Тамара Михеева

Когда мы остаёмся одни

Часть 1

Глава 1

Грустные песни

Янка пела. Раньше она всегда пела, когда ей было весело и хорошо. Поэтому сейчас ей тоже надо петь. Чтобы стало хоть чуточку легче. Хоть чуть-чуть хорошо, хоть капельку весело. Ведь понятно же, что в этом мире ничего хорошего больше не будет. Никогда. Но надо как-то… ну притвориться, сделать вид, что всё более или менее, что не так уж всё это и страшно, что ей весело и хорошо, хорошо и весело, она поёт, поёт и поёт. Янкина песня захлебнулась и перешла в плач.

Это жестоко, жестоко, жестоко! Нельзя с ней так поступать, ведь она живая, она чувствует, дышит, а они! Что они с ней сделали? Если бы они любили её – хоть чуть-чуть! – они бы не развелись, жили бы вместе. Сколько людей живут вместе, чтобы детей не травмировать, а они!

«Я считаю это нечестным. Разве ты, Яна, будешь счастлива, зная, что мы с папой живём друг с другом только из чувства долга?». Да! Она, Янка, будет счастлива! Ей вообще всё равно, почему они вместе, по какой такой причине, главное, что они вместе, все вместе – вчетвером!

Янка вспомнила сейчас, как решительно их мама уговаривала переехать.

– Зато мы поедем на море… – говорила она. – Представляете, будем жить в Крыму, все люди туда отдыхать приезжают, а мы будем жить круглый год…

– Я не хочу! – закричали хором Янка и Ростик.

Но кто их будет слушать? Конечно, мама разговаривала с ними, объясняла: «Мне вас двоих не потянуть, я же не работала никогда… а там бабушка с дедушкой. Что вы… Ну, Яна, ну, Ростик, вы так любите к ним ездить… Я не могу оставаться в этом городе, ну поймите же и вы меня!» «Поймите!» А их кто поймёт? Одно дело ездить в гости, на лето, жариться на пляже, купаться и вернуться к сентябрю домой шоколадной, просоленной морем, прогретой солнцем так, что, кажется, будто стоять рядом с ней – жарко. Показывать фотографии, взахлёб рассказывать о бесстрашном Тале, который прыгает с огромного обрыва в море и дарит ей ракушки…

Другое дело – уехать навсегда. В другой город, в другую страну. От родных, от друзей, от школы, от папы в конце концов! Ну и что, что предал, ну и что, что он вечно занят, всегда на работе, ему и раньше до них дела особого не было, а теперь и подавно. Всё равно – он же папа! Даже восьмилетний Ростик это понимает. И ревёт целыми днями. Они уже в Крыму, и ничего не изменить, а он всё ревёт.

Янка реветь не может. Янка гордая. Поэтому поёт. Придёт на берег, сядет на свой любимый камень-валун и поёт, глядя на горизонт. Разные песни.

Один раз её увидел Таль, старый друг и новый одноклассник.

– Привет! Чего это ты?

– Пою, – улыбнулась Янка.

– Тренируешься, что ли?

– Ага.

Таль забрался на камень, закричал:

– Э-е-е-е-ей!

Был сильный ветер, и кричать было здорово. Они посидели ещё немного, покричали и разошлись по домам.

Янку в Посёлке все знали, они каждый год всё лето здесь проводят у бабушки с дедушкой. Вот шуму было первого сентября, когда она в класс вошла и объявила:

– Наше вам здрасте! Я теперь у вас жить буду.

И упала рядом с Дашей Аверко:

– С тобой сидеть буду, ничего?

– Ой, Янычка, конечно… А чего вы? Переехали?

– Да, предки развелись, мы к бабушке с дедом и переехали. Здесь же красота, море, фрукты…

Только Таль тогда и заметил, что Янка притворяется, не своим голосом даже говорит. И всё понял.

Мама устроилась на работу в Феодосию, ездила каждый день, возвращалась поздно, а в конце сентября завела с Янкой серьёзный разговор.

– Денег ни на что не хватает. Ростику ботинки нужны, так быстро растёт…

– Мам, у меня деньги на мобильном кончились.

– Яна! Ты хоть слышишь, что я тебе говорю?

– Слышу, слышу, ну ведь правда кончились, я-то здесь при чём?

– Опять с Майкой переписывалась, вот и кончились. Сколько раз тебе говорить: нет у нас теперь денег, не-ту! Привыкли… Отвыкайте теперь!

Янка уставилась в одну точку, монотонно затянула:

– Мммммммммм…

Раньше карманные деньги ей всегда папа давал. На телефон, на проезд, на обед в школе. Раз в месяц после зарплаты. Никогда не пропускал. Без карманных денег в пятнадцать лет тяжело.

– Яна! – Мама обхватила её голову своими ладонями, вискам стало жарко. Сидеть так было не очень удобно, но Янка терпела. – Я понимаю: трудно. Но и ты меня пойми: не могла я там оставаться. Хожу по улицам и боюсь: а вдруг его встречу? Или её. Или вместе их. Город-то не очень большой.

– Ты его ещё любишь?

– Не знаю, – вздохнула мама. – Да и что теперь об этом говорить?

– Мне важно.

– Люблю – не люблю… Нет, наверное, не люблю. Привычка осталась, всё-таки шестнадцать лет вместе прожили. Яна, я поговорить с тобой хотела… Тебе нужны карманные деньги? Я тебе работу нашла.

Работа оказалась… Как бы так сказать, чтобы не выругаться? Янкина бабушка работала бухгалтером в поселковом клубе, она и устроила Янку там полы мыть. В актовом зале мест пятьсот плюс сцена и примыкающий к залу танцкласс. Янка сначала хотела заорать на них всех, а потом заметила, как они на неё смотрят – и мама, и дед с бабушкой. С одинаковым прищуром: что, мол, слабо? Позорным покажется? Техничкой? Янка улыбнулась им самой отрепетированной своей улыбкой и согласилась.

Теперь она бежала в клуб сразу после школы, открывала маленькую коморку рядом со сценой, хватала ведро, тряпку, швабру и спускалась в подвал, в бойлерную. В клубе в это время никого, кроме вахтера, не было, все на обед расходились. Одна Янка во всём клубе! В огромном дворце в два этажа! С колоннами и лепниной на потолке, с зеркалами в фойе и пальмами в кадушках. Пока вода набиралась в ведро, Янка рассматривала себя в осколок мутного зеркала, что висел над батареей. В этом зеркале Янка себе больше всего нравилась. А что? Она правда красивая. Лоб высокий, нос тонкий, скулы острые, «чингисханские» – смеётся дед, хотя Янке вообще-то кажется, что у Чингисхана было круглое и плоское лицо. У неё не такое. Янка худенькая, ключицы торчат. Зато у неё ямочки на щеках! И волосы очень светлые, гладкие, она собирает их в высокий хвост, открывая шею. Янка старательно улыбнулась и погладила длинную шею. Сашка говорил: лебединая.

Сашка, Сашка… Янка резко крутанула кран с горячей водой. «Люблю – не люблю… привычка осталась…».

На тряпки техничкам выдавали старую мешковину. Когда она была сухая, Янке всё время хотелось сшить из неё что-нибудь, какую-нибудь стильную сумку, украшенную тесьмой и стразами, но стоило мешковину намочить, она превращалась в тяжёлую грязную тряпку. Янка безжалостно бросила мешковину в ведро и, выключив воду, подхватив швабру, поднялась в актовый зал.

Вообще-то Янке нравилось работать. Долго, конечно. Пока протрёшь все сиденья одной тряпкой, пока все ряды промоешь другой… Иногда через три ряда приходилось воду менять, таскать ведро по лестнице, а ещё вымести семечки, окурки, фантики. Зато было время о многом подумать. Янка представляла, как она вырастет и станет знаменитой киноактрисой, ей будут вручать «Оскара», и отец позвонит, будет поздравлять, а она ему скажет:

– Теперь ты гордишься, что я твоя дочь? – а потом спросит: – Ну, как там Варя?

Варя! Янка закрутила тряпку покрепче на швабре, сама не замечая, что тёмные брови её сошлись в одну черту. Варя! Очень надо думать про неё! Но думалось. Янка водила тряпкой по полу и вспоминала Варю.

У Вари была мечта: выдать замуж свою маму. Янка это точно знала, потому что Варя рассказывала про свои частые ссоры с мамой и всё время говорила:

– Хоть бы она мужика себе нашла, может, поспокойнее стала бы…

Отца она не помнила. Он их бросил ещё до Вариного рождения. Варина мама его ненавидела, никогда про него ничего хорошего не говорила. Варя и не спрашивала. Она не хотела его знать, радовалась, что похожа на маму, что от отца в ней нет ни одной чёрточки. А мама у Вари красивая, что и говорить. Молодая, высокая: волосы чёрные, глаза синие. С Варей Янка училась в параллельных классах и вместе в школе олимпийского резерва по лёгкой атлетике. Варя была настоящая спортсменка, работала на результат, а Янка так, через пень-колоду. Тренеры на неё злились. Варя не понимала, но они всё равно дружили, вместе ехали домой после тренировок. Хорошая была Варька. Пусть не самая близкая подруга, но хорошая, которой всегда можно позвонить, попросить помочь или даже пожаловаться на Майку, если вдруг поссорились.

А потом мама с папой разошлись. Потому что папа нашёл себе другую женщину. Варину маму. Теперь, наверное, Варя счастлива. И Янкин отец даёт ей карманные деньги, водит в кино по субботам, а по воскресеньям на каток. Янка уронила швабру и заплакала.

«Чтоб он сдох!» – и сама испугалась этой мысли, но тут же повторила с каким-то злым наслаждением ещё и ещё: «Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох, чтоб ты сдох!»

– Ну, что ты грохаешь, что ты грохаешь, едрёна масла!

– Папа!

– Не «папкай»! Что за дети пошли, трудно дверь придержать?

– Ничего с твоей дверью не станет!

– Татьяна, ты поговори у меня, поговори!

Она эту дверь делала? Что за манера – дверьми хлопать? Ты совсем их там не воспитывала?

Говорил он с такой издёвкой, что Янке хотелось разбить эту чёртову дверь о дедову голову. Подумаешь, дверью хлопнула! Может, у Янки темперамент такой, а он сразу всех собак на маму спустил! Пользуется, что она ничего ему ответить не может…

А почему не может? Янка помнила, что раньше, когда они приезжали сюда только на лето, мама легко вступала в перепалки с дедом и бабушкой, которая тоже ворчала на Янку с Ростиком и всё время воспитывала: сядь нормально, убери локти со стола, не ковыряй в носу, как ты разговариваешь со старшими, не перебивай, не шаркай ногами, не бери без спросу… И так по кругу, снова и снова. Мама часто за них вступалась, говорила, что они всего лишь дети и что воспитание не сводится к нотациям и что-то ещё в таком духе. По поводу воспитания моментально вспыхивали споры и ссоры. Но теперь мама всегда молчала. Вступалась, только если дед с бабушкой совсем уж перегибали палку. И сама всё время напоминала детям, как надо себя вести: ничего не брать без спросу, не лезть, куда не следует, спрашивать разрешения о каждой мелочи, о которой раньше Янка и не подумала бы спрашивать. Это же и их дом тоже! Их летний дом, они каждый год тут! С самого рождения! Но теперь Янка всё время, всё время чувствовала себя в гостях. Они просто в гостях. Они в гостях навсегда.

В конце сентября от «той» бабушки, папиной мамы, пришло письмо. Длинное, на трёх страницах. Адресовано оно было всем сразу: Янке, Ростику, маме, бабушке с дедушкой. «Та» бабушка писала маме, чтобы она простила Андрея, не держала зла, раз так вышло, но ведь есть общие дети, и он по ним скучает. Бабушке и дедушке кланялась и тоже просила прощения за сына. Ростику писала, как они по нему соскучились, что ждут в гости на Новый год и каникулы, что дедушка купил ему две новых настольных игры и ждёт-не дождётся, когда можно будет в них с Ростиком сыграть. Для Янки был отдельный листок. И, взяв его, она ушла на крылечко.

«Яночка, солнышко мое, – писала «та» бабушка, – если бы ты знала, как я по вам всем скучаю, всё вспоминаю, какая ты была маленькая и как росла потом, как на первое сентября мы тебя в школу провожали, а ты не хотела, чтобы тебе бантики завязывали. Яночка, ты прости его, хотя я сама его простить не могу, но ты дочка, ты должна простить. Сердцу ведь не прикажешь, с места не сдвинешь. Дорогая моя внученька, приезжайте к нам хоть в гости! Ты же знаешь, как мы с дедом вас любим. Всё моё сердце по вам истосковалось, раньше ведь ты каждый день ко мне забегала. Мама, наверное, не захочет вас с Ростиком отпустить, но ты ей скажи, что мы дорогу вам оплатим, встретим, а если она забоится, то я и приехать за вами могу. Мы-то ведь не виноваты, что так у них получилось. Да и никто не виноват. Я тут ребят твоих часто встречаю, они все спрашивают про тебя, а что я им отвечу? Я и сама ничего толком не знаю…».

Янка сидела на ступеньках, прислонив голову к потемневшему от дождей и времени столбу, который держал крышу крыльца. Их дом стоял на склоне горы, и отсюда был виден краешек моря и кусочек набережной. Было холодно. Море ходило тёмными длинными шагами волн, будто дум у него было не меньше, чем у Янки. В непонятном, пугающем молчании носились над водой чайки. Наверное, шторм будет. Янка ни разу не была в Крыму зимой. Она замёрзла, но в дом идти не хотелось. На крылечко выскочил Ростик.

– Что тебе бабушка пишет? – и по интонации Янка сразу поняла, что его мама послала.

– В гости зовёт.

– Меня тоже! – сказал он хвастливо. – Поедем?

– Поедем.

До этого письма Янка даже не думала о том, что можно поехать в гости. Тот город и всю прошлую жизнь будто вычеркнули, стёрли ластиком. Она, конечно, ходила в Интернет-кафе и проверяла ящик, но писала ей только Майка, редко-редко кто ещё из девчонок. Поехать! Встретиться опять с одноклассниками! С Майкой! По улицам пройтись, заглянуть в школу!

Жить они будут у бабушки, они и раньше у неё часто ночевали, если родители ругались. Янка понимала, пока ещё смутно, что мама вряд ли их отпустит. Но тут же решила, что поедет всё равно. Главное – не просить у неё денег. Сама заработает и поедет.

Глава 2

Чужой и знакомый

Они переехали сюда в августе – самом страшном, по мнению бабушки, месяце. Потому что в августе в Посёлке скапливалось столько народу, что казалось, будто он трещит по швам, рвётся, и в эти дыры вылезают дикие пляжи, плотно усыпанные нудистами, палаточные лагеря вдруг появившиеся на ближайшем холме, новые лотки и киоски, которым не хватало набережной, и они заползали на обычные улицы. «Две Москвы и три Клева» называл Посёлок в августе дед.

А Янке нравилось. Нравилось, что столько народу толпится на улицах. Идёшь, толкаясь, будто и не захолустье вовсе, не окраина мира, а столица. И вокруг звуки, запахи, тела, платья, панамки, голоса…

В августе приезжала из Москвы к своей бабушке Светка. Первые три дня она была вся такая из себя, столичная штучка, а потом всё чаще забывала дома тёмные очки и мобильник, не хуже Таля лазила по скалам и ныряла с волнорезов, подцепляла местные словечки, и уже трудно было представить, что она дочка какого-то крутого продюсера, снялась в трёх взрослых серьёзных фильмах и двух сериалах. Светка – это тоже август. И всё Янке казалось, что они на каникулах. Что они уедут совсем скоро, за неделю до школы, как всегда уезжали.

А потом пришёл сентябрь.

Посёлок пустел постепенно. Будто воздушный шарик с маленькой дырочкой, из которого медленно выходит воздух. Сначала уехали семьи с детьми. Опустел детский оздоровительный лагерь у подножья Горы. На пляже теперь не было слышно визга и писка. Только модные старушки с маленькими собачками на тонких поводках, брюхастые дядьки да неформалы. Неформалов было много. В конце августа они лавиной сходили с гор, заполняли улицы и пляжи от Коктебеля и до Посёлка. По вечерам жгли костры прямо на набережной, стучали в тамтамы, пели песни под гитару, фаеры устраивали представления, бросив у ног помятую шляпу с грустной горсткой монет.

Янке с Ростиком строго-настрого запрещалось подходить к неформалам и разговаривать с ними. Считалось, что уж они-то точно «плохому научат». Но Янке нравилось наблюдать за ними, за их особенной, непонятной жизнью. В детстве она даже мечтала сбежать с ними и бродить по свету.

Янка всегда приезжала сюда только летом, и ей казалось, что здесь всегда так: жарко, шумно, многолюдно, сплошной праздник, вечный карнавал. Она не могла представить, как живёт Посёлок осенью и зимой. И вот осень пришла. А жизнь продолжалась. И надо было идти в школу, которая – хорошо ещё! – была русская, а вечерами в клубе показывали кино, иногда концерты. Работали магазины. Ходили в Феодосию и Симферополь автобусы. Шумело море.

Янке пришлось открывать Посёлок заново. Он был похож и не похож на её летний мир, к которому она привыкла и думала, что знает его, как содержимое своей сумочки. А он вдруг оказался огромным чемоданом с тысячей потайных кармашков и отделений. Надо узнавать, где библиотека, поликлиника, почта. Хочешь отправить Майке письмо по «мылу» – ищи Интернет-клуб.

Посёлок всегда был бедным и простым, а тут вдруг появился в нём целый квартал богатых вилл с лужайками, фонтанами, заборами. Кто в них жил и жил ли, Янка не знала. Ей вообще казалось, что она теперь мало что знает, ещё меньше понимает. И другие флаги на административных зданиях, и другой гимн на линейке в школе, и за хороший ответ ставят здесь не «пять», а «десять», и деньги другие. Первое время она всё пересчитывала в уме на рубли, потом привыкла. Мама с Ростиком быстро начали «гхэкать» и «шокать», а Янка усиленно за собой следила, старательно говорила без всех «диалектных особенностей», будто и этим хотела отгородиться от мира, который ей навязали.

Хорошо ещё, что у неё были Даша и Таль. Они помогали ей, каждый по-своему. И если бы не они, в этой школе Янке бы пришлось совсем туго. То есть учителя-то приняли её хорошо. Поспрашивали, что и как было в прежней школе, что уже прошли. Особенно ей их классная понравилась, Диана Васильевна. Она молодая была и красивая. Вела физику, и как-то так вела, что даже Янка её понимала. И разговаривала всегда по-человечески, без нотаций, не то, что мама. Но ведь школа – это не только учителя.

В конце первой учебной недели устроили дискотеку для 8—11 классов, и Янка, конечно, пошла. Потому что это дома можно было закатывать истерики, что не собирается она тут ни к чему привыкать, «тебе надо, ты и привыкай», но умом-то она понимала, что хочешь не хочешь, а привыкать придётся, общаться придётся, или, как дед говорил, «врастать в коллектив». Иначе какая это будет жизнь?

В столовой убрали столы, поставили аппаратуру. Десятиклассники вели сначала какую-то конкурсную программу, на которую Янка смотрела снисходительно, ну а потом начались танцы. Янка сидела в мерцающей цветомузыкой темноте зала рядом с Дашей и думала, что в своей школе у неё не было ни одного свободного медленного танца. Уж если не Рябинин, то Ивлин, не Ивлин, так Орехов, а на худой конец Иванов или Сёмин. А тут… Да и кто её может пригласить? Ну, не Таль же! Он одного с ней роста, а когда она на каблуках, как сейчас, даже ниже, чего смеяться-то…

– Потанцуем?

В первую секунду она даже его не узнала: высокий, красивый, глаза не смотрят, а гладят.

– Яночка, детка, ты что же, меня не узнала?

И только тогда – узнала. С Яриком Шрамко они на соседних улицах здесь жили, с пятилетнего возраста, наверное, играли, только она не видела его года два уже. И надо сказать, многое потеряла. Просто красавчик! Такой весь… обалденно-офигенный говорила про таких Майка.

Янка легко поднялась со стула и протянула ему руку. Ярослав утащил её на середину зала. От него пахло пивом и чем-то ещё противным, но Янка старалась об этом не думать. Ярослав прижал её крепко, так, что даже дышать было трудно, и Янке стало не по себе. Не то чтобы неприятно или страшно, а просто не по себе. Она еле дождалась последних аккордов и сбежала под Дашину защиту.

– Ты со Шрамко танцевала? – тут же накинулась Даша. – Ты ему понравилась? Он такой бабник, Ян! Ты поосторожнее с ним…

Янка фыркнула. Но Даша чуть наклонилась к ней и прошептала:

– Он с Оксанкой Мельник спит, правда-правда.

– Прямо-таки спит?

Даша закивала. Янка нашла взглядом в толпе школьников высокую Оксану Мельник. Она её почти не знала, так, слышала от Даши всякие глупости, ну и пересекались раньше пару раз на пляже.

– Она если увидит, что Шрамко к тебе клеится, глаза выцарапает. Она в конце того года девчонку одну избила, не нашу, с ней Шрамко в Коктебеле крутил, а Мельник узнала. У нас весь Посёлок говорил.

– Я, что ли, к нему клеюсь? Меня от него тошнит! – вскинулась Янка.

– Ну, ей ты это вряд ли докажешь.

– Дикость какая-то… – пробормотала Янка и подумала: «Хорошо, что Ярослав Шрамко учится в параллельном классе. А Оксана вообще на год старше».

После дискотеки Шрамко опять подошёл к ней.

– Тебя проводить, моя королева?

– Я не нуждаюсь в ваших услугах, паж, – парировала Янка.

Лицо у Шрамко окаменело, будто он пощёчину получил. Но Янке и правда не хотелось с ним тащиться через весь Посёлок. Она во время танца-то не знала, куда себя деть, о чём поговорить.

– Значит, так, да? Прямо в душу ты мне плюнула, Яночка.

Янка растерялась, не нашлась, что ответить, и просто обошла Шрамко, как шкаф. Домой пошла с Талем. С ним хотя бы весело.

И с этой дискотеки кончилась Янкина спокойная жизнь. Шрамко оказался тот ещё тип. В понедельник он поймал её у столовой на большой перемене:

– Куда собралась, лапуля? Что же ты, Яночка, не звонишь, в гости не приходишь?

– А должна?

– Ну как же! Приехала, в школу пришла и даже не навестила старого приятеля… Нехорошо, детка, неправильно. Прямо плевок в душу.

Ладонь упирается в косяк двери столовой. Мускулы играют. Глаза такие ясно-невинные. Самое обидное, что ведь раньше они дружили. Не в том смысле, что встречались, а просто дружили, как с Талем, носились вместе по бахчам и бухтам. А ещё было обидно, что он и правда красивый. Очень. Янка даже была в него чуть-чуть влюблена года три назад.

Она нырнула под его рукой и спокойно пошла к своему столу. Коленки чуть-чуть дрожали.

Теперь Шрамко с друзьями всё время старались оказаться поблизости и, встав за её спиной, говорили в пространство:

– Значит, в душу наплевала? Значит, сапогами грязными прошлась? Ну-ну!

И всё в таком духе. И, вроде бы, не Янке говорят, но все вокруг хихикают, всем всё понятно. Вот чего они к ней привязались-то? Она делала вид, что их нет. Включала полный игнор, и всё. Иначе сдохнешь от бешенства.

Ростику тоже доставалось. Однажды даже с фингалом пришёл из школы. Мама ходила в школу разбираться. Пришла заплаканная. Долго говорила о чём-то с бабушкой на кухне. Янка подслушала:

– Может, зря я так… сорвала их с места. Надо было там остаться, наплевать на него, – говорила мама.

– Ну так ты вечно сначала делаешь, потом думаешь!

– Мама, ну зачем ты так?

– А как? Ты ещё наплачешься, Татьяна! Здесь тебе не Россия. И работу лучше этой ты не найдёшь. И как на ноги их будешь ставить?

– Ну ведь он обещал помогать…

Дальше Янка слушать не стала.

Таль позвонил однажды вечером на домашний телефон и сказал:

– Мы в кино в Феодосию собираемся, поедешь?

Таль тоже был и знакомый, и незнакомый. За год он сильно вытянулся и как-то покрепчал. Взгляд стал… другой. Янка не могла подобрать слова – какой. Просто другой. Не такой, как раньше. А какой был раньше? Будто Янка замечала! Таль был частью Посёлка. Как её валун у моря, как кафе «Нептун», как Центральная улица и горы в конце бухты. Разве в такие вещи всматриваешься внимательно? Есть и есть. Но вот они шумной гурьбой едут в Феодосию в кино. Здесь и Таль, и Даша, и близняшки Ясько, смешливые, абсолютно одинаковые Мирослава и Васелина, хмурый Захар Ильм со своей подружкой Таней. И Ярослав Шрамко с адъютантами, как ни странно, тоже в этой компании. Кто бы мог подумать! И всё, как раньше, и всё не так.

Потому что осень, потому что осенью её место не здесь, не среди этих ребят.

– Вот так и начинается шизофрения, – пробормотала Янка.

– Что? – не расслышала Даша. Автобус гудел и лязгал неплотно закрытыми дверями.

Янка не ответила. Выжженные за лето холмы убегали за окном. Осень. Осень, осень, осень.

Глава 3

Братец Кролик

Зарплата оказалась вдвое больше, чем папа давал раньше Янке. Янка поделила её на две неравные части. Одну треть убирала в кошелёк, это были ежедневные расходы: мобильник, Интернет-кафе, пахлава или тандырные лепёшки на вечерних прогулках с новыми одноклассниками, автобусный билет до Феодосии, если в Посёлке становилось очень уж скучно. Две трети Янка прятала в деревянную шкатулку под браслеты, серёжки и прочую ерунду. У Янки появилась цель: во чтобы то ни стало она хотела поехать домой. Она скучала по родному городу так, что иногда ей казалось, что от этого можно умереть. По улицам его скучала, по домам, деревьям, и всё в нём казалось особенным, даже воздух. Скучала Янка по тихим вечерам, по всем бездомным собакам, по своим особенным местам: парку, уголку во дворе между двумя старыми тополями, по мосту над рекой… По людям: бабушке с дедом, по Майке, по Лерке, с которой дружила теперь Майка, и Янка даже не ревновала, надо же Майке с кем-то дружить, а Лерка нормальная девчонка. По Сашке.

Сашка стал её самой большой тайной теперь.

Началось это не сразу. Сначала даже прикольно было среди новых одноклассников. Нравилось верховодить Дашей, которая была преданной, во всём всегда её слушалась, иногда даже чересчур. И Талем. Он был умным и тактичным, а ещё безмолвно в неё влюблённым. И Таней, Васелиной, Мирославой, Захаром… Да всеми! Как-то так само собой вышло. Янке никто не был нужен, она ни под кого не подделывалась и никого не боялась, за словом в карман не лезла, но первая никого не задирала. Может, её и не сильно любили, но с ней считались, а это сейчас для неё было важнее всего. Если бы не Шрамко, который каждый день цеплялся, то вообще хорошо.

– Как в школе? – осторожно спросила её как-то мама.

– Нормально. Приживусь. – И, увидев мамино лицо, добавила с деланным смехом: – Даже лучше. По-крайней мере высокомерных красавчиков, вроде Рябинина, нет.

– Не скучаешь?

– По Рябинину?! – Янка театрально закатила глаза. – Мам, он идиот, по каким не скучают!

– Яна… так нельзя всё-таки. Вы же дружили. Первая любовь твоя. И даже если расстались, надо сохранять с человеком добрые отношения и быть благодарной за прошлое чувство и всё, что…

– Ты папе благодарна? – зло прервала Янка назидательную речь, но мама не смутилась, и Янка поняла, что она долго об этом думала и ответ готов.

