унылая шляпка – возможно, из светло-бежевой соломки с дурацкой лентой в горошек.

Я насупилась:

– Не знала, что ты считаешь ленту в горошек дурацкой.

– Обычно я дипломатична, хотя некоторые и считают меня язвой, – многозначительно произнесла примадонна.

Я начала собирать вещи, которые она назвала, и складывать все, кроме ботинок, на кровать.

– Тебе не кажется, что такой ансамбль будет чересчур… нелепым?

– Для невесты Джаспера Блоджетта? Ни одна женщина, помолвленная с мужчиной по имени Джаспер, не может оказаться чересчур нелепой.

Я не посмела упомянуть, что первого мужчину, ставшего объектом моего романтического интереса, звали Джаспер, но твердо решила снять и уничтожить ленту в горошек, как только закончится моя миссия на Бейкер-стрит.

– Кстати… – Ирен склонилась над чопорным черным шелковым платьем-«сюрпризом», которое оживлял лишь пятидюймовый кант из рюшей. Когда она распахнула переднюю часть лифа, открылась украшенная тканевыми розетками изнанка цвета «палевая роза» с черной вышивкой, будто яркая вспышка блика на крыле черной птицы. Подруга придвинулась поближе ко мне с заговорщицким видом и прошептала: – Когда задание будет выполнено, ты сможешь вернуться в гостиницу, быстро вывернуть платье, чтобы показалась роскошная изнанка, и за обедом устроить «сюрприз» своему мистеру Джасперу Блоджетту.

И примадонна выпорхнула из комнаты, прежде чем я успела возразить, что у меня нет таких планов, – типичный пример, какой невыносимой бывает иногда Ирен.

Еще раньше в то утро мы отправили записку на Бейкер-стрит с просьбой к мистеру Холмсу принять нас. Ирен составила ее так, чтобы отказать было невозможно.

– Мистер Холмс определит любое несоответствие между автором письма и так называемой невестой, – настаивала она, поэтому я записала своей рукой текст:

Дорогой мистер Холмс!

Крайне необходима Ваша помощь в одном весьма загадочном деле, от исхода которого могут зависеть судьбы нескольких наций, а также наши собственные жизни.

Проблема касается моего несчастного жениха Джаспера Блоджетта, который пропал в Индии девять лет назад, а теперь чудесным образом вернулся ко мне, однако его жизни угрожает страшная опасность. Мы не имеем представления, что делать перед лицом недавних ужасных событий.

Мы провели расследование, насколько это было в наших силах, и обнаружили, что нам угрожает сила столь отвратительная, что я даже не могу без содрогания передать это на бумаге.

Прошу Вас, окажите нам честь и выслушайте наш рассказ. Мы будем вечно благодарны за любую помощь, которую Вы сможете нам предложить.

Искренне Ваша…

Ирен перестала диктовать душераздирающее послание:

– Какое имя мы тебе дадим, Нелл?

– Миссис Уотсон уже переиначила мою фамилию в Баксли. Разве такого изменения недостаточно?

– Я имею в виду конкретно имя. Лучше не давать такому сообразительному человеку, как мистер Холмс, слишком много зацепок. Ты никогда не мечтала о другом имени?

Я отрицательно затрясла головой.

– И не хотела, чтобы тебя звали Хлоей или Аурелией?

– Никогда.

– Даже Мелисандой, или Крессидой, или…

– Ирен, я тебя умоляю! Пенелопа, по-моему, вполне классическое имя. И если уж я должна выбрать псевдоним, то мне всегда нравилось имя Мэй.

– Мэй?! Только и всего? Мэй! – Похоже, мой скромный выбор поверг Ирен в некоторую печаль. – Перед тобой простирается целый мир, а ты довольствуешься именем Мэй.

– Да, – твердо ответила я подруге. – Я же, в конце концов, из Шропшира. – И я подписала послание: «Мэй Баксли», после чего дело было решено.

Через три часа наш посланник вернулся с запиской, написанной резким, но разборчивым почерком. Посланником мы выбрали уличного мальчишку, которому дали указание ждать ответа от Холмса, но при необходимости указать адрес другого отеля.

«Вы меня заинтриговали, – говорилось в записке. – Сегодня в три часа. Ш. Х.».

– Этот господин весьма немногословен, – заметила Ирен, напряженно улыбаясь, а затем повязала пеструю шаль поверх моего простецкого платья-перевертыша.

В два тридцать мы с Квентином уже расположились в кэбе, который наняли возле соседней гостиницы.

Путешествие на Бейкер-стрит наполнило меня волнением, хотя я уже бывала здесь раньше. Ирен задрапировала мою шляпку крапчатой вуалью, но кроме того, что из-за нее у меня кружилась голова, она, судя по всему, мало что добавила к моей внешности, если бы мистер Холмс пожелал вспомнить, что ранее уже встречал меня дважды: в роли пожилой служанки в Брайони-лодж и в моем собственном обличье в конторе Годфри в Темпле. Квентин выглядел достойно, но неброско в костюме, который они с Годфри еще до полудня купили в универмаге – из очень симпатичного тонкого сукна, но не шитый на заказ. Костюм прекрасно подходил для роли вернувшегося блудного сына.

Мы мало разговаривали в экипаже, оба сосредоточась на ролях, которые нам скоро предстояло сыграть перед человеком, известным своей проницательностью.

– Вот что самое главное, – наставляла нас Ирен перед отправлением. – В конце концов, вы там для того, чтобы говорить правду. Вам лишь придется опустить некоторые неудобные факты.

– Например, тебя и меня, – иронически добавил Годфри.

Итак, мы с Квентином мысленно репетировали эту «правду», когда вышли из кэба, остановившегося у дома 221-б по Бейкер-стрит.

На сей раз Квентин, а не Годфри позвонил в дверь. Язык у меня неожиданно прилип к небу. Зачем я боролась с Ирен за эту ужасную привилегию? Я вспомнила пронизывающий взгляд серо-стальных глаз того господина, который он остановил на мне всего на несколько страшных минут, когда я выступала в роли домработницы в Брайони-лодж. Теперь же разговор мог продлиться целый час. Или больше.

– Да? – Дверь открыла жизнерадостная седая женщина с приветливой улыбкой. – Ах, это вы. Мистер Холмс говорил, что ожидает посетителей. Проходите.

Итак, мне пришлось подняться по очередной лестнице, а наверху нас ждала, образно выражаясь, очередная кобра.

– Входите, входите! – приветствовал нас приятный, хотя слегка высоковатый голос, когда мы вошли в гостиную наверху. – Мисс Баксли, мистер… э… Блоджетт.

Я сразу узнала Холмса. Как я и запомнила, он был высокий и худощавый, со стремительными движениями и речью. Нам указали на диван, а сам хозяин со сдержанным напряжением опустился в плетеное кресло, в котором, наверное, было прохладно сидеть в летний день.

– Теперь, – произнес он, – вы должны рассказать историю, с которой начиналось ваше, мисс Баксли, необычное и интригующее письмо. Позже я попрошу присоединиться к нам моего коллегу, который в силу особых причин может пролить некоторый свет на это дело. Однако для начала мне нужны факты. – Он водрузил локоть на подлокотник и подпер голову рукой – поза полного внимания, которой противоречили сонно приспущенные веки.

Я сразу же вспомнила ремарку доктора Уотсона об употреблении кокаина. Не предавался ли мистер Холмс своей порочной привычке перед нашим приходом?

– Начинайте, – предложил он, как маэстро, дающий стремительную отмашку оркестру. – Сначала, пожалуйста, вы, мистер Блоджетт.

Мы с Квентином в замешательстве обменялись взглядами.

– Так не пойдет, мистер Холмс, – сказала я, – как бы сильно мы ни желали вам угодить. Дело в том, что всего три дня назад я искала… – я посмотрела на Квентина с нежным выражением, которому Ирен бы поаплодировала, – дорогого Джаспера. Настоящее чудо, что мы обрели друг друга после стольких лет, но наше воссоединение было омрачено весьма странными и даже опасными происшествиями – такой вот жестокий поворот судьбы.

– Тогда расскажите о вашем совершенно поразительном недавнем воссоединении. Как это произошло?

Я снова посмотрела на Квентина, потому что не успела придумать подробности предполагаемого события. Он нырнул в опасные воды этой темы, как форель в пруд.

– На Энджел-стрит, – быстро сказал он. – Просто невероятное совпадение. Я только вернулся в Англию после долгого и не совсем добровольного пребывания в Индии и Афганистане, сэр.

– Вы, разумеется, ветеран битвы при Майванде, – вмешался детектив с несколько усталой улыбкой.

– Как вы?.. Да, в самом деле, потрясающе, мистер Холмс! Теперь я вижу, почему столь ярко сияет ваша репутация.

Мистер Холмс ринулся вперед со скоростью ястреба, пикирующего на голубя:

– А как вы узнали обо мне?

– Ну… – Квентин посмотрел на меня, пытаясь выиграть время и собраться с силами, чтобы запустить новый виток обмана.

Меня осенило:

– От моего поверенного мистера Маршвайна.

– Не слышал о таком, – произнес Холмс, как мне показалось, с явным вызовом.

– Вам и не требуется, – едко парировала я. – Достаточно того, что он слышал о вас. У него есть связи во Франции – месье ле Виллон, если не ошибаюсь, из парижской полиции высоко отзывается о ваших поразительных дедуктивных способностях. – Благодаря неожиданному вдохновению я слегка исказила фамилию, чтобы история не выглядела слишком гладкой.

– Месье ле Виллар, – поправил меня мистер Холмс.

Я слегка притормозила, изобразив недоумение:

– Простите?

– Говоря о связях во Франции, вы имели в виду месье ле Виллара, а не месье ле Виллона, верно?

– Да, вы правы! Эти французские имена так похожи.

Мистер Холмс кивнул и откинулся в плетеном кресле, уставившись на газовый рожок на стене:

– Продолжайте, прошу вас.

Квентин принял его приглашение:

– Как я сказал, я шел по Энджел-стрит, когда заметил мисс Баксли в окне… Кажется, это был магазин мануфактуры. Я был так потрясен, что совершенно не глядел по сторонам. Видите ли, мы с невестой были разлучены девять лет. И представляете, встретились по чистой случайности!

– Да, весьма маловероятно с точки зрения здравого смысла, – сухо заметил мистер Холмс. – Почему же вы так долго не возвращались из той суровой части света, мистер Блоджетт?

Мы с Квентином сохраняли на лицах невинное выражение.

– Жестокая лихорадка после битвы при Майванде, – пояснил мой «жених». – Я потерял сознание, а в результате и память. И только в марте на базаре в Пешаваре на меня напали воры и стукнули по голове, после чего я будто снова очнулся.

– Я слышал о подобных удивительных фокусах памяти, – кивнул мистер Холмс. – Похоже, в последнее время ваш путь прямо-таки усыпан досадными казусами, которые оборачиваются к лучшему.

– Верно. – Затем лицо Квентина помрачнело, и он взял меня за руку. Естественно, на мне были короткие перчатки, но все же я едва сумела унять восторженное возбуждение, не имеющее никакого отношения к опасениям по поводу нашего спектакля. – К бедняжке Мэй вернулся жених, которого будто преследует зловещее божество. На мою жизнь покушались, еще когда я садился на корабль в Бомбее. Следующий раз это случилось в Бельгии; последнее и самое причудливое происшествие имело место в моем номере гостиницы на Оксфорд-стрит.

– В чем же заключалось последнее покушение? – спросил мистер Холмс.

Я притворно содрогнулась, и это было игрой лишь отчасти.

– В мое отсутствие в номере была оставлена… одна вещь, – пояснил Квентин. – Ядовитая змея.

– Точнее, азиатская кобра, – подсказал мистер Холмс.

– Точно! – Квентин посмотрел на меня с невинной радостью: – Просто поразительно. Видишь, моя дорогая, этот человек наверняка нам поможет.

– Каким же образом, – продолжил расспросы детектив, – вам удалось спастись и все рассказать?

Тут Квентин скромно опустил глаза:

– Я прожил в Индии почти треть жизни, сэр, и, похоже, приобрел некоторые экзотические привычки. Одно из моих приобретений – преданный домашний зверек. Я никуда не езжу без него.

Холмс буквально подскочил в кресле:

– Конечно! Мангуст.

Квентин бросил на меня еще один притворно-удивленный взгляд:

– Разве это не замечательно, моя дорогая! Мистер Холмс практически все предвидит. Конечно, он разрешит все наши проблемы. Вы, мистер Холмс, очевидно, знаете, что мангуст больше всего любит смертельные танцы с коброй. Видимо, завидев противника, моя Мессалина мгновенно выскочила из клетки – она невероятно умное и ловкое животное. Вернувшись, я нашел лишь дохлую кобру… прости, дорогая… и слегка порванные шторы: Мессалина иногда любит полазать.

Мистер Холмс достал карманные часы и молча уставился на них, пока золотая цепочка раскачивалась, словно гипнотизируя нас. Среди ее звеньев сверкнуло крохотное желтое солнце – золотой соверен, подвешенный на цепочку в качестве причудливого сувенира. Я обрадовалась, что заметила эту деталь и смогу благополучно сообщить ее Ирен, как мне было приказано. (Разумеется, я никогда не смогла бы передать подруге ужасные слова из записей доктора Уотсона, будто Шерлок Холмс одержим ею.)

Сыщик вдруг поднял голову, прислушиваясь, как зверь:

– Ага, я слышу на лестнице шаги моего друга. Как удобно, что ваш рассказ достиг того момента, который наверняка его заинтересует.

Он встал и открыл дверь для человека, которому я не удивилась: перед нами стоял тот самый доктор Уотсон, чьи записи я бесстыдно читала и под чьим столом ненамеренно пихнула ногой мертвую змею.

Во время приветствий я слегка нервничала, поскольку мисс Баксли выразила огромное удивление, что мистер Холмс знает доктора Уотсона, но сам доктор лишь вежливо кивнул нам с Квентином. Все внимание доктора было приковано к его другу.

– Я рад видеть, мисс Баксли, – резко произнес Уотсон, – что вам удалось вернуть вашего пропавшего жениха… э… мистера Блоджетта, верно? – Он повернулся к своему товарищу: – Холмс, какое отношение это имеет к происшествию в Паддингтоне? В записке вы обещали разгадку.

– И мы ее услышим, Уотсон, – произнес мистер Холмс, явно довольный собой, указывая другу на обитое бархатом кресло, в котором, наверное, было слишком жарко в такой день. – Пожалуйста, продолжайте, мистер Блоджетт.

– Осталось добавить совсем немного. Я незаметно избавился от змеи…

– Вот здесь в рассказе самое важное, – вполголоса прокомментировал мистер Холмс.

– …но боюсь, что причиной этого вероломства стала старая тайна, которую я помню со времен войны.

– Война? – спросил доктор Уотсон. – Вероломство?

– Мистер Блоджетт сейчас нам объяснит. – Мистер Холмс сосредоточил все свое внимание на Квентине.

Теперь настало время, когда мой спутник мог изложить свою истинную историю среди фальшивой конструкции из наших выдумок, и он рассказал детективу и его другу то, что уже открыл Годфри, Ирен и мне.

Квентин с увлечением говорил о своей шпионской деятельности в Афганистане и о подозрениях в отношении другого британского агента-шпиона по имени Тигр, который оклеветал его друга лейтенанта Маклейна. Он ярко описал, как получил удар по голове после разговора с Маклейном и как очнулся на следующий день среди хаоса британского отступления.

Доктор Уотсон сначала слушал внимательно, потом начал немного беспокоиться, постукивая пальцами по бархатной обивке своего кресла и поворачиваясь, чтобы найти более удобную позу для ноющей ноги.

– Погодите, – вмешался доктор Уотсон, когда Квентин остановился, чтобы перевести дух. – Мисс Баксли думала, что я оказывал вам помощь. Я помню в своей практике лишь один случай ранения головы в Майванде. Вскоре после этого меня самого ранила в плечо афганская пуля. Вы могли быть тем человеком, которого я лечил, но я не готов в этом поклясться, Блоджетт. Простите.

Квентин подался вперед с дивана:

– А я готов, доктор Уотсон, потому что не сомневаюсь! Я действительно был тем, кому вы оказывали помощь за несколько мгновений до того, как сами были ранены в плечо. Боже, как замечательно, что мы снова встретились почти через десятилетие после Майванда. Помните пыль?

Доктор Уотсон коротко рассмеялся:

– Пыль и повсюду фанатики-гази – кто такое забудет? Но должен признаться, Блоджетт, что даже не помнил точно момент своего ранения, пока мисс Баксли не восстановила события, расспрашивая о вас несколько дней назад.

– Как вы нашли доктора Уотсона? – неожиданно спросил Шерлок Холмс.

Квентин был готов к вопросу:

– По фамилии. Он упомянул ее в Майванде, и это было едва ли не первое, что я вспомнил, когда вернулись мысли о прошлом. – Квентин с искренним воодушевлением повернулся к Уотсону. – Вы не представляете, какое облегчение для меня, что я вижу вас снова, доктор! В какой-то мере это вознаграждение за потраченные мной впустую годы беспамятства.

– Я сам восстановил некоторые потерянные воспоминания, – признал доктор.

– Эти тайны со страшной скоростью раскрываются без моей помощи, – сухо заявил мистер Холмс. – Кажется, вас, джентльмены, объединяет нечто большее, нежели встреча на поле боя и печальные воспоминания. Недавно вы оба получили по азиатской кобре.

– И Блоджетт? – переспросил доктор Уотсон. – Что происходит, Холмс? В Лондоне новая зараза – импортные змеи?

– За ответом нам придется обратиться к мистеру Джасперу Блоджетту. И пусть начнет с объяснения, как ему удалось найти вас как раз вовремя, чтобы натравить на кобру своего дрессированного мангуста в вашей приемной.

– Быть не может! – Похоже, доктор Уотсон испытал искренний шок. – Мангуст! Мне это даже в голову не пришло, Холмс.

– Значит, хорошо, что мне пришло, хотя я еще не успел выследить владельца мангуста. Помните следы на вашем подоконнике? Очевидно, это когти животного. Итак, мистер Блоджетт?