– Да. Благодаря ему у меня есть ты и Ростик.

Она смотрела Янке в глаза открыто, с вызовом.

– Ну, у меня с Рябининым детей, слава Богу, нет, и не будет. Так что… расстались и расстались.

Расстались плохо. До сих пор Янке неуютно, как вспомнит она всю их с Сашкой историю. Сначала ей казалось, что она его просто ужасно любит, жить без него не может, и когда он предложил встречаться, она просто на седьмом небе от счастья была. Целый год они гуляли по вечерам, ходили в кино, он писал ей смски стихами. Девчонки им завидовали. Говорили, что они такая красивая пара, что созданы друг для друга… Это было два года назад, они ещё такие маленькие были, даже не целовались. Но всё равно Янка до боли в сердце любила его грустные тёмные глаза, сияющую улыбку, взгляд из-под густых чёрных ресниц, родинку на щеке, крепкую сильную руку. Весь мир был сосредоточен в этом Рябинине!

А потом всё прошло. Может, Янка повзрослела чуть раньше? Все девчонки уже встречались, приносили домой охапки цветов и опухшие от поцелуев губы, а они с Сашкой продолжали гулять на почтительном расстоянии, и все чаще молчали, давясь неловкостью. Ну не могла же Янка первой его поцеловать! Их роман застыл в одной точке, и Янке стало скучно.

А в секции лёгкой атлетики было столько красивых мальчиков! И Варька то и дело улыбчиво ей объявляла:

– Ой, Никита так на тебя смотрит!

Майка тоже сердилась и на правах лучшей подруги выговаривала Янке:

– Ты дура какая-то, Ярцева! Старомодная дура! Ну сама подумай: что это за любовь? Средневековье какое-то! Он в глаза-то тебе смотрит? Слу-ушай, у моего Костика такой друган есть – закачаешься! Чесслово, сама бы влюбилась, если бы не Костик… И он, между прочим, тобой интересуется.

– Кто такой?

– Лёшка Кизиков. Помнишь? Высокий такой.

Ну, Лёшка. Белобрысый, курносый, прыщи на скулах. А главное – зануда редкостный. Янка как-то гуляла с компанией Майкиного Костика, когда Сашка болел. Прикольно, конечно. Но вообще-то, ей сейчас никакой любви не хотелось. Хотелось свободы. Свободы выбирать: с кем гулять, с кем танцевать на дискотеках, кого брать в провожатые после дискотеки, с кем кокетничать…

– Ну так и скажи ему! – требовала решительная Майка.

– Ну как я ему скажу? – ныла Янка. – Не могу я так… с ним… это… ну, как предательство, а мы…

Янка не могла объяснить.

Они дружили с Сашкой так давно! Целую вечность! И Янке казалось раньше, что это навсегда, на всю жизнь. Что они связаны такими крепкими нитями, которые не разорвать, что, если она его бросит, это будет самое настоящее предательство, от которого не отмыться. Ей было тяжелее с ним с каждым днём, да и видеться они стали всё реже и реже, если школу не считать: то у неё дела, то у него… Но сказать, что разлюбила… Да она и сама не знала, разлюбила ли. Просто скучно. Но как она скажет ему? Если бы был любой другой парень, она бы и не мучалась даже, потому что вообще-то Янка не из тех, кто думает о чужих чувствах и интересах, но Сашка… Сашка – совсем другое дело. Никогда, никогда, никогда она не сможет ему сказать. Ведь они клялись любить друг друга. Вечно.

– О-о-о! – стонала Майка. – Средние века! Каменный век, ледниковый период!

Для Майки всё, что длится больше месяца, – ледниковый период.

И вот в один прекрасный день от Сашки пришло электронное письмо. Янка сидела перед компьютером, уставившись в монитор, и не знала: радоваться или беситься.

«Яна! Мне тут один человек сказал, что у тебя парень есть в Заречье. Я, конечно, этому не поверил, но это правда?».

Майка фыркнула, когда прочитала:

– «Я не поверил, но это правда»! Раз не поверил, зачем спрашивать? Слушай, какая сволочь про тебя слухи распускает? Ты узнай у Рябинина, кто ему наплёл, за это ведь и схлопотать можно! Я вот уверена, что это Лаптунов, он тебя, по-моему, недолюбливает… А может, наоборот. Или Катька наврала, она может.

– Да нет… – задумчиво пробормотала Янка. Ей пришла в голову мысль. Спасительная, как казалось тогда, мысль. – Майка, это выход… Майка!

Майка долго не могла понять, почему звонить Рябинину и подтверждать слух о якобы новом Янкином романе, должна она, а не сама Янка.

– Ты что! Я не могу! Не могу я, Май!

– Да не кричи, чего орёшь-то!

– Ну позвони ты, ну будь человеком, подруга ты мне или нет?

– Да ты напиши ему и всё. Велика важность.

Но Янка и написать не могла. Письмо ничего в ответ не скажет, по письму разве поймёшь, простит тебя человек когда-нибудь или нет…

– Да ладно, давай сюда телефон. Подумаешь! Ты, Янка, всё-таки дикая какая-то.

И Майка позвонила. Голос у неё был уверенный, деловой, будто она приказ отдавала.

– Рябинин? Привет, это Майя Черкасова. Янка просила тебе передать, что всё это правда, про того парня. Они встречаются, и у них всё хорошо. Ага. Давай, пока.

Майка отключилась и посмотрела на Янку.

– Ну? Что он тебе сказал?

– Ничего.

– Ничего?!

– А что он должен был сказать, Ян?

Янка бухнулась на диван. Она не знала «что». Но НИЧЕГО – это было слишком.

Ни-че-го. Он, обещавший любить её всю жизнь, не сказал ничего, не узнал, кто этот парень, чтобы набить ему морду, не попросил о встрече, не передал Янке проклятье… Ничего. Он не будет за неё бороться. Он отказался от неё. Янка думала, что испытает огромное облегчение, когда освободится от него, но чувствовала только ярость. Будто это её предали. Будто это он ей сказал, что ему надоело с ней и у него есть другая. Как легко он от неё отказался! Просто сдал её какому-то там парню из Заречья! Верная Майка села рядом и осторожно спросила:

– Яаан… а не мог он специально это выдумать?

– Что?

– Ну выдумать, будто ему сказали, что у тебя кто-то есть? Может, ему тоже надоело? Или он чувствовал, что ты больше его не любишь. Ну может, он сам хотел уже расстаться и тоже не мог тебе сказать.

Наутро Янка пришла в школу, надев самую высокомерную маску, на какую только была способна. Она спрятала за ней и страх (а если он подойдёт и спросит? Ну неужели он даже не подойдёт?), и стыд (главное, не смотреть ему в глаза. Не смотреть ему в глаза), и обиду (ты отдал меня, не стал бороться за меня ни секундочки!), и ярость (значит, вот какую ты придумал фишку, да? Вместо того, чтобы просто поговорить по-человечески!).

Это случилось в октябре, в самом начале восьмого класса, и до мая Янка даже не смотрела в Сашкину сторону. Но и на других не смотрела. Не хотелось. Все мальчишки казались какими-то жалкими и глупыми. Ей теперь казалось, что если она и влюбится в кого-нибудь когда-нибудь, то это будет взрослый состоявшийся мужчина, который много пережил и много знает. И с которым будет по-настоящему интересно.

А в июле родители развелись, и они с мамой уехали жить в Крым.

Янка с одноклассниками и не попрощалась толком. Только с Майкой.

Но с собой в Крым она взяла Братца Кролика – игрушку, которую ей однажды подарил Рябинин. Кролик был небольшой, чуть больше Янкиной ладони, в штанах на лямках, клетчатой рубашке, с ушами до самых пяток. Чем-то неуловимым, может быть, хитрым выражением чёрных бусинок-глаз, он напоминал ей Рябинина.

И вот она здесь, у «самого синего моря», которое сейчас, поздней осенью, такое чистое, прозрачное, будто зеленоватое стекло. А они – там. За тридевять земель, на другой планете. Майка пишет часто, все новости рассказывает, иногда присылает фотки. Один раз ей Юлька Озарёнок написала, из параллельного, они вместе на рисование ходили. Пару раз Лерка, а как-то даже Герка Ивлин, лучший Сашкин друг. Так, ни о чём письмо, как живёшь, да чем занимаешься. Полы я, Ивлин, мою, каждый день с двух до четырёх. Но к письму Терка прикрепил фотографию: вся их компания в парке, и Сашка там был просто необыкновенный. Красивый.

Янка подошла к окну, смотрела на улицу, сбегающую к морю, на старый грецкий орех у забора. Она вдруг вспомнила, как прошлой зимой они гуляли с Майкой и встретили в парке на скамейке Рябинина, Ивлина и Листовского. На той самой, где часто сидели Янка с Сашкой, когда ещё встречались. Было очень холодно, но Рябинин не надевал перчаток. Они постояли немного, поболтали, стараясь не смотреть друг на друга, и разошлись. И сейчас, в Крыму, Янка опять вернулась в тот морозный вечер и синие сумерки, и у неё сами собой сложились строчки.

Я к Вам хочу.

Стремительно и дерзко

Этим желанием заглушая все остальные.

Я к Вам хочу.

Мне рядом с Вами тепло,

Даже если Вы не со мной.

Я к Вам хочу.

Сумеречной синевой

Мороз окрасит наше небо,

И будут вычерчены на этой синеве

Уснувшие деревья.

Я к Вам хочу.

У меня есть крохотная надежда,

Что Вы без меня тоскуете так же,

Как и я без Вас…

Она усмехнулась сама себе: ты к Рябинину теперь на «Вы»? Раньше у Янки тоже получались такие нерифмованные стихи. Рифмовать слова она никогда не умела, называла свои творения полустихами. Она не собиралась быть поэтом, но знала: если будет очень грустно, надо перечитать эти строчки и, может быть, станет легче. Янка записала полу-стихотворение в тетрадку и достала из сумки Братца Кролика, посадила его на свою подушку, долго смотрела, шептала: «Сашка. Сашка».

С этого дня Янка начала откладывать 2/3 зарплаты в деревянную шкатулку.

Глава 4

Пришедший

Первого ноября приехал Тарас.

– Тарас! – взвизгнула Янка и повисла на дядьке.

Он засмеялся, звонко чмокнул её в макушку.

– Ух ты, большущая какая стала! Как учишься?

– А, – отмахнулась Янка, – на «семёрочки».

Младшего маминого брата Тараса Янка любила больше всех родственников, иногда даже больше мамы. Тарас был высокий, худой, молчаливый, но в глазах за стёклами очков искрился смех, особенный, ироничный. И Янке всегда хотелось узнать, о чём он думает, над чем смеётся там, внутри. Тарас работал в заказнике, в можжевеловой роще, а летом водил в походы туристов. Янке казалось, что он всегда пахнет костром и смолой можжевельника. Обнимая Янку при встрече, Тарас всегда похлопывал её по спине и шутил, будто проверяет, не проросли ли крылья. Сквозь одежду любой толщины Янка чувствовала, что ладони у дядьки сухие и горячие.

У бабушки с дедом Тарас появлялся редко. Они пилили его, что он уже седой, а всё не женится.

– Я с рождения седой, – шутил Тарас. Что ж мне, в пелёнках под венец идти?

Ну, может быть, и не с рождения, но сколько Янка себя помнила, виски у дядьки всегда были белыми, хоть он старше её всего на двенадцать лет. Всё, что было связано с Тарасом, казалось Янке особенным: его горы, его заповедник; его штормовка, пропахшая костром и будто из другого времени, где были героические люди, которые не умели врать и каждую секунду были готовы к подвигу; все эти его жучки и травинки, которых Тарас знал наперечёт и мог рассказать про них всё-всё, было бы желание слушать.

Пока была маленькой, Янка каждое лето просила взять её в поход, но Тарас говорил, что горы – это серьёзно, там не до шуток. Он, вроде, и не говорил, что она не справится, но и не звал с собой. Именно поэтому Янка дома пошла в лёгкую атлетику – тренироваться, готовиться, набираться выносливости.

А потом она сама расхотела идти в поход. Вдруг показалось ужасно страшно и неудобно спать в палатке, топать с рюкзаком куда-то, тащиться по крутым тропам, мёрзнуть, мокнуть и соответствовать такому дяде. Лето за летом смотрела Янка, как уходит в свои горы Тарас, слушала вздохи девчонок по нему и увиливала от его приглашений.

Хотя сейчас она была, конечно, не то что два или даже одно лето назад. Дело не в физической подготовке. Просто уже не поноешь – стыдно. Просто уже понимала: взрослый человек – это не тот, кому лет больше, чем тебе. Дедушка смотрит на неё теперь, как на равную. И не только потому, что Янка сама о себе заботится, здесь привыкли все с детства подрабатывать, особенно летом. Дедушка Янку зауважал, что она на такую работу согласилась, и он теперь всегда за неё заступался.

– Куда ещё? – сказала как-то бабушка, когда Янка начала отпрашиваться вечером гулять. – Нечего одной шляться!

– Работает она одна, пусть и гуляет одна, – сказал дедушка. И Янку стали отпускать теперь в любое время. Скоро она и отпрашиваться перестала, просто уходила, когда хотела. Одно было правило – в одиннадцать вечера быть дома.

Янке нравилось иногда уйти одной в холмы, усесться прямо на землю и подставить лицо ветру. Вдали кружили дельтапланы, скользили над морем чайки, но крики их не долетали сюда. Отсюда был виден весь Посёлок, зажатый морем с одной стороны, холмами – с другой. И то и другое казалось Янке бесконечным. Хотя она знала: все тропинки в холмах упираются в трассу на Феодосию, а там, за морем – Турция, в которой Янка никогда не была. Все одноклассники были, а она – ни разу. Каждое лето их с Ростиком сюда отправляли. «Бабушка с дедом соскучились, бабушке с дедом надо помочь, зачем нам бешеные деньги за море платить, когда у нас бесплатное есть…».

– Девочка! Девочка, стой!

Янка оглянулась. Молодой парень в белых брюках и рубашке навыпуск и модной куртке догонял её. На груди у него болтался тяжёлый даже на вид фотоаппарат с огромным объективом. Он подходил к Янке, заслоняя вечернее рыжее солнце. Парень как парень. Невысокий, худой.

– Ух ты! – сказал он вдруг удивлённо, останавливаясь напротив Янки и бесцеремонно её рассматривая. – Какая ты… аутентичная! Не двигайся! Вот так замри!

Он навёл на неё объектив и щёлкнул. Посмотрел на экран, довольно хмыкнул:

– Прелесть! Как зовут?

– Яна.

– Яна… Хорошее имя. Знаешь почему?

– Почему? – улыбнулась Янка, мучительно соображая, что такое «аутентичная». Будто болезнь какая-то.

– Всего три буквы, – принялся вдохновенно болтать парень, – зато от А до Я! Точнее, наоборот, но в этом тоже большой смысл. Ты, наверное, очень упрямая? «Поперечная» – так про тебя говорят? От Я до А – весь мир в твоём имени, всё, что в нём есть, потому что всё, что есть – это слова, а слова состоят из букв, а в тебе весь алфавит. Ну и «н» для крепости.

Янка рассмеялась.

– Потрясающая улыбка! – Его фотоаппарат защёлкал без остановки. – А скажи мне, дитя природы, что это за населённый пункт там, внизу, у подножия этих величественных холмов?

– Это Посёлок. Я там живу. А вы приезжий?

– Я пришедший. Пришёл пешком из Феодосии.

– Пешком?

– С двумя ночёвками. Теперь хочу в душ, есть и спать. Поможешь жильё найти?

Его звали Глеб. Он приехал из Москвы фотографировать осенний Крым, без отдыхающих. Потому что был фотохудожником. Доведя его до дома, Янка уже поняла, что влюбилась намертво. Он был такой красивый! Он был такой взрослый!

Такой умный! Он говорил с какой-то внутренней усмешкой и этим напоминал Тараса, будто знал всё про всех и всё мог объяснить, но не делал этого, потому что был мудр и скромен. Бабушка сначала растерялась:

– Да не прибрано у нас после лета-то…

– Лишь бы вода горячая была.

Как почти у всех в Крыму, у Янкиных бабушки с дедушкой дом и двор делился на две половины – свою и для отдыхающих. Двор был один, но хозяйский дом упирался стеной в забор, а двухэтажный скворечник курортников стоял в глубине сада. Там было четыре комнаты: три внизу и одна наверху. А во дворе рядом – стол со скамейками, летняя кухня, летний душ.

– Я вам обогреватель поставлю, поди не замёрзнете. А мыться к нам в дом ходить будете. Что-то поздно вы приехали…

– Да ведь творчество сроков не признаёт, замечательная моя Людмила Петровна!

– Ну уж… балабол, – усмехнулась бабушка. Но заплатил Глеб хорошо.

Тарасу Глеб тоже понравился, они сидели вечером под черешней, кутаясь в куртки, и рассматривали карту Крыма.

– Нет, ну это разве карта? Погоди, у меня тут, кажется, полукилометровка была.

Тарас убежал в дом, а Глеб развернулся к Янке и долго смотрел ей в глаза. Молча. Не отрываясь. Она растерялась и покраснела.

– Иди сюда, покажу, что получилось.

Она осторожно присела рядом. Глеб открыл свой ноутбук, нашёл папку «Крым». Долго мелькали пейзажи, какие-то дороги, скрюченные деревья, птицы, домики.

– Вот, смотри, какая ты фотогеничная.

Да, Янка всегда на фотографиях хорошо получалась, но у Глеба вышла просто волшебно.

Неслышно подошёл Тарас.

– Ого! – сказал он. – Красавица!

– Сестра?

– Племянница.

– Похожа.

– Да прям! Копия отец.

– Ничего, что я здесь? – возмутилась Янка и выскочила из-за стола. Вот вечно этот Тарас! Обязательно было про отца, да? В такой хороший вечер. И при Глебе! Обязательно? Сейчас тот, конечно, спросит, что и как, и пойдут разговоры, какие они разнесчастные, и всё такое! Янка хлопнула калиткой.

– Яна, ты куда? – понёсся ей вслед бабушкин голос.

– Маму встречать!

– Я с тобой! – крикнул Ростик.

– Нет!

И Янка рванула вниз по улице, чтобы брат не догнал.

В конце улицы она остановилась. Чего психанула? Глупо как-то вышло. Теперь Глеб решит, что она совсем ещё маленькая. Или вообще – того, с приветом. Янка медленно поплелась по улице. До маминого автобуса был ещё час. Где она будет ходить в такой холод в одном свитере? Сейчас, когда было уже холодно и курортники давно съехали, Посёлок стал похож на дом после ухода шумных гостей. Так бывает под утро в Новый год. Ещё стоят открытыми некоторые кафе и сувенирные лавки, как в новогоднюю ночь остаётся нетронутым торт, но уже тихо и спокойно.

Янка постояла посреди улицы, прислушиваясь. Море шелестело тихо-тихо, будто хотело нашептать секрет. Хорошо жить у моря: всегда есть, с кем поговорить.

– Привет.

Янка оглянулась. У магазина нагруженный пакетами стоял Таль.

– Привет. Тебе помочь?

– Вот ещё! Сейчас батя выйдет. Вот, деньги за два месяца на фабрике получил.

– Задерживали?

– Ага.

Они помолчали. О чём ещё говорить?

– А ты чего одна гуляешь? Наши все у «Нептуна» собрались, я тоже сейчас приду. Пойдёшь?

– Пойду.

Кафе «Нептун» зимой пустовало, его открывали в апреле, закрывали в октябре. Даша, Таль, Захар Ильм, близняшки Ясь-ко, Ярослав и ещё пара-тройка ребят собирались у «Нептуна» каждый вечер. Сидели там же, под навесом, или бродили по Посёлку, или шли на берег – кормили лебедей, жгли костры, выкладывали узоры из камней, пили пиво, если были деньги.

Других развлечений в Посёлке не было. Два раза в неделю привозили в клуб кино, иногда случались концерты местной самодеятельности или приезжих из Феодосии, Симферополя артистов, один раз в неделю проводили дискотеку. В общем, скучно. А под навесом «Нептуна» можно было вместе скучать, все разговоры шли по кругу, даже издёвки и подколы не отличались разнообразием. Иногда только вспыхивали особые ссоры между Талем и Шрамко. Но и они быстро стихали, потому что Таль, хоть и невысокий, но сильный, а главное – злой, драться с ним всерьёз боялись.

Сегодня у «Нептуна» было шумно, обсуждали какой-то фильм, который все посмотрели в клубе, а Янка из-за москвича Глеба пропустила. «Опять завтра грязь вымывать…» – тоскливо подумала Янка. После фильмов мыть полы было особенно тяжело.

– Литру сделала? – спросила Даша.

– Неа, – лениво отозвалась Янка и, отломив у Даши половину булки, пошла к морю кормить альбатросов. Украинскую литературу Янка ещё не привыкла ни понимать, ни любить, хотя читать по-украински умела более-менее. Даша смотрела ей вслед. Янка это чувствовала. Даша красивая. Такая высокая, статная, с густыми смоляными волосами и глазами с поволокой. Даша добрая и всё прощает Янке, любые капризы. Она вообще смотрела на Янку с обожанием и всегда соглашалась. Янке было с ней скучно.

Белый альбатрос, раскинув мощные крылья, взлетел, как только Янка подошла, и закружился над полосой прибоя, поглядывая на Янку выпуклым любопытным глазом, но ближе не подлетал, хоть она и бросала ему комочки мягкой Дашиной булки. За них уже начали драться чёрные утки и бакланы, а альбатрос всё кружил и кружил в отдалении и поглядывал на неё так знакомо.

– Янка! Ты куда?

– Домой! – крикнула Янка, не оглядываясь. И услышала, как Ярослав опять затянул:

– Значит, в душу наплевала? Значит…

Янка резко затормозила, развернулась, подошла к нему близко-близко и сказала спокойно так:

– Я в душу вам? Да я же не доплюну.

Шрамко не нашёлся, что ответить.

Они уже не сидели под черешней. У Глеба в скворечнике горел свет. Тарас о чём-то тихо разговаривал с дедом. Янка прошла на кухню.

– Где ж мама? – удивилась бабушка.

– Я замёрзла, – шмыгнула носом Янка.

– Вот! Не будешь бегать в одном свитере, чай, не лето.

Янка резко повернулась и ушла в комнату. Там, как всегда, был Ростик, и он ещё не спал, возился с конструктором, но хоть молчал, ни о чём не спрашивал. Янка упала на диван. Это там, дома, у неё была отдельная комната, в которой можно было укрыться от всего мира. Не комната, а настоящая крепость, даже мама стучалась прежде, чем войти. А здесь… Здесь она жила вместе с Ростиком и мамой в одной комнатушке, тесной, душной. Ростик спал с мамой на диване, Янке выделили раскладушку, но она так скрипела, что пришлось перебираться на пол. Пока не приехала с работы мама, Янка на их диване лежала, уткнувшись в пыльную обивку, и думала, что если уж они пустили в скворечник жильца, то и она может поселиться теперь там, у бабушки есть ещё один обогреватель, Янка видела. Глеб живёт на первом этаже, а Янка поселится над ним. Или за стенкой. Хоть до лета поживёт как человек, в отдельной комнате.

Глава 5

Скворечник

Битва за скворечник закончилась Янкиной победой. Тарас перед тем, как уехать к себе в заповедник, перенёс туда обогреватель, стол, за которым можно делать уроки, и сумку, в которой Янка хранила все свои вещи. Янка слышала, как бабушка с мамой ругаются на кухне:

– Чего ей в доме не живётся? Тепло, уютно, телевизор под боком!

– Мама, ну ты пойми её, она же взрослая, она привыкла, что у неё есть своя территория… Понимаешь?

– Ничего я не понимаю! Зверь она, что ли? Своя территория! Глупости какие-то! Ещё парень этот! Смотри, Татьяна, не упусти дочку!

– О Боже мой, мама, ну что ты такое говоришь! Ей просто хочется устроиться комфортно, она ведь уже три месяца на полу спит, вещи из сумки не вынимает, потому что положить их некуда…

– Ну извини, не хоромы!

Дальше Янка слушать не стала. Вообще-то бабушка у них добрая, просто иногда её заносит. Вечером она сама пришла к Янке, второе одеяло принесла.

– Смотри, если замёрзнешь, в дом иди. Всё-таки летняя постройка…

– Да плюсовая температура на улице, баб…

– Всё равно, ведь ноябрь.

Она присела на кровать. Огляделась.

– Конечно, здесь у нас просторно и не мешает никто. Ты бы картинку, что ли, какую на стену повесила, а то как-то пусто… будто в гостинице.

– Ага, – растрогалась Янка. – Я у Глеба попрошу его фотографии. У него много красивых. Можно и оставить. Ну когда отдыхающие приедут, чтобы им тоже было… не как в гостинице.

– Да ладно, – махнула рукой бабушка, – чего уж, отдыхающие… Живи уж тут всегда.

Не обеднеем, поди, без одной комнаты.

– Правда?!

Янка на шею бабушке бросилась. Своя комната! Да что там! Даже лучше! Это же почти свой дом!

– Тише, тише, бешеная… Зимой сама прибежишь в дом, как замёрзнешь, – проворчала бабушка, освобождаясь от Янкиных объятий. Сделала строгое лицо. – Ты только вот что, Яна, смотри: если этот москвич к тебе полезет…

– Бабушка!

– Ну а что «бабушка»? Ну вот что вы все «бабушка» да «бабушка»! Ты девка видная, а он молодой парень, что тут «бабушка»! Видела я, как он тебя нафотографировал, это ж глаз не оторвать.

Янка захохотала.

– Ну так это я просто такая красивая, он-то здесь при чём?

– Ты ещё у нас и скромная, как я погляжу. В общем, смотри. А то быстро в дом вернёшься, а его взашей. Поняла?

– Поняла, – смешливо фыркнула Янка, а сердце билось колоколом.

Так они и стали жить: бабушка, дед, мама с Ростиком в доме, Янка и москвич Глеб в скворечнике. В скворечнике становилось холоднее с каждым днём, особенно когда налетели суровые осенние ветры. Янка спала под двумя одеялами, а обогреватель пододвигала вплотную к кровати.

Тарас уехал, о чём-то особенном договорившись с Глебом. Глеб тоже часто уезжал: в Коктебель, на Меганом, в Малореченское или Алушту. Иногда уезжал даже на несколько дней в Ялту и Симеиз. Янка скучала. Ходила мимо его двери, а когда никто не видел, прислонялась к ней всем телом, прижималась щекой. И думала:

Пусть это будет вечно!

Пусть это будет молча!

Денно и нощно,

Проверено, точно!

Пусть это будет случайно,

Пусть это будет тайно!

Пусть это будет зыбко,

Легко, с улыбкой.

Пусть это будет тяжко!

Пусть это будет сладко!

Горько пусть будет и больно!

Тесно или раздольно!

Хоть как, лишь бы было…

Майке она, конечно, все пальцы про него отстучала.

«Ой, Яныч, я так и знала, что ты в какого-нибудь такого влюбишься!»

«В какого?»

«Ну, в необычного… Что тебе наши мальчики? А Рябинин, между прочим, тут за Озарёнок ухлёстывает. Вчера на дискотеке три раза её приглашал!»

Янка целую минуту смотрела на экран компьютера, прежде чем оценить, осмыслить и принять эту новость. Но Майке показывать этого, конечно, было нельзя. Засмеёт. И она набрала:

«Да ты что! А Листовский как же? Не убил его?»

«Да они же расстались. Ещё в начале года».

«Да? Жалко… я в них верила».

«Ну, так и что твой Глеб?»

«Если б мой…»

«Хоть фотку пришли, что ли!»

«Ага, где я возьму-то?»

«Ну, сфотографируй!»

«Чем, Май? Фотик у отца остался, а мы тут и так еле сводим концы с концами, не до фотика, знаешь ли. Даже компьютера нет, я в кафе сижу. Но я попробую. Сама хочу его фотку, а то ведь уедет навсегда…»

От мысли, что скоро уедет и навсегда в свою Москву, у Янки болело сердце.

«Ну почему же навсегда? Может, он каждый год будет приезжать к вам. Знаешь, многие так делают».

«Да, конечно, только ему, наверное, неинтересно будет каждый год. Он ведь фотохудожник, ему новые впечатления нужны. Май! А ты летом ко мне приедешь?»

«А ты к нам?»

«Обязательно!»

«Слушай, ну хоть на телефон сфоткай его, очень хочется посмотреть, кому отдала своё сердце неприступная Ярцева».

«Я что-нибудь придумаю».

Вообще-то Янка уже придумала. Глеб всегда работал под черешней, скидывал и обрабатывал фотографии, так что нужно было просто дождаться, когда он сядет работать, потом захочет, например, в туалет, или просто пройтись, технику он свою не убирает никогда, и можно тогда залезть в комп, наверняка у него свои фотографии тоже есть, ведь не всё время он по ту сторону кадра!

Всё прошло без сучка без задоринки. Он работал, потом встал, потянулся, взял в комнате полотенце и пошёл в душ. Янка дождалась, пока громыхнёт защёлка в ванной, и сбежала по лесенке к ноуту. Папка с фотографиями была открыта. Так… «Зимний Крым», «Феодосия», «Церковь-маяк», «Рыбачье»… Здесь его, конечно, не будет. Ага, вот «День рождения Калмыкова». Янка открыла папку, начала листать. Калмыков оказался рыжим и толстым, бросилась в глаза золотая печатка у него на пальце. Лес, берёзки, шашлыки… И девушки, девушки какие-то, так много, и все обнимаются с Глебом. Янка от досады губу закусила. Наконец нашла, где он один. Вполоборота, серьёзный такой. Янка едва успела скинуть фото на флешку и закрыть папку, как Глеб вышел.

– Ого! – замер он. – Это что за диверсия?

Янка покраснела так, что… В общем, ужасно стало стыдно.

– Я… просто я хотела… Глеб… я хотела скачать свои фотографии. Ну, там, в холмах, когда мы встретились.

– А попросить?

Похоже, он всерьёз разозлился. Янка с вызовом посмотрела ему в лицо. В глазах ещё стояли все эти девушки, красивые, длинноногие, а главное – взрослые и могут его обнимать.

– А я всё удивляюсь, почему ты не просишь фотографии, будто тебе не интересно, – уже совсем другим тоном сказал Глеб. – Флешку давай, скину.

– Обойдусь! – Янка бросилась по лестнице вверх. Ага, как же! Так она и дала ему флешку, чтобы он увидел ЧТО она у него скачала? Да ни за что! Уже открыв дверь в свою комнату, презрительно фыркнула:

– С лёгким паром!

И заметила его недоуменный взгляд. Грохнула дверью.

«Вау! Да он красавчик! Ну, такой весь… харизматичный! Не в моём, правда, вкусе…»

Вот за что Янка любила Майку, так это за то, что у них вкусы на парней не совпадали. Майка тоже это ценила. Говорила, что им дружить безопасно.

«Как вы там?» – Кого она имеет ввиду под «вы», Янка сама не знала. Ну не Рябинина точно. После знакомства с Глебом любить Рябинина было просто смешно.

«Ой! У нас такая физручка пришла!» «КТО?»

«Ну, физру ведёт, вместо Олега Петровича. Закачаешься! Красотка, ну вот я прямо не знаю! И такая прикольная, всё время хохочет с нами, будто не урок, а вечеринка. Мальчики у нас вообще теперь с начала года ни одного урока не пропустили. Да и девчонки тоже».

«И ты?» – Майка физкультуру терпеть не могла.

«Ага! Прикинь! Ну ты бы её видела, она такая клёвая! Просто супер! Она обещает нас летом в поход повести. Пойдёшь?»

«Само собой! Если приеду, конечно».

По поводу поездки Янка как-то попыталась поговорить с мамой.

– Маааам… я… поехать хочу. Домой. На Новый год.

– Яна, наш дом теперь здесь.

– Это твой здесь, а мой там. У меня там все друзья, у меня там всё, я соскучилась!

Она вообще-то не хотела скандалить, спокойно хотела поговорить, сама не ожидала, что так быстро начнёт кричать. И мама, конечно, тут же закричала в ответ:

– Прекрати истерику! Поедет она! Туда ехать трое суток, сколько денег надо! А кто там тебя ждёт? Ты обо мне подумала? Как я тебя туда отпущу? Я изведусь вся, у меня и так сил уже нет, а ты только о себе, только о себе!

– Меня бабушка ждёт, она приедет за мной, она написала!

– Да? Ну и что же она не едет? А я тебе скажу: у неё там новая внучка! А много она с тех пор тебе писем прислала? Она же ни разу больше не написала! Не выдумывай, даже речи быть не может, никуда ты не поедешь!

Янка прикусила губу, чтобы опасные слова не сорвались с языка. На глазах закипали слёзы, и она поскорее выскочила из дома, нарочно громко стукнув калиткой.

Бабушка писала. Писала часто. Примерно раз в две недели от неё приходили пухлые письма. Но Янка их воровала. Потому что бабушка писала, как им плохо без них и как «Андрюша мучается от вины, скучает по детям, так и жизнь не в радость». И чтобы они не держали на него зла и простили. Янка не хотела, чтобы мама читала эти письма. Надо было раньше, до отъезда говорить все эти слова. А теперь – поздно. Они уехали, гордые и независимые, а если теперь вернуться, это то ещё будет унижение. Она не собиралась его прощать, но мама… Мама совсем другое дело. Она добренькая, она его простит. А уже поздно! Поздно, они уже уехали, раньше надо было думать!

И Янка отвечала бабушке сама. Аккуратно, на каждое письмо, без задержек. И каждый раз она писала, что мама много работает и устаёт, и что она поручила Янке ответить. Иногда (чтобы уж совсем отвести подозрения) она просила Ростика обвести свою ладошку на чистом листе и внутри неё написать «Всем привет!», а для чего – не говорила. Листок с ладошкой прикладывала к своему письму. Типа всё хорошо у нас, только некогда маме, некогда. Янка очень боялась, что бабушка начнёт маме звонить и обман вскроется. Письма она прятала на дне сумки, зная, что мама никогда не полезет в её вещи. Бабушка, конечно, воспринимала это по-своему. Она сделала вывод, что «Танечка не хочет общаться теперь». И правильно. Пусть так и думает. Раз воспитала такого сына. Так ей и надо! «Жизнь не в радость»! Бедненький! А у них тут радости целый вагон!

Был уже вечер, холодно и темно, хоть глаз выколи. Ноги несли Янку к морю, скользя на мокрой дороге – сегодня весь день шёл дождь и сейчас ещё накрапывал. Она бежала, и ей хотелось кричать, орать и визжать! Сегодня опять от бабушки письмо пришло. Янка вытащила его из почтового ящика после работы и сразу спрятала в сумку. Она представляла, как бабушка сидит за круглым столом, а на столе вязанная крючком скатерть, белоснежная, кружевная. Чтобы написать письмо, бабушка откидывает край скатерти, берёт свою любимую ручку, старую, тяжёлую, с настоящими чернилами – бабушка пишет только ей. Говорит, что это её маленькая слабость. Перо в ручке поскрипывает тихонько. Дед в кресле читает газету. Тикает будильник, а на кухне еле слышно бормочет радио. Самому себе бормочет. Письмо бабушка закончит утром, она всегда так делает, Янка это тысячу раз наблюдала, пока жила дома: бабушка переписывалась со своими институтскими подругами. По дороге на работу она бросит конверт в ярко-синий почтовый ящик, а перед этим кивнёт ему, как старому знакомому Янку всегда удивляло, через сколько рук должно пройти письмо, чтобы она могла прочитать все эти дурацкие слова в папину защиту. Уж лучше бы позвонила. Может быть, по телефону Янка смогла бы ей объяснить. Хотя… папа вот два раза звонил, но разговор не клеился, и они быстро прощались. Не о чем говорить.

Янка вылетела на берег моря, остановилась у кромки воды, закричала в пугающую бесконечную темноту:

– Ааааааааааааааааааааа!

И тут же услышала за спиной:

– Тс-ссс… не надо… так вот…

Она резко обернулась. Пьяный мужик с почти пустой бутылкой водки в руках сидел прямо на песке и грозил Янке пальцем. Он был в одной кофте, распахнутой почти до пупа. Янка видела его могучую грудь, всю в завитушках золотых с проседью волос.

– Не шуми…

Янка вгляделась и узнала в нём отца Таля.

– Дядя Паша, – сказала она хриплым голосом, – вы чего тут?… Простынете…

– А! – безнадёжно махнул он рукой. Потом сказал: – Помру быстрее, им же лучше будет. Дадут там всякую пенсию…

Янка не поняла, о ком он говорит, да и слушать его не хотелось. У взрослых всегда так: детям они чуть что – «прекрати истерику», а сами при первой же трудности напиваются или рыдают.

– Идите домой, – сказала она резко.

Но он её, кажется, не услышал. Сделал длинный глоток, уткнулся носом в рукав.

– Вот ты молодая. Красивая. А потом? Ну, выйдешь замуж. А может, не выйдешь. Вы сейчас все какие-то дурные… Либо миллионера вам надо, либо независимость такую прямо… – он выругался. – Ну, сделаешь карьеру. Например, супермодели. Думаешь, счастья от этого прибавится?

«Ну чего он меня лечит? – с тоской подумала Янка. – Талю своему пусть идёт, нотации читает». Талиного отца Янка знала плохо, но никогда не слышала, чтобы он пил.

Может, случилось чего? Может, Таль его ищет? Ведь уже почти ночь.

– Идите домой, – опять сказала она и сама, развернувшись, пошла с берега.

– Я могу заработать! Поняла? Я всё могу! И нечего меня этим попрекать! – закричал он ей вслед, будто она его в чём-то упрекала.

«Пьяный он, чего тут…» – угрюмо думала Янка, но было ей беспокойно.

Дом стоял притихший, тёмный.

«Делают вид, что спят и не ждут меня, – поняла Янка. – Ну и подумаешь!». Она сняла обувь и на цыпочках поднялась к себе в комнату на втором этаже скворечника. И снова подумала: какое это счастье, что у неё теперь есть своя комната! Не надо красться в потёмках по дому, слышать дыхание бабушки, похрапывание деда, укоризненное мамино молчание, а главное – спать можно не на полу, а на кровати, как человек. Или не спать вовсе, хоть до утра! И не в темноте сидеть, а при свете!

Надо всё-таки помириться с мамой, это ведь она выбила у бабушки комнату для неё. Янка включила свет, села на кровать.

Голова была ясная и чуть-чуть гудела. Наверное, от ветра, который хлестал её на берегу. Янка достала телефон, посмотрела на часы. Первый час… Конечно, неудобно звонить в такое время, но всё-таки он там один, с водкой, какой-то совершенно несчастный. И она набрала Талю.

– Янка? Ты чего? Так поздно… Случилось чего?

– Таль… я отца твоего видела…

– Где он?

– На пляже, напротив «Бригантины» сидит.

– Спасибо, – сказал Таль и положил трубку.

Глава 6

Дурацкие игры

Утром ей, конечно, влетело по первое число. И эгоистка она, только о себе думает, и безответственная, и невоспитанная, и была бы помладше, её бы точно выпороли. Янка слушала в пол-уха. Больно надо! Глеб, который вышел из душа и всё слышал, подмигнул Янке, мол, не обращай внимания, и всё сразу стало хорошо. Весь день она летала как на крыльях. Только об мрачный взгляд Таля споткнулась, когда влетела на всех парусах в класс. Было видно, что Таль и ждал её появления, и боялся. Она кивнула ему, как можно равнодушнее, чтобы он не подумал, будто вчерашняя встреча с его отцом что-то для неё значит. Но Таль сам подошёл к ней на перемене. Дождался, пока Даша убежит в туалет, сказал с вызовом:

– Не думай, что он пьёт.

– Я и не думаю. Со всяким бывает.

– У них сокращения просто на фабрике. Он боится, что его тоже попрут. Кризис, работу не найдёшь.

– Ну да… да не попрут. Чего ты паникуешь раньше времени?

Таль неловко улыбнулся:

– Да я-то ничего, я наоборот, это он…

– Забрал его вчера? – решилась всё-таки спросить Янка. А что? Таль ведь первым этот разговор начал.

– Ага. Еле дотащил… Он же здоровый!

– Вот вы где! – поддетела к ним Даша. – А у нас геометрию отменили! Киса заболела, сказали заменять некому, так что окно. Гуляем?

Они прогуляли геометрию, а заодно и биологию с литературой. Потому что сначала сидели у «Нептуна», потом полезли в старый сад санатория, а там встретили Глеба с фотоаппаратом, и он предложил им устроить фотосессию. Таль тут же нахмурился, но девчонки радостно его затормошили, и пришлось ему тоже позировать перед камерой.

– Хлыщ московский… – сказал он, когда они распрощались с Глебом и пошли на историю.

Янка, конечно, тут же вспыхнула:

– Сам ты хлыщ! Нормальный парень!

– Ой, красавчик какой! А как на тебя, Янычка, смотрит!

Иногда Даша всё-таки была ужасной дурой! Таль аж побелел весь, кулаки сжал.

– Терпеть таких не могу, – процедил он и сплюнул.

Янка фыркнула. Глеб был самым лучшим. Ни Таль, ни Рябинин, никто-никто на свете не мог с ним сравниться! Чтобы как-то справиться со своими чувствами к нему, она пела, сочиняя на ходу какие-то глупые песни. Пела за работой, слова в пустом зале звучали красиво, казались значимыми.

Выложила твоё имя из тонких веточек,

И мне вдруг почудилось,

Что оно написано

Босой пяткой на песке,

А прибой всё не смывает и не смывает его.

Я стою и жду,

Надо мною кричат альбатросы,

И ветер вскидывает к небу облака, как брови.

Твоё имя вросло в песок,

Впилось, как корнями, звуками и слиянием букв

В эту землю.

Наконец я увидела, что ты очень похож на своё

Имя.

Она пела и вспоминала, как он однажды взял её за руку… посмотрел… улыбнулся… подмигнул… И мечтала, как однажды он подойдёт и скажет что-нибудь такое, особенное (что имеется в виду?), а она ответит как-нибудь очень остроумно, а потом он протянет ей руку, а она…

Был уже декабрь. Посёлок совсем опустел, исчезли даже последние осенние хиппи, нудисты и другие неформалы, которые всегда появлялись здесь в начале осени на месяц-два, а потом так же непонятно, в одну ночь, исчезали. Будто перелётные птицы. Ветер гонял по обочинам мятые жёлтые листья, давно собрали тяжёлый, обильный в этом году виноград, и даже отцвели последние розы. Давно варили варенье из кизила и томили в печах айву. Гулять подолгу было теперь холодно, море неспокойно ворочалось, будто предчувствуя суровую зиму. После работы Янка всегда заходила на берег к песенному своему камню, смотрела на горизонт, будто духу набиралась, прежде чем идти домой, где её опять будут отчитывать и придираться по мелочам.

На улице хлещет дождь —

заклинанье осеннее.

И неслышно листья желтеют —

осени откровение.

Забытые песни сменились

Созвучьем тоскующих окон.

Я в промежутке сердец повисаю холодном…

Глеб подошёл и встал у Янки за спиной. От него пахло туалетной водой, чуть-чуть табаком. От него пахло мужчиной. Янка чувствовала, как что-то поднимается в ней снизу, от коленок, что-то большое и страшное. Ей хотелось убежать и в то же время вцепиться в Глеба. Она очень боялась, что он постоит сейчас вот так и уйдёт, так ничего и не сказав.

«Неужели я ему нравлюсь? – в каком-то восторге и ужасе одновременно думала она. – Не может же он просто так смотреть и вот так подходить… Нет, не может быть, я маленькая, я просто… Как он смотрит! Какие у него руки, губы… Вот если бы…». Ветер трепал её юбку, открывая колени, а волосы метались из стороны в сторону. И Янке казалось, что она сейчас такая красивая! Что просто невозможно не влюбиться.

– Жалко фотоаппарат не взял, – сказал Глеб. – Море трёхцветное, и ты такая… Ты очень красивая. Я бы тебя одну фотографировал здесь.

Янка стояла, не шелохнувшись. Только в глазах закипали непонятные слёзы. Она не знала, что сказать. И Глеб тоже молчал. Всё это напоминало какую-то игру, то ли слишком тонкую, то ли слишком взрослую, чтобы она её понимала. Волна, ударившись о берег с особенной силой, лизнула Янкины ботинки. Глеб чуть-чуть отодвинулся.

– Домой пойдёшь?

Янка покачала головой. Домой? Сейчас? После таких слов?

– Пойду в баре посижу, – вздохнул Глеб и пошёл к набережной.

Янка смотрела ему вслед. Спина Глеба заслоняла от неё весь мир.

Янка слышала, как взрослые обсуждают Глеба, говорят, что он лоботряс и тунеядец.

– Вот на что живёт? Где деньги берёт? Взрослый, вроде, парень, работать надо, а он со своим фотоаппаратом бегает, как мальчишка!

Янка на такие разговоры злилась. Он же ХУДОЖНИК! Они что, не понимают? Он творческий человек, ему нужно вдохновение, и это тоже работа, между прочим! Им всё время нравятся такие положительные мальчики из хороших семей, вроде Рябинина… Скукотища!

– Ну что, моя лучшая фотомодель? Куда направляемся? О, чудное платьице!

– Была бы лучшая, была бы без платьица…

Ляпнула сдуру и сама испугалась, даже дыхание перехватило. Просто сорвалось с языка – вчера опять забралась к Глебу в ноутбук и наткнулась на папку с боди-артом. И жутко, и красиво, и так… по-взрослому. Янка опять ощутила всю пропасть между нею и Глебом. И захотелось приблизиться. Хоть чуть-чуть!

– Ну так твоё желание – закон, – сказал опешивший Глеб. А глаза такие растерянные, что Янка рассмеялась:

– Я пошутила! Тоже мне, удовольствие!

Она убежала поскорее и ругала себя на чём свет стоит. Ничего поумнее сказать не могла? «Тоже мне, удовольствие…». Дура, дура, маленькая безмозглая дура! Ей только с такими, как Рябинин, и встречаться. Никто нормальный на неё и не посмотрит даже!

У «Нептуна» сегодня было особенно весело – пришло много новых ребят, полузнакомых, играли в «слабо». Весёлый Таль уже сплавал до буйков, Оксана Мельник станцевала на забытом с лета столике танец живота. Танец получился дурацкий. Янка застала самый финал, но аплодировали Оксанке бурно.

– О, наша королева пришла! – тут же переключился на неё Шрамко. – Ксан, загадывай!

Оксанка спустилась со стола, усмехнулась недобро и, чуть ли не падая с каблуков, подошла к Янке. Зашептала в самое ухо, горячо обдавая запахом пива и помады:

– А слабо тебе, Яночка, залезть Ярику в штаны?

Янка посмотрела Оксане в глаза. Про то, что у них что-то там с Шрамко, все в школе знают. Но при чём здесь Янка-то?

– Я так и знала, что слабо.

Оксана фыркнула, а Янка, чувствуя, как немеет у неё где-то в горле, на деревянных ногах подошла к Шрамко. Он весело смотрел на неё, чуть приподняв одну бровь. «Интересно, он знает? Может, они договорились?» – лихорадочно думала Янка, и, видимо, взгляд у неё был такой суровый, что Шрамко перестал ухмыляться, весь как-то выпрямился и напрягся. Янка подошла вплотную. Взялась одной рукой за ремень у него на штанах, потянула. Кто-то из ребят присвистнул, щёлкнула пряжка, прошелестела молния джинсов.

– Янка! – крикнул Таль, но она не вздрогнула даже. Ещё секунда – и решимости не хватит. Рука скользнула в щель расстёгнутой молнии, наткнулась на твёрдое, горячее, и тут же Янка вскинула глаза на Шрамко и убрала руку. Лицо у него было совсем сумасшедшее.

– Ничего себе, фантик, – выдохнул Захар.

Янка повернулась и с вызовом посмотрела на Оксанку: довольна?

Та усмехнулась и лениво похлопала в ладоши:

– Браво! Загадывай теперь ты.

Но Янке не хотелось загадывать. Таль смотрел на неё исподлобья сумрачными, обиженными глазами. Она дёрнула плечом и попыталась улыбнуться, мол, подумаешь, но тут же услышала:

– Яна! Здравствуйте, ребята… Можно тебя на секундочку?

На ступенях «Нептуна» стоял Глеб.

– Ты полна сюрпризов, – протянул он задумчиво, когда Янка подошла. Ясное дело, он всё видел. Хорошо хоть, что без фотоаппарата. Хорошо, что Янка краснеть не умеет.

– Я ключи дома оставил, а там нет никого, дай свои.

Янка молча протянула ключи и вернулась к ребятам. Сердце стучало где-то в глазах, и от этого всё плыло и качалось.

– Ого! Да Ярцева у нас уже со взрослыми мужиками зажигает, а ты ей, Ксанчик, такое детское «слабо» придумала! – засмеялся Данил.

– Придурок, – бросила Янка Данилу и посмотрела на Таля. Но он отвёл глаза.

Глава 7

Сомнения и письма

Весь декабрь Янка металась. То ей казалось, что это страшно глупо – любить взрослого мужчину, который относится к тебе, как к ребёнку.

«Да? А чего он меня тогда всё время фотографирует? И так смотрит?»

Хотя, как «так», она сама не могла объяснить. Необыкновенный взгляд у Глеба. Будто он всё про Янку знает, даже что она в него влюблена. И Янка думала, что полжизни бы отдала, чтобы этот взгляд разгадать.

Янка про эту свою любовь никому, кроме Майки, не рассказывала. Но Майка вон где, Майка за тридевять земель, и когда они увидятся – неизвестно. Может, вообще никогда.

«Ни-ког-да», – повторила про себя Янка, вдруг ощутив огромную, как чернота Космоса, силу этого слова. Стало страшно. Ну, ладно, Майка, они в любой момент могут списаться и созвониться, она может приехать в Крым летом, а вот Рябинин… Даже если Янка всё-таки поедет к той бабушке, ведь не факт, что они встретятся с Рябининым. К нему ведь не придёшь, не скажешь: «Привет, я приехала!». И что же они никогда-никогда не встретятся больше? И так и повиснет между ними то непонимание, та неловкость и обида?

Иногда она смотрела на Братца Кролика и понимала, что вместе с той ложью Рябинину потеряла что-то очень важное, что словами не назовёшь, но и вернуть уже нельзя. Но тут выходил из своей комнаты Глеб, улыбался ей, шутил, и то, что было когда-то с Рябининым, казалось глупым, ненужным, смешным. А потом Глеб уезжал по своим делам или погружался с головой в ноутбук, а Янка опять оставалась одна с Братцем Кроликом в кармане.

Особенно трудно было отделаться от всяких таких размышлений на работе. Плеера у неё не было, приходилось слушать свои мысли, и Янке казалось, что никогда раньше она так много не думала.

Янка шла из Интернет-клуба, а навстречу ей шёл Ростик. Один.

– Ростик! Ты куда?

– Никуда, – буркнул он и прошёл мимо Янки. А на щеках – дорожки от слёз.

Янка схватила его за руку.

– Ты чего? Ты куда собрался?

– А чего он…

– Кто? Дед? Да ладно, чего ты.

Ростик дёрнул плечом, отвернулся.

– Пьяный, что ли? – догадалась Янка.

Дедушка работал на коньячном заводе в Коктебеле технологом. Он каждый день выпивал, но редко пьянел, только по пятницам, когда впереди были выходные и можно было отсыпаться до обеда. И тогда он становился особенно ворчливым и придирчивым. Начинал вспоминать, как он ещё при Советском Союзе работал на массандровском винзаводе, как они перед проверкой, если было перевыполнение плана, сливали вино в море, и мальчишки околачивались у сливной трубы, горстями пытались поймать и выпить это вино, а охрана их гоняла. Плаксивым голосом рассказывал, что его отец был партизаном в Великую Отечественную, чуть не погиб от голода, а его потом ни за что ни про что в лагеря, там он и сгинул… При этом дед ныл, как было хорошо при советской власти, когда Крым и вся Украина входили в СССР. Янка этого не понимала. Ну была одна страна, стало две, какая разница? Она не помнила Крым другим. А самое противное, что дед начинал учить жить. Всё, мол, сейчас не так. И молодёжь дурная, и принципов никаких, книг не читают, музыку слушают идиотскую, пьют и курят с первого класса, детей рожают, не успев закончить школу. Ну и так далее. Янка эти воспитательные беседы не выносила. По пятницам они с дедом обязательно ругались. Ей бы смолчать, как мама учит, что с пьяного возьмёшь? Но чем-то его слова цепляли, она раздражалась, влезала в спор, и потом они не разговаривали до среды. А там до новой пятницы недалеко.

– И куда ты? – усмехнулась Янка. Потому что правда смешно, куда им с Ростиком идти?

– Куда надо! – он вырвал руку и пошёл.

А Янка пошла рядом, снова взяла Ростика за руку. Рука была холодная и непривычно большая. Когда же они последний раз за руку ходили? Янка уже и не помнила…

– Давай уедем от них, – сказал Ростик.

– Куда?

– К папе.

– К папе?

– Да! Я, знаешь, как мечтаю? Вот мы с тобой поедем… на поезде и будем в окошко смотреть! А за окошком всякие города, деревни… Я буду шлагбаумы считать. А потом мы приедем, придём домой и скажем: «Вот и мы!»

Янка не ответила. Надо, конечно, объяснить Ростику, что квартира их стоит пустая, что папа живёт теперь в другом доме, что у него другая семья, хотя никто специально от Ростика ничего и не скрывал, но он просто не понимает ещё, наверное, как это.

– Думаешь, он будет нас ругать?

– Не знаю, Рость…

Папа писал ей на электронный ящик. Спрашивал, как дела, как учёба, как мама, бабушка с дедушкой… Сообщения были короткими и не вызывали желания ответить. По телефону и вовсе перестал звонить.

Родной город Янке снился. Часто. Улицы его. Дома. Раньше всё казалось таким обычным, хотелось вырваться, уехать, сбежать от него, от всех этих одинаковых кварталов, деревьев, домов, магазинов, где все всегда одно и то же, от всех этих людей, одних и тех же из года в год. А теперь… теперь Янке даже в снах хотелось прижаться к каждому дереву и каждому тротуару.

А папа не приснился ещё ни разу. Янка даже не могла сказать, скучает она по нему или нет. Она скучала по той жизни, что была у неё до развода родителей и переезда, по их квартире, где они жили все вместе, по заведённому порядку, который теперь навсегда нарушен. А по самому папе, как по человеку? Ну, вот как по Майке?

Не будет она об этом думать! Вот ещё! Не дождёшься, папочка!

Вдоль улиц, облизывая заборы, стены домов, черепичные крыши, шёл огромный ветер. Старый грецкий орех на углу улиц Партизан и Садовой скрипел от натуги, ветки вдруг дёрнулись все вместе, будто хотели оторваться и броситься за ветром вдогонку. Ветер сметал остатки жухлых, бурых листьев, фантики и окурки, ветер нёсся к морю, он скучал среди этих тусклых холмов.