– Все очень просто, мистер Холмс. Когда я, наконец, вспомнил фамилию своего спасителя, я решил найти в Англии врача по имени Уотсон, потому что в последний месяц понял, что Тигр идет по моему следу. Действительно, когда я попытался обнаружить имя доктора Уотсона в записях в Пешаваре, выяснилось, что предыдущий посетитель недавно их нашел и изъял. Тогда я понял, что ваша жизнь в опасности, доктор, и поэтому приехал в Лондон. Я определил ваше место жительства и стал наблюдать за домом, планируя представиться вам, если решу, что вы подходящий кандидат, но вскоре стало ясно, что вы – тот самый доктор Уотсон. Именно в ту ночь я увидел преступника, залезшего в дом и принесшего коробку в ваш кабинет. Возможно, я не детектив… – здесь Квентин со скромной гордостью кивнул мистеру Холмсу, – но я знаю, что обычный грабитель не приносит вещи, кроме нескольких орудий взлома, в дом, куда собирается проникнуть. Я заглянул внутрь через окно, после того как он ушел – и все подчистил за собой, – и вскоре услышал шуршание твари, от которой стынет кровь любого, кто провел некоторое время в Индии, – кобры.

– Без сомнения, мангуст был при вас, – предположил Холмс с некоторым пренебрежением.

– Я обнаружил кобру в своем номере в отеле и после этого никуда не хожу без мангуста, – сказал Квентин с таким чувством, что я лишь через мгновение сообразила, что это абсолютная неправда.

Наступило молчание, в течение которого Квентин и мистер Холмс сверлили друг друга взглядом, сузив глаза. Квентин излучал уверенность. Я даже преисполнилась извращенной гордости за него, хотя он откровенно лгал. Мистер Холмс демонстрировал другое отношение, которое я не могла точно определить. Возможно, это был скептицизм.

– Продолжайте, – поторопил детектив моего предполагаемого жениха.

Квентин только добавил:

– Я нагнулся к подоконнику, поставил клетку, и Мессалина выскочила и сделала свою работу…

– Ах, Джаспер, – я обнаружила, что жеманничаю, как настоящая невеста (и на короткое мгновение я странным образом почувствовала, что ею и являюсь), – неужели ты не боялся, что ужасная змея победит твоего очаровательного зверька, особенно в темноте?

– Что ты, что ты, Мэй! – воскликнул он с таким чувством, что я не сразу узнала свое новое имя. – Мне не о чем было беспокоиться. Мангуст не размышляет, когда сталкивается с коброй, и Мессалина еще ни разу не проиграла. Кобра может быть вялой и медлительной, хотя всегда остается смертельно опасной.

– В самом деле, мисс Баксли, – сказал хозяин дома, выражая не слишком искреннюю поддержку, – мы, люди, можем извлечь урок из столкновения мангуста и кобры. Результаты можно применить к ежедневным событиям в Лондоне.

Меня не покидало странное ощущение, что детектив играет со всеми нами, включая своего друга, – так мангуст обыгрывает более медлительную змею. Сейчас он напоминал мне Ирен, когда она уподоблялась сфинксу. Меня даже слегка передернуло от осознания этого факта. Мистер Холмс казался таким же хладнокровным, каким его описал друг на страницах, которые я прочла в Паддингтоне: «…холодный, точный, но поразительно уравновешенный ум». Теперь я неожиданно сообразила, что Ирен в какой-то степени обладает той же патологической отстраненностью.

– Закончив работу, Месси прыгнула обратно в свою клетку, – сказал Квентин, наверняка описывая реальные события. – Я ее закрыл и выскользнул прочь, зная, что, даже если служанка доктора Уотсона слегка испугается, когда будет убираться завтра, жизнь доктора в безопасности.

– Так и было. – На этот раз содрогнулся доктор Уотсон. – Змею нашли у меня под столом, совсем мертвую. Получается, ее поместили туда, чтобы она ужалила меня в ногу.

– Мангуст мистера Блоджетта предотвратил трагедию и повторную травму ноги, Уотсон, – протяжно произнес детектив в своей раздражающей манере всезнайки.

– Да не было никакой первой травмы ноги, Холмс! – отозвался доктор Уотсон с некоторым раздражением. – У меня всего лишь затекают суставы, и это остаточные симптомы брюшного тифа. Лондонская погода слишком сырая для того, кто жарился в печи Афганистана и Индии.

– Абсолютно верно, – пылко подтвердил Квентин.

Мистер Холмс развернулся к нему; по виду сыщика было понятно, что ему надоело играть со слишком ручной добычей.

– Так у вас есть объяснение этому злодейству, мистер Блоджетт, или вы хотите, чтобы объяснение нашел я?

Квентин застыл, изображая потрясение:

– В самую точку, мистер Холмс. У меня есть подозрения, и мы можем предъявить две мертвые кобры в качестве доказательства, что ведется нечестная игра.

– Если не считать нечестного исхода битвы при Майванде, – подсказала я.

Квентин кивнул с серьезным видом:

– Это больше, чем нечестный исход битвы, моя дорогая. Если мои подозрения верны, то шпион, которого я знал как Тигра, тайно работал на русских, а это может означать, что наши войска потерпели поражение единственно из-за предательства. Были погублены очень многие жизни, а не только Маклейн.

– Что вы говорите, Блоджетт? – переспросил доктор Уотсон. – Англичанин предал своих? В Майванде случилась настоящая резня. Я был свидетелем битвы до того, как меня самого ранили. Шестьдесят шестой Беркширский держал оборону и понес страшные потери, прикрывая наше отступление. Меня ужасно расстроит известие, что жертв можно было избежать.

– Если я прав, доктор Уотсон, – заявил Квентин, – то как минимум можно было избежать вашего ранения. Теперь я считаю, что пуля, попавшая вам в плечо, предназначалась мне. Тигр знал, что я его подозреваю. Я уверен, что это он стукнул меня по голове в ночь перед битвой, намереваясь убить, чтобы потом происшествие списали на несчастный случай. Во время отступления он увидел, что я жив, а вы оказываете мне помощь, и под прикрытием пыли и паники снова постарался меня убить. Вот почему я проделал сюда весь этот путь после стольких лет: чтобы предостеречь вас и сохранить вам жизнь. Я считаю, вы тогда спасли меня, приняв пулю, предназначенную мне.

Ничто не могло опровергнуть искренность слов Квентина, ведь сейчас он не лгал: беспокойство заставило его вернуться в Англию, хотя это было не только страшно, но и опасно для него. Два ветерана сидели в молчании от нахлынувших эмоций, пытаясь осмыслить свои чувства.

– Мой дорогой друг, – сказал мистер Холмс Квентину с гораздо большей теплотой, чем раньше, – по-моему, нет сомнения, что вы спасли жизнь Уотсона, принеся своего пушистого союзника в его приемную, и за это я вам очень благодарен. По поводу кобр можно не волноваться. Но это не значит, что загадка разгадана или что злоумышленники престанут перед правосудием. У вас есть доказательства, что Тигр в самом деле шпион и предатель, как вы утверждаете?

– Только это, мистер Холмс. – Квентин полез в нагрудный карман своего покупного костюма и достал бумагу, которую мы с Ирен добыли накануне из афганской сумки доктора Уотсона.

Мне было неприятно смотреть, как Квентин передает документ детективу, который его подхватил и поднес к свету окна эркера. Ирен настаивала, что копия записки более чем девятилетней давности не обманет знаменитого детектива, поэтому Квентину пришлось расстаться со своей ценной бумагой, единственным доказательством предательства Тигра, если загадочные каракули действительно могли это доказать. И все же мне не нравилось, что Квентин отдает еще один кусок своего прошлого, ради которого многим пожертвовал в своей жизни.

– Теперь у нас есть с чем разбираться! – воскликнул мистер Холмс. – Уотсон, мою лупу!

Он сгорбился над документом, чуть ли не пожирая его глазами. Когда его партнер принес увеличительное стекло, мистер Холмс обследовал листок вдоль и поперек и сверху донизу с обеих сторон.

– Ха! Обрывок бумаги из Санкт-Петербурга с содержанием льна не менее сорока процентов, оторван так удачно, что отсутствует водяной знак. – Его тонкие пальцы гладили документ с тем же удовольствием, с каким чувствительные кончики пальцев Ирен оценивали гладкость китайского шелка. – Бумага тонкая, но крепкая; похоже, материал состарился естественным путем. Сначала ее хранили в условиях жары – некоторые волокна высохли.

– Тут нет ничего таинственного, – заметил Квентин. – Я заполучил ее в афганской степи во время страшной июльской жары.

Мистер Холмс едва взглянул в его сторону.

– Значит, с тех пор… очень странно. Я бы сказал, что она чуть не сгнила, пролежав б́ольшую часть времени в прохладном, влажном климате. Где она хранилась все эти годы, мистер Блоджетт?

Я старалась не сверлить обличающим взглядом доктора Уотсона, который позволил бесценному документу валяться в гардеробе Паддингтона, конечно, не подозревая об этом. Впрочем, незнание – не оправдание.

– Ну, – произнес Квентин в поисках объяснения, которое не выдало бы нашего недавнего изъятия бумаги, – она была со мной. В Индии. В основном я обитал в прохладном горном районе, – солгал он с таким убеждением, что я восхитилась, слушая его. – Во время сезона дождей климат там и правда ужасно влажный.

– Хм. – Мистера Холмса, похоже, такое объяснение не убедило. – О нем определенно мало заботились.

– Я почти ничего не помнил, пока снова не получил удар по голове, – объяснил Квентин. – Огромная удача, что я вообще сохранил документ.

– Да, – заметил Холмс, – удача и совпадения имеют большое значение в этом деле. Что касается букв на бумаге, эксперт по языкам сможет лучше их перевести, но они написаны по-русски кириллицей и там упоминаются географические названия. Я узнаю русское слово «тигр». – Детектив слегка улыбнулся. – Меня приглашали расследовать кое-какие дела в России, в том числе убийство Трепова в восемьдесят восьмом. Возможно, вы о нем слышали. Эти русские весьма… э… решительные люди.

Мистер Холмс неожиданно опустил увеличительное стекло и прошел к дивану:

– Боюсь, не могу вам помочь. Этот обрывок не содержит ничего инкриминирующего. Остаются только ваши слова о том, что вы вынули его из вещей этого Тигра, чье настоящее имя вы даже не знаете.

Не могу передать, насколько лениво-пренебрежительный тон использовал детектив, – весь его интерес к этому делу как будто сразу исчез.

– Мистер Холмс! – резко сказала я. – Странно, что вы, знаменитый детектив, упустили такой очевидный вопрос. Мы знаем имя Тигра, потому что мой поверенный обнаружил его военные записи. Мы даже знаем название его лондонского клуба. Раз он имеет привычку разбрасывать живых кобр на пути у других людей – не его вина, что пока змеи умирали, не успев причинить вреда, – думаю, что человек, глубоко заинтересованный в раскрытии преступлений в нашей столице, мог бы проявить немного меньше скуки и немного больше… энергии.

Доктор Уотсон торопливо вмешался:

– Вы должны простить леди за недовольство, Холмс. Как видите, она чрезвычайно преданна мистеру Блоджетту.

Тут детектив наклонился вперед и пронзил меня пристальным взглядом. Я прикусила губу, почти готовая неожиданно признаться в обмане, лишь бы прекратить этот беспощадный осмотр.

– Да, Уотсон, преданность женщины похвальна, хотя часто направлена не в ту сторону, что и ее гнев. – Сыщик повернулся к Квентину: – Вы можете объяснить, почему ваш Тигр ждал девять лет, прежде чем начал преследовать вас и доктора Уотсона?

– Он считал, я неопасен, – быстро ответил Квентин. – Я утратил память и блуждал по Индии и Афганистану. Но все же он мог подозревать, что в бреду я сообщил доброму доктору о бумаге и о предательстве. Однако покушения на мою жизнь начались лишь в тот момент, когда я рискнул вернуться с Востока.

Мистер Холмс осторожно похлопал бумагой по открытой ладони:

– Вся эта история похожа на опереточную постановку. Если бы она не касалось Уотсона, я не стал бы тратить на нее время, но я взгляну на вашего страшного Тигра, хотя подозреваю, что Лондон его укротил. Как его имя?

– Полковник Себастьян Моран. Он член Англо-индийского клуба.

– По вашим сведениям, мистер Блоджетт, вы его не видели после возвращения в Лондон?

Мы одновременно затрясли головами.

– Уотсон, есть ли этот джентльмен в моей картотеке?

Доктор еще раз встал, чтобы исполнить указание великого человека, и достал массивный том с книжной полки над письменным столом, заваленным разным домашним барахлом: курительными трубками, склянками и прочими причудливыми вещами, среди которых, без сомнения, находились и приспособления, необходимые для употребления кокаина.

– Здесь есть упоминание, Холмс! Полковник Себастьян Моран записан между «Мораис, Сабато, родился в Легорне, Италия, эксперт в изготовлении итальянских подделок, эмигрировал в Соединенные Штаты в пятьдесят первом году» и графиней Моркар.

– Нам не нужны данные по ее светлости, – сказал мистер Холмс. – Какие есть записи на полковника Морана?

– Моран, Себастьян, родился в тысяча восемьсот сороковом году. Полковник в отставке. Ранее служил в Первом Бангалорском полку. Окончил Итонский колледж и Оксфордский университет. Охотится на крупного зверя в Индии. Участвовал в кампаниях Джовакской, Афганской, Чарасиабской (дипломатическим курьером), Шерпурской и Кабульской. Клубы: Англо-индийский, Танкервильский, карточный клуб «Багатель».

Мистер Холмс сосредоточил на Квентине свой строгий взгляд:

– Однако никакого упоминания о Майванде?

– Тигр был шпионом, – ответил Квентин. – Он не всегда объяснял свои передвижения, и об этом ничего не говорилось в военных донесениях.

– Допусим. Что-нибудь еще, Уотсон?

– Он автор двух монографий: «Охота на крупного зверя в Западных Гималаях», напечатана в восемьдесят первом, и «Три месяца в джунглях» в восемьдесят четвертом.

– Если охотник привык к такой добыче, то семейного доктора из Паддингтона можно посчитать снижением планки, – произнес мистер Холмс с неожиданными лукавыми искорками в обычно пронзительном взгляде. – Однако к любой угрозе, даже маловероятной, в отношении моего друга следует отнестись очень серьезно, – добавил он, а его глаза снова обратились к нам и стали холодными и недоверчивыми. – Я поразмышляю над делом этого Морана. Зайдите ко мне завтра в четыре часа.

– Это чудесно… – начала я.

– Завтра в четыре часа? – эхом повторил Квентин. – Конечно, одних суток недостаточно, чтобы разобраться в такой тайне.

– Для меня достаточно, – резко произнес мистер Холмс. – Признаться, у меня есть пара соображений по поводу этого дела, которые могут принести скорые плоды. – Он повернулся к нам спиной и начал рыться среди приличного нагромождения предметов на каминной полке. Я заметила, как он поднял персидскую домашнюю туфлю – на мой вкус, самый изысканный предмет из его скарба – и вытащил оттуда щепотку табаку.

Мы с Квентином неловко поднялись, поняв, что беседа неожиданно закончилась. Затем, к моему ужасу, среди причудливых вещей, разбросанных в беспорядке, мой блуждающий взгляд нашел один знакомый предмет – кабинетную фотографию Ирен в вечернем платье! Она стояла рядом со стопкой бумаг, приколотых к деревянной каминной полке большим ножом.

Вероятно, я всхлипнула, неожиданно резко втянув воздух. Какой бы ни была причина, Уотсон поспешил броситься ко мне.

– Не стоит волноваться, – успокаивал меня добрый доктор. – Холмс умеет быстро делать свою работу, если настроится и обдумает дело, и ему обычно удается помочь людям в гораздо более безнадежных случаях, чем ваш.

– Ох, очень надеюсь, доктор Уотсон! – воскликнула я вполне искренне. Квентину пора было начать жить свободной жизнью, не омраченной зловещей тенью Тигра, а мистеру Холмсу, конечно, следовало потрудиться, чтобы заработать трофей, который он присвоил во время событий в Брайони-лодж. Ирен предполагала, что снимок будет утешительным призом для короля, но этот детектив, этот… нахал… забрал его. Тогда я видела, как он его получил, но не знала ни о холодной, зависимой от кокаина натуре Шерлока Холмса, ни о его явной одержимости моей дорогой подругой. Как удачно, что я настояла на своем и не пустила Ирен вместо себя! Ничего хорошего из дальнейшего взаимодействия этих двух личностей однозначно не вышло бы.

– Будьте осторожны, – посоветовал Квентин доктору, когда они, прощаясь, пожали друг другу руки, и я энергично закивала. – Мой рассказ может звучать экстравагантно, но он правдив. Вы видели доказательство на коврике в вашей приемной.

– Если есть какая-нибудь возможность вырвать клыки у этого человека-гадюки, который, как вы подозреваете, ответствен за гибель в Майванде стольких хороших людей, будьте уверены: Шерлок Холмс, даже если он и не разделяет ваших опасений, лучше всех справится с такой задачей.

– Спасибо за вашу заботу, – сказала я доктору на прощанье, спрашивая себя, обнаружит ли когда-нибудь бедняга, что его афганская сумка исчезла.

– Всего доброго, мисс Баксли, мистер Блоджетт. Желаю вам обоим огромного счастья, – добавил Уотсон с теплотой.

Я зарделась, как невеста, услышав его пожелание. Пусть оно и было адресовано не по назначению, однако почему-то доставило мне огромное удовольствие.

Квентин взял меня под руку самым подобающим образом, конечно, продолжая играть роль Джаспера Блоджетта.

– Посмотрим, что принесет нам завтрашний день, – туманно произнес он.

– Спасибо, – повторила я, обращаясь к врачу с золотым сердцем. Мне хотелось ему сказать, что он найдет гораздо больше удовлетворения, заботясь о собственном домашнем очаге, нежели сопровождая своего необычного друга в его диких приключениях криминального характера. Подобное партнерство до добра не доведет, а жалкие черновики доктора, насколько я могу судить, годятся разве что на растопку.

Но скромность запечатала мои губы. Вместо того чтобы поразить доктора Уотсона своей честностью, я лишь пробормотала трусливое «всего доброго» и вышла.

– О, настоящий лакомый кусочек! Веселее представлений Панча и Джуди[50]. Так вы говорите, что завтра к четырем часам мистер Холмс, хоть и без энтузиазма, но собирается разделаться с полковником Себастьяном Мораном? Вот бы мне присутствовать при этом поединке! Вы просто обязаны мне все рассказать!

Ирен перестала кружить по гостиной своего люкса и опустилась на вышитую оттоманку; радостно поерзав, она, как маленький ребенок, уставилась на нас с Квентином.