Янка лежала в кровати, слушала, как скрипел всеми суставами скворечник, и думала, что за таким ветром обязательно должен прийти снег. По пятам. У них дома, там, обязательно выпал бы снег. Ветер принёс бы его с собой на распахнутых крыльях, покружил вихорками по дорогам, уложил у обочин. Но здесь – совсем другое дело. Здесь – снег редкость. Иногда, конечно, выпадет ненадолго ночью, робкий такой, непрочный, будто и не взаправду, и к обеду всё равно растает. Хотя дед говорит, что бывают и очень снежные зимы. Янка улыбнулась в темноту: в детстве ей казалось, что здесь, у бабушки с дедом, вечное лето. Янка по снегу скучала. По воздуху, который может быть только в дни, настоянные морозом. По звенящему холодному небу. По тому, что можно гулять с Майкой по городу, замёрзнуть так, что руки-ноги будет ломить, а потом прибежать домой, залезть под горячий душ отогреваться. Здесь замёрзнуть можно только на ветру. Ветры здесь огромные. Как море.

«Герка Ивлин ко мне подкатывал, спрашивал, как у тебя дела, мол, может, какие фотки присылала, и чего ты «Вконтакт» не выходишь уже сто лет… Я, Яныч, думаю, что «казачок-то засланный», а? Как считаешь?»

«Чего?!»

«Ну, ты тёмная! Классику надо смотреть! Советский кинематограф.»

«Да знаю я, что это из «Неуловимых мстителей», у Ростика же любимое кино в пять лет было, забыла, что ли? А при чём тут Ивлин?»

«Ну… подумай своей красивой головой, моя принцесса. Ивлин вряд ли для себя старается. А чей он у нас лучший друг?»

После таких Майкиных сообщений Янке совсем тоскливо становилось. Она давно запуталась, что чувствует к Рябинину и как в это чувство вписывается Глеб, но то, что где-то там, далеко, за несколько тысяч километров, кому-то была нужна её фотография… да, это согревало.

Глава 8

Потери

– Ой, Янычка, ты б знала, что творится!

– Что?

– У Тальки-то отец утоп! Вчера! Уволили его с фабрики, он целый месяц пил, а вчера так напился! Сколько выпил-то, ужас! Мой папка говорит, он сроду столько не пил… И в море полез! Ой, Янычкааа!

У Янки как-то сразу потяжелели ноги. Она уронила себя на стул, уставилась на Дашу.

– Когда?

– Вчера, говорю ж, вчера только. Янычка… я так плакала, так дядю Пашу жалко мнеее…

– А где Таль?

– Так дома, где ж? Мама у него ребёночка ждёт. Янычка, что теперь с ней будет?

Грянул звонок, выводя весь класс из оцепенения. Диана Васильевна зашла в класс бодрым, пружинистым шагом, как обычно, будто ничего не случилось.

– Даша? – удивилась она. – По какому поводу слёзы?

Но Даша говорить не могла. Уронив красное от слёз лицо в сомкнутые кольцом руки, она беззвучно плакала. Янка положила ладонь ей на спину.

– Яна? Что у вас тут?

– У Конопко отец утонул, – сказал Захар и ломано, неловко улыбнулся.

– Ах ты, Господи! – Диана Васильевна вскинула руку ко лбу, провела по волосам. Потом медленно пошла к двери.

– Я сейчас, – проговорила она уже на пороге. – Не шумите.

Глупая просьба. Все сидели молча. Даша всхлипывала:

– Мы же с ними совсем рядом… Мы же через забор живём… А дядя Паша с моим работал…

– И с моим, – вздохнул кто-то ещё.

– Они нам вообще родственники, – буркнула Милена.

– А его мама с моей училась…

«Чушь какая… – подумала Янка. – Они будто пытаются примазаться к несчастью Таля. Будто бы за то, что их родители знакомы, их всех тоже надо жалеть, будто они могут страдать так же, как Таль!».

Янка выскочила из класса. Где Таль? Она должна его увидеть! Её вдруг пришибла мысль: Таль ТОЖЕ потерял отца. Но его отец не предавал. Его просто нет. Рок, случайность, судьба. А её, Янкин, отец, который предал и бросил, он есть, он жив, с ним всё в порядке, он даже счастлив! Она вспомнила своё: «Чтоб ты сдох!» и судорожно вздохнула. Она ведь и правда часто думала, что лучше б он умер, тогда можно носить эту потерю с гордо поднятой головой, а не чувствовать себя униженной. А оказалось…

– Нет. Не лучше.

Совсем не лучше, Яночка Ярцева, если его просто нет.

Её тронули за плечо.

– Яна… пойдём в класс.

Они вошли вместе с Дианой Васильевной, и все сразу замолчали.

– Ребята, – сказала Диана Васильевна, – случилось непоправимое горе: у Виталика Конопко погиб папа. Вы знаете, что они и так жили небогато, а похороны такое дело… затратное. Мы с учителями решили, что надо собрать сколько-нибудь денег для Виталиной семьи. Поговорите с родителями, кто сколько сможет.

Она говорила, будто просила для себя. И Янке плохо было от всех этих слов, которые никак не помогут Талю.

Янка из школы пошла сразу на работу, и всеми углами и перекрёстками Посёлок кричал о Талькином отце.

– Вот горе-то, горе! Как же ж он так? Разве ж он пил?

– Запьёшь тут, коли работу потерял, а дома семеро по лавкам.

– Ой, горюшко-горе, детки-то все остались сиротками… Сколько у них старшему-то?

– Пятнадцать.

– Ой, горе, горе…

Чулы ж про Конопко?

– Ой, и нэ кажы! Це ж якый Конопко? Що биля горы жывэ?

– Та ни! Той симфэропольскый, а цэ наш…

– Ивана Захаровича брат?

– Та якый брат! Вин жэ дитдомовськый!

– Ох Пашуня, Пашуня! У меня ж Нинка с ним училась в техникуме, он ещё бегал за ней…

– Жалко мужика…

– Мужика! Ты Ниярку пожалей! Как она одна с ними будет? И ведь не поможет никто! Что за люди? Ведь родная дочь!

– Ну, может, теперь-то помирятся, простят…

– Ой, не знаю, не знаю…

Янка неслась сквозь все эти разговоры. Напролом. Она не хотела ничего слышать, ничего знать. Ей было страшно оттого, что сейчас надо будет убирать огромный зал и быть одной со всеми своими мыслями, думать, думать, думать… Мысли ведь не заткнёшь, не выключишь. Янка мыла полы и пела, чтобы заглушить их, но ничего не получалось: песня текла в одну сторону, мысли – в другую…

После работы Янка зашла к бабушке в бухгалтерию.

– Управилась? – спросила та.

– Да. Ты уже знаешь?

– Про Конопко? Да, Яночка, знаю. Тётя Валя с утра сказала. Горе-то какое…

В маленьком Посёлке, где все всем родственники, соседи, сваты или одноклассники, все всё знают.

– В школе деньги собирают. На похороны.

– Да, Яночка, конечно…

Бабушка тут же открыла рабочий сейф, отсчитала деньги, записала на бумажке. До зарплаты было ещё полторы недели, своих денег нет и у неё сейчас.

– Ты вот эти в школе сдай, а дедушка потом ещё к ним сходит… Он ведь с Пашиным отцом работал раньше.

Янка взяла деньги, убрала в карман. Голова была тяжёлая, гулкая.

– Ты к ним уже ходила?

– Что?

– Ну, вы же с Виталиком друзья… Я думала, ты сходишь, поддержишь его.

Янка молчала. Она не представляла, как это: пойти сейчас к Талю.

– А и правда, чего там под ногами путаться! Иди домой, Яночка. Отдохни… Там Тарас приехал.

Янка встала. Постояла у двери. Бабушка и её помощница, тётя Валя, смотрели жалобно, сочувственно.

– У него мама ребёнка ждёт.

– Да, я знаю. Знаю…

Домой не хотелось. Хотелось поговорить с мамой, но она приедет поздно вечером. Мама работала в магазине в Феодосии с утра до вечера каждый день, кроме вторника и четверга. Она давно превратилась в подобие той мамы, которая так смело привезла их сюда. Почти не разговаривала, совсем не смеялась. Она так уставала, что не выносила громких звуков. Даже Ростик это понимал и делал телевизор потише, когда мама приходила домой.

«У нас осталась только мама, – подумала Янка вдруг. – Надо её беречь…»

Никогда раньше Янка не думала про отца, как про что-то невозвратное, он не был для неё потерянным навсегда. Скорее это было похоже на его командировку или их затянувшиеся каникулы. Почему же именно сегодня, когда погиб отец Таля, она вдруг ощутила, что и её отца уже не вернуть? Раньше она только злилась на него за предательство, а сегодня – потеряла.

«Вы же с Виталиком друзья… Я думала, ты сходишь, поддержишь его», – пронеслось у неё в голове. Надо идти.

Она, конечно, знала, где живёт Таль. Сколько раз раньше, когда были не старше Ростика, они забегали между купаниями к ним, и тётя Нияра угощала их творожными шариками, курутами, самсой и особенными, какие только в Крыму Янка и пробовала, чебуреками. Давно Янка не была у Таля. Выросла и стала стесняться. Да он и не звал.

Янка шла и мяла в кармане деньги. В шкатулке у неё было раза в три больше, чем дала сейчас бабушка. Но Янка не хотела оттуда брать. Всё-таки это на поездку домой. Один раз возьмёшь, потом всё, пиши пропало, всё время будешь брать.

«Сказали же в школе у родителей взять», – оправдывала себя Янка, но почему-то всё равно не помогало. Было стыдно, что она не хочет брать свои отложенные деньги, будто она их украла. У Таля.

Вот их калитка. Во дворе полно народу, много женщин, все с красными глазами. Они входят в дом, выходят, садятся на скамейку во дворе, заходят опять. Они вытирают глаза кончиками платков. Угрюмые мужчины молча курят в углу двора, почти у самой калитки. Янка шла вдоль забора, смотрела через узкие планки, что там происходит, но всё это скользило мимо неё, как сама она скользила глазами по лицам, не замечая, что вон стоит её дед, а вон вышли из дома Дашины родители. Маленькая девочка, лет трёх, наверное, деловито одевает куклу на скамейке, девочка бросает взгляды на всех этих людей, будто сердится, что они пришли…

Только одно царапнуло Янку: она встрепенулась, когда из дома вышла тётя Нияра. Она была маленькая, вся какая-то высушенная, с длинной тёмной косой, которая хлестала её по спине. Серебряными нитями прошили косу седые волосы. Огромный живот она несла тяжело, поддерживая рукой, будто обнимала. Тётя Нияра всё вытирала сухие глаза, будто там стояли невидимые слёзы. За ней шёл Таль. Он был в чёрной футболке, в школьных брюках, мягкие, светлые волосы его были странно причёсаны, так непохоже на него, так дико, неправильно. Он подошёл к девочке с куклой, стал что-то говорить, а потом повязал ей на голову чёрный платок. Но девочка тут же сорвала его с головы и бросила в песок. Таль поднял его, отряхнул и снова завязал крепким таким узлом и сказал что-то сердито. Но как только Таль отвернулся, девочка опять сдёрнула платок и бросила далеко под скамейку.

Янку Таль не заметил. А она так и не решилась войти. Она не знала, что сказать. Правда, ну что говорить, когда такое случается? «Соболезную»? Нет в мире более дурацкого слова! И Янка знала, что никогда не сможет его из себя выдавить.

А дома весёлый Глеб собирал свой рюкзак.

– А я, Янка, уезжаю!

– Куда?

Конечно, что ещё могло произойти в такой чёрный день? Только вот это – он уезжает. Жизнь решила добить её сегодня.

– Твой замечательный дядька Тарас ведёт меня в горы! Будем с ним встречать Новый год! У них, оказывается, такая традиция, и меня милостиво пригласили!

– У кого «у них»?

– Ну, у этих… горных людей. У Тараса и его друзей. Ты была зимой в горах?

– Нет.

– И я не был! Наверное, это удивительно!

– Здорово, – без всякого выражения сказала Янка и стала подниматься к себе. Ей казалось, что к каждой ноге у неё привязано по гире.

– Эй! У тебя всё в порядке?

Нет. Ничего у неё не в порядке. Всё у неё плохо! Так, что хуже не бывает! Янка бросила сумку в угол, повалилась на кровать. Наверное, эта девочка, которая не хотела надевать чёрный платок, сестра Таля. Янка думала, у него одна сестра – Анюта, но, наверное, про эту она просто не знала. А ещё думала, что они с Талем друзья! Но если вспомнить, то получается, что последние два лета они виделись мельком, и Таль никогда не рассказывал о себе.

Два следующих дня были тоской и мукой. К деду приходили товарищи-приятели и вспоминали всех, кто когда-либо на их памяти утонул. На рыбалке ли, сдуру ли, по пьяни, в шторм и даже во время войны, о которой они знали по рассказам своих отцов и старших братьев. Янка не могла всё это слушать, но бабушка заставила её лепить вареники, и Янка стояла и лепила. Творог, который бабушка принесла от Сушко, был с укропом и какой-то пряной приправой, Янка шмякала ложкой белые кругляши теста и всё думала: откуда у Сушко свежий укроп в декабре? Наверное, они выращивают его на подоконниках в таких длинных и узких деревянных ящиках.

– А Васильку-то, Васильку помнишь? Он в каком годе-то? В восемьдесят шестом, что ль?

– Какой! В восемьдесят шестом мой малой в школу пошёл. Он загодя утоп…

– Как мальчонка его бился на похоронах, как кричал…

Вареники лепились ровные, один к одному.

– Янк, ты, дочка, порежь нам там…колбаски, сальца…

Янка покорно достала из холодильника сало и колбасу, порезала.

– И огурчиков открой, где там запасы у нас…

И огурчики. Бабушка, кажется, наконец сообразила. Зашла в кухню, оценила обстановочку и, погладив Янку по спине, широким, каким-то не свойственным ей движением, так, что всей спине разом стало тепло, сказала:

– Иди, Яночка, иди, я сама.

Янка опять упала на кровать. Кровать жалобно скрипнула. Руки были сухими от муки, но лень было вставать и мыть.

– Янка…

Тарас зашёл неслышно, присел на край кровати. От него пахло водкой.

– Вот, помянули Пашу.

– Ты с ним тоже учился?

– Нет, он меня старше. Ты что… он у нас в школе вожатым был.

– Ясно. – Янка не вставала, даже лица не оторвала от подушки. Слова получались глухими. Ей не хотелось жалеть никого из этих, сопричастных. Ей было жалко только Таля и его сестёр.

– Янка, – Тарас погладил её по плечу, потом тряхнул слегка. – Янка, мы на Новый год идём в горы. Хочешь с нами?

Янка целую минуту осмысляла услышанное. Потом села.

– Что?

– Мы на Новый год идём в горы, – улыбчиво повторил Тарас. – Хочешь с нами?

И Янка поняла, что только в этом её спасение. Что она не может здесь, что она задыхается, что она тоже умрёт, если не уедет куда-нибудь, ну хоть куда-нибудь!

– Меня ни за что не отпустят.

– Я с ними поговорю. Хочешь?

– Да. Хочу.

Глава 9

Горные люди

Это было ужасно. Единственное, что Янка запомнила о дороге до Хапхала – это снег и ветер, ветер и холод, ветер и спины впереди идущих, которым было совсем не холодно и не тяжело. Ветер. Ветер. Режущие лицо снежинки. Они залепляли глаза, били, кусались, хотя Тарас дал ей специальную шапочку-балаклаву. Она закрывала всё лицо, кроме глаз. Ветер сбивал с ног, хотя на ногах были тяжёлые треккинговые ботинки, которые Тарас позаимствовал у какой-то знакомой, тоже из «этих». «Этим» всё было нипочём. Они не сбивались с тропы, у них не перехватывало дыхание, они шутили на привалах, рюкзаки у них ничего не весили, носы и пальцы не мёрзли. Янка их почти ненавидела. Друг за другом, след в след, отставать нельзя, даже если нет сил. Ну нет же сил! А Ростик ещё ныл, тоже просился с ними. Да если бы она знала, что будет так, она бы ни за какие коврижки не пошла!

Одно утешало – Глеб тоже устал и почти всегда шёл впереди Янки, которая плелась последней. Он не разговаривал на привалах. Он даже фотоаппарат не доставал. Хотя вокруг было до одури красиво. Облака лежали на плечах гор, струились по склонам. Снега было немного, он прикрыл чуть-чуть землю и деревья, но изменил всё до неузнаваемости. Это был совсем другой Крым. Не такой, к которому привыкла с детства Янка. Суровый он был, дикий, лишённый летней парадности и лёгкости, таил в себе множество опасностей и тайн.

И только вот эти семеро, что шли впереди них с Глебом, не боялись и знали про Крым всё. Янка чувствовала, что все они совершенно особенные люди, будто из старых книжек про подвиги и бесстрашие, что всех их связывает большая тайна, ни ей, ни Глебу не доступная. И только чтобы не опозориться перед ними, чтобы стать хоть чуточку ближе, Янка упрямо шла и шла, хотя давно хотелось упасть в снег, закрыть глаза и умереть.

А существующая летом, но невидимая сейчас тропинка тащилась в гору сквозь ветер, который был такой огромный, что казалось, будто и не дул даже, а заполнял собою всё вокруг, был воздухом.

На обед решили не останавливаться, идти до места. Янка и представить не могла, как можно ещё какой-то обед готовить на этой продуваемой всеми ветрами яйле. Где-то внизу синел краешек моря, а впереди стоял лес. Они зашли в него, будто с шумной улицы в тихий дом. Сразу упал, исчез ветер, остался за невидимой дверью. Незнакомые Янке деревья с серыми мощными стволами гасили все звуки. Даже скрип снега, совсем тонкого и непрочного здесь, стал приглушённым. Янка встряхнулась, сбрасывая наваждение, обошла Кирилла, Митяя и Юлю, чтобы догнать Тараса.

– Ты как? Нормально? – спросил он.

– Да… Тарас, а что это за лес?

– В смысле? Просто лес. Как называется, что ли? Ну сейчас будем в ущелье спускаться и…

– Да нет! Что это за деревья?

– Это бук.

Тарас начал рассказывать про буковые леса, что все деревья здесь родственники, что они – дети одного дерева, что кора у бука сладкая, а орешки едят не только белки и косули, но и люди – обжаривают, перемалывают и пекут лепёшки. А Янка слушала и не слышала. «Бук, бук, бук», – стучало у неё в голове. Она вдруг почувствовала себя частью леса, одной из них, будто тоже была деревом. Никогда с ней раньше такого не было. Но вот Тарас, например, влюблён в свой можжевельник, который растёт у него в заповеднике. Может, эта любовь к деревьям наследственная… Деревья стояли далеко друг от друга, и было торжественно, будто они шли по древней колоннаде. Она пристроилась за Тарасом и старалась не отставать.

До Хапхала Янка еле дошла. Ей уже совершенно ничего не хотелось, никакого праздника. Снять с плеча рюкзак, упасть, уснуть… Ага, так ей и дали…

– Давай, красавица, собираем хворост, огня должно быть много!

Хворост. Это ветки буков. Здесь в ущелье снега на земле почти не было, зато веток – сколько угодно, сухих, трескучих, они загорались мгновенно, сгорали тоже, их и правда надо было много. Костёр запылал, когда стало темно, и до полуночи оставалось совсем чуть-чуть, капелька прошлого года.

Разливали по кружкам водку. Янке, конечно, не налили, нарезали сыр, колбасу, открыли и подогрели на костре тушёнку, и Янка стала потихоньку отходить. Она согрелась у костра и даже сняла шапку, рассыпав по плечам светлые длинные волосы.

– Она у тебя красавица, – сказала Тарасу Юля. – Просто картины можно писать.

Все посмотрели на Янку, и она покраснела. Юля ей нравилась. И сейчас вот так сказала… Янке было приятно. Тем более, что Глеб тоже улыбнулся и запел тихонечко:

О, коварный май, голову закружил аромат ночной,

О, коварный май, обжечься очень просто – только тронь…

После слов «обжечься очень просто» он дотрагивался до Янкиной коленки, делал вид, что обжигается, и Янку уносило куда-то в звёздное небо. Это небо начиналось сразу над её головой, прямо там, где заканчивалась её макушка. Ввысь уходили стволы буков, и казалось, что звезды нанизаны на ветки, как ёлочные игрушки. У Янки горели коленки от Глебовых прикосновений, и так близко были звёзды, и совсем уже не холодно.

Они не спали и дурачились всю ночь: водили новогодние хороводы, играли в фанты, пели песни, прыгали через костёр, рассказывали походные байки…

Янка видела, что между Тарасом и Юлей что-то есть. «Шуры-муры-плоскогубцы», как дед говорил.

Костёр отбрасывал оранжевые искры в небо, они улетали и будто превращались в звёзды, замерзая там, на высоте, меняя цвет. Кто-то уже уполз в палатку, но Янке не хотелось спать, она решила, что будет сидеть до утра, даже если все разойдутся.

Она представила, где бы была сейчас и что делала, если бы Тарас её не позвал или она отказалась бы. Ну посидели бы дома, выпили шампанского, обменялись подарками, созвонились бы с Дашей, чтобы идти к клубу на массовое гуляние вокруг поселковой ёлки, ну встретили бы там Захара, Антона, Васелину с Мирославой, Таля… Таль. Таля бы, конечно, не встретили. Янка потихоньку отошла от костра за пригорок, прислонилась к гладкому стволу бука. Стволы этих удивительных деревьев были похожи на слоновьи ноги. Она запрокинула голову в небо, в звёзды, которые здесь, в горах, были так близко. Таль, конечно, дома. Сидит со своими девчонками, с мамой. Талю не до Нового года, не до праздника.

Интересно, как у них в семье встречают Новый год? Как встречали раньше?

У Янки раньше ёлку приносил всегда папа. А наряжали все вместе, специально выделяли для этого целый вечер, доставали из кладовки старые коробки с игрушками. Янке нравились только стеклянные. Современные, пластмассовые были какие-то ненастоящие, а эти им бабушка отдала, целую коробку. Хрупкие, тонкие, они будто хранили в себе волшебство всех-всех новогодних ёлок, начиная с папиного детства. Папа паял гирлянды, потому что каждый год оказывалось, что что-то там сломалось и надо чинить. Мама читала рецепты тортов, она очень любила готовить, и на Новый год всегда пробовала новый торт.

Сейчас мама почти совсем не готовит. Она так устаёт, что даже на своё любимое дело у неё нет сил. Да и когда? Она же возвращается всегда поздно, а выходной всего два раза в неделю, и она отсыпается. Интересно, как там они сейчас? Сидят, наверное, дома, телевизор смотрят. Может быть, в этот раз она всё-таки успела испечь новый торт? Да нет, она же говорила, что тридцать первого работает до самого вечера, что придётся брать такси, чтобы на Новый год успеть доехать до дома, и что стоить это будет дорого… А папа? Его новая жена ни за что ему не приготовит такой стол, как сделали бы мама с Янкой! И где теперь их новогодние игрушки? Неужели он их забрал из пустой квартиры? И Варька вешает на свою ёлку Янкин любимый синий шар с домиками?

– Ненавижу его.

– Не меня, надеюсь?

Янка вздрогнула. Перед ней стоял Глеб. Он был уже пьяный, от него пахло водкой и табаком, костром, снегом, потом. Он простыл и шмыгал носом, совсем как Ростик. Янке было странно видеть его таким: неуверенным в себе, замёрзшим, уставшим, не в своей тарелке. Рядом с «горными людьми» он казался маленьким и слабым, и Янке как-то неудобно было смотреть на его покрасневший нос.

– Звёздами любуешься?

– Любуюсь.

– Эх, штатив я не взял! Запечатлел бы для тебя самую яркую.

Янка не нашлась, что ответить. И почему-то было всё равно. Будто за одну-единственную ночь она стала старше Глеба и смотрела на него теперь свысока.

В Посёлок вернулись к вечеру следующего дня. Обратная дорога уже не казалась Янке такой ужасной, и постепенно все трудности этого похода из памяти стёрлись, остались только снег и звёзды, тис и песня Глеба, огромные буки и ледяной холод ручья, который где-то там, внизу, превратится в знаменитый водопад Джур-Джур.

Дома её ждала гора подарков: скромные от мамы, бабушки с дедом, роскошные от папы и тех, других, бабушки и деда. Мама ходила по дому растерянная.

– Всё-таки, ребята, папа у вас молодец! Так всё придумать…

Придумал папа и правда здорово: заказал по Интернету подарки, оплатил, и их доставили сюда прямо в новогоднюю ночь. И подарки были такие… Янка еле сдержалась, чтобы не заорать от радости. Это было трудно, и если бы не от него, точно бы завизжала и запрыгала. Потому что в нарядной красной коробке лежал новенький нетбук. К нему прилагался маленький, как флэшка, модемчик. Для неё! Только для неё! Больше не надо будет напрашиваться к Даше в гости, чтобы сделать реферат и торчать в Интернет-клубе! «Моей любимой дочке от папы. Люблю тебя, птаха» – это было написано на открытке. Янка не заплакала. Только зубы сцепила.

– А у меня – телефон! – хвастался Ростик. Янка унесла подарок к себе в скворечник, попросила Глеба установить программы, и пока он возился с ним у себя в комнате, к ней пришла мама. Села на кровать. Вертела в руках коробочку с духами, будто не зная, что с ней делать. Её любимые духи, папа ей всё время такие дарил. Угу, значит, и ей перепало с барского плеча.

– Папа звонил в Новый год, поздравлял. Очень порадовался, что ты в горах. Тебе понравилось?

– В горах? Очень!

– Мы с ним хорошо поговорили, – будто оправдываясь за духи, сказала мама. – И о тебе тоже.

– И что обо мне?

– Ну, просто… как дальше тебе учится, куда поступать…

Янка чуть дёрнула плечом: успеет ещё решить.

– Просто ты же понимаешь, Ян, что здесь есть проблема.

– Какая? Думаешь, я не поступлю?

– Гражданство. У тебя же российское, здесь будет только платное обучение. Которое мы не потянем даже с папиной помощью. А менять гражданство мне бы не хотелось.

Янка пыталась переварить информацию. Она об этом никогда не думала. Ну да, другое государство, они вообще ещё не узнавали, как у них здесь с высшим образованием.

– Ладно, подумаем об этом завтра. С Новым годом! – сказала мама, поцеловала её в макушку и вышла из комнаты. От неё пахло пирогом, а не духами.

«Майка, ты себе не представляешь, это вообще что-то! Такая красота и… Короче, это мой самый счастливый Новый год!»

«Ну, а Глеб-то чего?»

«Уехал».

«Да ты что?! Совсем?»

«Ну… сказал, что, может быть, к весне вернётся».

«Только не страдай, ладно? А то я тебя знаю: сейчас напридумываешь себе и будешь с ума сходить! Оглянись вокруг, подруга, на свете полно парней не хуже твоего Глеба!»

«Ты не понимаешь…»

Майка не понимала. У неё всё всегда легко, она и сама такая вся – лёгкая. Мама говорит: поверхностная.

Глеб уехал сразу после Нового года. И Тарас тоже. Янка опять осталась одна. Целыми днями она просматривала фотографии, которые слил ей в нетбук на прощание Глеб, и не с кем было поговорить про всё то, что так волновало её сейчас. Даше она рассказала и про Новый год, и даже про то, что влюбилась в Глеба, но та так смешно вздыхала и охала, и испугалась, что он такой взрослый, и как только Янке не страшно… В общем, обсуждать с ней всё это было глупо. Да и не хотелось. Потому что… Было во всём этом что-то ненастоящее. Она говорила, что любит Глеба, но где-то внутри понимала: что-то здесь не так, это не совсем правда. И стихи были будто уже и не про Глеба, а про кого-то вообще. Кто появится однажды и кого она полюбит больше жизни.