Мы уже сообщили ей все, что смогли, но наши усилия не удовлетворили ее голод.

– Что за странные вещи лежали там и где конкретно, Нелл? Ты понимаешь, насколько расплывчаты твои описания? Ты должна запечатлевать в памяти все, что тебя окружает, как актер запоминает декорации сцены, чтобы полнее передать чувства. Важна любая деталь. Такой человек, как Шерлок Холмс, вряд ли переносит тривиальность, поэтому не потерпит никаких ненужных мелочей.

– Я заметила золотую монету на его цепочке от часов, – неуверенно произнесла я.

– Отлично! – Примадонна громко захлопала в ладоши, выражая благодарность за любые малые крупицы наблюдений, которые я не упустила. – Золотая монета. Не самый оригинальный брелок для часов, однако… показательно.

– Что за золотая монета? – спросил Годфри, нахмурившись.

– Соверен.

Теперь нахмурилась Ирен:

– Соверен? Но ведь это… – Она неожиданно замолчала.

– Что?.. – спросил Годфри.

– Очень странно, – закончила она с легким смехом. – Кто мог ожидать, что Шерлок Холмс украсит свою цепочку для часов столь пошлым символом? – И она погрузилась в молчание, хотя я упомянула еще несколько странных деталей, например, табак в персидской туфле и плетеное кресло.

– Главное, – заявил Квентин, – что этот Холмс согласился расследовать дело, хотя поначалу и не хотел. Я почувствовал, что у него есть другие цели, помимо очевидных.

– Ага! – Ирен снова ожила, как марионетка, которую дернули за ниточки. – Полагаю, у него всегда есть собственные цели. Такой человек никогда не проигрывает, решая основную головоломку. Зачем еще, как вы думаете, я послала вас к нему, мои бедные заблудшие детишки?

– В силу своего извращенного любопытства, – немного дерзко ответила я.

Мне не понравилось, что меня обвинили в неспособности проделать мысленную инвентаризацию хлама квартиры дома 221-б по Бейкер-стрит. Естественно, я ничего не сказала о том, какое почетное место было предоставлено фотографии Ирен. Это еще больше повысило бы самооценку моей подруги, а Годфри было бы неприятно это слышать.

Ирен беспечно пожала плечами:

– Ей-богу, я должна сама увидеть этого гения криминальных расследований. Завтра я собираюсь отправиться туда как мисс Баксли.

– Ирен! Не смей.

– А вот и посмею. На тебе была скрывающая черты вуаль, Нелл, и я ее тоже надену. Моего актерского таланта и техники маскировки вполне достаточно, чтобы преодолеть любое несоответствие в нашем росте или цвете волос. Ох, я уже мечтаю, как сама увижу логово детектива. Кто знает, когда мы снова окажемся в Англии?

– Ирен, я пожертвовала собой: мне пришлось говорить неправду, прикидываясь фиктивной невестой. Так пусть моя жертва хотя бы не окажется напрасной. Я абсолютно не желаю слышать о том, что ты вмешаешься в план, который отлично работает и без тебя, лишь бы удовлетворить свое непомерное любопытство.

– Я согласен, – неожиданно выступил Годфри. – Будь ты хоть трижды гений маскировки, Ирен, здесь ты рискуешь сорвать все мероприятие. Кроме того, заменив Нелл, ты слишком близко подойдешь к разоблачению. Одно дело – прятаться за маловероятным фасадом уличного воришки или гранд-дамы, но совсем другое – изображать Нелл. Слишком мало маскировки и слишком много риска.

– Спасибо, констебль, – проворчала она в ответ, признавая правоту мужа.

Чем дальше персонаж от оригинального облика, тем больше вероятность обмана. Например, Годфри, которого я никак не ожидала увидеть в роли полицейского, сумел благополучно препроводить нас всех из музея в экипаж, причем ни Квентин, ни я даже не узнали его, хотя на нем не было почти никакого камуфляжа, кроме шлема и фальшивых усов.

– Вряд ли мне удастся использовать накладные усы в роли Нелл, – хмуро согласилась Ирен. – Ладно. В другой раз.

В тот вечер мы обедали в ресторане Симпсона на Стрэнде, известном своим ростбифом с кровью, который Квентин поглощал с жадностью изгнанника. Вечер получился приятным и почти спокойным. Мы все вчетвером болтали как старые друзья, а Квентин и я то и дело вспоминали новые детали нашего посещения Бейкер-стрит, которые развлекали наших слушателей. Я на самом деле ощущала, что мы с Квентином в каком-то смысле стали сообщниками в этом приключении, хотя и с болью отдавала себе отчет, что необходимость скоро отпадет и наши пути разойдутся.

Вечер завершился традиционным курением в гостиной Нортонов – я была благодарна, что хотя бы шторы моего номера не подверглись воздействию клубов дурно пахнущего дыма. Но как я могла запретить своим друзьям столь малый порок, особенно в преддверии грядущего триумфа?

– Шерлок Холмс – ключ ко всему, – экспансивно разглагольствовала Ирен, лежа в небрежной позе на диване в своем вечернем муслиновом платье светло-персикового цвета. – Проблема, испортившая жизнь Квентину, также отозвалась эхом в дальних коридорах власти. Я убеждена, что мистер Холмс может обезоружить полковника Морана, иначе я никогда бы не послала вас к нему.

– Жаль, – заметил Квентин, – что новостей придется ждать до завтра.

– Да, верно. – Ирен улыбнулась ему с пониманием: – Должно быть, вам не терпится поскорее увидеть семью.

– Если честно… я скорее боюсь встречи с родными. Я не знаю, как они меня примут после столь долгих заграничных странствий.

– С распростертыми объятиями! – заверила его примадонна. – У меня предложение: если после вашей второй встречи с мистером Холмсом результаты его изысканий убедят вас, что вашей жизни уже не угрожает опасность и нет необходимости держаться подальше от семьи, вы с Нелл можете нанести визит на Гросвенор-сквер.

– Ох, Ирен, я не имею права портить такой момент! – возразила я.

– Почему же портить? Ты много лет назад имела отношение к этой семье. Недавно они снова встретились с тобой. Знакомое лицо смягчит для них возможную неловкость. Ты идеальный посредник для такого случая.

– Это правда, – произнес Квентин и с надеждой спросил: – Вы поедете со мной, Нелл? В конце концов, не встреть я вас в Париже, я бы и не надеялся на воссоединение с семьей.

– Не вижу необходимости в моем присутствии…

– Необходимости и нет, Нелл, – сказала мне Ирен. – Это простая любезность.

– Конечно, не стану возражать, раз речь идет о любезности…

– Значит, решено, – заявила Ирен с таким видом, будто уладила жизненно важный вопрос.

Она умела быть очень настойчивой, особенно окружающие сопротивлялись ее воле.

Глава тридцатая

Вялый финал

Холмс вызвал меня запиской из Паддингтона на Бейкер-стрит в полдень на следующий день после его разговора в Джаспером Блоджеттом и его невестой. Наша служанка Пруденс отказывалась даже ступать на мой ковер после происшествия с коброй, поэтому мне пришлось забрать записку в дверях приемной, а потом пойти к окну, чтобы ее прочитать.

«Уотсон, – значилось в послании, – приезжайте. Проблема решена».

На сей раз мой интерес к делу выходил далеко за рамки праздного любопытства: удастся ли Холмсу остановить человека, который собирается убить меня и Джаспера Блоджетта? За все утро в мою дверь не постучал ни один пациент, поэтому я посвятил время мемуарам, сочиняя очередной рассказ под названием «Приключение хитрой дивы». Хотя Холмс высмеивал мои литературные амбиции и пристрастие к «сенсационности», как он это называл, мне было даже жаль оставлять место за письменным столом, потому что меня полностью поглотило повествование об авантюре, которую эта женщина провернула в Брайони-лодж.

Я сообщил жене, куда направляюсь, и быстро дошел до станции Паддингтон, размышляя по пути о реальной жизни и ее отличии от литературных выдумок. Мне действительно очень хотелось узнать, что выяснил Холмс о негодяе, который принес ядовитую змею в мою приемную.

По приезде я обнаружил, что окна в квартире дома 221-б по Бейкер-стрит открыты, Холмс сидит в плетеном кресле, положив ноги на оттоманку, а знакомая трубка наполняет воздух своим ароматом.

– Ах, Уотсон, вы неизменно вовремя, как сборщик налогов. Садитесь. Миссис Хадсон оставила с ланча немного тарталеток с лимонным творогом.

– О, превосходно, Холмс. Но я полагал, что вы ждете вчерашних гостей к четырем часам.

Холмс положил свою черную глиняную трубку в пустое глубокое блюдо:

– Нет, боюсь, вчера вы в последний раз видели мистера Джаспера Блоджетта и его весьма решительную невесту мисс Баксли.

– Надеюсь, на них не совершили очередное покушение… на этот раз успешное?

На лице Холмса появилась усталая улыбка.

– Конечно нет, мой дорогой друг. Они в такой же безопасности, как любой человек в современном Лондоне – например вы.

– Значит, вам удалось совершить чудо, навсегда лишив Тигра когтей?

– Не мне, Уотсон. Моему брату Майкрофту.

Я нахмурился, озадаченный словами детектива, а он встал и подошел к каминной доске; его взгляд праздно блуждал по фотографии той самой женщины, чьи действия как раз и служили темой моих заметок.

– Тут дело гораздо более сложное – и опасное, – чем кобры-убийцы и невыполнение шпионской работы много лет назад в Майванде, – задумчиво протянул детектив. – Оно затрагивает самые известные фигуры в правительствах трех стран, Уотсон. Полковник Моран имеет влияние на двух из них, поэтому была проделана непростая работа, но впредь он уже не побеспокоит ни вас, ни мистера Блоджетта. У него теперь есть заботы поважнее, чем решать старые споры.

– Какая прекрасная новость, Холмс! Мэри очень терпеливая женщина, но история с посещением нашего дома той рептилией была ей весьма неприятна.

– Не сомневаюсь. Поэтому я и хотел как можно скорее сообщить вам о положении дел. Определенные факты нынешнего расследования нельзя предавать гласности и даже рассказывать о них паре, которая поручила мне работу: риск слишком велик. Этот полковник Моран очень порочная личность, Уотсон. Так что его посланники – рептилии гораздо более честные, чем их владелец.

– Вы видели его?

– Более того. Мне пришлось его выгнать с помощью кнута из Англо-индийского клуба, – усмехнулся Холмс, снова опускаясь в кресло.

– Правильно!

– Видите ли, дружище, мне было известно о его существовании еще до появления несчастного Блоджетта. Однако дело было столь деликатное, что мне пришлось притвориться более несведущим, чем на самом деле. – Темные брови Холмса сомкнулись над его орлиным носом. – Весьма неприятная необходимость, Уотсон; надеюсь, впредь мне не придется изображать простака.

– Но какое же большее зло причинил этот Моран помимо подозрений о его предательстве в Майванде, когда он ранил меня и напал на бедного Блоджетта?

Холмс вздохнул:

– Я должен попросить вас держать то, что я вам сейчас скажу, в строгом секрете, мой друг. И даже не мечтайте позволить себе доверить эту информацию бумаге.

Я кивнул, приняв в подтверждение своего согласия самое серьезное выражение лица.

– Пожалуйста, не смотрите так мрачно! Худшее уже позади, но фокус в том, что новое дело связано со старым.

– Старым? Каким из них?

– С делом, которым я занимался не так давно и которое касается вашего старого школьного друга Перси Фелпса.

– Но оно ведь раскрыто, Холмс. Меньше недели назад я сидел здесь, на Бейкер-стрит, когда вы передавали Перси пропавшие бумаги под видом завтрака от миссис Хадсон. Никогда не забуду выражение его лица, когда он поднял крышку и обнаружил на блюде рулон бумаги вместо лосося.

– А я никогда не забуду его обморок, – добавил Холмс с улыбкой. – Эта история действительно вымотала бедного парня, иначе неожиданное разрешение его неприятностей не оказало бы на него такого сурового эффекта. Хорошо, что рядом был доктор, который ему помог.

– Никогда не видел более благодарного человека, чем Перси.

– Или более удачливого, Уотсон. Его бесценные бумаги были в целости и сохранности, – заметил детектив. – Вы, конечно, уже знаете, что настоящий преступник, Джозеф Харрисон, сбежал, после того как отдал мне договор и получил от меня несколько ударов.

– Да, – подтвердил я. – Заметьте, что в этом деле все – и Фелпс с невестой, и кабинет министров дяди Перси – предпочитают скромную анонимность правосудию.

– Так же обстоит дело и с историей Джаспера Блоджетта. – Холмс неожиданно поднялся и подошел к открытому окну эркера, чтобы взглянуть на заполненную прохожими Бейкер-стрит. – Вы когда-нибудь замечали, что преступность подчиняется определенным законам природы, Уотсон? Как лепестки цветка зеркально повторяют своих собратьев, так и злосчастные деяния криминального ума часто создают параллельную симметрию.

– Нет, Холмс, не могу сказать, что замечал.

– Посмотрите на жениха и невесту в обеих парах: обе женщины верны и преданны; оба мужчины страдают от запятнанной репутации и угрозы будущему из-за неподконтрольных им событий. Правда, несчастья в жизни Блоджетта начались девять лет назад, но в остальном ситуации двух наших клиентов не слишком различаются.

А теперь, Уотсон, представьте себе, что на жизнь обоих мужчин влияла одна и та же злая сила: полковник Себастьян Моран, ранее служивший в Индии в армии ее величества, а теперь опять обосновавшийся в Лондоне.

– Значит, Блоджетт был прав?

– О, Блоджетт был более чем прав, но он даже не узнает, насколько велика его правота. Вас не поразило, Уотсон, что дело о военно-морском договоре получило довольно невразумительное завершение?

Я обдумал его вопрос:

– Должен признать, что, если бы мне захотелось изложить историю на бумаге, я решил бы, что финал действительно выглядит вялым и разочаровывающим. Впрочем, вполне благополучным для бедняги Перси.

– В том же положении нам придется оставить и беднягу Блоджетта, Уотсон: он вернулся к своей невесте, он в безопасности, но в неведении. Видите ли, как бы ни были велики долги Джозефа Харрисона, каким бы выгодным ни являлось его положение для кражи документа у будущего свояка из Министерства иностранных дел, какой бы порочностью ни отличалась его натура, он не из тех мастеров интриги, кому под силу разобраться со столь деликатной задачей, как продажа украденного договора Франции, России, или, что вероятнее всего, тому, кто предложит лучшую цену. Джозеф всего только орудие, его просто наняли для совершения кражи.

– Значит, Моран?..

– Уотсон, вы опять пытаетесь вскочить в поезд моей логики со своей обычной поспешностью. Наняв Джозефа, чтобы тот забрал договор, Моран планировал заставить Францию и Россию заплатить приличные деньги за знакомство с текстом документа. Судя по туманным свидетельствам Блоджетта, полковник поддерживал связь с русским агентом еще со времен работы в Афганистане. Я не сомневаюсь, что карьера подлеца привела его во Францию. Кстати, я послал телеграммы относительно этого дела инспекторам Дюбюку и ле Виллару.

– Какая удача, что Блоджетт меня нашел! – воскликнул я. – Без него вам никогда не удалось бы связать два дела.

– Верно. – Холмс снова подошел к каминной доске, чтобы запастись любимым табаком, который хранился в персидской туфле, но остановился и взял фотографию Ирен Адлер: – Какая… поразительная удача. – Он резко поставил рамку на место и начал набивать трубку табаком.

– Как же вы разоружили знаменитого охотника, Холмс? Не похоже, чтобы такого злодея можно было легко запугать.

– Надо знать, с какой стороны подойти, – устало сказал Холмс. – Сначала я поговорил с Майкрофтом, который уже расспросил о полковнике свои дипломатические источники. Нет в Лондоне человека, обладающего лучшим, чем у моего брата, положением, для того чтобы дергать за скрытые нити международных отношений. Майкрофт лишил Морана поддержки в обоих лагерях, раскрыв его двойную игру. Каждой стране нужны шпионы, но никому не нужны агенты противника в собственном тылу. Могу предсказать, что вскоре полковник будет очень занят поисками работы, поскольку его важные покровители в иностранных столицах теперь для него недосягаемы, как снежный барс зимой. Отныне у него нет причин убивать, защищая свое прошлое, поскольку при таком настоящем уже нет смысла его защищать. Кроме того, недавно он поклялся убить меня, и эта цель отвлечет его от более мелкой добычи.

– Боже мой, Холмс! Он говорил серьезно?

– Абсолютно! В Англо-индийском клубе у нас с ним состоялся весьма неприятный разговор. Похоже, мое появление прервало крайне важную карточную игру. Моран – сильный и умный человек, Уотсон, который полностью посвятил себя злодеяниям. Вся его жизнь стала игрой, тигровой охотой, а тигр – самый сильный хищник. Думаю, я мог бы преподать ему пару уроков в этой игре. И разумеется, он уже знает, что, если попробует тронуть хоть волосок на вашей голове, ему придется ответить сразу за все свои преступления, чего он совсем не желает.

– Вы действительно выгнали его из его клуба с помощью кнута, Холмс?

Обычно меланхоличное лицо моего друга озарилось редкой радостью:

– Стены клуба увешаны самыми разными видами экзотического оружия, какие только можно представить, и множеством чучел экзотических животных – жертв этого оружия. Мне под руку попался аргентинский хлыст для быков – вернее, он находился на уровне моего плеча, когда Моран попытался удивить меня револьвером. – Холмс сжал кулаки, с которых еще не сошли отметины, оставшиеся после того как несколько дней назад на сыщика напал с ножом Джозеф. – Видите, как преступления богаты параллелями, Уотсон? На руке Морана теперь почти такой же порез, как у меня, но только от хлыста, а не от ножа. Вы не находите, что тут есть определенная справедливость: человек, который использовал змей для своих грязных дел, был обезоружен длинным кожаным кнутом, похожим на рептилию?

– Возможно, – произнес я неопределенно, занятый выстраиванием в уме параллельной литературной конструкции: две истории двигаются, будто поезда, по схожим путям, которые в конце концов встречаются и сплетаются в дополнительные развязки…

– Но вы не должны ничего об этом писать, Уотсон. Знаю я ваши привычки. Хотя заметки о наших расследованиях вряд ли когда-нибудь увидят свет в публичной печати, все равно слишком опасно доверять их бумаге. Видите, как старый кусок документа, удивительным образом сохранившийся, помог расправиться с Мораном? Придется вам держать язык за зубами.

– Когда-нибудь, возможно, Холмс, обе истории выплывут наружу. – «Морской договор» и «Дело о неподвижных кобрах», мысленно подобрал я названия.

– Когда-нибудь, Уотсон, но не при нашей с вами жизни.

– Будем надеяться, тот день настанет намного позже смерти мерзкого полковника Морана.

– Будем надеяться, дружище, – эхом откликнулся детектив и снова зажег свою трубку, втягивая и без того впалые щеки и делая несколько затяжек. – И приложим все усилия, чтобы так и случилось.

Глава тридцать первая

Нос матери все чует

На следующий день после первой беседы с Шерлоком Холмсом было запланировано множество дел. Сразу же после завтрака мы снова собрались в гостиной Нортонов, где Ирен объявила, что направляется в «Либерти»[51] на Риджент-стрит и что уже приглядела свободные платья в восточном стиле, которыми прославилось это заведение.

– Возьми меня с собой, – попросила я.

– Нелл, ты же ненавидишь все эти модные элегантные штучки, – резко откликнулась Ирен. – Я планировала заказать подарок для Сары и выбрать парочку вещей для себя.

Годфри закатил глаза, услышав о намерениях супруги: «парочка вещей» Ирен неизменно вела к переполнению багажа.

– Разве я не могу переменить мнение? – возразила я, взглянув на Квентина. Мне и раньше казалось, что костюм в сарацинском духе прекрасно сочетался бы с его слегка восточным разрезом глаз.

Ирен набивала ридикюль внушительным свертком фунтовых банкнот.

– Чепуха, – еще резче бросила она. – К тому же мы не подходим друг другу как партнеры для походов по магазинам. Ты всегда отклоняешь мои предложения, а я – твои. Кроме того, мы скоро вернемся во Францию, и я хочу сразу завершить все свои лондонские дела. Мне надо вернуться до твоей встречи с мистером Холмсом.

С этими словами она решительно захлопнула сумочку, которую планировала взять с собой, что определенно указывало как на ее намерение завершить все дела, так и на то, что выбранные ею платья будут доставлены позже.

Когда она ушла, Квентин наконец встряхнулся. С самого утра он выглядел отрешенным. Я же волновалась перед назначенной на вторую половину дня встречей с мистером Холмсом, да и ожидаемое воссоединение Квентина с его семьей служило поводом не только для надежды, но и для тревоги. У Стенхоупа тоже нашлись дела, требующие завершения, среди которых он упомянул насущную необходимость «найти свежий корм для Мессалины». Я не предложила составить ему компанию, как не стала и уточнять особенности его миссии, от души надеясь, что он ищет скорее мясника, нежели продавца мелких домашних животных. Квентин ушел вскоре после Ирен.

Годфри улыбнулся мне поверх раскрытой «Таймс»:

– Время сегодня будет тянуться медленно, Нелл. Возможно, нам тоже имеет смысл прогуляться.

– Нет такого места, куда бы я хотела пойти.

– Даже в «церковь»? – лукаво усмехнулся он.

– Годфри, ты же знаешь, мне пришлось солгать, чтобы улизнуть от тебя. Жизнь Квентина была в опасности.

– Но не посреди же толпы в Музее естественной истории.

– Ты, верно, шутишь?!

– И все же… – Годфри опустил газету, снедаемый тревожными мыслями. – Если полковник Моран мог находиться среди странных личностей, собравшихся в музейном зале, – и он действительно там находился, поскольку выдал себя выстрелом, – то он настоящий мастер перевоплощения. Столь профессиональный лицемер не сравнится ни с Ирен, ни даже с мистером Шерлоком Холмсом – ни, наконец, с мисс Пенелопой Хаксли.

– Годфри, ты несправедлив, помещая меня в компанию профессиональных лицемеров, – ответила я с недовольной гримасой, поскольку знала, что ему нравится дразнить меня. – Но ты и в самом деле беспокоишься?

Он кивнул и машинально провел указательным пальцем по чисто выбритой верхней губе, без сомнения скучая по усам.

– Я боюсь, что Ирен недооценивает хищную природу Морана. Такие люди не сдаются и не прощают, если однажды затаили обиду. Я лишь надеюсь, что не мы являемся объектом его ненависти. Кроме того, Ирен переоценивает и достославного детектива с Бейкер-стрит.

– Так значит, ты полагаешь, что проблемы Квентина неразрешимы?

Годфри вздохнул и сложил газету:

– До наступления второй половины дня я ничего не могу полагать, но зато придумал для нас отличное развлечение, чтобы скоротать время до тех пор, пока не настанет час отправляться на Бейкер-стрит.

– Неужели, Годфри? Что же это за развлечение?

– Зоосад, – ответил он с невероятной гордостью. – Мы идем в зоосад Риджентс-парка.

Едва ли я могла возразить, что моя неприязнь к мертвым животным, выставленным в Музее естественной истории и современных находок, – сущий пустяк по сравнению с отвращением к живым зверям, особенно экзотическим.

Когда в три часа пополудни мы вернулись, у меня рябило в глазах от разглядывания множества причудливых рисунков шкур всяческих тварей. Сара Бернар была бы в восторге.

Гостиная Нортонов не пустовала, хотя Ирен все еще не вернулась. Вместо нее нас приветствовал Квентин, пребывающий в замешательстве. С ним была дама столь солидного возраста и такая хрупкая, что, казалось, ей не под силу сидеть прямо без эбонитовой трости, на набалдашник которой она опиралась, скрестив руки, покрытые прожилками синих вен.

– Годфри, Нелл. – Квентин сделал паузу, как будто пытался собраться с мыслями. – Я хочу представить вам мою мать, миссис Фозерингай Стенхоуп.

Мы с Годфри с изумлением кивнули пожилой леди, окутанной шелками полутраурных оттенков: лиловым, лавандовым и серым. Седовласая голова склонилась в приветствии.

Квентин говорил быстро, как будто в смущении или необычайном волнении:

– Мне следовало бы извиниться за такой сюрприз, но я задумался над вчерашним советом Ирен. Настало время победить свой стыд и встретиться с семьей. Я решил посетить Гросвенор-сквер в соответствующей маскировке, чтобы обезопасить близких. Дома была только мать, но, когда я произнес имя «Квентин», она сразу меня узнала. Ее здоровье ухудшилось, и она по большей части остается в своих комнатах наверху, но когда матушка услышала, что мы с вами, Нелл, собираемся сегодня на Бейкер-стрит, она пожелала участвовать и настояла на том, что будет меня сопровождать, чтобы лично выразить благодарность мистеру Холмсу за мое спасение и возвращение в Англию.

Пораженные, мы с Годфри застыли в молчании, как, должно быть, и Квентин несколькими часами ранее в комнатах верхнего этажа дома 44 по Гросвенор-сквер.

Как отказать в просьбе милейшей старой леди, чьи глаза светло-орехового цвета – совсем как у сына – поблекли до оттенка старого золота?

– Я… я весьма рада познакомиться с вами, миссис Стенхоуп, – промолвила я, сделав неловкий реверанс, будто школьница, и быстро взглянула на Квентина: – Думаю, теперь мне нет необходимости сопровождать вас обоих от Бейкер-стрит до Гросвенор.

– Наоборот, Нелл! – воскликнул он с горячностью. – Вы должны вместе со мной отвезти мать домой. Не представляю, как я откроюсь своим дорогим сестрам без поддержки женщины, которая первая убедила меня вернуться.

– Скажите это Ирен…

– Ирен считает, что я собираюсь и дальше оттягивать время воссоединения, но именно вы были тем человеком, который заставил меня поверить в его возможность – в тот вечер в Нёйи, когда мы беседовали впервые. Я надеюсь, вы больше не сердитесь на меня.

– Нет. Я вообще редко злюсь.

– …Разве что когда ее друзьям угрожает опасность, – вставил Годфри. Он подошел к старой леди и поклонился: – Добрый день, миссис Стенхоуп. Я рад видеть вас.

Благородная дама осторожно сняла слегка дрожащую руку с набалдашника трости и подала для поцелуя Годфри. Адвокат повернулся ко мне:

– Ты, наверное, захочешь привести себя в порядок перед визитом на Бейкер-стрит, Нелл. Как только будешь готова, я уже буду ждать вас в экипаже.

– Да-да, – заметила я многозначительно, перед тем как уйти, – поскольку зоосад оказался слишком душным, многолюдным и… вонючим.

Я не злилась, но была немного раздражена.

«Нельзя осуждать Квентина за внезапный визит к матери, которая считала его давно погибшим», – говорила я себе, шагая в свой номер, чтобы надеть наряд мисс Баксли. Но все же я была разочарована и не могла объяснить почему. Возможно, потому, что в глубине души знала: однажды Квентин вернется в лоно семьи и его внимание ко мне ослабнет. Ведь я, в конце концов, лишь средство, но не цель.

Поездка на Бейкер-стрит потребовала внушительного четырехколесного экипажа, а не уютного кэба, и прошла спокойнее, чем экспедиция, совершенная нами с Квентином днем ранее. Бледно-лиловые перья страуса на шляпке миссис Стенхоуп печально кивали мне, когда коляску трясло на ухабах. Квентин с матерью сидели напротив меня, и она целиком поглотила внимание моего «жениха», пусть даже фиктивного. Теперь мне совершенно не хотелось возвращаться в дом Стенхоупов, хоть я и надела платье-«сюрприз», которое предложила вчера Ирен, и могла без труда привести себя в надлежащий вид даже в коляске по дороге к Гросвенор-сквер.

Почтенная домоправительница вновь впустила нас в квартиру 221-б на Бейкер-стрит, и мы поднялись по ступенькам. Мистер Холмс пригласил нас войти и предложил присесть. В этот раз Квентин с матерью расположились на диване. Я села в плюшевое кресло, которое занимал доктор Уотсон, сегодня отсутствующий.

– Рад встрече с вами, миссис… Блоджетт, – сказал детектив. – Кажется, у меня есть замечательные новости для вашего сына.

Несмотря на свой преклонный возраст, миссис Стенхоуп поняла необходимость сокрытия личности Квентина и охотно включилась в игру.

Она любезно кивнула, хотя и немного рассеянно, и вытащила лорнет из своего лилового атласного ридикюля с оборками. С серьезным видом разложив его, она поднесла линзы к глазам и удостоила мистера Холмса осмотром с головы до ног – только очень старым или же очень юным людям разрешено так себя вести в приличном обществе.

– Спасибо вам… мистер Холмс, не так ли?

Ее голос, который я не имела возможности слышать ранее, оказался из тех, что напоминают курагу, сухую и приторную. Слабый фальцет дрожал посредине слов, испуская неудачные тремоло. Честно говоря, он привел бы в ужас любого обладателя даже минимального музыкального слуха. Черты лица мистера Холмса исказила страдальческая гримаса, и он покорно вздохнул:

– Верно, меня зовут Холмс, мадам, как и вас – Блоджетт.

Эта фраза, как и нелепое выдуманное имя, повисла в воздухе. Я с трепетом ждала ответа знатной леди. Она могла забыть о нашей договоренности и сказать правду.

– Типичные британские фамилии, что одна, что другая, – в конце концов проскрипела миссис Стенхоуп фальшивой скрипкой. – Я с облегчением узнала, что вы освободили моего давно потерянного Джаспера от грозившей ему опасности. Как вам это удалось, молодой человек?

Мистер Холмс с примирительным взглядом и заговорщицкой улыбкой повернулся к нам с Квентином:

– Мне искренне жаль, но детали должны оставаться нераскрытыми. Безусловно, вы понимаете, что в майвандском деле замешаны люди, которые теперь занимают высокие посты в правительстве. Кроме того, я могу гарантировать вам, что некоторые из этих публичных и весьма важных персон также хотят быть уверенными, что полковник Моран больше вас не потревожит.

Квентин нахмурился:

– Тогда репутацию бедного Маклейна очистить не удастся?

– Боюсь, что так. – Мистер Холмс шагнул к окну, откуда мог пристально наблюдать за гостями. – Несправедливости прошлого иногда не только остаются безнаказанными, но и прославляются в легендах. Например, в историях войн, начиная с Троянской. Майванд был незначительной битвой в дальнем уголке земного шара, где наша родина больше не имеет каких-либо реальных интересов. Я могу поручиться, что амбиции России в тех краях тоже тают и к началу нового века будут вовсе несущественны. Полковник Моран воскресил прошлое лишь потому, что его сегодняшняя деятельность сопряжена с опасностью со стороны тех, кто мог бы знать о его майвандских похождениях.

– Вы все еще не сказали, как вам удалось его обезвредить, сэр. – Повелительный дрожащий голос «миссис Блоджетт» прозвучал как старый скрипучий орган. – Мне дали понять, что вы своего рода современный чудотворец. Дэниел пришел к такому выводу.

– Даже Дэниелу нет необходимости раскрывать все секреты, – возразил мистер Холмс. Он повернулся к нам, чтобы разъяснить свое замечание: – Достаточно будет сказать, что я лишил Морана зубов и когтей. Никто из тех, с кем он привык вести свои шпионские дела, впредь не сможет с ним сотрудничать. Теперь ему нет никакого смысла защищать свое прошлое, раз земля выбита из-под ног.

– Но не будет ли он опасен, как раненый тигр? – спросила мать Квентина.

Холмс снисходительно улыбнулся, хотя тон его оставался учтивым:

– Потрясающе меткое замечание, мадам. Однако могу вас успокоить: полковник Моран будет слишком занят спасением собственной шкуры, чтобы донимать других.

– Хм.

Пожилая леди медленно наклонилась вперед, перенеся весь свой вес на хрупкие руки, сложенные на набалдашнике трости. Потом она стала постепенно приподниматься, дюйм за дюймом. Мы замерли, сознавая, что должны помочь ей, но все же боясь обидеть ее самим предложением помощи.

Осторожно выпрямившись, она начала ковылять по комнате, держа лорнет перед глазами, как будто желала исследовать обстановку.

– Плетеное кресло нуждается в обновлении, мистер Холмс, – заявила она. – Надеюсь, мой сын достаточно вознаградил вас за услуги, чтобы вы смогли немного привести в порядок свой дом.

– Еще нет, – поспешно вставил Квентин, – но я сделаю это перед отъездом.

– Говоря о котором, мы должны… – начала я, с опаской поглядывая, как миссис Стенхоуп семенит прямо к загроможденному столу.

Внезапно она остановилась и указала тростью на предмет в темном углу кресла:

– Ах, скрипка. Пиликаете понемножку?

– Это Страдивари, мадам, – лаконично откликнулся мистер Холмс прохладно-вежливым тоном.

Леди наклонилась над инструментом, рассматривая его сквозь лорнет:

– Не помешала бы канифоль, молодой человек.

Затем она стремительно, насколько позволял возраст, проследовала по истертому красному ковру и замерла перед диваном, где сидел Квентин. Она вытянула шею, но внимание ее было направлено не на сына, а на стену над ним.

– Весьма патриотично, сэр, – одобрительно проскрипела она и переместилась вокруг кресла к углу, загроможденному склянками и пузырьками с самодельными этикетками, тускло мерцавшими в свете лампы.

Я повернулась, чтобы оглядеть темные пятнышки на обоях над диваном: то, что я приняла за погрешность узора, теперь оказалось рисунком из дырок от пуль, образующих изящный вензель «V. R.», довершенный небольшой короной сверху.

Миссис Стенхоуп приостановилась перед камином. Она постучала тростью по голове бурого медведя, распростертого перед каминной решеткой:

– Очевидно, вы скорее неравнодушны к медведям, чем к тиграм, мистер Холмс. Жаль, что полковника Морана, который стал причиной таких неприятностей для моего дорогого мальчика, нельзя поймать и превратить в предмет интерьера.

Она осмотрела складной нож, воткнутый посередине деревянной каминной полки в веер листков бумаги, и неуклюже вывернула голову, пытаясь прочесть часть текста. Я взглянула на Квентина, чувствуя себя ужасно из-за столь отталкивающего поведения его матери. И он еще волновался, что семья могла бы посчитать его поведение за границей неподобающим и оттолкнуть его?! Особняк на Гросвенор-сквер, по-видимому, еще не гарантирует аристократизма.

– Ага, – каркнула миссис Стенхоуп тоном, который слишком уж напоминал Казанову, – я вижу здесь портрет прекрасной девушки. Мать не может желать лучшей партии для сына. Вне сомнений, это ваша сестра, так, сэр? Возможно, вы представите ей моего мальчика, когда он крепко встанет на ноги.

Мне стало трудно дышать, поскольку старуха остановилась перед фотографией Ирен. Сама идея предложить Ирен Квентину в качестве невесты в моем присутствии звучала слишком ужасно, чтобы развеселить меня даже на миг. Эта старая карга переходит все границы!

По выражению лица мистера Холмса было заметно, что его терпение тоже на исходе. Он подошел к каминной доске и передвинул рамку подальше от любопытных глаз пожилой леди.

– Жена моего знакомого, – сказал он холодно, – весьма закрытая персона. – Детектив помолчал и добавил со значением: – Моего «покойного» знакомого.

Мистер Холмс уже знал, каким превосходным образом упоминание о смерти сдерживает неуместные расспросы. Миссис Стенхоуп отпрянула, распознав упрек, но мгновение спустя отняла руку от трости, чтобы ткнуть корявым пальцем в живот мистера Холмса:

– Какая прелесть, сэр. Без сомнений, сувенир от благодарного клиента, верно? Джаспер, сынок, ты тоже непременно должен подарить мистеру Холмсу что-нибудь подходящее. Не так ли, сэр? – Она хитро усмехнулась: – Если вы так преуспели в детективном деле, как говорят, и получаете небольшие безделушки на память от каждого довольного клиента, то как же вам, должно быть, тяжело ходить, ведь ваша цепочка для часов перегружена трофеями.

Детектив с большим достоинством одернул пиджак над цепочкой, как человек, задергивающий занавес или, возможно, прикрывающий рану от посторонних взглядов.

– Пожалуй, вам лучше присесть, миссис Блоджетт. Я опасаюсь, как бы вы не споткнулись о складку ковра, – пусть зрение у вас необыкновенно острое, ноги могут подвести.

С этими словами он взял ее за локоть, провел обратно к столу и усадил в кресло, стоявшее рядом, метнув в старушку свой невероятно проницательный и почти жестокий взгляд.

– Итак, – сказал он, – наше дело завершено. Да, и спасибо вам, миссис Блоджетт, что упомянули причитающиеся мне комиссионные.