После Нового года жизнь остановилась, замерла в какой-то единственной точке, и Янка тоже замерла. Целыми днями она спала и читала, тупо смотрела на Братца Кролика, лениво переписывалась с Майкой, лениво ругалась с Ростиком и могла поднять себя только на работу. Ничего не хотелось делать.

– С ума ты сходишь! – сказал ей дед ворчливо в одну из пятниц. – Скорей бы уж каникулы кончились, может, за ум возьмёшься!

Но школа тоже не помогла Янке. Тем более что прошла неделя, другая, третья, а Таль не приходил и не приходил. И тогда Янка решилась. На алгебре она шепнула Даше:

– Надо проведать Таля. Пойдём сегодня?

Даша нахмурилась и ничего не ответила. Но не так-то просто отделаться от Янки. На перемене Даша, пряча глаза, сказала:

– Не могу я там… Сердце у меня на части так и рвётся!

– Ну хоть проводи меня! Завтра. Договорились?

Даша нехотя кивнула.

Глава 10

Коричневые кубики в картинках

Какие раньше у Янки были заботы? Учиться хорошо, ну или хотя бы прилично, без «троек». В секцию ходить или на рисование – это по желанию, родители никогда её не заставляли и не контролировали – тебе хочется, ходи. Из обязанностей по дому – посуду мыть, ну уборка по субботам и следить, чтобы на своём столе было более-менее…

Какие у Янки раньше были проблемы? Заметит или не заметит Рябинин, что за ней звезда школы Лёнька Ашихмин увивается? Стричься под Новый год или нет? Майка дуется второй день, а почему – не объясняет…

Сейчас даже вспоминать об этом смешно. И почему-то всё это глупым и мелким показалось не тогда, когда папа их бросил, и не когда её вырвали из привычной жизни и привезли сюда, и не когда она таскала тяжёлые вёдра и вымывала чужую блевотину из-под кресел, а когда побывала у Таля дома. Янка, лёгкая, гибкая Янка, чувствовала себя сейчас разбитой и старой, старше бабушки.

То есть сначала всё было хорошо. Они с Дашей зашли в магазин и купили, что обычно покупают, когда идут в гости к другу: конфеты, сок, апельсины. Даша проводила Янку до калитки.

– Да ладно, пойдём! – сказала Янка. Ей было неловко идти одной.

– Не хочу я, Янычка, иди сама.

Но Янка из Даши могла верёвки вить, и та скоро сдалась. Только горько вздыхала. А чего было вздыхать? Не так всё страшно у них было. Дом хоть и маленький, из двух комнат и кухни, но вполне приличный, чистенький.

– Ой, девочки! – улыбнулась им сестра Таля Анюта и захлопотала на кухне, поставила чайник, стала доставать с полки чашки, ложки. Все движения у неё были такие точные, ловкие, что Янка даже позавидовала.

Таль вышел к ним мрачнее тучи. Улыбнулся криво и опять посуровел.

– Где тебя черти носят, ты чего в школу не ходишь? – спросила Янка насколько смогла грубо. Так ей проще было разговаривать с сегодняшним Талем.

– Да так…

Потом пили чай с шоколадными конфетами, которые Янка купила, и Анюта вдруг вздохнула очень по-взрослому:

– Не знаю, что будем делать теперь, на что жить. Чая, и то последняя щепоть…

– Проживём, – буркнул Таль.

– Проживём, конечно, только скорей бы лето, я на работу пойду, меня Вера Семёновна обещала к себе в палатку опять взять.

Двенадцатилетняя Анюта сверкнула смешливыми глазами и взяла быстро, украдкой, будто ей могли не разрешить, конфету из пакета. Бережно развернула фантик и конфету откусила по-особенному, будто деликатес какой-то. Янка видела, что она подолгу сосёт каждый кусочек, и смотреть на это было так вкусно, что Янка тоже взяла конфетку, хотя не очень любила шоколадные. Анюта бережно разгладила фантик, а потом даже понюхала его зачем-то.

Самая младшая сестрёнка, Маруська, та самая, которая срывала чёрный платок, («она отца, наверное, даже помнить не будет», – подумала Янка, глядя на неё) жалась к Талю и не сводила с Янки глаз. Она вся вымазалась шоколадом.

– А мама ваша где? – Янка боялась встретиться с ней.

– Лежит, – коротко и непонятно ответил Таль, и Янка не посмела спрашивать дальше.

– Ничего, – сказал вдруг Таль весело, – лето скоро, курортники приедут.

– Да где ж скоро! – всплеснула Анюта руками, и сама себя на полуслове оборвала.

Янке было неловко тут, неуютно, будто она подсматривать пришла, будто убедиться, что у неё самой всё ещё не так плохо. Она вдруг увидела руки Таля как бы отдельно от него самого: крепкие, мускулистые, будто он не мальчик, а мужчина, будто целые дни проводит в тренажёрном зале. А какой у него тренажёр? Дела по дому, вот и всё. Янке представилось, какие у него крепкие должны быть пальцы и какие, наверное, чуткие – Даша рассказывала, что сестрёнкам косы он всегда заплетает.

Даша деловито переписала Талю в дневник всё, что в школе проходили, сказала:

– Приходи хоть, слушай, а то на второй год останешься.

Таль только фыркнул.

Когда шла домой, за ней бежала Маруська. Она то догоняла и брала Янку за руку, то сильно отставала и тоскливо смотрела вслед так, что Янка даже спиной её взгляд чувствовала. Будто у голодной собачонки. Чего она?

Маруська догнала её опять, заглянула Янке в глаза, спросила, сильно картавя:

– Тётенька, а ты ещё принесёшь нам те коричневые кубики в картинках?

– Кубики?

– Коричневые. Чтобы есть с чаем.

И Янка поняла, что Маруська первый раз сегодня увидела шоколадные конфеты.

А дома Ростик скандалил, не хотел есть борщ, а хотел пельмени.

– Что ты меня мучаешь! Душу мне всю вымотал! – сорвалась на него мама. – Нормальный борщ! Ешь!

Она хлопнула его по спине полотенцем и ушла, а Ростик остался сидеть над тарелкой, в которой плавал жирный островок домашней сметаны. Ростик бурчал себе под нос что-то противное про маму и её способности в кулинарии. Янка вспомнила «коричневые кубики» и как вроде уже взрослая Анюта облизывала пальцы в шоколаде, и Талькины руки, и что-то перемкнуло в ней. Она схватила брата за шиворот, швырнула на хлипкий кухонный диванчик, ногой прижала его ноги, чтобы не брыкался, рукой захватила его руки. От ярости в голове стучало. Она нависла над испуганным Ростиком и цедила слова, как яд. Получалось тихо, почти шёпотом.

– Ты, сволочь такая, ты чего её мучаешь? Ты сам работаешь? Ты ей помогаешь? Даже посуду помыть без скандала не можешь. Суп не нравится? Голодный будешь ходить – понравится.

Она прижала его ещё посильнее, так что он вскрикнул от боли, и отпустила, выбежала из дома и бежала, бежала, поскальзываясь на дороге, до самого своего «песенного» камня. Плохо, плохо ей было. Но не из-за Ростика, сам виноват, бестолочь. Она тут же про брата забыла, она думала про Таля, про его маму, которой скоро рожать, и сколько же их будет тогда? Четверо. Пятеро с мамой. Как они живут? Вот уже скоро февраль. Как они живут всё это время, на что? Янка закричала прямо в море, как будто оно могло вернуть Талькиного отца. Потом заплакала. Потом запела. После третьей песни Янка поняла, что нужно делать.

…А Ростик в это время сидел у стола, смотрел в тарелку, в которой плавали розовые сопли крупно порезанной капусты, и ненавидел Янку.

Часть 2

Глава 1

Мама

После похорон Таль перестал ходить в школу. Не получалось. Сначала надо было оформлять за маму все документы о купле-продаже второй половины дома. Хорошо, что в Посёлке их знали, иначе кто бы стал его, пацана, слушать? А сама мама ходить по всем этим конторам не могла – после девяти дней она лежит и глухо стонет, отвернувшись к стене. Анютка сидит рядом с ней, гладит по худой спине, по голове, уговаривает поесть. Иногда Талю кажется, что мама делает это специально для него и Анютки, чтобы у них головы были заняты неотложными проблемами и они поменьше думали об отце. А как о нём не думать, если она стонет? Если Маруська, каждый вечер шёпотом спрашивает:

– А когда папа приедет?

Маруська думает, он уехал, как раньше уезжал, на заработки… Таль не знает, что ей отвечать, они только переглядываются с Анютой и молчат, молчат.

Приходила тётя Ганна, Дашина мама. Тоже сидела рядом, уговаривала маму встать, говорила, что надо подумать о детях и том малыше, что ещё не родился. Таль хмуро слушал её. Зачем пришла? Он не мог унять раздражения. Когда отца принесли с берега, когда были выплаканы все глаза, и стало ясно, что даже хоронить не на что, мама пошла к Аверко. Они долго о чём-то говорили с Дашиными родителями, дядей Андреем и тётей Ганной. А потом мама пришла и сказала, что продала половину дома. Что надо переехать туда, где обычно жили у них курортники, за стенку, а эту, их родную половину, купят Аверко, потому что этот участок забором примыкает к их половине для курортников.

– Мама, не надо, – сказал тогда Таль. Ведь ясно же, что если они продадут сейчас эту половину, то на что им жить потом?

– Ничего, Талечка, ничего… У нас там и ремонт, а лето придёт, мы уйдём в кухонку, а дом сдадим, как обычно.

Кухонка была совсем старая, тесная, как там жить, если летом их будет уже пятеро?

– Что же делать, сынок?

Делать и правда было нечего. Они переехали за стенку. Анютка прибирала дом и ревела. И хоть Таль понимал умом, что Аверко помогли им, выручили можно сказать, купили без разговоров их дом, где родился и Таль, и сёстры, купили, хотя его ремонтировать надо и много денег придётся вложить, ну да что? Аверко богатые, вложат, у них три дома для отдыхающих, будет четвёртый. Да, они помогли. Мама говорила, что они должны быть благодарны, но у Таля не получалось, и когда приходила тётя Ганна, он еле сдерживался, чтобы не нагрубить.

Мама встала только перед сороковым днём – надо было готовиться к поминкам. Весь день они с Анютой варили, жарили, пекли, усадив Маруську на подоконник от греха подальше. На эти поминки, наверное, ушли их последние деньги, но Таль молчал, он понимал, что так надо, так принято, помянуть отца, как будто без того, чтобы накормить полпосёлка, помянуть никак нельзя, а что они завтра есть будут – кого это волнует?

На поминки и правда много народу пришло. Янкины дед с бабкой тоже, но сама Янка не пришла. Таль плыл во всех этих вздохах и скорбных речах и не понимал, какое отношение они имеют к отцу, к нему, ко всей его семье.

Вечером, когда все разошлись, а Даша с Анюткой домывали посуду, мама упала во дворе. Таль бросился к ней, а потом в «скорую». Маму увезли в Феодосию, ничего не объяснив, только номер телефона оставили, по которому можно будет позвонить и узнать.

На следующий день Анюта с утра побежала на телеграф, но вернулась ни с чем, сказали, чтобы попозже звонили. Анюта бегала каждый час. Но им всё время говорили, что пока ничего не ясно. После четвёртого раза, Анюта пришла мрачнее тучи.

– Тётя Васса сказала, чтобы больше не приходила без денег. Что она, конечно, всё понимает и беспокоится за маму, но у неё тоже нет столько денег, чтобы нам оплачивать разговоры каждый час. Дура!

Таль промолчал. Где взять денег? Свой телефон, велосипед и почти новую куртку он давно загнал на барахолке, чтобы купить еду. От этих денег осталось только на хлеб на два дня. Ну и остатки еды с поминок. На два-три дня хватит, если экономить. А потом? Таль полез по ящикам на кухне. Хотя что толку? Он знал наперечёт, что там лежит: полкило овсянки, пакетик пшена, вместо чая давно уже пьют душицу и лимонник, которые мама насушила летом. Сахара тоже нет, вкус мяса он давно забыл…

Так… а это откуда? Таль уставился на большую пачку макарон, килограммов пять, наверное, не меньше. Откуда она? И сахар, конфеты-карамельки, тушёнка, целых три банки…

– Анют!

Но Анюта тоже тупо смотрела на это изобилие и ничего не могла объяснить.

– Может, мама купила, а нам не сказала?

– Она бы не донесла.

– Ну, попросила кого-нибудь…

– Анют… ну, кого бы она попросила? Она вчера-то ни слова не сказала.

Вчера… точно, по-другому не получается. Кто-то из гостей, наверное, притащил это и поставил незаметно. Но кто? И как протащили? Это огромный пакет! А что, он за всеми наблюдал? Нет, конечно, столько народу, да и не до того ему вчера было. Но почему так, тайком? Сказали бы… А он бы взял, если бы сказали? Взял бы, куда бы он делся, если есть нечего, про гордость мигом забудешь.

– Ну и… – осторожно спросила Анюта, – пусть будет, да? Давай сварим?

– Нет, – жёстко сказал Таль. – Сегодня доедим то, что от вчерашнего осталось. Будем экономить.

Вот уже месяц, как Таль искал работу. Но нигде не было мест. Или никто не хотел его брать. Конечно, пацан, ему ещё шестнадцати нет… И у всех такие жалостливые лица – бесят! Таль слышал эти разговоры, эти перешёптывания. Ну, что мама может родить мёртвого ребёнка после стресса. И что это к лучшему. И вообще была бы поумнее – оставила бы его в роддоме. А что? Будто никто не оставляет! У неё хоть уважительная причина: как она их прокормит? У Таля от этих мыслей голова начинала болеть. Потому что, конечно, они правы. Потому что как им прожить, когда будет ещё маленький? Конечно, им всем назначат пенсию по потере кормильца, так Дашин отец сказал, хотя она, наверное, не очень большая, ведь отец уже не работал нигде. Но всё равно Таль знал – если у мамы замкнёт и она ребёнка оставит, он ей этого никогда не простит.

Наконец в воскресенье они смогли всё узнать. Казённым голосом на том конце провода Талю сказали:

– Конопко? Родила. Мальчик, три сто, пятьдесят один сантиметр.

У Таля перехватило горло.

– Алло! Вы слышите? Папаша? Алло!

– Да, я слушаю.

– В среду выписываем, забирать приезжайте после часу.

– Забирать? Да, хорошо… А скажите адрес.

Сказали. Таль вышел из кабинки на каких-то неживых ногах, будто не на своих.

– Ну? – требовательно спросила тётя Васса.

– Мальчик, – машинально ответил Таль и пошёл к двери.

– Ну и ладно, ну и хорошо… Хоть бы спасибо сказал!

– Спасибо.

Значит, надо ехать. А как? Когда забирали Маруську, Таль ездил с папой в Феодосию на такси. Был июнь, и папа тащил в больницу огромный букет роз, разноцветный и просто неохватный. И мама была сияющая. Папа взял белый свёрток из её рук, отдал ей цветы, а Таль тащил до машины всё остальное – мамины пакеты, подарок от мэра, что-то ещё…

«Один не справлюсь, надо кого-то на помощь брать. Анютка останется с Марусей, нечего им мотаться… Кого тогда? Захара? Да ну его… Надо девчонку», – понял Таль, и сразу встало перед глазами Янкино лицо, она улыбалась одними глазами, как только она и умеет. Он мотнул головой. Логичнее попросить Дашу съездить с ним. Они всю жизнь рядом, будто брат и сестра, и отцы дружили, и, может, дядя Андрей отвёз бы их на машине. Но ехать полчаса с Дашей, слушать её вздохи и пустые разговоры… нет, Талю не хотелось.

Янку он поймал перед работой. Он давно знал, что она моет полы в клубе, хоть она тщательно скрывала. Ну, а он тщательно… провожал её из школы на работу каждый день. На расстоянии, конечно. Она шла по дороге, кутаясь от ветра в голубую курточку, сунув нос в вязаный воротник. И без шапки, как всегда. Таль представил, как она поднимет глаза, увидит его, удивится, как опять соврёт, что к бабушке забежала. Ему вдруг представилось, что это она притащила тот пакет макарон, сахар и тушёнку. Притащила и тайком поставила в шкаф. Да ну, ерунда, её и не было вовсе. И неужели он не заметил бы? Это Янку-то?

– Привет.

– Ой, привет… А я к бабушке, она же у меня тут работает, ключи от дома забыла…

Она всегда говорила одну и ту же фразу, когда они, вроде бы случайно, встречались в это время у клуба. Талю даже смешно стало.

– Янка… у меня к тебе просьба.

Она сразу стала серьёзной, даже вытянулась, будто честь хотела отдать.

– У меня брат родился.

– Правда? Ой, здорово! Всё… в порядке?

– Да. Только их забрать надо из роддома. Можешь со мной съездить? Маруську девать некуда, Анютка с ней останется, а я один не справлюсь.

– Конечно, съезжу! В Феодосию?

– Да. В общем, в среду. Я зайду рано. Школу придётся прогулять.

– Подумаешь!

Она смотрела на него во все глаза, Талю даже больно стало где-то в сердце. Как люди могут быть такими? Вот такими, как она? А какой она была, он не мог сказать, не мог подобрать точного слова. Красивая? Обаятельная? Все эти слова были пустыми и ничего не значащими, когда он думал о ней.

Глава 2

Не к кому ехать

Автобус шёл полупустой. Те, кто работают в Феодосии, уже уехали, и Янкина мама тоже. Сейчас здесь сидели только двое парней, явно хорошо погулявших накануне, бодрая бабулька с коробкой на складывающейся тележке, наверное, торговать в город поехала, задумчивая девушка с плеером, ну и Таль с Янкой. Таль надел парадно-выходную рубашку, в которой приходил первого сентября, воротничок её торчал над воротником куртки. Таль был какой-то весь подтянутый, строгий.

– Я работу нашёл, – сказал он, как только сели в автобус. – Только это ещё не сейчас, в мае.

– Что за работа?

– Траву собирать.

– Чего?

– Ну, частник тут один ребят нанимает на лето. В горах собирать всякий там лимонник, чабрец, мяту… Он потом сувениры делает, для туристов. Ну, знаешь, чайные сборы, подушки, набитые травой. Видела же, наверное…

– Ага… Таль, а много сборщикам платят?

– Смотря сколько соберёшь. Ну, и разная трава по-разному стоит.

– Давай я тоже в сборщики пойду! Всё равно летом делать нечего.

– Нет, ты что! – сразу испугался Таль. – Тебе туда нельзя.

– Почему? Думаешь, я в горах не смогу? Да я с Тарасом на Новый год в горы ходила!

– Да при чём здесь это? Ну… девчонкам вообще туда не надо. Там парни одни. По два месяца безвылазно.

– Я смогу.

– Ты что, меня не слышишь?! – разъярился вдруг Таль. Даже задумчивая девушка на них обернулась. – Одни мужики там!

– А… – дошло наконец до Янки. Она скисла. Вздохнула. – До мая ещё три месяца. Что-то же надо делать, сам подумай.

– Думаю. Да главное, чтобы с пацаном всё нормально было, ну, чтобы здоровый, а то, знаешь, всякое говорят.

– То есть?

– Ну, что стресс, что мёртвого или больного родит.

Янка будто в пропасть начала падать. Она совершенно никогда об этом не думала. А Таль, наверное, думает постоянно. Наверное, измучился от этих дум.

– Вы теперь отсюда уедете, да? – спросила Янка.

– Почему? – удивился Таль.

– Ну… – Янка замялась. Всё-таки «разошлись» и «умер» не одно и тоже. – Когда мы без папы… Ну, когда он нас бросил, мы вот сюда переехали, ну к маминым родителям, чтобы было кому помочь и…

– Нам не к кому ехать, – жёстко сказал Таль. – У нас никого нет.

– Как никого нет? Так не бывает.

Таль усмехнулся, но потом посмотрел на Янку, и лицо его потеплело.

– Ещё как бывает, – вздохнул он. – Папа детдомовский, он с детства сирота. А мама… Она же татарка, и у неё отец…

Ну, он такой борец за права крымских татар, и вот когда его дочь, мама то есть, вышла замуж за русского… В общем, они от неё отказались. И от нас отказались. Я их даже никогда не видел. Тебе Дашка разве не говорила?

– Нет…

Янка замолчала. Смотрела в окно. Дорога была зажата холмами, змеилась узкой лентой, вверх – вниз, мелькали столбы с жёлтыми табличками, на которых по-украински была написана просьба оставлять обочины чистыми. Как это – отказаться от родной дочери, от внуков? Из-за какой-то политики! Янка думала, что это было раньше, в старые времена, что так вообще бывает только в кино! А тут – живой и настоящий Таль. Он не был похож на татарина, только глаза карие, а волосы светлые, летучие, он на отца похож. Хотя где-то она слышала, что татары бывают светленькими. Интересно, Таль специально ей про это никогда не рассказывал? И рассказал бы, если бы всё было хорошо у них? Янка посмотрела на Таля, на его профиль, чёткий, резко залитый февральским солнцем.

«Чего это Даша всё про него знает? – подумала Янка с досадой. – Хотя они же соседи, отцы дружили…» Досада на Дашу была непонятной. Ну, знает и знает она про Таля больше, и что? Едет в роддом за его мамой ведь сейчас она, Янка, а не Даша.

Янка будто в первый раз увидела сейчас Таля. Какое у него красивое лицо. Высокий лоб и нос немножко с горбинкой, твёрдый подбородок, глаза тёмные, будто кофейные зерна, а волосы вечно выгоревшие, светлые, отросшие, они закрывали уши и шею. Янка вдруг не удержалась, взлохматила ему волосы на макушке.

– Постригусь, постригусь, – улыбнулся он, не глядя на Янку. – Всё равно наголо стричься.

– Зачем? – Янка не могла представить Таля лысым.

– Ну, в горах проще будет. Чтобы не завшиветь.

Янка смотрела на него, и почему-то хотелось плакать.

– А никак без этого? Ну, без гор?

– Никак. Мне же их кормить надо.

Он спокойно это сказал, без всякой рисовки и пафоса, будто точку в разговоре поставил, и всю оставшуюся дорогу они молчали. Янка отвернулась к окну и думала, как ловко ей удалось протащить незаметно на сорок дней тот пакет с макаронами и всё остальное. Как вообще она всё это здорово просчитала: спрятать вечером за досками, наваленными у забора, а потом потихоньку, пока все сидят во дворе, пронести в кухню. Никто её и не увидел. Интересно, какое у Таля было лицо, когда он обнаружил всё это? Но всё равно – это ничтожно мало. Тем более теперь, когда надо кормить малыша. Янка посидела в Интернете, почитала, как должна питаться кормящая женщина. Ого-го-го как! Янка столько не заработает.

Роддом нашли быстро. Таль помнил, как забирали отсюда Марусю.

– Ян… погоди, надо цветов купить…

– Цветов? – Янка посмотрела на него как на сумасшедшего. – Вам есть нечего, а ты цветы будешь покупать?

– «Чего это нечего»? – сразу ощетинился Таль. – С чего это ты взяла?

Он смотрел на неё так подозрительно, что Янка поняла: догадается, надо выкручиваться.

– Я просто подумала… Анюта тогда говорила… А чего ты тогда такой тощий? Вон, скулы торчат!

– Это от нервов, – хмыкнул Таль и всё-таки потащил её к цветочному киоску. – Обязательно надо цветы. Ну, хоть один.

Они купили нежно-кремовую розу. Янка всё-таки не могла этого понять, но промолчала. Ей обидно стало: она на свои, между прочим заработанные, деньги им макароны покупает, а он цветы для мамы! У неё, можно сказать, из-за её же доброты все планы летят, она от поездки к бабушке и друзьям отказывается, а он…

– Конопко? А ты кто, мальчик? Сын? А отец-то где? Ну, ладно, ждите, сейчас спустится.

Они сели на жёсткие скамейки в приёмном покое. Молчали. Таль теребил цветок. Пахло лекарствами, хлоркой, побелкой – больницей.

– Кто Конопко забирает? Пройдите, помогите там…

Таль сунул Янке розу, пробормотал:

– Я сейчас.

И ушёл куда-то. Янка прочитала плакаты на стенах, список родившихся, пол, рост и вес. Потом пришла какая-то женщина, вызвала Симоненко, села рядом с Янкой, посмотрев на неё раздражённо, как иногда смотрит на ребят директриса школы. Янка отодвинулась, отвернулась к окну. Скрипнула дверь. Янка думала, что уже Таль с мамой, и вскочила, но это была молоденькая девушка, некрасивая, в халате. Она шла, держась за опавший живот, засаленные волосы падали ей на лицо, а глаза были заплаканные.

– Мамочка, – пробормотала она жалобно, подходя к раздражённой женщине. Янка отошла к окну, чтобы им не мешать.

Во дворике набирали силу ветки кустарника. Наверное, это была сирень. А может, алыча или слива. Они ещё только-только просыпались, будто чуть позеленели внутри, под тонкой корой. И казалось, что весь дворик окутан нежной-нежной, почти неуловимой глазу дымкой.

– Даже не начинай, Олеся. Я тебя сразу предупреждала, поздно локти кусать…

– Мамочка!

– Нет, нет и нет!

Слова пробивались сквозь мысли, и Янка волей-неволей начала прислушиваться.

– Раньше надо было думать. Я тебе говорила, я знала, что всё этим кончится…

– Мамочка, ну, пожалуйста, мамочка… – тянула девушка в халате таким несчастным голосом, что Янке было даже неловко её слушать.

– «Мамочка»? Теперь, значит, «мамочка»? А слушала ты меня, когда я тебя уговаривала аборт сделать? Слушала?

– Я испугалась, мне страшно было, больно…

– Она испугалась! Вы посмотрите на неё! А рожать ей не страшно! А воспитывать? Нет уж, дорогая! Вовремя меня не послушалась, я теперь убирать за тобой мусор не намерена!

– Мамочка, ну пожалуйста, ну, можно я её оставлю, она такая хорошенькая, ну, мамочка…

– А не надо было смотреть! Я тебе сразу сказала: родишь – домой не возьму, оставишь в роддоме. Ты зачем её на руки брала?

Поди и кормила ещё? Вот дура! У тебя образования нет, работы нет, мужа нет, а она приносит мне в подоле! А кормить вас я должна, да? Нет уж, не дождёшься! Всю жизнь ты на моей шее ездила – хватит!

– Мамаааа, – девушка захлебнулась слезами, упала на стул и бормотала что-то совсем бессвязное. Янка вжалась в подоконник.

– Хватит! Я только на пенсию вышла, я для себя пожить хочу, а ты мне тут со своим ребёнком! Где хахаль твой распрекрасный? Вот и я не знаю! Я тебя сразу предупреждала… Да не ори ты! Одевайся иди, а то одна домой поедешь!

Она оттолкнула девушку и уселась, грозно скрипнув стулом. Девушка, пошатываясь, встала. Побрела к двери.

«Неужели всё-таки оставит? Своего ребёнка? А если ей некуда идти, совсем некуда? Если только у неё вот эта грымза-мамаша? – Янка развернулась, посмотрела женщину. Самая обыкновенная с виду, одета так хорошо, в костюме, в лёгком плаще, беретик на голове. – Сволочь, какая же сволочь!» – Янку так и подмывало сказать что-нибудь этой тётке, которая демонстративно повернулась к ней спиной, которая только что заставила свою дочь оставить ребёнка в роддоме! Она представила, как эта девушка, Олеся, сейчас собирает вещи, последний раз смотрит на свою дочку… Нет, наверное, не смотрит, наверное, её уже забрали, и все врачи качают головами вслед, хотя, может быть, у них такое каждый день, им не привыкать.

Янке стало вдруг очень страшно. Почему так долго нет Таля? Может, и его мама… тоже? Ведь у них так плохо всё сейчас, может, и она решит, что лишний рот не прокормить, что лучше оставить, пусть в детдоме растёт… Янка тряхнула головой. Нет, Таль ей не позволит!