– Я надеюсь, – проговорил Квентин, – что вам сгодятся наличные, мистер Холмс. Я только приехал, и у меня еще не было времени завести чековую книжку.

– Вполне сгодятся, вполне. Я с радостью принимал и золотые монеты, – добавил он, снова зыркнув на пожилую леди.

Миссис Стенхоуп выглядела слегка ошеломленной, но вновь начала свой мучительный подъем с места, сжимая трость в цепких руках, в то время как все остальные, затаив дыхание, уставились на нее, будто на канатоходца в цирке.

Трясущейся рукой она ухватилась за предплечье мистера Холмса.

– Сэр, – пропыхтела она, – я надеюсь, что вы в полной мере разделите материнскую радость, став свидетелем того, что мой сын свободен и находится в безопасности.

– Истинно так, мадам, – ответил он быстро, провожая ее к дверям с такой вежливостью, что на мгновение показался почтительным придворным, церемонно выпроваживающим знатную даму.

Мы с Квентином последовали за ними помертвевшие, по крайней мере – я. Игра наконец закончилась. Мы стояли на пороге. Я снова оглянулась на комнату мистера Холмса, которая после этих двух визитов стала мне странным образом близка. Сколько таинственных экспериментов проводится при ярком свете газовых рожков, висящих высоко на стенах! Сколько людей как знатного, так и низкого происхождения переступают через этот порог, принося всяческие загадки в качестве подарка странному обитателю квартиры!

На мгновение гостиная представилась мне причудливым поездом, мчащимся сквозь время с грузом преступлений и наказаний. Я знала, что уже никогда не смогу увидеть Бейкер-стрит тем незамутненным взором, каким впервые окинула эту комнату, как никогда не смогу вновь вернуться в Сефрен-Хилл или в Шропшир. И потом мне подумалось, что я и есть тот поезд и что моя жизнь – железнодорожное полотно, которое уносит меня прочь от прошлого в туманное и даже таинственное будущее. Я начинала понимать увлечение Ирен различными головоломками: они сообщают жизни ускорение, которое делает путешествие стремительным и пугающим… но страшно интересным.

Мистер Шерлок Холмс также следовал по своему пути. Изучая его быструю, нервную и все же превосходно контролируемую мимику, я могла с уверенностью сказать, что он никогда не собьется с курса.

– Спасибо вам, мистер Холмс. – Я с удивлением поняла, что говорю вполне искренне, не как мисс Баксли или даже мисс Хаксли, но как настоящая я. Он стал последней надеждой Ирен. Он сделал все для окончательного спасения Квентина Стенхоупа от его прошлого и – к сожалению, как я и опасалась, – от моего будущего.

Квентин помог матери спуститься вниз по ступенькам и выйти на улицу, пока я медленно следовала за ними, погруженная в новые для меня мысли. Я снова чувствовала себя лишней, но таков, как видно, мой удел.

Бейкер-стрит встретила нас сумраком. Кудрявые темные овечки облаков неслись над городом, словно бесконечный трепещущий покров тумана. Ветер усиливался, а время, казалось, остановилось.

Квентин вытащил свисток и два раза свистнул. На наш зов через оживленную дорогу лихо вывернул четырехколесный экипаж. Даже лошадь чуяла в воздухе приближение бури; она месила копытами уличную грязь и нервно косила глазами, хотя поводья были крепко зажаты в жесткой руке кучера.

Усадив мать, Квентин подал мне руку, чтобы помочь сесть в коляску, где оказалось еще темнее, чем под тусклым серым небом. Ни один из газовых фонарей пока не горел, хотя уже наступал вечер.

Едва мы отъехали от тротуара, миссис Стенхоуп прикрыла лицо уголком кружевного платочка, и все ее хрупкое тело содрогнулось в приступе мучительного кашля.

– Ваша матушка переутомилась, – заметила я, пытаясь говорить сочувственно.

– Боюсь, что так, – ответил он, сгибаясь к старушке, чтобы осмотреть ее. – Пройдет с минуты на минуту.

Я вежливо поглядывала, как миссис Стенхоуп лихорадочно зарывается носом в складки платка в приступе одышки.

– Квентин, наверное, стоит остановиться…

– Мы остановимся, – прохрипела старушка, – как только я сниму этот проклятый нос!

Глава тридцать вторая

Щупальца Тиффани

– Ирен, все-таки это твоя самая гнусная выходка! Настолько неразумная, что не выразить словами!

– Ты совершенно права, Нелл, – весело согласилась подруга, стирая морщины из театрального грима, словно перерождаясь в Судный день. Я себе так и представила эту картину: первым делом в Судный день Ирен избавится от морщин. – Все исчезнет в мгновение ока, мне уже случалось проделывать подобное.

Она пошарила рукой под юбкой из хрустящей тафты и достала саквояж, в который отправились остатки грима и белоснежный парик. Только вдоль линии волос осталось немного белой пудры. Примадонна энергично затрясла головой, пока пудра не заволокла салон дымным облачком.

– Как ты собираешься вернуть глазам обычный цвет?

Ирен показала маленький пузырек:

– В противоположность белладонне, которая увеличивает зрачок и заставляет глаза казаться темнее, это прекрасное средство уменьшает зрачок для противоположного эффекта. Конечно, оно немного ухудшает зрение. Миссис Стенхоуп не притворялась, когда плутала с лорнетом по комнате. – Впрочем, взгляд Ирен, направленный на меня, оставался достаточно пристальным. – Не стоит волноваться, Нелл. Я не собираюсь без разрешения участвовать в вашем паломничестве на Гросвенор-сквер. Две миссис Стенхоуп могут вызвать переполох, а триумфальное возвращение блудного сына и без того весьма волнительно.

– Квентин, – я повернулась к нему, все еще во власти странной мечтательности, причиной которой был отъезд с Бейкер-стрит, – вы должны были знать об уловке Ирен еще до того, как мы покинули Стрэнд.

– Виновен, – произнес он с раскаянием не большим, чем у малыша, стянувшего булочки к чаю. Он улыбнулся в ответ на мое растущее негодование: – Моя дорогая Нелл, после всего того, что Ирен сделала для гарантии моей безопасности и даже для моего душевного здоровья в столь непростой период, я едва ли мог отказать ей в возможности сыграть мою мать.

– И мне не терпелось попасть в квартиру на Бейкер-стрит! – сослалась Ирен на собственный интерес, возвращая свое привычное лицо быстрыми умелыми движениями. – В каком ужасном беспорядке живет такой в высшей степени логичный человек. Это так мило!

– «Мило» – не то определение, которым я бы обозначила Шерлока Холмса или его окружение, – возразила я.

– Да уж наверняка, – ответила Ирен и, перегнувшись, дернула меня за подол.

Я в негодовании отшатнулась. Меня не привлекала подобная фамильярность даже со стороны подруги.

– Погоди, Нелл, я поправлю тебе верхнюю юбку. Нам обоим придется преобразиться в этой жалкой маленькой коляске, чтобы довести дело до конца. Но уже недолго осталось мучиться. Ты ведь не хочешь выглядеть… неэлегантно во время возвращения Квентина домой, не так ли?

Угроза «неэлегантности» моментально затмила все мои возражения. Ирен принялась расстегивать на мне боковую застежку лифа, будто переодевая непослушного ребенка, которому требуется помощь даже в самых простых действиях.

– Ирен! – только и смогла я пролепетать в ужасе от самой идеи быть раздетой в присутствии джентльмена.

– Цыц! – невежливо бросила она. – Я всего лишь отогну край. Цвет «палевая роза», – сообщила она Квентину. – Уверяю вас, для Гросвенор-сквер в самый раз.

Он засмеялся, и такого беззаботного смеха я не слышала от него со времен нашей встречи на Беркли-сквер.

– Не обращайтесь ко мне за одобрением. Мои познания о моде устарели лет на десять.

– Значит, поверьте мне на слово. – Ирен расправила складки шифоновых розочек на лифе моего платья: – Вот так, Нелл. Сейчас. Посмотри, что я прихватила! – Она вытащила какую-то блестящую вещицу из саквояжа, и ее пальцы устремились к моему горлу. – Ох, да не вертись же ты, Нелл! Я не пытаюсь задушить тебя, просто хочу приколоть брошь.

– Ой! – Я потянулась к воротнику. – Не тот ли это ужасный осьминог Тиффани? – Пальцы нащупали холодную фигурку неправильной формы.

– Нелл, ты меня обижаешь. – Она тряхнула головой, перехватила свою роскошную буйную копну волос несколькими резинками с запястья и закрепила прическу длинной заколкой, которую до этого держала в сжатых губах. Не сомневаюсь, она стала бы уверять, что курение сигарет через мундштук служит идеальной тренировкой для укладки волос в движущейся коляске. – Пофлушай, – достаточно четко прошамкала она сквозь черепаховые шпильки, которые теперь сжимала во рту, пока ее ловкие пальцы стремительно одну за одной вставляли их в прическу. – Не надо рассказывать об этом Годфри. Он будет страдать.

– Я не могу содействовать женщине, которая намеревается обмануть собственного мужа!

– Господи, Нелл, большинство дам Мейфэра и Белгравии жить не могут без обмана. Я просто следую общей тенденции. Кроме того, ты ведь знаешь, как он одержим вопросами, касающимися Шерлока Холмса.

– Годфри? Это Годфри-то одержим?!

– Весь план придумала я, – напомнила мне подруга. – И я имею право насладиться его результатами, хотя мистер Холмс был прискорбно скрытен и не поведал подробностей расследования. Ну и ладно, я сама могу догадаться, а если нам повезет, в газетах появятся кое-какие зашифрованные намеки. Теперь же… – она открыла саквояж, вытащила шляпку и надела ее, – я намерена покинуть тебя перед следующей твоей встречей. По некоторым причинам мне не столь интересно, что делается на Гросвенор-сквер, сколь волнует происходящее на Бейкер-стрит. – Ирен выглянула в окно. – Квентин, попросите извозчика остановиться на следующем углу. Я сяду в омнибус и вернусь в отель.

Я могла только кивнуть, по-прежнему ощупывая слабыми пальцами брошь у ворота платья.

Квентин постучал в потолок, и темп движения коляски замедлился. Когда экипаж остановился, Квентин нагнулся, чтобы открыть дверь, и примадонна живо, по-мальчишески выскочила на улицу. Я потянулась за ней:

– Подожди, Ирен…

Она лишь улыбнулась в ответ, а потом послала мне воздушный поцелуй.

– Ирен, брошь, которую ты мне приколола… Скажи мне, что это не рубиновая звезда, подаренная тебе королем Богемии!

– Она произведет фурор на Гросвенор-сквер, – пропела подруга, несмотря на спешку.

– Но рубины… и «палевая роза» не подходят друг другу…

Повозка резко дернулась, и вслед донеслось:

– Рубины подходят ко всему, как и кровь…

Я вздрогнула, как будто из моих пальцев посыпались драгоценные камни.

– Вы замерзли? – спросил Квентин с такой заботой в голосе, что я мигом согрелась бы, будь мне действительно холодно.

– Нет. Просто заинтригована.

Он снова засмеялся:

– Пожалуйста, не сердитесь на Ирен. Ей необходим маскарад, иначе она не чувствует вкуса к жизни.

– Нечто вроде шпионажа?

– Похоже. Чем больше опасностей, тем больше удовольствия.

– Вам будет не хватать этого, – сказала я.

Он пожал плечами, но взгляд его стал отсутствующим:

– Придется найти другое занятие. Пока не знаю какое.

– А что вы столько лет делали после войны за границей?

– Путешествовал среди чужеземцев, изучал их языки и обычаи. – Он взглянул на мое украшение. – На северо-востоке Афганистана, среди голубоглазых и светловолосых местных жителей, до меня дошли слухи об утраченном рубине. Я убедил себя, что хочу найти его, что именно ради этого волнующего сокровища остался в тех краях.

– Так и было?

Он пожал плечами:

– Всего лишь удобный повод для бегства от себя. Возвращаться домой было страшно. Слишком много объяснять.

– Тогда не выкладывайте всего сразу, – посоветовала я.

Он кивнул и молчал до тех пор, пока коляска не остановилась. К этому времени спустились сумерки, покрыв туманной дымкой пространства между особняками и свернувшись спящей черной пантерой вокруг скульптуры в центре сада.

Квентин помог мне выйти из коляски. Когда мы приблизились к рядам окон, светящихся первыми вечерними огнями, колеса гремели уже далеко позади, заглушая стук моего сердца.

– Наверное, стоило предупредить их, – предположила я.

– Нет. – Он взял меня за руку, но я понимала: он сделал это, чтобы поддержать не меня… а себя самого.

Квентин постучал; двустворчатая резная черная дверь отворилась и показался строгий дворецкий. Я замерла, гадая, признает ли он Квентина, но, видимо, он служит не так давно.

– Как вас представить? – спросил этот тип неодобрительным тоном. Однако его взгляд стал почтительным, едва он увидел одолженную мне подругой брошь.

– Квентин Стенхоуп из Афганистана и мисс Пенелопа Хаксли из Парижа, – сказал полушутливым тоном Квентин.

Я обнаружила, что мои пальцы запутались в рукаве его пальто. Он быстро сжал мне руку. Даже через лайковую перчатку чувствовалось тепло. Мы проследовали за дворецким через огромный, как танцевальная зала, холл с мраморным полом, мимо столовой с белоснежной скатертью, где звездами мерцали свечи. Скороговоркой, словно осенний дождь по опавшим листьям, разносилось эхо шагов.

Нас представили в открытых двойных дверях гостиной, где перед ужином собралась вся семья. После сгущающегося сумрака и теней холла яркий свет за порогом комнаты ослепил нас.

Члены семьи застыли, как персонажи на портретах Сарджента: одетые для ужина мужчины в непременном черном и белом, дамы в расплывчатых акварельных вихрях платьев, с испуганными серо-голубыми глазами.

– Дядя Квентин! – вдруг закричала одна из расплывчатых пастельных луж. Затем Аллегра Тёрнпенни (а это была именно она), как малыш в канун Рождества, вприпрыжку помчалась по обюссонскому ковру и мраморному полу к нам. Обвив руками шею Квентина, она буквально повисла на нем, пока он повторял:

– Аллегра? Аллегра, неужели это ты?

Тут сдержанные статичные женщины Стенхоуп сдвинулись со своих мест на групповом портрете и заволновались переливающимися облаками шелка и сатина; за ними пришли в движение и недоуменные мужчины в вечерних костюмах, хотя более размеренно.

Официально представили – конечно, помимо меня, – двух мужей сестер Стенхоупа, которых он еще не видел. Однако пришлось назвать Квентину каждого члена семьи, чтобы он мог заново познакомиться с ними и восстановить родственные связи.

Я наблюдала со стороны, как Квентин тонет в омуте своей семьи, будто в слишком мягком диване, беседуя то с одним, то с другим, прерываясь, чтобы обнять сестру, которая только сейчас преодолела неловкость воссоединения. Мужчины-родственники кружили вокруг него, то пожимая руку, то просто оглядывая ошеломленным взором.

Затем все поднялись наверх к пожилой матери. Останься у меня хоть какое-то желание улыбаться после истории с перевоплощением Ирен, состояние настоящей миссис Стенхоуп мигом отбило бы всякую склонность к веселью. Слабую тихую леди в инвалидной коляске сопровождала медсестра в чепце. Память старушки превратилась в серый холмик пепла, из которого уже не суждено было возродиться никакому фениксу. Она лишь трогательно-вежливо улыбалась в гуле голосов, и было ясно, что она совершенно не в состоянии вспомнить ни своего сына, ни кого-либо из его старших братьев и сестер, которые суетились вокруг.

Вскоре мы спустились вниз. Все продолжали поддерживать оживленную беседу, чтобы хоть как-то компенсировать совершенное отсутствие голоса и памяти у бедной матушки Квентина.

Вряд ли стоит упоминать, что ужин задержался. К тому времени, когда мы все оказались в длинной столовой, на лице лакея застыло выражение ледяной вежливости пополам с затравленной яростью.

За столом Аллегра буквально узурпировала меня и забросала вопросами, не упуская возможности полюбоваться издалека любимым дядей.

– Он совсем не изменился. Нет, в самом деле! – воскликнула она. – Даже не постарел.

– Это потому, что ты, как и любой ребенок, считаешь каждого взрослого столь же древним, как египетские мумии.

Судя по ее смешку, в моем замечании была доля истины, но она ринулась его отрицать с недавно появившимся чувством собственного достоинства вполне взрослого человека:

– Неправда, вас я вовсе не считала египтянкой, мисс Хаксли. Или я могу называть вас Нелл, как это делает Квентин? – лукаво добавила она.

– Сначала посмотрим, будем ли мы общаться в будущем. Это еще не ясно.

– Вы не уедете из Лондона?

– Мой дом теперь во Франции, под Парижем.

– Под Парижем, звучит божественно! – Глаза Аллегры на мгновение совсем по-девчоночьи блеснули гранеными сапфирами. – Ах, кутюрье, придворные, романтичные французские джентльмены!..

– Я вижу, что ты не очень хорошо знакома с Парижем.

– Но ведь я могу приехать навестить вас! Ну скажите же, что могу! Мне ни разу не приходилось встречать тех, кто живет в Париже.

– Близ Парижа, – поправила я. – И тебе надо будет спросить разрешения у мистера и миссис Нортон, в чьем коттедже я обитаю.

– Коттедж. Как живописно! А кто еще там живет?

– Дьявольски-черный кот по имени Люцифер, он из породы персов, но Квентин сообщил мне, что эти твари на самом деле афганского происхождения. Также у нас живет попугай, которого я унаследовала от одного из клиентов Годфри – мистера Нортона, – противный пестрый болтун по имени Казанова.

– Как же все это забавно! – мечтательно, с трепетом очень юной леди промурлыкала Аллегра. – Никакого сравнения с унылым, сырым и темным Лондоном. Мне кажется, что ваш друг Годфри невероятно обаятелен и красив, совсем как настоящий француз.

Я не стала говорить, что ее осведомленность о французских мужчинах соперничает только с ее знанием Парижа, вместо этого строго напомнив:

– И Годфри женат.

– Ах да, вы уже говорили. – Девочка была слишком юна, чтобы расстраиваться.

– Его жена – моя подруга Ирен, с которой мы вместе снимали комнату год назад в Сефрен-Хилл.

– Сефрен-Хилл? Вы действительно там жили? Как богемно.

– Да, мы с Ирен настоящая богема, – с достоинством подтвердила я. – По-моему, мы неизменно оказываемся в самых красочных кварталах больших городов.

– Знаете, мисс Хаксли, – сказала Аллегра, откинувшись на спинку стула и взяв чашку водянистого супа, где плавало несколько неопознанных объектов, очень тонко нарезанных, – я не сомневаюсь, что истории дяди Квентина о войне и о жизни на Востоке будут весьма интересны, но мне почему-то кажется, что рассказ о том, что с вами произошло после нашей встречи на Беркли-сквер, окажется более увлекательным.

– Заблуждения, по-видимому, ваша семейная черта, – пробурчала я, пока лакей подавал мне персональный бассейн прозрачного супа. Взглянув на него, я решила, что крепкий буйабес Прованса больше не кажется мне несъедобным. – Не думаю, что твой дядя будет говорить о войне. Его работа была все же секретной, и потом – он много страдал.

– Секретной? – Аллегра уставилась на блестящую столешницу, в которой отражался беседовавший с сестрой Квентин. – Он всегда такой милый, и я его обожаю, но не могу представить, чтобы дядя Квентин занимался действительно важными делами. А вы можете?

Пожалуй, я переборщила с информацией для восхищенных племянниц. Пришлось прикусить язык, что, к счастью, сделало невозможной попытку попробовать суп, но зато удержало меня от детального рассказа о том, какую захватывающую и энергичную жизнь вел ее дядя в последнее время.

Высокие напольные часы пробили полдесятого, когда мы покинули Гросвенор-сквер. После ужина джентльмены ускользнули на дегустацию коньяка и сигар. Я не очень-то скучала по миазмам дыма, которые порождают подобные мужские занятия, но время, проведенное в гостиной с дамами, было почти таким же удушающим. Всем им, за исключением Аллегры, было нечего сказать гувернантке, завязавшей знакомство с блудным членом семьи. Еще меньше могла сказать им я: лондонские скандалы и сенсации, которые волновали их, казались мне сущей безделицей по сравнению с международными заговорами и покушениями последних двух дней. Слушая сдержанный щебет дам, я понимала, что Квентин был прав: у меня, безвестной девицы низкого происхождения, жизнь была куда насыщеннее, чем у большинства этих женщин. Аллегра, вышедшая проводить нас с Квентином, отчаянно висла то на дяде, то на мне.

– Пожалуйста, приходите снова поболтать, мисс Хаксли, – умоляла она, – или, по крайней мере, пригласите меня в Париж. И дядя Квентин, пообещай, что я буду видеть тебя чаще. Я страшно по тебе скучаю!

Он вздохнул и аккуратно высвободился из ее объятий:

– Кажется, это было вчера, дорогая Аллегра. Я был младшим в семье. Мисс Хаксли может подтвердить, что я очень много думал о тебе и твоих ровесниках, когда застрял в Афганистане. Мы сражались за вас, за юное и прекрасное поколение. И я рад видеть, какой очаровательной и веселой молодой леди ты стала. Что бы ты ни делала, никогда не падай духом.

Она прильнула к руке дяди, будто боялась потерять его еще лет на десять. Квентин погладил девочку по голове, поцеловал в щеку и наконец-то распрощался с ней.

Миссис Тёрнпенни предложила семье Стенхоуп экипаж, чтобы отвезти нас обратно в отель в Стрэнде, но Квентин учтиво выразил желание прогуляться по площади, а затем поймать кэб.

– Надеюсь, вы не возражаете, Нелл? – спросил он, когда мы уже шли по дорожке к площади.

На самом деле я бы не отказалась от поездки в первоклассном семейном экипаже после целой жизни, проведенной в общественном транспорте, но сказала лишь:

– Напряженный был день.

– Не то слово, – ответил он. – У меня голова идет кругом.

– Без сомнений, это из-за коньяка.

Квентин засмеялся и повел меня по одной из диагональных дорожек, пересекающих центральную часть парка. Было достаточно темно; газовые фонари окружали сад, сияя множеством лун в туманной дали.

– Ах, Нелл, эта летняя лондонская прохлада! Она жила в моей душе все эти годы.

– В самом деле?

Он помолчал и взял меня за руку:

– Интересно, понимаете ли вы, чего избежали? Какой вы стали бы через десять лет жизни в таком доме?

Казалось, нет никакого ответа на подобный вопрос. Конечно, я понимала, что воссоединение с семьей очень взволновало Квентина и что его чувства сейчас бурлят. К тому же у меня была возможность увидеть его в окружении людей его положения и понять, насколько я далека от них. Впрочем, как и мои друзья, Ирен и Годфри, – однако им удалось распорядиться своей судьбой самым чудесным образом.

Глава тридцать третья

Падшие ангелы

– Вы правда надеетесь поймать экипаж? – робко спросила я. Прошло уже несколько минут, но поиски так и не увенчались успехом. Оптимизм Квентина, безусловно, воодушевлял, но я была по-прежнему уверена, что в столь поздний час поблизости не окажется ни одного кэба.

Он вновь рассмеялся:

– Безусловно. На улицах полным-полно карет. А уж стоит кучеру подобрать праздного гуляку, так и на его улице тотчас воцаряется праздник. Ведь, как известно, подвыпившие клиенты всегда щедры на чаевые.

– Но мы-то с вами не выпивали.

– Увы, – промолвил Квентин с некоторым сожалением.

Впрочем, лишь только мы пересекли площадь, как услышали приближающийся цокот копыт.

– Может, это чья-то личная карета, – предположила я.

– Личные экипажи всегда запряжены как минимум двумя лошадьми, – парировал Квентин. – А эта, судя по звуку, – одной. Стало быть, кэб.

– Вы правы, – согласилась я.

Стоял прохладный летний вечер. Экипаж должен был вот-вот поравняться с нами, все отчетливее слышалось постукивание копыт, и я вдруг подумала, что во всем этом есть нечто зловещее. Казалось, сказочные приключения вновь уступают место реалиям повседневной жизни, а спутники прошлого неумолимо приближаются к орбите будущего. Меня не покидало ощущение, что некий этап наших с Квентином отношений подошел к концу, и мы уже не сможем по-прежнему понимать друг друга без слов.

– Вот видите, – объявил он, лишь только экипаж показался на горизонте. – Кэб. Скоро будем потчевать Ирен рассказом о сегодняшней вылазке в город.

– Полагаете, она нас дождется?

– А вы сомневаетесь?

Квентин кивнул кучеру, что сидел за поводьями блестящей черной коляски. Словно глаза дикой кошки, вечерний полумрак прорезала пара оснащавших экипаж фонарей.

– На Стрэнд, – скомандовал Квентин.

Я бросила взгляд на кучера: своим нарядом – а именно, высоким цилиндром и повязанным вокруг шеи кашне – он скорее напоминал персонажа рождественской пантомимы, нежели простого лондонского извозчика.

Бережно придерживая меня за запястье, Квентин помог мне подняться в карету. До чего интимная обстановка царила в вечернем кэбе! Ведь в узеньком салоне пассажирам волей-неволей приходится сидеть вплотную друг к другу.

Как ни странно, кроме нас на улицах не было ни души. Вскоре, подумала я, нам с Ирен и Годфри придется покинуть Квентина – впрочем, как и нам с Квентином придется покинуть экипаж, лишь только мы приедем к Нортонам. Наконец-то мистер Стенхоуп дома.

– У вас ведь нет семьи, – неожиданно промолвил он.

– Верно, – ответила я, удивившись его замечанию. Подобные мысли нечасто приходили мне в голову, но Квентин – следует отдать ему должное – был совершенно прав. – Мой отец умер вдовцом больше десятка лет назад. Братьев и сестер у меня не было, а с кузенами я незнакома, поэтому осталась бы совсем одна, если бы не…

– Нортоны. Они, кстати сказать, тоже одиночки.

– Вы правы. Мать Годфри давно скончалась, с братьями он не общается, а к ныне покойному отцу относился с презрением. Впрочем, весьма заслуженно. Что касается Ирен… О ее семье почти ничего неизвестно.

– Быть может, она появилась на свет благодаря таинственным силам, словно Афина – богиня мудрости, рожденная из головы Зевса. Своими достижениями она обязана себе самой, ей незачем оглядываться на прошлое.

– Уверена, – улыбнулась я, – что в том случае, если бы Ирен воспитывал отец, она доставила бы ему немало хлопот. Со мной ей это удалось, а ведь мы даже не родственники. Рада, что вы вновь обрели семью. Вам повезло.

– Вы полагаете? Простите за подобную откровенность, но, признаться, семейная жизнь мне не по душе. Я жил среди дикарей, а они уважают свободу личности. Боюсь, мои родственники чересчур требовательны.

– Я думала, вы будете рады воссоединиться с семьей, поселиться рядом с родными и близкими. А как же иначе?

– Сплошные ссоры да недомолвки – вот и все, что дал мне семейный очаг, – весело отозвался Квентин.

– Ну, раз уж вам претит цивилизация, приезжайте к нам в Нёйи. И возьмите с собой Аллегру: по-моему, ей не помешает смена обстановки. Кто-кто, а Ирен ей это обеспечит.

– Не сомневаюсь!

Квентин вдруг замолчал. Должно быть, он очень устал, а монотонный цокот копыт лишь усиливал его тревожность.

– Что-то не так? – наконец выпалила я со свойственной мне прямотой.

– Напрасно я надеялся, что родственники ответят на беспокоящие меня вопросы. Как оказалось, я сам должен многое им объяснить.

– Стало быть, вы не вернетесь в семью? Не займете свою нишу в цивилизованном обществе?

– Какую еще нишу? – горько воскликнул он. – И что вы имеете в виду, когда говорите о цивилизованном обществе? Поздно мне учиться жить среди людей. Я для них чужой.

– Потерпите. Вам нужно время.

– Быть может, вернусь во Францию.

Сердце мое екнуло, как если бы лошадь, семенившая легкой трусцой, вдруг понеслась галопом.

– Во Францию?

– А затем…

Он вновь замолчал: подгоняемая хлестким кнутом извозчика, лошадь в самом деле ускорила свой бег. Наш экипаж мчался все быстрее и быстрее, рассекая мрачную лондонскую улицу. Квентин прислонился к окну; лицо его ласкал желтый свет фонарей, а поднявшийся ветер взъерошил волосы. Мы свернули налево.

– По-моему, все это время мы ехали по Саут-Одли-стрит, – недоуменно пробормотал Квентин. – Зачем же нам сворачивать налево? Ах да, вспомнил. Сейчас мы спустимся по Гамильтон-Плейс, доберемся до Гайд-парка и направимся в сторону Пиккадилли.

– А вот и Гайд-парк.

Действительно, с моей стороны дороги вдруг возникло черное пятно, зияющее в едва уловимом, словно мерцание далеких звезд, свете газовых фонарей.

– Мы подъезжаем к Стенхоуп-Гейт[52], – улыбнулся Квентин.

Газовый фонарь на мгновение осветил его лицо. В ту же секунду послышался удар кнута, и карета резко вильнула направо.

– Квентин! – вскрикнула я от неожиданности. Поворот был столь резким, что я свалилась прямо на своего спутника.

Мгновение спустя мы миновали арку, раскинувшуюся над входом в Гайд-парк, и скользнули в густую бархатную тьму. Квентин схватил меня, что было весьма кстати: несчастная лошадь мчалась на бешеной скорости, подгоняемая безжалостными ударами кучера. Ветер беспощадно бил по лицу, слышался яростный топот копыт; лошадь уносила нас все дальше и дальше, в самое сердце тьмы.

Мое же сердце выбивало стаккато, хотя все это время Квентин крепко меня держал; впрочем, ехали мы так быстро, что я бы не справилась без его поддержки.

Экипаж повернул направо. Очередной взмах кнута – и лошадь вновь устремилась вперед. Все внутри меня вскипело от гнева при мысли о том, сколь жестоко кучер обращается с несчастным животным.

– Мы едем вдоль озера Серпентайн! – воскликнул Квентин, сжимая мое плечо. – То есть в обратном направлении.

В вихре безумной гонки меня прижало к Квентину: теперь мы оба смотрели в расположенное с его стороны окно. Наконец и мне удалось разглядеть воду, поблескивающую, словно россыпь драгоценных камней, в тусклом свете парковых фонарей. Экипаж вновь скользнул влево, меня отбросило назад, и мы рухнули на обитое плюшем сиденье. С трудом приподнявшись, Квентин забарабанил по потолку:

– Это безумие! Сейчас же остановитесь! Прекратите эту жуткую гонку! Вы везете нас не в ту сторону.

Слева, словно тлеющие в золе угольки, вдруг опять блеснула вода, и тотчас померкла. С минуту мы, совершенно сбитые с толку, ехали в темноте. Экипаж резко свернул влево, и нас, будто игральные кости, вновь отбросило на мое сиденье.

В свете газовых ламп промелькнула табличка, и я не могла не отметить, сколь иронично в ту роковую минуту смотрелся выведенный на ней адрес: «Стенхоуп-Террас».

– Бейсуотер-роуд, – выдохнул Квентин, силясь разглядеть мелькавшие за окном городские пейзажи. – Мы движемся к западу от Лондона. Что за шутки?!

А за окном царила кромешная тьма, нарушаемая лишь вереницами желтых клякс. В свете оснащавших экипаж ламп мелькали наши взволнованные лица, омытые желтым блеском газовых огней. Столь грубую и резкую цветовую гамму порой примечаешь на картине какого-нибудь парижского художника, изобразившего на холсте трактир.

Конечно, из-за сильной тряски я набила себе дюжину синяков, но чувство нависшей над нами опасности заставило меня забыть о боли. Квентин изо всех сил давил на ручку двери, но та никак не поддавалась.

– Чертовски тяжелая или замок заело, – посетовал он.

Я даже не заметила грубого слова: лишь неистовый стук копыт и визг видавших виды рессор гулким эхом отдавались в ушах.

– Должно быть, кучер сошел с ума, – предположил Квентин.

– Или болен, – сказала я, вспомнив Джефферсона Хоупа.

– Не удивлюсь, если за поводьями мертвец. – Смерив меня мрачным взглядом, Квентин скомандовал: – Оставайтесь здесь.

Разве у меня был выбор?

Откинувшись на сиденье, Квентин со всей силы ударил обеими ногами по двери. Увы, безуспешно.

– Я на крышу! – прокричал мой спутник, высунулся наружу, развернувшись спиной к ветру, и ухватился за крышу кареты. Я лишь согласно кивнула в ответ – а что мне еще оставалось? – и вцепилась в сиденье.

Постепенно, будто пожираемый нерасторопным драконом, Квентин скрылся из виду. Страшное то было зрелище: сперва исчезли его голова и плечи, следом туловище, а затем и ноги.

Я с тревогой выглянула в окно. Экипаж летел на всех парах, и мне удалось разглядеть лишь промелькнувшие окна таверны да проезжавшую мимо повозку. Кто знает, где мы сейчас? Я и представить себе не могла, чт́о скрывается за чертой города, кроме разве что мрачной, богом забытой пустоши.

Мы поднялись в гору и миновали еще одни ворота – куда более ветхие, чем те, что украшали вход в Гайд-парк. Увы, цивилизация осталась далеко позади, а экипаж мчался и мчался вперед, унося нас в страшное небытие.

Откуда-то сверху до меня донеслись звуки тяжелых ударов: по крыше карабкался Квентин. Однако безумная гонка продолжалась. Меня швыряло из стороны в сторону, все вокруг казалось мне пугающе незнакомым, и вскоре я утратила всякую способность что-либо различать.

Экипаж вновь скользнул в холодные объятия тьмы, тяжелую дымку которой лишь изредка прорезали крошечные лучики газовых ламп, а на черных как смоль небесах вдруг взошла полная луна, обнажив исполинские двойные башни и величественные контрфорсы. Пожалуй, для меня они были чересчур романскими, но ведь недаром говорят, что в бурю любая гавань хороша.

Топот на крыше усилился; казалось, он становился все громче и громче. Хлестнули поводья, и лошадь издала страшный, почти человеческий крик. Экипаж на что-то натолкнулся, накренился, скрипнул и резко остановился. Судорожно пытаясь найти опору, я успела ухватиться лишь за дверь, которая по-прежнему не поддавалась.

Растрепанная, взъерошенная, вся в синяках, я наконец смогла сесть ровно. Шляпка у меня сползла на ухо. Снаружи, словно гигантские мехи, тяжело дышала лошадь.

Секунду-другую я не шевелилась, затем резко выпрямилась. Что ж, выхода нет: придется последовать примеру Квентина и вскарабкаться на крышу через дверь, – решила я и полезла наверх, но тотчас зацепилась платьем за крючок. Силясь высвободиться, я принялась дергать злосчастные юбки, но тщетно. Послышался треск ткани. Я вновь устремилась наверх, но опять застряла и в конце концов лишь изодрала все платье.

Смирившись, я решила довольствоваться хотя бы тем, что могу наконец осмотреться. И тотчас раскаялась: то, что я поначалу приняла за собор, не спасло меня от потрясений той роковой ночи. В действительности исполинские башни отстояли довольно далеко друг от друга – то были лишь элементы декора, украшавшие подпорки огромного моста. «Величественные контрфорсы» оказались не чем иным, как мостовыми пролетами с арками из кованого железа.

Свет газовых фонарей освещал дорогу, играя бликами на мокром тротуаре. Омывая печальный восковой лик полной луны, широкая река – должно быть, Темза – блестела, словно самое богатое платье Ирен из черного бархата, расшитое драгоценными камнями.

Квентин стоял неподалеку от застрявшего экипажа; рядом лежал слетевший с него цилиндр. Возница – по-прежнему в шляпе – тоже спустился на землю. На фоне мерцающей водной глади отчетливо проступал его коренастый силуэт. Длинный кнут взметнулся ввысь, пронзив заостренным наконечником серые облака.

Удостоверившись в том, что я цела, Квентин обратился к кучеру:

– Ты безумец. Сущий безумец!

– Отнюдь. Я не даю покоя лишь тем, кто осмелился встать у меня на пути, – ответил тот до боли знакомым голосом, при звуке которого я затрепетала от страха.

– В индийских джунглях тебе не укрыться, Тигр. Они слишком далеко, – сдержанно предупредил Квентин.