– Вот, мам, это Янка, помнишь её?

Янка спрыгнула с подоконника. Она смотрела на Талькину маму, на её посвежевшее лицо, на чёрную, с проседью косу, обёрнутую вокруг головы, на свёрток на её руках, и вдруг, сама не понимая отчего, расплакалась.

– Ты чего? – испугался Таль.

– Ну, что ты, Яночка, что ты, девочка! Вот смотри, какой у нас здесь мальчик, какой у нас тут Пашенька, какой красивый…

Тётя Нияра приподняла пелёнку, открывая личико малыша, но Янка всё равно сквозь слёзы ничего не разглядела. Она плакала и плакала навзрыд и никак не могла успокоиться. Сунула Талю розу и выбежала на улицу, прижалась там к стене, нагретой солнцем, и выревела всё, что скопилось в ней за последние месяцы, а главное – эту острую, жгучую боль, которую раньше она никогда не испытывала, не знала и не понимала, что может так быть: за другого, за незнакомого человека, которого она и не увидит больше никогда в жизни.

Глава 3

Цветение миндаля

Янка сама не знала, почему ей захотелось рассказать об этом маме. Но вечером, когда мама приехала с работы, поужинала и прилегла у себя в комнате, Янка пришла к ней, присела рядом и сказала:

– А я сегодня школу прогуляла.

– Яна!

– Мы с Талем ездили за его мамой в роддом. Таль меня попросил помочь. Да сегодня только две алгебры, литература и физра…

– Нияра родила? Кого? – перебила мама, признав причину пропуска школы уважительной.

– Мальчика. Назвали Пашей. Ну, в честь отца.

Они помолчали.

– Мам, там я пока их ждала… одна девушка была, она ребёнка в роддоме оставила. То есть она хотела забрать, а ей мать её не разрешила… сказала: «Я же говорила тебе делать аборт»… Мам…

– О, Господи…

– Она так на неё кричала, говорит: «Я только на пенсию вышла, я для себя пожить хочу…», а девушка эта плачет, уговаривает её.

– А отец ребёнка?

– Ну, я так поняла, что его нету, ну, наверное, бросил, а может… Не знаю, в общем.

– Вот, Яна, видишь! Пока не выучишься, на ноги не встанешь, нормального человека не встретишь…

– Значит, ты бы меня тоже?..

– Что? – опешила мама.

– На аборт отправила, если бы я тебе… это… «в подоле принесла»? Или заставила бы потом отказаться от ребёнка?

Мама села, посмотрела на Янку такими глазами, будто это не Янка вовсе. То есть Янка, но не сейчас, а лет десять назад. Потом притянула её к себе, подула в макушку, она так всегда раньше делала, а после развода ещё ни разу, и сказала тихо, будто секретик, на ушко:

– Ну что за глупое ты у меня существо… Яночка, я тебя очень прошу: ты уж постарайся не забеременеть в пятнадцать лет. И в восемнадцать. И вообще закончи сначала институт. Вы, конечно, сейчас все ранние, но с этим делом… ну, со взрослыми отношениями, я хочу сказать, не стоит торопиться. Но если уж будет невтерпёж, всегда помни, что люди придумали много средств от нежелательной беременности. Ну, а если уж всё-таки… В общем, никаких абортов, рожай, я тебе всегда помогу.

И если бы Янка не выплакала сегодня все слёзы у стены роддома, она бы опять заплакала.

Янка бывала у Конопко теперь каждый день. Заходила после работы, как будто просто так, приносила будто бы угощение к чаю, но старалась, чтобы к чаю всегда было не только печенье, конфеты, а ещё и хлеб, масло, сыр, творог, фрукты. Тётя Нияра каждый раз будто бы пугалась и болезненно морщилась:

– Что ты, Яночка, зачем ты так много? Мы же пенсию получаем…

Знала она эту пенсию, бабушка ей говорила. Половина уходила на оплату коммунальных услуг, а оформление субсидии затягивалось. Шкатулка тем временем пустела, и Янка не думала уже о том, чтобы поехать на лето в родной город. Даже на дорогу не хватит. А просить у мамы она не будет. Ни за что.

Таль очень на Янку сердился, один раз сказал даже, что больше её на порог не пустит, если она будет их подкармливать. Но Янка только смеялась, она умела Таля уболтать, уговорить, упросить. С Анютой было сложнее.

– Почему ты нам помогаешь? – спросила та как-то. – Ты, наверное, в Таля влюбилась.

– Я? В Таля? – Янке даже смешно стало. Но Анюта смотрела очень серьёзно, строго. И Янка ответила тоже серьёзно: – Нет, мы просто дружим. Друзья ведь помогают друг другу.

– Ну да, – недобро усмехнулась Анюта. – А что, в Таля влюбиться нельзя? Он ведь хороший.

– Хороший, – согласилась Янка. Она вдруг подумала, что они с Анютой похожи. И если бы Анюта была постарше, они бы стали подругами.

Пашуня рос улыбчивым и крепким. Тётя Нияра отошла, научилась снова улыбаться, отвечая на каждое Пашунино курлыканье, и Дашина мама, тётя Ганна, говорила, что в жизни не видела такого красавца. Даша тоже часто приходила нянчиться. Она была единственным ребёнком и давно перестала мечтать о братике или сестрёнке.

– Папа говорит, что сегодня и одного-то не прокормить, – ворчала она. – Сколько людей прокармливают и ничего!

– Зато у тебя всё самое лучшее, – усмехнулась Янка.

Даша вмиг погрустнела, потемнела лицом.

– Ну и что? Зато с маленьким так хорошо понянчиться…

– Ага, – хмыкнула Янка, которая с утра сегодня опять разругалась с Ростиком, – это сначала хорошо, когда он тебе в ответ только улыбаться или кукситься может, а потом подрастёт и начинается… Мне вон сегодня братец такого с утра наговорил, чуть не убила! И раньше тоже: всё лучшее – Ростику, конечно, «он же младший»! А все шишки на меня, «ты же старшая»! Нет уж! У меня будет один ребёнок.

Они долго молчали. Наконец Даша вскинула на Янку свои красивые тёмные глаза, сказала глухо, будто делилась самым сокровенным, и в этот момент совсем не была похожа на скучную, примерную Дашу:

– Знаешь, я раньше тоже так думала. Ну, что хорошо, что я одна. А теперь мне так страшно иногда делается… Вот как подумаешь: родители, они ведь всё равно старше меня, они умрут когда-нибудь. Ну даже если не как дядя Паша, а вообще, от старости. И у меня никого не останется, понимаешь?

– Ну… – опешила Янка от таких странных, несвойственных Даше мыслей. – Почему одна-то? Ты ведь уже взрослая будешь… Ну, замуж выйдешь, дети будут.

– Ну да, это понятно, но всё равно. По крови родной человек, понимаешь? Ну, даже не по крови, а из твоей семьи, чтобы общее детство, чтобы было что вспомнить, понимаешь?

Они шли в этот момент по мостику через ручей, вокруг цвёл миндаль, и Янке так жалко стало Дашу, и так стал понятен её страх, и её одиночество, когда не с кем поделиться радостью, не с кем вспомнить поездки к бабушкам, не на кого даже накричать. Они с Ростиком, когда в конце августа возвращались домой, всегда вместе перебирали камешки-ракушки, распределяли, кому какой сувенир подарить, фотографии разбирали и вспоминали всё, что было летом – тоже вместе. А ко дням рождения родителей они организовывали домашний концерт, маленький, конечно, две песни, три стихотворения, но всё равно. Одна бы она в жизни не стала этого делать!

Хорошо, что есть Ростик. Хоть она пока и не представляет, что будет с ним делиться какими-то там своими переживаниями, а всё-таки хорошо, что он есть. Когда родители разводились, они с Ростиком будто были в одной команде, по одну сторону баррикад. В те дни Янка читала ему перед сном вместо мамы и уроки с ним делала, и в бассейн водила, хотя раньше её невозможно было заставить заниматься братом: что ей делать больше нечего? И сейчас ей вспомнилось, как часто он её поддерживал тогда. Тем, что плакал, и его нужно было утешать. А сейчас? Она уже забыла, когда последний раз с ним разговаривала нормально. А ему ведь тоже тяжело сейчас! Ещё тяжелее, чем ей, она-то взрослая… У него и в школе там что-то не ладится, она краем уха слышала… «С чужими возишься, а до своего брата и дела нет», – шепнул ей кто-то внутри укоризненно. Янка решила, что со следующей зарплаты свозит Ростика в Феодосию. Походят по городу, в музей Грина зайдут, в кафе посидят… Может, Маруську с собой возьмут.

Дожди и туман упали на Посёлок. И повсюду цвёл миндаль. Все деревья стояли в бело-розовом облаке. Было ветрено, и каждый порыв ветра снимал с деревьев нежные лепестки, кружил в небе, бросал по обочинам. Янка думала о том, как много пропускает Глеб. Какие можно было бы сделать кадры! Он не ехал, не ехал, не ехал, застрял в своей Москве, затерялся, и не было ни адреса, ни телефона, только точка на карте – Москва. Янка была в Москве. Огромная она, не обойти.

– Здравствуй, дочка.

– Здравствуй, папа.

– Как дела у вас?

– У нас хорошо.

Он замолчал, будто ждал, что Янка сама заговорит. Но Янка помогать ему не собиралась, вот ещё!

– Как Ростик?

– Растёт.

– В школе как?

– Хорошо.

Сколько интересно он ещё выдержит?

– Как нетбук-то? Работает?

– Да, спасибо.

Вот, значит, как? Думает, что она ему спасибо скажет, в ноги упадёт и простит?

Внутри у неё клубилось горячее месиво. Он ещё ей звонит! Он ещё спрашивает! Он… От ярости Янка даже реветь не могла. И вообще – хватит. Что-то часто она в последнее время реветь стала. Недавно их от школы водили к психологу. Янка боялась, что ее про развод начнут спрашивать, и поэтому сразу сама начала вопросы задавать. Чего вот она стала такая плаксивая? Чуть что – слёзки на колесиках. Хоть от радости, хоть от огорчения, хоть от жалости. Тётка-психолог ничего такая попалась, сказала, что это возрастное, что пройдёт и что надо учиться себя контролировать. Ну-ну…

Интересно, а он сразу два купил: ей и Варьке? Сразу два, наверное, дешевле. Янке казалось, что она до сих пор, как Маруська, всё стаскивает и стаскивает с головы чёрный платок.

Глава 4

Летать

Самое дурацкое, когда у девчонки, которая тебе нравится, день рождения, а у тебя денег нет и вообще… Что он может подарить Янке? Что вообще дарят девчонкам? Особенно таким… Потом Таль вспомнил про браслет.

Этот браслет из круглых сердоликовых бусин Талю иногда даже снился. Это ещё летом было, когда Янка только переехала. Они поехали всей компанией в Коктебель, ну а там, конечно, на набережной чего только нет, глаза разбегаются. И вот этот браслет. Янка его как увидела, в струнку вытянулась. Долго перебирала круглые, холодные бусины, гладила. Но и стоил он, надо сказать… Ни у кого в их компании таких денег не было. А сейчас тем более: где Таль возьмёт? Да и набережные в Коктебеле пустые, не сезон ведь. Таль так измучился, что вечером, когда мама кормила Пашуню, а Анюта и Маруська сидели тут же, сказал, за деловитостью скрывая неловкость:

– У Янки день рождения во вторник.

– Ух ты, здорово! – равнодушно отозвалась Анюта. Даже головы от альбома не подняла. Но мама, конечно, сразу его поняла.

– Ох, Талечка… Что бы придумать? Надо же её поздравить обязательно. Надо подарок… Погоди, у меня есть кое-что.

Мама тут же встала и, придерживая Пашуню одной рукой у груди, достала из шкафа свою старую шкатулку. У неё в этой шкатулке всё лежало: их свидетельства о рождении, бусы из жемчуга, которые папа подарил ей на свадьбу, первый состриженный Талев локон, ну и девчонок, конечно, тоже. И свидетельство о папиной смерти было тут же.

– Вот, смотри, сынок, они дорогие очень. Это мне бабка моя на шестнадцать лет подарила, – мама протянула Талю старые серёжки с голубыми, будто застывшая вода, камешками. – Вот, Яночке понравятся.

Таль болезненно поморщился. Мама так отстала от жизни! Какие-то допотопные серёжки, которые провалялись в шкатулке полвека! Мама сама их никогда не носила. Все потемневшие, древние… Янка в жизни их не наденет! Потому что он никогда и ни за что ей их не подарит! Мама смотрела на него так радостно, и он чувствовал, как закипает в нём раздражение. Ещё бы чуть-чуть, и он сорвался бы, но всё-таки хорошо, когда у человека есть такая сестра, как Анюта. Она полюбовалась плавной линией цветка на рисунке и сказала:

– У неё уши не проколоты.

– Да? – расстроилась мама, и пальцы прикрыли старые серёжки, лежавшие на её ладони. – Что же тогда?

Но Таль уже знал что. Он смотрел в Анютин альбом, она нарисовала подснежники среди опавших буковых листьев, и понимал, что только это он и может сейчас подарить Янке. Главное – всё продумать. Главное – чтобы она его поняла. И чтобы согласилась поехать.

Таль всё тщательно спланировал. Во вторник он встретил Янку у ворот её дома, забрал сумку.

– Ты чего? – испугалась она. Глаза накрасила ярко, по-дурацки, и серёжки – большие цыганские кольца. Соврала, значит, Анютка маме. Он так и понял. Сам-то он на это никогда внимания не обращал. Хорошая сестра Анютка, что и говорить.

– С днём рождения!

Она улыбнулась. Радостно и чуть-чуть смущённо. Или ему показалось?

– Давай с уроков сбежим.

– А куда?

– Есть одно место. Но далеко. До Симферополя ехать надо.

– Зачем?

– Подарок буду тебе дарить.

– В Симферополе?

– Ближе нету.

Всё-таки Янка – особенная. Ну кто бы ещё согласился поехать? А она поехала. Как была, в мини-юбке и на каблуках. А, ну так она ведь и не знает, куда он её везёт. В Симферополе он взял напрокат у знакомого пацана скутер, тот ему уже сто лет обещал дать покататься, вот и пригодилось.

– На этот? Мне? – уставилась на скутер Янка. – Ты с ума сошёл? Я в юбке!

– Я же буду впереди. Никто ничего не увидит.

Она глаза сузила, сказала:

– Я тебя убью.

Но села. Прижалась. Таль чувствовал её колени. И думал, как она отнесётся к его подарку. Наверное, он где-то читал про такое, а может, видел в кино. Он точно знал, что не сам это придумал, а потому доверял этой идее больше, чем своей.

Ехать было недолго – в горы, на Долгоруковскую яйлу, до Кургана славы. А там уже рукой подать.

У Тал иного отца не было родственников, и родителей своих он не знал. Он в детдоме вырос. Но на Курган славы – памятник погибшим в Крыму партизанам – он привозил их каждое Девятое мая, будто здесь воевал его отец или дед. А может, и воевал? Или он так думал.

У Кургана Таль не остановился, повернул скутер к скамейкам под яблонями. На Девятое мая здесь всегда много народу. До сих пор вон валяется прошлогодний мусор. Таль затормозил.

– Дальше пешком.

– В лес?!

– Ага.

– А предупредить?

– Не переживай, – усмехнулся Таль. – Тут недалеко. Не пройдёшь – на руках понесу.

Янка только головой качнула. Они стали спускаться в ложбину. Там был родник Ладошка. Так его все называли. На каменной плите было высечено лицо партизана и стихотворение, а в самом роднике – каменные ладони.

– Разве здесь шли бои? – удивилась Янка.

– Конечно, – удивился и Таль. – Крым же оккупирован весь был. Это партизанские места. Знаешь, сколько их тут полегло!

– Я даже не знала, что здесь фашисты были…

– Что у тебя по истории? – усмехнулся Таль.

Янка промолчала. Она подумала о том, что каждое лето приезжала в Крым, но нигде, кроме Посёлка и Феодосии, не была. Ну съездили один раз в Ялту, ну были в Ливадийском дворце. Ну в Симферополе, конечно. На вокзале. А чтобы куда-то ещё… Ни родители, ни бабушка с дедом не считали нужным их возить. А сама она? Даже книжку никакую про Крым не прочитала! Даже путеводитель какой-нибудь! И всегда хвалилась, что Крым ей – дом родной, и она его, как свои пять пальцев, знает! А тут, оказывается, были бои, оккупация…

– Ну хоть про оборону Севастополя ты знаешь? – надавил Таль.

– Конечно, знаю! – возмутилась Янка и поняла, что знает, как факт. Была оборона Севастополя. Кажется, их было две. Одна в Великую Отечественную, а вторая ещё когда-то. Она дала себе слово, что обязательно возьмёт что-нибудь в библиотеке про Крым.

– Ты мне это хотел показать? – кивнула она на родник.

– Нет, – замялся Таль. – Пойдём.

Они стали спускаться ещё ниже, вдоль ручья, каблуки тонули во влажной земле, было прохладно. Её любимый буковый лес был будто нарисован коричнево-серой краской. И вдруг Янка остановилась. Среди опавших коричневых листьев появились зелёно-белые острова.

– Подснежники, – выдохнула Янка.

– Это тебе. Ну, вроде подарка. Просто их нельзя рвать. Да и не довезти, завянут. А посмотреть ведь можно.

Подснежников было целое море. Они шли, а их становилось всё больше и больше, до самого края леса, до куда хватало взгляда, настоящие, те самые подснежники, которые она раньше видела только в учебнике по биологии!

– Это крымский эндемик. Ну, то есть только здесь растёт, в Крыму, – сказал Таль. Ему было неловко. Янка молчала, и он нервничал, что вся его затея – большая глупость. Вдруг она остановилась.

– Таль… Я не могу по ним идти. А ступить некуда, они везде.

– Да ладно… Ну их же много, пойдём…

– Нет. Давай тут постоим.

Янка присела на корточки. От подснежников шёл тихий, очень нежный запах, почти неуловимый. Но так пахли проснувшиеся ручьи. Так пахла земля, влажная и прохладная от стаявшего снега. Так пахло утреннее небо, кора весенних буков. Так пахла весна.

– Спасибо, Таль.

Они постояли ещё немного и повернули обратно. Янка достала телефон и сфотографировала Талев подарок. Таль чуть нахмурился, ему казалось, что никакой фотоаппарат это не передаст, ведь можно же просто запомнить. Но ничего не сказал. Это же её подарок. Это же Янка. Она взяла его за руку, чтобы не упасть на каблуках, и сказала:

– Знаешь, первый раз мне действительно стало жалко, что люди летать не умеют.

На обратном пути Таль улыбался. Ему казалось, что Янка прижалась к нему сильнее, чем по дороге туда. Он не знал, о чём она думала. Но подарок ведь ей понравился, да? Здорово всё получилось! И тут Таль понял, откуда пришла эта идея: однажды отец с утра повёз их в холмы – смотреть, как цветут маки. Он тогда ещё работал на грузовике, развозил почту из Симферополя по всему Крыму. И вот приехал с утра, погрузил их в свой грузовик и повёз куда-то. А на все вопросы только улыбался. Солнце освещало холмы, и они горели огнём, так много было на них диких маков. Мама засмеялась, а отец сказал:

– Дарю тебе миллион алых маков!

Глава 5

Опустевшая шкатулка

Глеб приехал в конце апреля. К тому времени зацвели холмы, Пашуня подрос, научился улыбаться, узнавал уже всех своих, и даже Янку, а Янкина заветная шкатулка совсем опустела. Она сама не заметила, как это получилось. Она брала и брала оттуда не глядя: то конфет Маруське купить, то игрушку Пашуне, то мёда тёте Нияре… И всё казалось, что там ещё много, что хватит и на поездку домой, и на подарок Ростику на день рождения, и на новые туфли Анюте. И вот вдруг там ничего не осталось, мелочь одна. Янка чуть не разревелась: она полгода пахала, как проклятая, в этом клубе, ничего себе даже не купила особенного, думала, они поедут с Ростиком к бабушке, а теперь… Но плакать было бесполезно. А главное, как теперь Конопко? И до зарплаты ещё полмесяца… И тут судьба послала Глеба.

Он пришёл к ним с автовокзала. Весёлый такой, в модном чёрном плаще, с чемоданом на колёсиках. Шумно поздоровался, пожал деду руку, обнял бабушку, будто свой, будто родственник.

– Пустите?

– Да уж ты дорожку сюда протоптал, живи, – улыбнулась бабушка. Она метнула на Янку настороженный взгляд, но промолчала. Всё-таки начать сезон раньше всех – хорошая примета. Значит, летом не будет пустовать скворечник ни дня. Но у Янки был другой план. Он зрел в её голове давно, и как ни трудно было отказаться от присутствия Глеба здесь, совсем рядом, другого выхода она не видела.

– Бааб…

– Чего тебе, стрекоза?

– А вы ремонт в скворечнике делать не будете?

– А вы?

– Ну, баааб…

– Да что ты юлишь всё?

Бабушка у Янки такая, с ней напрямик надо, она все эти подмазы не выносит. Но напрямик сейчас нельзя. Как-то так намекнуть надо, незаметно, чтобы нечего было предъявить Глебу, но и чтобы она заподозрила неладное, чтобы выгнала его… тактично.

– Чего это ты вдруг домашними делами озаботилась? Своих, что ли, мало?

– Да нет, так… – Янка стояла, прислонившись к косяку двери. Как же сказать-то? – Просто странно: скоро лето, разве не надо ремонтировать?

– Ну так ведь постоялец у нас, куда его?

– Да вот его бы куда-нибудь… – и Янка закусила губу. Бабушка бросила посуду, вытерла руки о фартук, посмотрела на Янку в упор.

– Ты давай, не юли. Пристает он, что ли, к тебе?

– Нет, ты что! – тут же испугалась Янка. – Просто… смотрит.

– Понятно. Ты иди, Яночка, иди, детка…

Янка пошла. Было ей страшно.

Решение зрело в бабушке четыре дня. Все эти дни Янка чувствовала на себе и Глебе её пристальный взгляд. А Глеб, как нарочно, будто знал о её плане и подыгрывал: то руку её перехватит, когда она мимо пробегает, то комплимент при всех отвесит, то скользнёт по ней таким взглядом… Янка уже сто раз пожалела о том, что затеяла. Чёрт бы побрал этих Конопко с их бедностью! И тут же пугалась этих своих мыслей, начинала молиться неизвестно какому богу и просить прощения – тоже неизвестно, за что.

Разговор бабушки с Глебом состоялся в четверг. О чём они говорили, Янка не слышала. Она ждала его под черешней, дрожала, как заяц. Вот он вышел из дома, подошёл к скворечнику, заметил её. Усмехнулся.

– Ну что, красавица? Гонят меня, гонят поганой метлой.

– Почему?

– Ну, говорят, что ремонт надо делать, но что-то тут нечисто…

– Что нечисто? – тут же вспыхнула Янка: неужели бабушка ему рассказала, что она нажаловалась?

– Ну, наверное, они боятся, что я тебя соблазню.

– А ты? – насмешливо, чтобы скрыть растерянность спросила Янка. Никогда ещё Глеб не говорил с ней так… откровенно. Она смутилась, и в тот же миг ей захотелось, чтобы у них с Глебом было ВСЁ. А что? Ей уже пятнадцать!

– Что я?

– Соблазнишь?

– Яна… ты играешь с огнём, – сказал он тяжело. – А это опасно.

Глеб дотронулся пальцами до её плеча, провёл по ключице, замер, а потом рука упала вниз, повисла вдоль тела. Янка смотрела на него распахнутыми глазами, а все язвительные и умные слова вдруг куда-то улетучились, испарились, одна ерунда вертелась на языке, и она выпалила поспешно:

– Могу устроить тебя к хорошим людям. И недорого.

Глеб усмехнулся и сказал равнодушно:

– Давай.

Как Янка ругала себя потом! Просто на чём свет стоит. Ничего поумнее не нашлась сказать? «Я тебя устрою»! Как тётки на автовокзале! Дура, дура! И какие глаза у него сразу стали – насмешливые и снисходительные. Она для него маленькая девочка, была и останется. Дура, дура безмозглая!

Сквозь жгучий стыд она слышала, как бабушка вышла из дома тоже и что-то крикнула Глебу и как Глеб говорит ей, что, конечно же, съедет, он всё понимает, ремонт есть ремонт, да не вопрос, жилья сейчас навалом, и потом, может, это знак, что ему пора двигаться дальше, в другое место.

– Вот-вот, – буркнула бабушка, – Крым большой.

Янка чуть не закричала.

Глеб собрался за час.

– Ну веди, мой ангел нежный, – сказал он Янке, и она повела.

– Тётя Нияра, вот вам постоялец. Тихий, скромный, платит хорошо!

Янка эти слова заранее приготовила и сто раз отрепетировала. Глеб брови приподнял: ого! А тётя Нияра захлопотала:

– Сейчас, сейчас, миленький, вот тут пока сядьте, а то Яночка не предупредила. Мы сейчас мигом вам комнату освободим…

– Мать! – хмуро одёрнул её Таль. Его злило, что перед этим фотографом все так юлят. Кивком головы он отозвал Янку в сторону.

– Чего это вы его прогнали?

Янка повела плечом.

– Ну?

– Подумали, что он ко мне клеится.

– А он?

– Что?

– Клеился?

– Ты, Таль, дурак?

Но Таль был совсем не дурак. Он видел, как этот хлыщ московский на его зеленоглазую Янку смотрит. Будто одежду снимает.

– Правильно, что выгнали, – сказал Таль. – А тут я за ним присмотрю.

– Ты лучше за собой присмотри, – фыркнула Янка.

И Таль, конечно, сразу скис. А Янка его презрительным взглядом смерила и к москвичу своему ненаглядному вернулась. Рядом с ним села, ногами болтает, вся такая сияющая. Если бы у них были деньги, Таль бы живо этого москаля паршивого выставил. Он бы так на него заорал, что Янка бы мигом забыла, как своих хахалей к ним селить. Но мама радуется – деньги будут!

Янка попрощалась со всеми, получив охапку взглядов в награду: хмурый от Таля, благодарный от тёти Нияры и Анюты, преданный от Маруси. И тот, который так много значит, но которому и названия-то нет, – от Глеба. Шла по набережной и улыбалась. Теперь Таль ни за что не догадается, что она к ним жильца спровадила, только чтобы дать им подработать. Смешной Таль! Ревнует… Да нужна она Глебу! «Нужна, нужна!» – бился в сердце комок взглядов, слов, улыбок, его краткого прикосновения, которое Янка до сих пор чувствует, будто навсегда там теперь отметина – вот тут, тут, в ямочке между ключицами, где живёт теперь её дыхание и сердце.

Глава 6

Разные поцелуи

Тарас стоял на горе, смотрел в сторону моря. За спиной начинался Верхний Перевал, его заповедник. Можжевеловая роща, сосны, потом буковый лес. Тарас знал его, как знал родной дом. Всё-таки пять лет лесничим. И пять лет он не может привыкнуть к виду, что распахивается с этой горы. Каждый раз что-то тоненько рвётся в груди. Надо будет ещё раз привести сюда племянников. Тарас вспомнил, как Янка замирала в буковом лесу в Хапхале, и усмехнулся. И тут же крикнул вниз, на тропу:

– Глеб! Ты как?

– Нормально! – пропыхтел с тропы Глеб. И Тарас улыбнулся снова. Смешной этот Глеб. Ну зачем лезть в горы, если не любишь их?

– Искусство требует жертв, – будто услышав Тарасовы мысли, проговорил сбивчиво Глеб, поднимаясь наконец-то на гору. Он упёрся руками в колени, тяжело дышал и сплёвывал. Тарас хмуро ждал. Хотя надо было бы сказать, чтоб не плевался.