– Равно как и неприступные степи Афганистана, Кобра, – ответил полковник Себастьян Моран, издав при этом жуткий гортанный смешок. – Из-за тебя на старого Тигра открыли охоту. Десять лет назад ты украл этот проклятый документ, а теперь всю вину повесили на меня. Я ведь предупреждал тебя и готов сделать это снова, здесь и сейчас: горько пожалеет тот, кому хватит смелости перейти дорогу самому Тигру.

– Немедленно отпусти даму.

– Сам и отпустишь. Если, конечно, к тому времени еще будешь жив.

Они говорили обо мне, однако меня не покидало ощущение, будто нас разделяют сотни, тысячи миль. Я чувствовала себя крошечной пешкой на гигантской шахматной доске, волею судьбы связывавшей два континента на протяжении десяти лет. Мне оставалось лишь молча наблюдать за главными героями этой драмы.

– Чего ты добьешься местью? – спросил Квентин, незаметно отступая от экипажа.

– Удовлетворения, – прошипел Тигр, словно огромная кошка – или змея.

– Слабое утешение для того, кто не привык довольствоваться малым.

– Во всем виноват чертов сыщик! Вечно сует свой длинный нос в чужие дела! Неужто глупец надеялся, что я не догадаюсь: это он приложил руку к делу! Как, между прочим, и ты.

– И я, – спокойно согласился Квентин, – вопреки твоим стараниям.

– Я послал кобру убить Кобру. Жаль, что не сработало.

– Ну почему же? Кое-кого твоя подопечная все же убила. Но не меня.

– Какая досада.

– Собираешься меня застрелить? – спросил Квентин ледяным тоном.

– Тратить пули на такого, как ты? Еще чего! – прорычал Тигр.

Слова эти послужили сигналом к действию: поняв, что полковник не намерен воспользоваться пистолетом, Квентин тотчас прыгнул на него. Их тени слились воедино: Тигр и Кобра, змея и мангуст, Моран и Стенхоуп. Реплика полковника знаменовала начало боя – это осознавала даже я, однако, запертая в кэбе, была не в силах предотвратить схватку или хоть как-то повлиять на ее исход. Ах как бы сейчас пригодился маленький револьвер примадонны! Ах если бы в эту минуту с нами были Нортоны!

Словно вспышка молнии, длинный кнут со свистом рассек затянутые тучами небеса и обрушился на Квентина. Я в ужасе отшатнулась от окна. Не дрогнув, Квентин двинулся прямо на соперника и шел, не сгибаясь под безжалостными ударами, пока расстояние, отделявшее его от заклятого врага, не стало настолько ничтожным, что Тигр уже не мог взмахнуть кнутом. В ту же секунду между ними завязалась драка, но уже через несколько мгновений кнут вновь взметнулся ввысь… Теперь его держал Квентин.

Яростно размахивая кнутом, Стенхоуп неумолимо приближался к полковнику. При виде его грозного, демонического облика Тигр отпрянул, бросился к мосту и принялся карабкаться на воротный столб – один из тех, к которым крепились стальные канаты, удерживающие исполинские башни. Даже лошадь затряслась от страха. Вскочив на каменный постамент, Тигр оказался прямо у подножия резного завитка высотой в человеческий рост. Кнут все свистел и свистел в воздухе, пока полковник наконец не добрался до следующего уровня.

– Вот как следует дрессировать кошку, – провозгласил Квентин и, лихо вскочив на нижнюю площадку, устремился вслед за мерзавцем.

Они поднимались все выше и выше по рукотворной скале, творению безумного архитектора. Возможно, в действительности столб был не таким уж высоким, но мне он представлялся величиной с Эверест. Кобра и Тигр, точно падшие ангелы, сражались друг с другом на фоне тусклого ночного неба. Каждый бился с неистовством зверя, преследуя лишь одну цель: во что бы то ни стало уничтожить противника.

Оцепенев от страха, я не замечала ничего, кроме смертельной схватки. Кнут, словно древний свиток, выписывал в воздухе извилистые узоры – Квентин использовал его лишь для того, чтобы запугать противника. Казалось, он гонит его прочь, в далекие земли Афганистана, чтобы раз и навсегда покончить с учиненной в Майванде бойней и воскресить тысячи воинов, погибших в том кровавом сражении. В эту минуту он напоминал жаждущего возмездия архангела Михаила, обрушившего на вероломного Люцифера свой праведный гнев. Я знала: один из них падет. Сердце мое снедала тревога, но, говоря откровенно, от развернувшейся на моих глазах сцены захватывало дух.

Квентин вдруг прыгнул в небольшое углубление на фасаде столба, взмахнул кнутом в последний раз и хлестнул измученную лошадь по крупу.

– Беги! – закричал он то ли мне, то ли лошади, – впрочем, это уже не имело значения, – и бросил кнут. Словно прорвавшись сквозь врата ада, несчастное животное тотчас сорвалось с места.

– Беги, дорогая Нелл!

Слова эти прозвучали с такой мукой, будто он произнес их на последнем издыхании. Повиснув на створке двери экипажа, подобно античному колесничему, я вновь подняла взгляд и увидела, как Тигр бросился в атаку. В эту минуту они сражались у самой вершины столба. Вцепившись друг в друга мертвой хваткой, оба вдруг потеряли равновесие и… рухнули в воду. Все произошло в считаные секунды; мне же казалось, что прошла целая вечность, прежде чем их гигантские силуэты, застыв на несколько мгновений посреди мрачного, освещенного луной неба, коснулись мерцающей водной глади.

Столь непохожие друг на друга и все же связанные взаимной ненавистью, они пали, пали в объятия холодной реки, прямо у меня на глазах. В тот страшный миг, словно по воле Божьей, в памяти моей вдруг вспыхнули любимые строки о падении Люцифера из «Потерянного рая» Мильтона:

Целый летний день

Он будто бы летел, с утра до полдня

И с полдня до заката, как звезда

Падучая…[53]

Еще живя в приходе отца, я запомнила эти строки, равно как и скорбный глас пророка Исаии: «Как упал ты с неба, денница, сын зари!»[54]

Пали двое, но лишь по одному скорбело мое сердце. Я вдруг подумала, что по-латыни «Люцифер» означает «свет», несмотря на темные ассоциации, возникающие при упоминании сего страшного имени, и ощутила привкус горькой иронии, которая пронизывала эту драму. Ведь свет, исходящий от души одного, непременно должен угаснуть, чтобы победить тьму, закравшуюся в душу другого.

В последний раз мелькнув на горизонте, Тигр и Кобра коснулись черных вод Темзы и исчезли в пучинах реки.

Экипаж, запряженный никем не управляемой лошадью, с грохотом помчался по пустому мосту. Меня швырнуло обратно на сиденье. Не помню, чтобы я кричала: ситуация требовала куда более решительных мер. За окном мелькали мостовые пролеты, опоры, горделивые башни… Я уже ничего не слышала и почти ничего не видела.

В отель я вернулась лишь к двум часам ночи. Экипаж мой приметил добрый торговец фруктами, направлявшийся в Ковент-Гарден. Он-то и позаботился об измученной лошади и доставил меня к Нортонам.

В вестибюле меня встретил Годфри. Я хотела было поведать ему о том, что произошло, но речь моя оказалась настолько сбивчивой и бессвязной, что он тотчас отвел меня в номер и угостил бренди. По словам Годфри, Нортоны до того разволновались, что Ирен не вытерпела и отправилась на улицу в надежде выяснить у кучеров причину нашего длительного отсутствия. Я так и не спросила, в чьем обличье она решилась побеседовать с лондонскими извозчиками. Откровенно говоря, я уже и не помню, как она вернулась, но точно знаю, что кто-то заботливо уложил меня в постель, ведь там-то я и проснулась на следующий день.

Встретившись с друзьями утром, я наконец собралась с мыслями и рассказала им обо всем, что случилось прошлой ночью. Выслушав меня, Нортоны тотчас решили, что предпринимать какие-либо действия было бы совершенно бесполезно, ведь когда соперники рухнули в Темзу, их наверняка снесло сильным течением.

Впрочем, в тот день нам все же удалось выяснить, где именно произошла роковая схватка. Как оказалось, наш экипаж остановился у Хаммерсмитского моста. При свете дня его грозный внушительный облик неожиданно утратил свое величие. Казалось, он парит далеко-далеко, словно незримая луна. Мы объездили реку вдоль и поперек, но взорам нашим открылись лишь ее серые воды. Следующие несколько дней Ирен и Годфри неустанно искали пропавших, но усилия их ни к чему не привели. И даже Нью-Скотленд-Ярд[55] не обнаружил за это время новых утопленников. Словно мутный чай, в сознание мое по-прежнему просачиваются воспоминания о визите, который наша троица нанесла в дом Квентина на Гросвенор-сквер. Помню, в тот день Аллегра была одета в черное и более не выказывала желания посетить Париж. А я будто погрузилась в амнезию – извечную напасть тех, кто переболел воспалением головного мозга.

Мы подготовились к возвращению в Париж. Ирен собрала вещи. Даже не знаю, что она сделала с одеждой Квентина.

Когда до отъезда оставались считаные минуты, Годфри вышел из спальни, некогда принадлежавший Квентину, и обратился ко мне:

– Я его покормил, но, честно говоря, не знаю, что же с ним теперь делать.

– Ты о чем?

– Я имею в виду мангуста.

– Понятно.

Признаться, я о нем совсем забыла.

– Мне… избавиться от него прямо здесь?

– Как именно ты намерен… от него избавиться?

– Быть может, удастся продать его торговцам редкими животными.

– Поздновато ты спохватился, – напомнила я.

– Может, возьмем Мессалину с собой на пароход?

– А разрешат?

– Думаешь, кто-то осмелится перечить Ирен?

– Как и Казанова, Мессалина – страшная грязнуля, при этом столь же вероломна, как Люцифер, – с сомнением протянула я.

– Безусловно.

– В общем, сплошные неудобства.

– Не стану спорить.

– Возьмем ее с собой.

На том и порешили.

Когда наш корабль пересекал Английский канал, я вышла на палубу и, облокотившись на перила, засмотрелась на белые скалы Дувра, тающие на горизонте. Кто-то подошел и встал подле меня. Это была Ирен. Ветер отбросил вуаль с ее лица. В эту минуту взгляд подруги был серьезен как никогда.

– Мы просчитались, Нелл, – промолвила она. Наутро после страшной дуэли у Хаммерсмитского моста мы долго обсуждали события роковой ночи, но с тех пор нам с подругой так и не удалось побеседовать с глазу на глаз.

– Просчитались? Мы?

– Не мы с тобой, а он и я.

– Он?

– Шерлок Холмс.

– Не знала, что вы сотрудничаете.

– Мы и сами не знали. И оба допустили грубую ошибку. Ни он, ни я и представить себе не могли, что полковник Себастьян Моран будет столь безжалостен к своему противнику, лишь только его загонят в угол. Мы не предполагали, что Моран нападет на того, кто много лет назад сорвал его коварные планы в Афганистане. Каждый из нас чересчур самонадеянно мнил себя личным врагом Тигра. А могли бы и догадаться, что, стоит нам помешать негодяю, как он тотчас обрушит свой гнев на своего старейшего противника.

– Мистера Холмса тоже преследуют укоры совести?

Губы Ирен растянулись в печальной улыбке.

– Трагический исход этого дела ему неизвестен. Он даже не знал настоящего имени Квентина.

– Квентин мертв, – произнесла вдруг я.

– Похоже на то.

– И Тигр.

– Вероятно.

Впервые за последнее время я посмотрела ей прямо в глаза:

– Ты правда так считаешь?

Последовала пауза. Ирен смахнула вуаль с лица, словно выбившуюся прядь волос:

– Коль скоро ты сомневаешься, я тоже не стану делать поспешных выводов.

Я подняла лицо навстречу влажному соленому бризу:

– Пожалуй, я еще не решила.

Глава тридцать четвертая

Посылка

Говоря о французском небе, с уверенностью можно утверждать лишь одно: в отличие от английского, оно не так часто затянуто облаками.

К несчастью, представители царства животных тоже стремятся занять свое место под солнцем на райском лоне природы, поэтому в августе наш сад на вилле в Нёйи гудел от назойливого стрекота сверчков, а птицы хлопотливо сновали в поисках зерен меж клумб увядающих роз.

В тот день я уговорила Андре вынести клетку Казановы в сад и, устроившись под сенью платана, безмятежно наблюдала за птицей и мангустом. Люцифер не доставлял им хлопот: я занялась вышивкой, и пушистый проказник резвился у меня в ногах, то пытаясь распутать клубок крученых ниток, то хватая меня за платье.

Мессалина хорошо приспособилась к загородной жизни: она нагуляла жирок, шерсть ее лоснилась; к тому же, как оказалось, наша гостья готова ежечасно охранять сад, лишь изредка удаляясь в свою клетку, что стояла у входа в кухню.

Месси представлялась мне чем-то средним между котом и попугаем. С одной стороны, она была гораздо умнее и шустрее Люцифера, однако еще более свободолюбива, чем Казанова. По крайней мере, я не заметила, чтобы она тосковала по почившему хозяину. Но кто же знает, что на уме у этих мангустов?

В августе во Франции царило затишье. Большинство парижан уехало за город, спасаясь от палящего зноя. Казалось, все застыло в безмолвии. Тишину нарушали лишь жужжание насекомых и чириканье птиц, сливаясь в монотонный хор. Время будто остановилось: вечера тянулись бесконечно долго, и даже солнце не спешило скрыться за горизонтом.

По мощеной дорожке неспешно прогуливался Годфри.

– Чем занимаешься? – осведомился Нортон, приблизившись ко мне.

– Тем же, чем и вчера.

– Кажется, сегодня на тебя снизошло вдохновение.

Я взглянула на свою работу:

– Это декоративная наволочка для подушки Месси. Вышиваю на новый манер – французским узелком. Неудивительно, что его придумали французы. Сплошная морока. Но в результате получается довольно яркий, затейливый узор.

– Ах вот как. Уверен, мангуст по достоинству оценит твои старания.

Я положила наволочку на колени:

– Да полно тебе, Годфри. Мы даже не знаем, захочет ли он полакомиться мышью за обедом. Так что я просто коротаю время.

– Я так и не рассказал тебе о том, чт́о мы с Ирен выяснили, прежде чем уехать из Лондона, – промолвил Годфри, усаживаясь подле меня.

Я недоуменно на него уставилась.

– После того… инцидента на Хаммерсмитском мосту, – прибавил адвокат.

– По-моему, мы исследовали Темзу вдоль и поперек. Вам и этого показалось мало?

Годфри сложил руки в замок и опустил глаза. Казалось, ему не по себе, – впрочем, с тех пор, как случилось то, что Годфри сейчас назвал «инцидентом на Хаммерсмитском мосту», все вокруг выглядели чрезвычайно обеспокоенными – кроме разве что наших домашних питомцев, присутствие которых меня, как обычно, раздражало, и в то же время приносило некоторое облегчение.

– Я несколько раз наведался в клуб, завсегдатаем которого был полковник Моран, на случай если тот выжил и решил вернуться.

– Правда? Я и не знала.

– Ирен была непреклонна, – робко промолвил Нортон. – Она никогда не сдается.

– Знаю, – вздохнула я. – Слишком уж она самонадеянна.

– Как бы там ни было, – продолжил Годфри, силясь казаться веселым, – Моран так и не вернулся. В конце концов я представился его адвокатом и получил доступ к апартаментам, которые он там занимал. Кроме того, мне удалось выяснить, что в тот день, когда Моран исчез, в клубе произошел страшный переполох. Высокий худощавый господин пришел к полковнику по какому-то личному делу и в итоге чуть не выгнал его из клуба. Ты, конечно же, догадалась, кем был тот вспыльчивый посетитель.

– Боюсь, что нет.

Годфри окинул меня недоверчивым взглядом.

– Честно говоря, в последнее время я почти не вспоминаю о прошлом, – пояснила я. – Так мне спокойнее.

– Что ж, тем господином был не кто иной, как Шерлок Холмс. Я и не предполагал, что он обладает столь бурным нравом.

– Я не удивлена, – промолвила я, вспоминая, как доктор Уотсон описал темперамент и привычки знаменитого сыщика в своих дневниках. Столь холодный, педантичный человек вряд ли станет скрывать свои эмоции, особенно после немалой дозы кокаина.

Откинувшись на спинку скамейки, Годфри продолжил:

– Думаю, ты будешь просто в восторге, когда узнаешь, чт́о я обнаружил в комнате Морана, куда, кстати сказать, не смог проникнуть даже Холмс.

– Быть может.

Я закрепила очередной узелок и откусила остатки нитки зубами, что, очевидно, несколько смутило Годфри. Впрочем, женщина я практичная и к тому же никого не приглашала посмотреть на то, как провожу свободное время.

– Военные дневники доктора Уотсона, – гордо промолвил Годфри. Именно с таким видом Люцифер обычно приносит мне дохлую мышь.

Последовала пауза.

– Значит, Квентин был прав, заявив, что Тигр сумел заполучить их, когда был в Индии, – сказала я наконец.

– Пожалуй, что так, но их содержание весьма странно. Записки повествуют о том, что нам уже и без того известно: как Уотсон получил ранение в Майвандской битве и впоследствии заболел горячкой, а верный ординарец Мюррей спас ему жизнь; о его пребывании в Кандагаре, переезде в Синджини и оттуда в Пешавар…

– Если честно, Годфри, сейчас я не хотела бы пускаться в путешествие по приграничным поселениям Индии.

Воспоминания о Квентине по-прежнему причиняли мне боль, так что даже на гадкий портрет, приобретенный подругой на Монмартре, я могла взглянуть лишь украдкой.

– Прости, Нелл, – промолвил Годфри столь кротко, что я тотчас устыдилась сорвавшемуся с моих уст колкому замечанию. – Однако мне все же удалось выяснить кое-что любопытное: в одном из документов рассказывается о том, как в койку одного из пациентов госпиталя Пешавара заползла кобра. Змею удалось изловить, прежде чем та успела укусить несчастного, но не в меру старательный охранник набросился на нее с мечом и случайно ранил пациента в ногу.

– Неужели тем пациентом был доктор Уотсон? – спросила я, откладывая вышивку в сторону.

Годфри согласно кивнул:

– Странно, правда? В тот момент Уотсон еще не оправился от горячки и по-прежнему бредил. Должно быть, он и не помнит сего инцидента. А наш старый знакомый Тигр, очевидно, вновь попытался совершить покушение на хлебнувшего лиха доктора. Вот тебе и доказательство того, что полковник Моран и раньше использовал змей.