– Ну, вот твоё искусство, любуйся, – сказал Тарас.

Внизу парило море. Уснувшими исполинскими животными уходили к нему горы. Вились тут и там тропки и дороги. Замерли отдохнувшие за зиму виноградники. Тарас отошёл к огромному древнему можжевельнику, похлопал его по стволу, как коня по холке. Глеб устало достал фотоаппарат и штатив, начал настраиваться, будто примериваясь, прицениваясь, как на рынке. Тарас впервые смотрел на него неприязненно. Недавно он услышал, как Глеб ругается со своей мамой по телефону, и многое про него понял. Понял, что он маленький, избалованный мальчик, который никак не устроится в этой жизни, шляется без дела на мамины деньги и строит из себя великого фотографа. Смешно.

Янка вот ещё влюбилась. Дурёха. «Зато ты больно умный, – опять внутренне нахохлился, нахмурился Тарас. – Любишь ведь Юльку и всё тянешь. Будто она должна ждать тебя вечно». Но жениться на Юльке – это значит уйти из заповедника или мотаться всё время к ней в Феодосию, жить на два дома. Не хочется ему так. И оставить это место не может. А она? Что ей, трудно сюда перебраться? «Так ты бы спросил», – усмехнулся сам себе Тарас и устало тряхнул головой, решил не думать об этом. Вон Татьяна – выскочила замуж, такая любовь была, а что теперь? Что Янка, что Ростик, что сама она – будто отравленные на всю жизнь.

– Просто потрясающее место! – закричал с обрыва Глеб. – Такой простор! Ого, а ты-то какой живописный! – он направил объектив на Тараса. – Вы с этим можжевельником чем-то даже похожи.

– Возрастом?

– А что? Ему сколько?

– Лет двести, наверное…

– Ну нет, не возрастом, но он такой же, понимаешь, весь одинокий, гордый и независимый, стоит особняком, но творит пейзаж…

«Всё, понесло», – подумал Тарас и отключился от Глебовой трескотни, стал смотреть на море.

Учебный год подходил к концу. Янка взялась за учёбу. Всё-таки не хотелось съезжать ниже плинтуса. За украинский диктант и алгебру она не очень переживала, справится даже с украинским, спишет у Даши в крайнем случае, а вот украинскую историю устно… Можно, конечно, шпоры в телефон забить, но она всё время путается. История здесь совсем не такая, с другими акцентами. И надо было постоянно читать дополнительно. Покупать книги ездили в Феодосию, и каждый раз Янка заходила к маме на работу, хотя её магазин терпеть не могла.

Это был тёмный, тесный павильончик, там всегда пахло лежалым арахисом и чем-то ещё, противно-сладким. «Как можно целый день тут сидеть? – недоумевала Янка каждый раз, будто у мамы был выбор. – С восьми до восьми! Я бы рехнулась! Ещё эта толстуха!» Толстуху звали тётя Ира, она была маминой сменщицей, но любила приходить в магазин и во время маминой смены, так, поболтать. Толстая тётка с кудрявыми рыжими волосами, обветренным лицом, хриплым голосом. Она всё время приставала к Янке с идиотскими вопросами: есть у неё мальчик? Целовалась она? А сколько раз? Взасос или просто? А может, она совсем большая уже, а? И противно подмигивала при этом. А потом хохотала, когда Янка отшучивалась, дерзила или «включала мороз» как тут говорили, то есть игнорировала полностью. Тётя Ира всё равно хохотала.

– Как ты с ней работаешь? – пытала она маму и удивлялась ещё больше, когда та с деланным равнодушием говорила:

– Да нормальная женщина, обычная… Ты как-то предвзято к людям относишься.

Янка и представить не могла, что эта рыжая толстуха стала её маме утешительницей, советчицей и единственной здесь подругой. Рыжая Ира была замужем два раза и имела третьего сожителя. Услышав незамысловатую Татьянину историю, она проявила чисто женскую солидарность, утешила её и рассказала ворох разных подобных историй, закончившихся так или иначе. Татьяна слушала их с отчаяньем смертельно больного.

– А вообще, дура ты, – сказала ей как-то Ира. – За любовь надо бороться.

– Как бороться, Ир, если другая?

– Ну и что? Не стенка – подвинется. Ты в себя не веришь, вот в чём дело. А был бы у меня такой мужик, как ты про него рассказываешь, я бы за него голову отгрызла.

Татьяна только вздыхала. Бороться за любовь… Даже звучит странно. Любовь ведь не квадратные метры, не должность, не золотая медаль. Янке легко было соврать, что больше не любит, любит, конечно, но вот бороться… Не умеет она, не знает, как. Зато Ира знала. Она разработала целый план и вливала его в Татьяну большими порциями.

– Чего это ты по телефону-то с ним не разговариваешь? Очень даже зря! У него за шестнадцать лет на твой голос уже инстинкт выработался, как у собачки Павлова. И дети общие. Вот про детей и говори и не скрывай, что денег не хватает, пусть помогает. Мужики, они, знаешь, все бизнесмены, им трудно отказаться от того проекта, в который они много денег вбухали.

– Ну, я же вот ответила на Новый год… Всё-таки он такие подарки сделал…

– Вот-вот! И почаще пусть делает! И ты почаще с ним разговаривай, чтобы общие интересы оставались. И вообще, не понимаю я тебя: сорвалась, уехала, квартиру бросила… Хоть бы уж продали тогда, что ли. На эти деньги здесь нормальную квартиру можно купить, хоть от родителей бы не зависела.

Мысль о брошенной квартире мучила Татьяну больше всего. Всё настойчивее мучила. Будто четырёхкомнатная квартира, купленная и обставленная с такой любовью, когда всё в её жизни было ещё хорошо, звала её через тысячи километров. А Ира гнула свою линию чётко: и про квартиру, и про красавицу Янку, и про Ростика…

– А Ростик, сама говоришь, от рук отбился. Конечно, без отца-то… Вообще, Танька, тебе бы мужика найти…

Нет, Татьяна даже думать об этом не хотела. Она чувствовала себя старой и изломанной. Но Ирины слова, как монотонные капли, падали на макушку, и голова болела от мыслей. И когда Андрей позвонил в следующий раз, она взяла трубку и нашла в себе силы поговорить с ним спокойно и даже весело.

Янка, Таль и Даша занимались вместе у Даши, у неё была отдельная комната и безлимитный Интернет. Даша проявила просто чудеса красноречия: заставила учиться Таля.

– Ты сейчас экзамены не сдашь, даже в техникум поступить не сможешь, и что делать тогда будешь? Так и болтаться всю жизнь?

– Тебе-то чего моя жизнь? Ты что, за меня замуж собралась? – хмыкнул однажды Таль в ответ на её нотацию.

– Дурак! – огрела его учебником по голове Даша, а сама покраснела до слёз. И Янке почему-то так тоскливо стало. Конечно, собралась, давно пора было понять… «Тебе-то что? – удивилась сама себе Янка. – Это же Таль!».

Это был Таль. И Янка не могла сформулировать, что ей до него. Она только стала замечать, что когда приходит к Конопко, то больше расстраивается, если не застаёт дома Таля, а не Глеба. С Глебом они вообще теперь почти не виделись. Спрашивать про него у Таля или Анюты не хотелось. Как-то спросила у тёти Нияры, та не сказала ничего нового:

– Да хороший жилец, тихий, всё ездит куда-то, всё с фотоаппаратом своим.

У Янки, вроде, и тюкнуло привычно сердце, но как-то уж слишком быстро отпустило.

А однажды они прозанимались у Даши до темноты, и Таль пошёл Янку провожать. Они шли по набережной и молчали. Как-то не хотелось говорить. А когда проходили мимо «Чайханы», которая уже открылась к лету, Янка увидела, что оттуда выходит Глеб с какой-то девушкой. Что он её обнимает и целует на ходу. Она смеётся и отталкивает его, но не всерьёз. Это сразу видно. Когда не всерьёз. И они. Спустились. По лестнице. На пляж. Они там. Сядут. На песок. И будут целоваться. И всё потом тоже будет. Потому что девушка взрослая. И красивая. И Янка узнала её. Это была Леся из Тарасовой компании с Нового года. Урочище Хапхал. Уррррррочище. Хапхал.

– Пойдём? – осторожно тронул её за локоть Таль.

Они пошли. Лицо горело. Таль посмотрел на неё и сказал:

– Янка, ну хочешь, я его завтра выгоню? Пусть перебирается жить к этой своей…

– Она не «эта». Это Леся. Мы вместе были в походе.

Таль не ответил. Янка усмехнулась:

– Зачем выгонять хорошего постояльца? Да и за что? За то, что он с девушками целуется?

Янка развернулась к Талю. Они были одного роста – глаза в глаза. У него они стали испуганные, застывшие. А потом она быстро поцеловала его в губы. И пошла рядом как ни в чём не бывало. Сердце медленно и гулко билось где-то в коленках. Было хорошо. Море шумело. И ветер. Таль взял её за руку. Но так ничего и не сказал. Около калитки он потянулся к ней за поцелуем, но она увернулась и ушла.

Янка выложила свои фотографии «Вконтакте». Везде подписала: «Фотограф Глеб Арсеньев». Будто попрощалась. И потом дня три наслаждалась комментариями. «Лапуся», «красотулечка», «красота! обожаю тебя!», «Заинька моя, ты просто красотка! люблю тебя!», «клёёёвая!», «ужасно все скучаем, скорее приезжай!»… Конечно, это всё девчонки писали: Майка, Лерка, Юльчик… Герка Ивлин оставлял короткие: «Вау!». Под одной из походно-новогодних написал: «Как ты повзрослела». Янка ждала, что Рябинин тоже что-то напишет, но он молчал. Ну и ладно!

Город раздувался на глазах. Открывались кафе и лотки с сувенирами, на улицах выстроились палатки с клубникой и черешней. В магазинах стали собираться очереди. Вспухли от людей пляжи и набережные. А Глеб уехал. Он даже не попрощался, просто съехал от Конопко – и всё. Янка пришла к ним в гости, а его уже не было. И Янка ничего не почувствовала. Совсем.

Глава 7

Выгодное предложение

Мужик, к которому Таль нанимался в сборщики, не понравился ему сразу. Скользкий какой-то весь, с ухмылочкой. Ну да разве у Таля был выбор?

– Плачу я не сильно много. Сам понимаешь, времена трудные. Хотя… от тебя будет зависеть. Трава ведь тоже разная бывает, – сказал он особенным голосом.

– Нет, – твёрдо ответил Таль, сразу сообразив, о чём он. Парни предупреждали об этом.

– Чего ты, пацан, а? – недобро прищурился хозяин. – Я говорю, что трава траве рознь: одно дело лаванду с совхозных полей тырить, другое дело – дикий лимонник собирать, правильно?

Таль кивнул. Отлегло.

– Просто можно ведь и серьёзное дело сделать. Ты поработай в горах, а там видно будет. Чего не в школе-то? Или уже каникулы?

– Отец утонул. Семью кормить надо, – хмуро сказал Таль.

– Вот оно как, – вздохнул мужик, и взгляд его стал особенный, но совсем не сочувствующий. Таль почувствовал себя рабом на невольничьем рынке, будто его оглядывали с прицелом, будто хотели понять, сколько он стоит. Не продешевили ли?

Маме про горы он сказал в последний момент. Она, конечно, стала ругаться, кричать на него, заревел Пашуня.

– Хватит, мам, чего ты?

– А ты чего? Вот ты чего? Куда тебя несёт? Что, мы бы здесь не заработали? Да уже скоро народ повалит, и Анютка уже сколько разрисовала камней-то! Приедут отдыхающие, вместе продавать будете…

– Ага, проживёшь на камешки! – Таль в эту затею не верил.

Да и как они себе это представляют? Он, самый старший, и к тому же парень, будет дома сидеть, в школу ходить, когда даже Анютка работает? Интересно, что бы отец по этому поводу сказал? Нет уж, он всё решил.

– А школа? А экзамены?

– Сдам и поеду

Перед самым отъездом в горы Таль зашёл за Янкой на работу. Теперь она не могла отвертеться, покраснела, как будто он её в воровстве уличил.

– Давай помогу, – Таль деловито перехватил у неё ведро со шваброй, понёс в туалет выливать.

– Откуда ты узнал?

– От верблюда.

Они сложили тряпки, ведро, швабру в клетушку, сдали ключ на вахте и пошли по Посёлку, очень близко. Таль мог взять её за руку, но боялся.

– Маму с Пашуней вчера в больницу отвезли.

– Что? – развернулась к нему Янка, глаза – как два озера, подёрнутых ряской.

– Да простыл он чего-то. Кашляет сильно, два дня температуру сбить не могли. «Скорую» вызвали, а они отвезли. Но, говорят, ничего страшного, просто так спокойнее.

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Вот говорю, – улыбнулся Таль. – Ночью увезли.

– А про температуру?

– Ну, а что бы ты сделала? У тебя своих дел выше крыши…

Янке стало обидно. Значит, Пашуня не её дело? Она ему – и игрушки, и ползунки-распашонки, и тёте Нияре витамины… Но Таль взял Янку за локоть, развернул к себе, сказал серьёзно:

– Янка… девчонки там одни остаются. Я-то уезжаю завтра рано утром. Присмотри за ними, ладно? Мне больше не на кого их оставить.

Янка молча кивнула.

– У них всё есть, ты не думай, мы пенсию недавно получили, я продукты закупил, так что без этого давай… Просто… Ну, маленькие они ещё, мало ли, вдруг забоятся ночью одни…

– Конечно, Таль, я отпрошусь у мамы и могу даже ночевать с ними, да?

– Спасибо, – сказал Таль так серьёзно и проникновенно, что Янка закусила губу, чтобы сдержать подбирающиеся к глазам слёзы.

Домой они шли по самой богатой улице Посёлка, где друг за другом стояли роскошные виллы, напоминающие поместья XIX века, с садами, чугунными воротами, за которыми можно было разглядеть фонтаны и беседки. Ленивые охранники скучали у таких ворот, и Таль с Янкой старались проходить побыстрее. Но около одной виллы Таль остановился. Правда, не у самых ворот, а подальше. Провёл раскрытой ладонью по забору, заглянул в сад.

– Знаешь, – сказал он, сжимая кулаки вокруг прутьев узорчатой решетки, – я понимаю, как произошла революция.

Янка в удивлении посмотрела на него.

– Когда я смотрю на эти особняки и думаю о том, что вот сейчас приду домой, а там Анютка и Маруся и надо чем-то их покормить… я бы тоже взял в руки оружие.

– Не знала, что ты коммунист, – насмешливо сказала Янка.

– Да причём здесь коммунист?! – тут же вспылил Таль. – Я просто говорю, что ПОНИМАЮ, как это произошло.

В горах Талю было хорошо. Воздуха много. Тишины. Все звуки яйлы вплетались в эту тишину: ветер, стрекот кузнечиков, шелест травы, вскрики птиц… Работы было много. Они собирали траву на яйлах и воровали лаванду на совхозных полях. Воровать было весело. Так раньше они арбузы с бахчи катали с ребятами. Янка тоже с ними однажды ходила. Таль о Янке думал всё время. О маме с Пашуней и девочках он тоже думал, но это было другое.

С Янкой он мысленно вёл бесконечные разговоры. Вспоминал, как они ходили на Чёртов камень собирать мидии три лета назад, как она разодрала себе руки с непривычки и как потом они варили мидии в помятой железной кружке, которая была припрятана Талем у заветного камня. Много чего вспоминал Таль. И не замечал работы, хоть спину к вечеру ломило, ноги гудели, опухали пальцы. За водой приходилось ходить к далёкому роднику, варили по очереди, и не всегда получалось съедобно. В их бригаде он был самым младшим, но никто его не жалел, никаких поблажек не делали. Талю это даже нравилось. Все матерились, и Таль матерился, все курили, и Таль начал. Только самогонку пить отказывался. Он понимал, что если бы отец не был пьян в ту ночь, он бы выплыл. Таль не знал никого, кто лучше отца плавал. Да если бы он не был пьяным, он бы и на берегу один не оказался.

И Хозяин недобро усмехался, если видел, как Таль упрямо отказывается пить. Все его так и называли – Хозяин. Будто не было имени у человека. Он появлялся раз в неделю на своём джипе, забирал сборы и исчезал там, внизу, где была жизнь. А тут – только тишина.

Однажды Хозяин приехал не один, привёз молодого парня, интеллигентного на вид, похожего чем-то на Янкиного дядьку, и тоже в форме егеря. Они о чём-то говорили у машины, Таль увидел, что Хозяин мотнул головой в его сторону. Потом и правда подозвал его.

– Дело есть, – сказал он весомо. – Серьёзное. На большие деньги.

Таль весь напрягся. Он много чего от мужиков наслышался.

– Если сделаешь, до конца лета будешь безбедно жить.

– Чего делать-то?

Они осмотрели его в две пары глаз, будто оценивая, можно ли доверять.

– Ты ведь болтать не будешь, парень, да?

– Не из болтливых.

– Да это я понял уже, – усмехнулся Хозяин. – Ну так ты ведь понимаешь, что мы тебя завсегда найти сможем. И семья у тебя большая.

«Будто в дурацком кино каком-то», – чуть не сплюнул с досады Таль.

– Можжевеловую рощу у Верхнего Перевала знаешь?

– Заказник, что ли?

– Да.

– Ну, знаю.

– Вот и отлично!

Дело было нехитрое. Пробраться в темноте к роще да поджечь подлесок. Жара стоит уже второй месяц, вспыхнет от одной спички. Таль не спрашивал, зачем. Может, можжевельник нужен сувениры резать, хотя, вроде, весь рынок давно на поделки перешёл. Может, для заготовки древесного угля, тоже ведь спрос есть. Может, из-за земли. Захотел какой-нибудь богач виллу построить в этом месте, а нельзя, заказник! Нет заказника – нет запрета, строй не хочу. Таль сразу вспомнил их с Янкой разговор про революцию и как она его коммунистом назвала. А сейчас вот он, наоборот, получается, за тех, кто на виллах. Видела бы Янка! Ну и что? И ничего бы не сказала, если бы услышала, сколько ему заплатят. До конца лета безбедно! Да они год на эти деньги жить смогут! Анютке новые сапоги на зиму купят. Маме – пальто. Таль ехал на последнем рейсовом автобусе и мечтал. У него ведь теперь даже телефона нет, он уже сто лет не слышал своих. Как они там и что? Вот завтра заплатят, и сразу себе телефон купит. Самый дешёвенький, ему ведь только звонить. А Янке он купит… Да что он может ей купить? У неё всё есть. Она сама их подкармливает, будто он дурак и не видит!

Настроение у Таля совсем испортилось. «А вот теперь посмотрим! Я ей так и скажу: не смей нас кормить, я сам заработал! И куплю ей… браслет из сердолика, например. Тот самый». Тогда у него не было денег, а теперь вот будут! У него, у Таля, будут деньги! И первым делом он Янку в Коктебель повезёт. И к тому лотку подведёт. И скажет так, небрежно: выбирай…

Таль добрался до заказника, когда совсем уже стемнело. Пробраться в него для пацана – дело плёвое. К тому же Хозяин точно сказал, в каком месте поджигать. Деревья стояли здесь – великаны. Таль не очень в них разбирался. Ну знал, что вот это сосна, а вот это – высокий можжевельник. «Высокий», потому что выглядит, как дерево, а не стелется по земле, как на яйлах. Так, ладно, всё, лучше не думать. Ну сгорят они сейчас, да. Это же просто деревья, вырастут новые. Ещё и денег заказнику выделят на восстановление. Наоборот, польза. Потому что всё в природе должно обновляться. А этим деревьям уже лет сто, наверное, а то и триста. «Триста лет оно росло, а тут пришёл такой я… и всё, нету». Таль чиркнул спичкой.

Убежал он сразу. Вниз по тропе, надеясь в темноте только на удачу, и правда чудо, что не навернулся. За спиной вырастала стена пожара.

Глава 8

Два деда

Янка, подхватив тазик с пелёнками, вышла во двор, чтобы их развесить, когда в жестяную дощечку, прибитую к калитке, постучал какой-то незнакомый дед. Он был смуглый, сморщенный и показался Янке смутно знакомым. И тётя Нияра, которая шла за Янкой следом и несла Пашуню на руках, ахнула и залепетала что-то по-татарски. Незнакомый дед отворил калитку и вошёл.

– Здравствуй, дочка, – сказал он, и Янка чуть не выронила тазик.

Тётя Нияра опустила глаза, сказала тихо:

– Здравствуйте, папа.

– Узнал про твою беду.

Тётя Нияра молчала. Дед посмотрел на Янку, потом подошёл к скамеечке, присел на неё, вздохнул. Тётя Нияра продолжала стоять посреди двора, как изваяние, не обращая внимания на Пашуню, который теребил её серёжку в ухе. Из летней кухни выбежала с пустым ведром Анюта, а за ней Маруська.

– Маам, я за во… – и она умолкла, затормозив около матери, а Маруська врезалась в неё.

«Немая сцена», – усмехнулась Янка и стала развешивать бельё. Она встряхивала его, и только эти хлопки и были слышны.

– Эти, вижу, твои, – кивнул дед на девочек, а потом показал на Янку. – А это кто ж? Ни на тебя, ни на Павла не похожая.

– Это Яночка, Талева подружка, – тётя Нияра сбилась, сказала почти шёпотом, – невеста.

Янка закашлялась, но перехватила отчаянный взгляд Анюты и решила молчать.

– Молода для невесты-то…

Опять повисло молчание. Потом дед сказал:

– Ну, что же вы, внученьки? Идите, обнимите дедушку.

Анюта с Маруськой робко подошли. Дед поцеловал каждую в макушку. Тётя Нияра передала Анюте Пашуню, и та поднесла его деду.

– Хороший, – только и сказал дед. Потом он посмотрел на тётю Нияру, которая всё ещё не смела поднять глаза, и сказал: – Ты крепко обидела меня, дочка. Но я тебя прощаю.

«Прощаю! – чуть не закричала Янка. – Столько лет! Ни разу не помог, не приехал, даже внуков не посмотрел! Даже не знал, как они жили! А теперь – «прощаю»?». Но тётя Нияра совсем по-детски всхлипнула и бросилась к отцу. Она упала перед ним, обхватила руками его колени и плакала долго и безутешно.

– Ну, наконец-то, – буркнула Анюта, знаком показала Янке: «пойдём», и они ушли в дом.

– Что «наконец-то»? – накинулась Янка на Анюту. – Прощает! А где он…

– Да нет, – отмахнулась Анюта. – Наконец-то мама заплакала. Она ведь, как папа… – и замолчала, потому что Маруська стояла рядом и не сводила с Анюты преданных глаз. – Она ни слезинки не проронила. Мне даже врач сказал, что это очень плохо, может сердце не выдержать.

Их окликнули со двора. Дед открыл машину и заставил Янку с Анютой таскать мешки с крупой, мукой, сахаром и картошкой во двор. Ещё он привёз трёх куриц и петуха, чему тётя Нияра больше всего обрадовалась. Она поручила Пашуню деду, а сама поставила чайник, собрала на стол, а слёзы всё лились у неё по щекам, но Янка теперь понимала, что это просто горе выходит из неё так, что это – к лучшему. Дед рассказывал ей, как и что у них в Симферополе, кто на ком женился, кто у кого родился, мешая русские слова с татарскими. Янке эти имена ни о чём не говорили, но было понятно, что родни у тёти Нияры много.

– Ты, дочка, смотри, я тебя неволить не буду, а всё же лучше вам к нам перебраться.

Анюта вздрогнула и чуть не разбила блюдце.

«Только не это! – сказали Янке её глаза. – Я не поеду ни за что!». Но тётя Нияра ответила всё так же робко:

– Спасибо, папа. Но я должна посоветоваться с Талем. Он у нас теперь в семье старший, как скажет, так и будет.

Янка увидела, что Анюта с облегчением выдохнула. В брате она была уверена.

– Это правильно, дочка. Он мужчина, ему и решать. Но знай, что тебе всегда там рады.

«Ага, после стольких лет!» – вспыхнула Янка. Но она понимала, что лучше молчать и, как тётя Нияра, не поднимать на сурового деда глаз.

Была пятница, и, возвращаясь от Конопко домой, Янка заранее тосковала, что дед опять сидит и пьёт. И дома напряжённая тишина, только бабушка привычно ругает деда, но шёпотом, чтобы не слышали постояльцы, занимающие весь первый этаж скворечника. А дед всё бормочет свои истории, которые никто не слушает. Иногда Янке становилось жалко деда, особенно когда по его вечно загорелой морщинистой щеке начинала медленно скатываться слеза. Мутная, она повисала на подбородке и долго держалась там, прежде чем упасть на клеёнку стола. Янке казалось, что ни бабушка, ни мама никогда особенно деда не любили, по крайней мере редко к нему прислушивались, и его желания уж точно были последним, с чем считались в доме.

Вот по отцу тёти Нияры чувствовалось, что он в своей семье самый-самый. Самый главный, самый значимый, без его разрешения там, наверное, никто шагу не делает. Тётя Нияра вон сделала, и что? Янка вспомнила вдруг, как видела отца Таля последний раз на берегу, когда она сбежала от глупых разговоров, а он сидел, пьяный, и стал её учить жить. Наверное, он всю жизнь чувствовал себя виноватым. Или наоборот? Гордился тем, что ради него тётя Нияра порвала со своей семьёй?

Янка толкнула калитку. Полной грудью вдохнула, вобрала в себя тягучий запах роз, что росли вдоль дорожки. Успокоилась. Что ей дед? Ну, пьёт на кухне, что ж теперь? Попробуй работать на коньячном заводе и не пить. Все пьют. Кто от работы, кто от того, что её нет. Это были не её слова, не её мысли, это бабушка так говорила, когда, поругавшись с пьяным дедом, шепталась с мамой. В этом мире всё какое-то неизменное, постоянное, ничего не происходит, будто замерло, всё повторяется изо дня в день, и каждую пятницу она слышит всё те же слова.

– Мать, ты вот что, успокойся. Ничего толком ещё неизвестно и непонятно, и вообще, надо съездить, узнать всё, а потом слёзы лить.

Янка чуть не споткнулась. Это был голос деда. И слова были такие твёрдые, деловые, непохожие на пятницу. Да вообще на него непохожие! Чтобы он так бабушке говорил? Но только он зовёт бабушку «мать». И Янка поняла, сердцем почувствовала: что-то случилось. Что-то плохое. Она бросилась к дому, и навстречу ей вышла Юля. Та самая, которой нравится Тарас!

– Привет, Ян, – глаза у Юли заплаканные.

– Что случилось?

Юля беспомощно посмотрела на деда, который сегодня был, как ни странно, трезв. Он обнимал одной рукой всхлипывающую бабушку, и Янке жутко было на это смотреть: на слабую бабушку, на сильного деда.

– Я пойду, ладно? – сказала Юля. – Я зайду ещё.

Она кивнула Янке и ушла. А дед сказал тяжело:

– У Тараса в заказнике пожар случился. Тушил он. Говорят, что спас… Мы с матерью в больницу сейчас поедем. Говорят, сильно он… Ты, Яночка, Ростика дождись, покорми, ну, чего там надо ещё сделать…

– Я с вами!

– Нет. Жди Ростика.

Он так сказал это, что Янка даже не подумала возразить. Как это говорится? «Сказал, как отрезал». Почему ей нельзя?! Что Ростик, маленький? Он всё равно до вечера шляться с друзьями будет! Тарас ведь ей не чужой, да Тарас для неё… Но она только кивнула и проводила деда с бабушкой до калитки.