– Только представь! Ранен неуклюжим стражем порядка, – сказала я и поежилась, несмотря на жаркий день. – Что ж, по крайней мере, нам удалось защитить доктора Уотсона.

– Безусловно.

– А Квентин добился того, о чем мечтал, – задумчиво проговорила я, уставившись на раскачиваемые ветром тополя.

– Именно. Избавив мир от сего отъявленного негодяя, он спас чью-то жизнь – быть может, и не одну.

– Наверное, я должна утешиться этой мыслью, но, увы, мне от нее ничуть не легче.

– Дорогая моя Нелл, – начал Годфри, потянувшись к моей руке. Голос его сделался приторно-нежным, и я было забеспокоилась, как вдруг…

Деревянная дверь кухни с грохотом распахнулась. Мы тут же развернулись, точно сторожевые псы. Одна лишь Ирен с присущей ей импульсивностью могла столь картинно выйти из нашего коттеджа. Стремительной походкой примадонна направилась прямо к нам, не утруждая себя придерживаться извилистых плит мощеной дорожки.

– Смотрите-ка, что принесли с почты!

Я, конечно, догадалась, отчего она так взволнована. Вдали от родины нам нечасто доводилось получать письма, кроме разве что надушенных посланий Сары Бернар. В эту минуту Ирен сделалась похожей на ребенка, которому только что вручили нежданный подарок: во взгляде ее читались любопытство, приятное волнение и даже жадность.

– Смотрите. – Ирен опустилась на скамейку, и нам тотчас передалось ее воодушевление. – Из Гросвенор-сквер! Для тебя, Нелл! Если письмо прислала малышка Аллегра, передай, что она непременно должна нас навестить. Ее визит всем нам пойдет на пользу.

– Всем? Ты, наверное, имела в виду меня, – поправила я, пытаясь вскрыть конверт из плотной пергаментной бумаги иглой для вышивания – более подходящего аксессуара под рукой не оказалось, а Ирен, конечно же, и не подумала захватить нож.

– Ошибаешься, – возразила подруга. – Мы с Годфри тоже тяжело переживаем гибель того, кто… столь многое для нас значил. Так что, письмо действительно от Аллегры? Она собирается в Нёйи?

– Нет. – Не в силах прочесть написанное, я сняла пенсне: глаза мои вдруг затуманила пелена слез. – Оно от миссис Тёрнпенни. Миссис Стенхоуп скончалась.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь назойливым бормотанием Казановы. Жонглируя звуками, старый попугай выдавал набор совершенно абсурдных фраз; подобная тарабарщина наверняка пришлась бы по вкусу мистеру Кэрроллу.

Подруга осторожно взяла меня за руку:

– Жаль. Ужасно жаль, Нелл. Признаться, я надеялась на лучшее. – Нежно погладив мою руку, Ирен продолжила, изо всех сил стараясь меня подбодрить: – Тебе ведь и посылку прислали. Посмотри же скорее, что там.

– Я не обязана, – отрезала я, не притрагиваясь к посылке, словно в ней была кобра.

– Не хочешь – сама открою! – нетерпеливо воскликнула примадонна.

– Она адресована мне, – осадила я подругу.

– Так чего же ты ждешь?

– Почерк мне незнаком. К тому же вижу даже без очков, что бечевка и бумага низкого сорта.

– Святые угодники! – картинно вздохнула Ирен. – Ты же не Шерлок Холмс! Посылка как посылка. Открывай скорее, иначе так и не узнаешь, что в ней находится и кто ее отправил. Может, это подарок от Аллегры? По-моему, она прониклась к тебе симпатией.

Отыскав миниатюрные ножницы для рукоделия, я под неусыпным наблюдением подруги принялась методично разрезать бечевку и наконец осторожно развернула оберточную бумагу.

– Картонная коробочка… – разочарованно проговорила я. Годы, проведенные в обществе Ирен Адлер, научили меня одной простой истине: от посылок, обернутых плотной бумагой, хорошего ждать не приходится.

Насторожилась даже Ирен, наша неисправимая оптимистка. Нахмурился и Годфри, показывая всем своим видом, что не позволит его величеству случаю нанести мне еще один тяжелый удар. Дорогие мои Нортоны! Сколь беспомощными они порой оказывались, сталкиваясь с суровой реальностью…

Я открыла коробку. На дне ее покоилась крошечная золотая вещица, поблескивающая в лучах августовского солнца.

– Нелл. – Голос Ирен звучал очень странно. – Советую поскорее надеть пенсне и внимательно рассмотреть… сию… диковинку.

Я осторожно потерла впадинку на переносице – след, оставшийся от дужки пенсне. Порой стоит перестать пользоваться современными удобствами, и тотчас осознаешь, что и за них приходится платить. Вновь водрузив пенсне на переносицу, я взяла коробочку, заглянула внутрь и так удивилась, что чуть было не уронила ее на землю. К счастью, посылку успела подхватить Ирен, заранее подготовившись к подобной реакции.

– Ирен! Годфри! Да ведь это медаль Квентина!

– Именно, – прошептала Ирен, не сводя глаз с удивительного подарка. – Записки отправитель не оставил?

Я перевернула медаль и отодвинула хлопчатобумажную ткань, на которой она лежала:

– Боюсь, что нет. Кто же ее прислал?

Ирен подняла с земли оберточную бумагу, соскользнувшую с моих колен.

– Ах, Нелл! До чего же мудро с твоей стороны было столь раздражающе аккуратно вскрыть обертку! Ага. Этого я и боялась. Посылка прибыла из Марселя.

– И что же в этом плохого? – удивился Годфри.

– Марсель – портовый город. Очевидно, отправитель куда-то едет. Вопрос в том, куда именно.

– Отправитель? – недоуменно переспросила я.

– Неужели ты не понимаешь? Медаль прислал Квентин!

Я вновь уставилась на картонную коробочку, сиротливо покоившуюся у меня коленях, перевела взгляд на медаль и покачала головой:

– Тут должно быть другое объяснение. В Лондоне вы Квентина не нашли. Следовательно, есть вероятность, что медаль просто обнаружили в его квартире…

– И домовладелица тотчас решила послать ее тебе в Нёйи? Ну-ну. Кроме того, я больше чем уверена, что Квентин оставил медаль у себя, после того как я ему ее вернула. А среди его личных вещей мы никакой медали не нашли. Брось, Нелл. Не упрямься. Конечно же, медаль прислал Квентин. Кому еще может быть известно, где мы живем?

– Ирен, – промолвил Годфри предупредительным тоном, приобняв супругу за плечи.

– Конечно, это Квентин! – упрямо повторила примадонна. В эту минуту прекрасное лицо моей подруги сделалось еще красивее, ведь в глазах ее светился лучик надежды, которой ей так хотелось поделиться со мной. – Иначе и быть не может.

– Может, Ирен, – возразил Годфри и развернул ее к себе лицом. Примадонна окинула супруга смущенным взглядом, ведь, как правило, в логике и быстроте мышления ей не было равных, кроме, пожалуй, тех редких минут, когда стремление утешить близкого человека затуманивало ее разум.

– Кто же еще мог намекнуть Нелл и всем нам, что он по-прежнему жив? – не сдавалась подруга.

Я благодарно посмотрела на Годфри: он только что избавил меня от ложных иллюзий.

– Полковник Себастьян Моран, – пояснила я. – Быть может, тем самым он хотел сказать, что пережил роковую схватку, а Квентин – нет.

Ирен повернулась ко мне:

– Ох, не может быть!.. Боже, Нелл… – Подруга тяжело вздохнула, признав неизбежную победу разума над чувствами. – Не исключено, что так оно и было, если, конечно, полковник Моран действительно выжил. Должно быть, он выкрал медаль. Тигр знал, что мы живем в Нёйи, ведь именно здесь он пытался застрелить Квентина, и все же я полагаю, что подобные поступки несвойственны человеку его склада. Его послание пришло бы вместе с пулей или на кончике змеиного клыка.

– Быть может, кое-кто помешал его коварным планам. – Я кивком указала на Месси. Мангуст семенил по мощеной дорожке, направляясь в клетку.

– Поздравляю, Нелл, – промолвил Годфри. – Даже Ирен не осмелилась бы высказать столь мрачные предположения. Однако на сей раз я все же соглашусь с миссис Нортон, несмотря на поспешность ее суждений. Моран с куда большей вероятностью напал бы на Холмса. Мы в его неудачах виновны лишь отчасти.

– Может, ты и прав, – согласилась я.

Ирен подняла коробочку:

– Помнится, как-то раз Квентин уже пытался оставить нам свою медаль – вот только я ее вернула. Тогда мне показалось, что он не желает вспоминать о прошлом и избегает заслуженной славы. Похоже, я заблуждалась. Квентин хотел оставить медаль именно тебе, Нелл. А сейчас, пережив битву с Тигром, он вновь послал ее в Нёйи, дабы возвестить о своем триумфе и признать твои заслуги.

– Какие же? – скептически поинтересовалась я.

– Вы – удивительно отважная женщина, мисс Хаксли. – Ирен торжественно приколола медаль к моей блузке чуть ниже левого плеча. – Если бы не вы, доктор Уотсон давно бы уже погиб, а Квентин Стенхоуп так и не добрался бы до дома.

– Так почему же он сам не приехал?

Как ни странно, возглас мой прозвучал совсем по-детски. Годфри поспешил развеять мои сомнения:

– Быть может, полковник Моран тоже пережил эту битву. В таком случае совершенно очевидно, что Квентин не рискнет появиться на публике, пока его преследует столь опасный человек.

– Значит, Квентин по-прежнему в бегах! И это после того, что он пережил! Ну почему все мои знакомые обречены на мнимую гибель? Кроме разве что ужасного Шерлока Холмса!

– Но Квентин все-таки жив! – улыбнулась Ирен. – Уж лучше так, чем наоборот.

– Значит, мы никогда не узнаем, что с ним сталось?

Друзья молчали.

– По крайней мере, ты знаешь, что он не погиб, – промолвила наконец подруга.

Я вспомнила, что сказала Годфри по дороге в Англию, поймала на себе обеспокоенный взгляд его серых глаз и несмело улыбнулась:

– Кажется, я говорила это и раньше, но все же знать лучше, чем не знать.

Ирен склонила голову на плечо супруга. В томном взгляде ее полуприкрытых глаз вдруг заблестела новая мысль:

– А еще лучше – знать, как выяснить истину. У меня, кстати сказать, возник любопытный вопрос. Как вы думаете, не стоит ли теперь мистеру Шерлоку Холмсу опасаться кобр?

Послесловие

Только что вы прочли роман, в основу которого легли выдержки из дневников Пенелопы Хаксли и недавно обнаруженные фрагменты записей, принадлежащие перу доктора Уотсона. Находящийся в моем распоряжении материал непременно прольет свет на две области исследований, столь почитаемые поклонниками так называемых каноничных рассказов о Холмсе: историю ранения доктора Уотсона и доселе неизвестную биографию полковника Себастьяна Морана, которого Холмс впоследствии назовет «вторым самым опасным человеком в Лондоне».

Ранение, полученное Уотсоном в Майвандской битве, не раз становилось предметом горячих споров тех, кто неравнодушен к приключениям знаменитого сыщика и его мемуариста. В одном из ранних рассказов автор (сиречь сам Джон Уотсон) упоминает ранение в плечо, однако позднее ссылается на поврежденную ногу, не объясняя происхождения раны.

Изучение материалов, содержащихся в дневниках мисс Хаксли и записях Уотсона, наглядно демонстрирует, что добрый доктор был ранен в ногу, находясь в бессознательном состоянии, и не горел желанием обсуждать временную потерю памяти, случившуюся с ним в Афганистане, особенно в присутствии гениального сыщика. Неудивительно, что записи Уотсона довольно противоречивы: он так и не примирился со своими воспоминаниями, а потому не понял, что оба ранения были результатом двух неудавшихся покушений на его жизнь, являвшихся лишь частью коварных интриг шпиона, одержимого жаждой крови.

Безусловно, для почитателей литературных талантов Уотсона сведения из биографии преследователя доктора, которым оказался полковник Себастьян Моран, стали настоящим открытием. Руководствуясь дипломатическими соображениями, Уотсон решил повременить с публикацией рассказа, впоследствии получившего известность под названием «Морской договор». По тем же причинам ему пришлось исключить из своих произведений указания на первую встречу Холмса и Морана, повлекшую за собой хорошо известные печальные последствия, упомянутые Уотсоном в более поздних рассказах. События, изложенные в данном романе, свидетельствуют о том, что Моран утратил былую славу благодаря совместным усилиям Шерлока Холмса и Ирен Адлер. Лишившись средств к существованию, Моран был вынужден употребить свой гнусный дар на службе у профессора Джеймса Мориарти, заклятого врага Шерлока Холмса. Для некогда знаменитого шпиона это сотрудничество привело к весьма плачевному исходу, хорошо известному преданным поклонникам канонических рассказов о детективе-консультанте.

О том, какое влияние события данного романа оказали на жизнь четы Нортонов и их мемуаристки, станет известно из дальнейшего исследования многотомных дневников мисс Хаксли.

Фиона Уизерспун,

25 ноября 1991 года кандидат наук. ОДИА[56]

Сноски

1

Общество друзей Ирен Адлер. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Строка из «Баллады о Востоке и Западе» Р. Киплинга (пер. В. Бетаки).

3

Воин-мусульманин, борец с неверными (араб.).

4

Военный псевдоним (фр.).

5

Знаменитый бриллиант, украшение британской короны, ранее принадлежавший правителям Индостана.

6

Минерал пирит, похожий на золото.

7

Парафраз строки «Баллады о Западе и Востоке» Р. Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток – им не сойтись никогда» (пер. В. Бетаки).

8

1 ярд – 0,91 м.

9

1 фут – 30,48 см.

10

Victoria Regina – королева Виктория (лат.).

11

Брэм Стокер (1847–1912) – английский писатель, автор романа о Дракуле; импресарио актера Генри Ирвинга.

12

Приятный, доброжелательный, обходительный (фр.).

13

Нет, месье (фр.).

14

Спички, изобретенные в 1826 году Джоном Уокером и запатентованные Сэмюэлем Джонсом, носили название «Люцифер».

15

Исторический район Лондона, в котором располагаются две из четырех адвокатских корпораций.

16

Вполголоса (ит.).

17

Томас Кук (1808–1892) – основатель первого британского турагентства в 1841 году.

18

Неверные в мусульманстве.

19

Здесь: все кончилось, месье, мадам (фр.).

20

Около 46 градусов по Цельсию.

21

Реплика Джульетты из пьесы У. Шекспира «Ромео и Джульетта» (акт 2, сцена 2): «Ромео, о, зачем же ты Ромео!» (пер. Т. Щепкиной-Куперник).

22

Цитата из «Ромео и Джульетты» У. Шекспира (акт 2, сцена 2; пер. Д. Михаловского).

23

Мф. 7: 1.

24

Экзотический господин (фр.).

25

Очень смуглый и совсем брюнет (фр.).

26

Египетский наряд. По национальности англичанин (фр.).

27

Высокомерие (фр.).

28

Да, да (фр.).

29

Салат (фр.).

30

Речь идет о танцовщице Ла Гулю (наст. имя Луиза Вебер, 1866–1929), которая в юности работала прачкой.

31

Держите вора! (фр.)

32

Здание в центре Парижа, где находится гробница Наполеона.

33

Вот, мадам (фр.).

34

Речь идет об Анри де Тулуз-Лотреке (1864–1901), рост которого из-за последствий детской травмы не превышал 152 см.

35

Какая удача (фр.).

36

Завсегдатай (фр.).

37

Месье индиец (фр.).

38

Кофе с молоком (фр.).

39

У. Шекспир. Как вам это понравится (акт 2, сцена 7; пер. Т. Щепкиной-Куперник).

40

Фешенебельный квартал в лондонском Вестминстере.

41

Casa nova (ит.) – maison nouveau (фр.) – new house (англ.) – новый дом.

42

Царица лесных фей и эльфов, персонаж комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь».

43

Мои друзья (фр.).

44

Английское художественное содружество во главе с поэтом и художником Уильямом Моррисом, основа стиля модерн.

45

Город Огней – образное название Парижа; его покровительницей считается святая Женевьева, которой являлись видения.

46

Уже видел (фр.).

47

Персонаж старинной английской скороговорки.

48

Беспорядочный, запутанный, грязный (англ.).

49

Парижский театр, прославившийся постановкой комических опер и водевилей.

50

Персонажи традиционного английского кукольного театра.

51

Магазин одежды и текстиля, открытый в Лондоне Артуром Либерти в 1875 году.

52

Улица, ведущая к воротам Гайд-парка.

53

Пер. А. Штейнберга.

54

Ис. 14: 12–17.

55

Официальное название Скотленд-Ярда с 1891 года.

56

Общество друзей Ирен Адлер.

Content

Кэрол Дуглас
Железная леди

Предисловие

Глава первая Если двое сильных лицом к лицу…

Глава вторая …Восток сходится с Западом

Глава третья Вспоминая Афганистан

Глава четвертая Жемчуга и попугаи

Глава пятая Чужой в раю

Глава шестая Ядовитое прошлое

Глава седьмая Преднамеренная смерть

Глава восьмая Разговор перед сном

Глава девятая На покое по причине смерти

Глава десятая Судьбоносный поцелуй

Глава одиннадцатая О, зачем же ты?..

Глава двенадцатая Спасаясь от змей Сары

Глава тринадцатая Шипящая история

Глава четырнадцатая Не будите спящих змей

Глава пятнадцатая В родную гавань

Глава шестнадцатая Знать лучше, чем не знать

Глава семнадцатая Больной друг Уотсона

Глава восемнадцатая Третий мужчина

Глава девятнадцатая Любопытная племянница

Глава двадцатая Разведка боем

Глава двадцать первая Дилемма доктора

Глава двадцать вторая Осененная божественным вдохновением

Глава двадцать третья Честные граждане

Глава двадцать четвертая За подкреплением в Фортнум

Глава двадцать пятая Пикник со зверем

Глава двадцать шестая Два взломщика

Глава двадцать седьмая Сумка доктора Уотсона

Глава двадцать восьмая Последнее дело Шерлока Холмса

Глава двадцать девятая По направлению к Холмсу

Глава тридцатая Вялый финал

Глава тридцать первая Нос матери все чует

Глава тридцать вторая Щупальца Тиффани

Глава тридцать третья Падшие ангелы

Глава тридцать четвертая Посылка

Послесловие

Сноски