Пожар. Пожар в заказнике. Янка была там, года три назад. До сих пор в глазах у неё стояли огромные скрюченные можжевельники. Тарас тогда ещё говорил, что им много-много лет, что они и Голицына, наверное, помнят. Почему сейчас она о деревьях думает, а не о Тарасе? Да ну, ерунда, он поправится, он же в больнице, не в морге. И если успел потушить, значит, и сам не сильно пострадал. Она поедет к нему прямо завтра. Отвезёт ему его любимую белую черешню, она уже отходит, как раз последнюю соберёт…

Глава 9

Сердоликовый браслет

– Янка!

– Таль! Ты вернулся?

– А… ты чего здесь? – он видел, как Янка засветилась от радости, увидев его, но тут же понял, что она только что плакала, глаза красные, нос распух… Уж как выглядят зарёванные девчонки, он знал. Янка и не стала отпираться, тут же захлюпала:

– У меня Тарас… Он в больнице лежит, а я… Я к нему приехала, думала, смогу, но он такой…

Таль ничего не понял. Отработанным движением он взял Янку за локоть, отвёл в сторонку, чтобы на них не оглядывались, и заглянул в лицо:

– Что случилось?

– Тарас! Мой дядя! Он же лесничим работает в заказнике на Верхнем Перевале…

И кто-то поджёг его рошу, он тушил и теперь весь в ожогах, всё лицо и руки, и… Он такой страшный там, весь в волдырях… А у него, может, невеста, и бабушка плачет, говорит, что теперь он точно никогда не женится. Ой, да при чём тут это! Я этих гадов ненавижу!

Таль выпустил её локоть. Янка уткнулась лицом в его плечо. Вот как всё обернулось. Думал, денег подзаработать. Думал, ну сгорит немного леса, вырастет новый. Никого же нет в лесу, ведь ночь.

– А ты чего?

– Я? – Таль будто вернулся из той ночи сюда, в сегодня, вынырнул, как из холодной воды. – Да вот, мама просила сходить к врачу, который Пашуню лечил… передать ему тут.

Пакет, висевший на руке, качнулся. Вчера… вчера Хозяин деньги привёз. За то, что поджёг. За то, что Янкин дядька в больнице сейчас. За то, что, вместо деревьев будут там виллы стоять за высокими заборами. За то, что плачет Янка.

Разговор с Хозяином трудный был. Таля до сих пор от него мутило. Они встретились в Феодосии, на набережной, где толпа туристов орала и гомонила, крутились аттракционы, горели огни лотков, затмевая огни порта.

– Плохо сработал, – сказал Хозяин. – Не получилось ничего.

– Да вы что? Горело же, я видел! – возмутился Таль.

– Тихо ты! – прикрикнул Хозяин. – Горело-то горело, только не выгорело, егерь там рядом оказался. Ответственный чересчур. Да не в свою смену. Так что все твои труды прахом… да и мои тоже.

– Я-то тут при чём?!

– Ты… вот что. Вот тебе деньги. И запомни – ты меня не знаешь, в заказнике никогда не был, сидел в горах, траву собирал, – Хозяин цепко взял его за плечо. – И запомни хорошенько: поджигатель у нас ты. Сдашь меня – сам сядешь. Уже не маленький, жалеть не будут. А тебе семью кормить, так вроде? И чтобы я тебя больше не видел. В горах тоже. Понял?

– Понял.

– Вали.

И сам тут же растворился в толпе. Денег оказалось в два раза меньше, чем он обещал.

И за сборы зарплату зажилил, урод. Таль выругался. Он понимал, разбираться бесполезно. Самому бы живым остаться. Хорошо, если все про него забудут. Одна была радость: тут же, в Феодосии, он увидел сердоликовый браслет из гладких, крупных бусин. Точно такой же, какой Янке тогда понравился. Таль купил его и, пока ехал домой, всё крутил в руке. Он представлял, как подарит его Янке, как она ахнет, возьмёт его, примерит, взлохматит Талю волосы, как она одна делает. Может, даже опять поцелует… И хорошо, что лес не сгорел, так им и надо!

Заплаканная Янка подняла на Таля глаза.

– Ты совсем вернулся или на время?

– Совсем.

– К вам дедушка приезжал. Ну, тёти Нияры отец.

– Знаю.

– Он вас в Симферополь жить зовёт.

Таль дёрнул плечом:

– Да вот ещё!

Они замолчали. Таля жгло внутри. Будто пожар из заказника переместился ему в живот.

– Я пойду, Таль. Я маме сегодня на работе помочь обещала, а то народу много очень.

Таль проводил её до выхода, а потом подошёл к регистрационному окну.

– В какой палате лежит Тарас Коркун?

– А ты родственник? К нему только родственников пускают.

– Я племянник.

– Второй этаж, семнадцатая палата. Бахилы есть? Халат надень!

К Тарасу он не попал. Оказалось, что в это время у него перевязка. Таль постоял у закрытой палаты, уткнувшись лбом в побеленную стену. Ну и что он скажет Тарасу? «Прости, я не думал, что так получится»? А что ты вообще думал? Чем ты думал? Эти мысли вертелись в голове по дороге на автостанцию и потом, в пустом автобусе, и пока тащился по Посёлку. Домой он не пошёл. Вышел к морю, к Янкиному камню. Сейчас весь пляж был усыпан курортниками, но тут, у подножья горы, народу было поменьше.

– Пахлава, пахлава, сочная, медовая пахлава!

– Копчёные мидии, рапаны! Райаны, копчёные мидии!

– Черешня, клубника, мороженое…

Звуки, запахи, оголённые тела окружали Таля со всех сторон, будто сгущая воздух. Где-то здесь ходит с самсой мама, Пашуня болтается у неё на животе в «кенгуру». «Кенгуру» подарила тётя Азиза, она приезжала вчера с мужем и двумя дочерьми. А они и не знали, что у них есть тётя и сестры. Чтобы сделать самсу, мама встаёт в шесть утра. Анютка тоже. Анютка помогает маме, а потом берёт свои раскрашенные камешки и идёт на набережную – продавать. Камешки берут охотно, Анютка жуть как возгордилась! Таль забрался на Янкин валун, стал смотреть в море.

– Все из-за тебя! – прошептал он. – Если бы ты не напился, не полез бы в море, ничего бы этого не было!

Он выхватил из кармана сердоликовый браслет и с размаху закинул его в воду. Далеко. Никому не достать.

Ветер срывал его слёзы, будто вытирал их тяжёлым, жёстким кулаком.

Глава 10

Анютины камешки

Таль выложил перед мамой и Анютой деньги. Злости уже не было. Гордости – тоже. Он чувствовал только страшную усталость. У него так было однажды – когда прыгнул с черешни и сломал обе руки. Его долго-долго везли в Симферополь, и боль была изматывающей, нудной. И он очень устал. Даже когда обезболивающее вкололи и уже ничего не чувствовалось, только усталость осталась. Такая… неподъёмная усталость. Будто никогда не сможешь стряхнуть её, отдохнуть, вернуться к себе прежнему. Мама быстро пересчитала деньги. Испуганно посмотрела на Таля:

– Сыночек… так много…

– Нормально. Я же целый месяц работал. Там тяжело. Поэтому и платят хорошо. Анютке вон сапоги нужны.

Анютка фыркнула. Она смотрела на Таля пристально, недоверчиво. «А если знает? Да ну, откуда?».

– Как твой супер-пупер бизнес? – спросил он с издёвкой. Хотел с издёвкой. Не очень получилось. Таль ощущал себя старым-старым. И мама и Анюта сразу это почувствовали. Отец называл их «чуткие мои девочки». Талю вдруг очень захотелось спрятаться. «Я никогда им его не заменю».

– Зачем мне сапоги, мам? Давай лучше Талю новые джинсы купим и телефон.

– Не нужен мне телефон, – поморщился Таль. Она не понимала. Никто не понимал. Ему надо увидеть Янку. – В общем, делайте, что хотите. Я пойду… я спать пойду.

Пока мама хлопотала над Талем, насколько он ей позволил, Анюта прибрала деньги и на столе во дворе разложила собранные с утра камешки. Камешки она собирала в Лягушке – так называли бухту, про которую никто из отдыхающих, наверное, и не знал. Она была маленькая, с такой узкой полоской пляжа, что пройти, не замочив ног, невозможно. Зато белых плоских камешков тут видимо-невидимо. И ракушек. Анюта открыла краски. Зелёная уже заканчивалась. И синяя. Теперь можно будет купить новые. Анюта нахмурилась. Не нравились ей эти Талевы деньги. Какие-то они… тревожные. Анюта не могла отделаться от странного чувства. Красная капля сорвалась с кисточки и капнула на камешек. А ведь она хотела нарисовать море.

– Ню-у-у-та! – будто ветер по траве шорохом, ползком, ужом – голос от забора.

Анюта вздохнула. Опять пришёл. Вот чего ему, а? Анюта вытерла руки полотенцем, вышла за калитку. Ванечка сидел на земле, перебирал траву вдоль дороги, будто волосы.

– Нюта, – расплылся в улыбке. Анюта села рядом. Уткнулась ему в плечо. Опять хотелось плакать.

– Сколько тебе лет, Вань? – спросила она вдруг.

– Нюта.

– Нюта, Нюта.

Он был большой. Выше Таля. И толстый. Он увидел её на набережной, когда она продавала камешки. Подошёл и стал перебирать. Молча. Анюта даже испугалась. Но тут же подбежала к нему женщина, из курортников, из тех, у кого достаток даже на лице написан, в малиновой широкополой шляпе, и заговорила, замолотила языком, будто этими словами старалась успокоить Анюту и весь мир.

– Ванечка, детка, вот ты где! Что же ты бросил маму! Нельзя от мамы убегать, мама волнуется! Ванюша, зайчонок, пойдём, не надо, брось эти игрушки… Ты, девочка, не бойся, он безобидный у нас, просто болеет. Какие красивые рисунки! Это ты рисовала? Какая молодец! Видишь, Ванечка, какая девочка молодец, как хорошо рисует! Пойдём, солнышко, мама купит тебе краски…

– Купит, – огромный Ваня с лицом пятилетнего ткнул в Анютины камешки.

– Купит, купит, купит Ванечке краски…

– Купит.

Он не собирался с ней идти без Анютиных камешков.

– О, Боже мой, малыш…

– Купит!

– Купит, купит! Тебя как зовут, девочка?

– Анюта.

А голос почему-то тихий, не её голос.

– Почём твои… творения? Выбирай, Ванечка, тебе Анюта нарисовала…

– Нюта. Купит.

– Анюта нарисовала, а мы купим, да. Выбирай.

Большой мягкой ладонью Ванечка смёл все камешки со стола в подставленную мамой сумку.

– Зачем тебе столько? Хорошо, хорошо! Сколько их было?

– Я… – Анюта смотрела, как Ванечка достал из сумки горсть и перебирает их, разглядывает. – Я не знаю… берите так. Бесплатно.

Ванечкина мама посмотрела на неё с презрением.

– Дорогая моя, мы не нищие. Сколько их было?

– Четырнадцать.

Ванина мама считала быстро. Она выложила на столик деньги и, взяв сына под руку, потащила его с набережной. Анюта смотрела им вслед.

А наутро они снова пришли.

– Нюта.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, девочка. Что я могу поделать, ему нравятся твои камешки.

Они опять купили все. И приходили каждый день. Анюта узнала, что они из Новосибирска, что им посоветовали жить здесь летом, потому что здешний климат и купание в море полезны для Ванечки. И что папа у них много работает, потому что Ванечке нужны дорогие лекарства. И что он целыми днями играет с Анютиными камешками, как сумасшедший, ни о чём больше слышать не хочет. Перебирает, строит пирамидки, разглядывает. Анюта рисовала каждый день. Раньше она рисовала только местные пейзажики, их охотнее брали, но теперь, для Ванечки, на камешках вырастали цветы и деревья, гуляли львы и жирафы, стояли замки и танцевали дети. Как-то случайно Ванечка узнал, где она живёт, и теперь при первом удобном случае сбегал от мамы. Анюта не знала, сколько ему лет на самом деле. Не знала, сколько лет в его голове. Не знала, почему он такой. Но когда у забора слышалось «Ню-у-у-ута», она брала разрисованные камешки и выходила. И вела Ванечку к его маме. И выслушивала жалобы, что как же они повезут все эти булыжники домой, он ведь ни за что не согласится их оставить.

– Я сегодня ничего не нарисовала, – сказала Анюта и протянула Ванечке камешек, на который капнула красная краска. Она ещё не застыла, скатилась дорожкой до края. Ванечка взял его и вдруг положил за щёку.

– Пойдём, – сказала Анюта, – я тебя провожу. А завтра нарисую тебе дельфина. И лошадь. Хочешь лошадь?

– Нюта.

– Да, Нюта нарисует.

Анюта оглянулась на дом. Окна были пусты. Таль спит, мама, наверное, кормит Пашуню, Маруся возится в песочнице. Никто не знает об Анютиной тайне. О её удачном бизнесе.

Часть 3

Глава 1

Безумная вечеринка

Июль звенел, парил, пел, крошился длинными днями и чёрными, звёздными ночами, такими бессонными, такими ждущими – чего, кого? Если бы Янка знала! Она томилась от скуки, томилась от дел, вдруг возникающих среди летнего безделья. Курортники, заполнившие скворечник и весь бабушкин двор, и интересовали, и раздражали. Приехала из Москвы Светка, почему-то на месяц раньше, и Янка была ей так рада! Они бродили вместе у моря, Янка рассказывала про Глеба и Таля, Светка про своего одноклассника Мишу, с которым не разрешали встречаться родители. Дни текли, расползались, однообразные, пустые и наполненные одновременно, и хотелось сбежать.

В середине июля у Даши был день рождения. Светка дала Янке свою модную тунику, они купили один подарок на двоих. Янка чувствовала себя виноватой перед Дашей. Потому что с того дня, как Светка приехала, Янка Даше ни разу не позвонила. Даже странно, что та позвала их на день рождения. Хотя, это ведь Даша. Даша, которая не умеет обижаться, которая смотрит преданно, которая хорошо воспитана и ласково встречает их со Светкой, приглашает к столу. Янка вдруг вспомнила, как Даша говорила ей о брате или сестре, о том, что нет кровно родного человека. «Наверное, она тоже чувствует себя одинокой», – подумала Янка и крепко обняла Дашу, вручая подарок.

– Какие люди!

– Девочки, прошу!

– Светик, ты чудо просто!

Все уже в сборе были. Шрамко развалился на диване, обнимая одной рукой Мирославу Ясько, другой – Васелину. Захар с Таней, Данил Иванов, Катя, Женя, Таль. Янка тут же оценила обстановку: Ярослав без Оксаны и клеит близняшек, это хорошо, значит, в хорошем настроении, значит, доставать не будет. Таль хмур, ну, как обычно, вообще непонятно, на что там Даша надавила, на какие болевые точки, что он согласился прийти. Данил Иванов напрягает, что-то излишне весёлый и всё время переглядывается с Ярославом… Неспроста. Ладно, прорвёмся.

Тётя Ганна, снимая на ходу фартук, сказала жизнерадостно:

– Ну, веселитесь, ребятки, много не пейте…

– Ну что вы, тётя Ганна!

– …и к курортникам чтобы ни ногой!

– Мама, ну иди уже, я всё знаю! – Даша подтолкнула её к двери.

Пили сухое вино, которое принесли в пластиковых бутылках Шрамко с Данидом.

– Контрабанда! – подмигнул Янке Шрамко. Она сделала вид, что не заметила.

Гремела музыка, и гремели их голоса, перекрикивая музыку. Шрамко пригласил Янку на первый же медляк, и – что делать? – она пошла.

– Как жизнь?

– Идёт помаленьку.

– Всё лето тебя не видел.

– Что ли, соскучился?

– А то! Особенно по рукам твоим нежным.

Янка оттолкнула его и уселась на диван.

– Придурок! – процедила она сквозь зубы.

– Да? А по-моему, красавчик! – улыбнулась Светка. – Я его совсем не помню маленьким почему-то…

Янка не ответила. Таль цедил вино и смотрел на неё пылающим взглядом ревнивца. Вот балда! Теперь ещё обидится, что она согласилась со Шрамко танцевать…

Что было потом, Янка помнила плохо. Пили, вроде, вино, а голова плыла, как от водки. Помнит, что стояла на балконе со Шрамко, он обнимал её одной рукой, другой показывал звёзды, а она только об одном и думала: не дать ему себя поцеловать, только не позволить ему… Помнит, что Данил целовался с Мирославой, помнит, что Захар поругался с Таней, и плыло сквозь туман в голове лицо Таля, а потом вдруг:

– Да мы с Яриком в вино спирта подмешали, вот вас и развезло. А чё? Хороший спирт, батя целое ведро с работы притащил…

Пощечина. Крик. Шрамко пытался оправдываться, что шутка же, шутка, что за истерика-то? Подумаешь! Янка пришла в такую ярость, что Талю пришлось её держать за руки, чтобы она не бросилась на этих шутников. Данил и Шрамко психанули и ушли.

– Я взрослый человек и сама могу выбирать, что мне пить! – кричала им вслед Светка. – Может, у меня аллергия на спирт!

Мирослава плакала почему-то, а Захар и Таня уже целовались в углу. Вдруг Даша сказала, что все, все, все они испортили ей день рождения, развернулась к Янке и что-то кричала, кричала, кричала… Янка то уходила куда-то, будто под тёмную, вязкую воду, то всплывала вновь. Она не понимала, о чём говорит ей Даша и что предъявляет, она чувствовала, что рядом стоит Таль, что он сильно пьян, а Даша кричит и кричит на неё. Кричит, бросая ей в лицо какие-то безумные обвинения:

– Да что ты знаешь-то? Ты у Конопко зависаешь, добренькая такая, посмотрите, как я их спасаю! А у самой брат… Да ты хоть помнишь его в лицо-то?! Ты же его не замечаешь, он для тебя никто, вещь, тряпка!

Даша кричала надсадно, голос уже хрипел. Янка не понимала, чего она взбесилась-то. Что она пропустила, уйдя в пьяное забытьё, что сказала, из-за чего весь этот крик?

– Даша…

– Что «Даша», что? У тебя такой брат! Он такой добрый, отзывчивый, он читать любит, а над ним в школе издеваются, его же бьют, бьют, бьют! За то, что не как все! Ему зуб выбили, а у вас никто и не заметил, что он без зуба! Уже целый месяц! Он вас ненавидит! И я тебя ненавижу!

Она разрыдалась, закрыла лицо ладонями и выбежала из комнаты.

Все смотрели на Янку. Музыка играла. Какая-то красивая. Пьяный Таль вдруг сказал:

– А я Янку люблю! Давно! Что вы все тут понимаете!

– О, началось, – застонала Васелина, бухнулась на диван, руки на груди скрестила.

Таль взял Янку за руку и потащил к выходу. Она пыталась вырваться, но хватка у него была железная.

Ночной воздух навалился на Янку всем телом, обхватил, встряхнул. Она ощутила, как полыхнула голова, как дёрнулась вслед за Талем рука. Куда он тащит её? К морю. Конечно, к морю. Куда ещё можно идти здесь? Море, море, море услышит, море поддержит, даст силы для разговора и промолчит, если надо. На берегу моря не будешь говорить о пустяках, только о самом важном. И врать в лицо морю гораздо сложнее, и юлить. Море, море…

– Вот! – заорал Таль, перекрикивая и прибой, и музыку ночных баров. – Это всё оно! Всё из-за него! Ненавижу это море!

– Нет, нет, что ты, Таль, ну при чём здесь… Это судьба, это хоть где могло случиться, мог под машину попасть, от рака умереть. Что ты, Таль…

Таль, выкрикнув своё обвинение, отпустил Янку и упал на колени в песок. Голова у Янки стала ясной ещё по дороге, но Таль был очень пьян, и Янка видела, что это просто истерика, пьяная истерика. Надо выслушать, утешить и забыть. Она бы убила этих придурков Шрамко с Ивановым, которые так по-идиотски шутят!

– Я не могу-у-у-у! Я не могу так! Я Тараса твоего…

– При чём тут Тарас?

– При том! – закричал Таль. – При том! Это я его поджёг! Я! Он мне такие деньги обещал, а сам обманул, он мне… А я тебе браслет купил! И выбросил! Потому что Тарас!

Янка выпустила Талеву ладонь. Она ничего не поняла. Но смутное, глухое, безнадёжное чувство начало подниматься в ней.

– А тебя я люблю! – кричал и кричал Таль, выплёвывая признания, будто камни. – И как мне теперь жить? Если я твоего дядьку чуть не сжёг! Я тоже хочу утонуть!

И тут Янка всё поняла. Всё встало на свои места: Таль, Тарас, Глеб и Рябинин, её сердце, которое так долго металось. Вдруг всё стало безразлично, кроме этого несчастного Таля, которого она, оказывается, почему-то любит, хотя он смешной и нелепый, хотя по всем приметам она ну никак не могла в него влюбиться. Это же просто глупо, но вот он тут, он рядом, он не владеет собой, кричит, что лучше бы ему умереть от своей любви и вины, а она понимает, знает, что она тоже тогда умрёт, в ту же минуту, потому что Таль – единственный человек на земле, без которого она жить не может.

Янка усадила Таля на песок и села рядом. Понимание своего чувства к Талю так ошарашило её, что внутри стало как-то пусто. И она не знала, что сказать. И что сделать. Они просто сидели рядом, и поза Таля вдруг напомнила ей его отца, когда она видела его в последний раз, на берегу. Он был такой же пьяный и такой же несчастный. Янке стало не по себе. Она положила руку Талю на спину.

– Таль, что ты говорил сейчас? Про Тараса.

– Это я его поджёг. Мне заплатили.

– Ты?

– Там не должно было его быть! Я не знал!

– Не должно было быть? А заповедник? А все эти деревья?

– Янка, я не знал, я не подумал, мне плохо, прости…

Янка смотрела на море, и ей хотелось плакать. Из-за Таля чуть не погиб Тарас! А она вообразила, что любит его? Да, пошёл он!

– Ты куда? – кричал ей вслед Таль.

– Я тебя ненавижу!

– Янка! Ну, пожалуйста! Не надо… вот так…

Янка встала как вкопанная. То же самое. Да. Та же самая фраза, и интонация та же. Так же сказал ей Талькин отец, когда она кричала. Да что же это такое?! Она вернулась. Опять села рядом. Что ей делать с ним? Со всем этим? А Таль вдруг заговорил очень трезвым, очень спокойным голосом:

– Я знаю, что ты меня никогда не полюбишь. Ну, подумаешь – поцеловала. Я же знаю, что ты это назло. Глебу этому распрекрасному назло. Плевать. Мне всё равно. Я тебя люблю. Я тебя люблю сильно. И когда я вижу тебя и когда нет. Ты будто в моей голове всегда. Вот тут, – он постучал пальцем по виску, – будто живёшь тут, и я не могу тебя выбросить. Даша говорит, что я больной. Угу, я больной. Болезнь называется Янка. Я вот если вижу, что Шрамко к тебе подкатывает, я готов его голыми руками убить. Потому что я же вижу, что он тебе не нравится. Что он тебя достаёт. А если этот урод с фотиком, то я буду терпеть, потому что ты в него влюбилась. Вот так. А потом этот пожар. Я же знаю, что всё, навсегда дорога закрыта. Ты же принципиальная, ты гордая, я для тебя преступник. И деньги эти дурацкие… Лучше бы я с Анютой камешки рисовал.

– Пойдем, я тебя провожу, – сказала Янка. Таль послушно поднялся. Его шатало. Он облокотился на Янку. Смотрел на неё и бессмысленно улыбался. Всё-таки пьяный. А говорил так, будто… Всю дорогу они молчали. Янка чувствовала тяжесть Талевого тела и тяжесть его вины. Уже у калитки Таль вдруг прижал Янку к себе и поцеловал в макушку, будто прощаясь навсегда. И опять ей стало страшно.

– Мне надо поговорить с ним! – сказал он очень тихо. – Мне надо. Поговорить.

– Нет! – крикнула Янка, вывернулась и побежала вниз по дороге. Поговорить с Тарасом! Да ни за что!

Янка присела на краешек дивана. Ростик не любил спать у стенки, и мама уступила ему место с краю, но обнимала одной рукой, будто боялась даже во сне, что он упадёт. Братишка спал, приоткрыв рот. Янка осторожно оттянула ему губу. И правда нет зуба. Как же она не заметила? А мама? Ведь мама с ним каждый день спит на одном диване! «Мама сейчас такая… дёрганная, так устаёт, она ничего не замечает…» Никто не заметил. Кроме Даши. Где они успели подружиться? Янка погладила Ростика по голове. Вспомнила, как она впервые осталась с ним одна. Ему тогда месяца четыре было, может быть, пять. Мама с папой ушли на какой-то концерт, а она сидела рядом с его кроваткой, смотрела, как он спит, и боялась отойти. Будто, если отойдёт хоть на минуту, с ним что-нибудь случится. Так и уснула, прислонившись к прутьям кроватки. На щеке отпечатались красные полоски. Родители ещё смеялись, когда пришли…

Янка поцеловала брата в щёку. Она была ещё по-детски упругой, гладкой. Янка вспомнила, что хотела свозить Ростика в Феодосию, а так и не собралась. Ростик вздохнул во сне. Мама повернулась на другой бок. Янка ощутила лёгкий запах духов. Тех самых, что подарил ей на Новый год папа. Она постояла ещё в дверях и тихонько вышла.

Глава 2

Майкины новости

Тараса выписали за неделю до Дашиного дня рождения. На руках, шее и левой щеке у него распластались красно-бурые пятна – шрамы от ожогов. Ему дали отпуск, какую-то компенсацию, и, заскочив домой на пару дней, он с Юлей уехал на Тарханкут к другу. Бабушка вздыхала и украдкой вытирала слёзы. Дед её успокаивал, говорил, что всё устроится, и хорошо, что жив остался. Бабушка замахивалась на него полотенцем, будто отгоняя страшные слова.

Тарас на Тарханкуте, значит, решать Ростикины проблемы придётся самой.

Янка решила заняться этим прямо с утра. А то потом опять закружится-завертится и забудет про брата. Правда, когда она проснулась, Ростика уже и след простыл, и Янка пошла кружить по Посёлку – искать. Кружила и думала, что Даша права, конечно, права во всём. Потому что семья – это семья. Только не надо было на неё кричать. И вообще не похоже было, что так уж Ростик страдает. Может, Даша вообще всё придумала? Ещё не известно, кто ту драку начал, где ему зуб выбили.

Она нашла брата в заброшенном саду санатория. Он и ещё трое мальчишек старше него сидели на поломанных качелях и курили. Янка почувствовала, как что-то яростное, горячее пережало ей горло и залило щёки. Она в два прыжка подскочила к брату и выбила сигарету у него из рук.

– Ты что?! – закричала она. Друзей-курильщиков как ветром сдуло. Остались на площадке только она и испуганный Ростик. И вдруг Янка вспомнила, как однажды с ней уже было такое. Когда она пришла от Конопко, а Ростик кочевряжился, не хотел есть суп. Тогда её также накрыло. Она смотрела на брата, брата, которому девять лет и который курит!

– Ты что, Рость? Ты с ума сошёл?

А Ростик сидел, сгорбившись, прикрыв голову руками, будто ожидая удара, и Янке стало так больно, так страшно, будто это её застукали с сигаретой, а ей только девять лет. Она осторожно села рядом.

– Давно куришь? – спросила она очень спокойно.

– Я только попробовал… – прошептал Ростик. – Второй раз только.

– Что это за пацаны были?

– Из седьмого «А».

– Ого! Не взрослые ли друзья у тебя?

Ростик опустил голову в колени. Зашмыгал носом. Янка думала, что опять разозлится. Её всегда бесило, если Ростик начинал реветь, выбивая прощения или снисхождение.

– Зато они меня защищают, – прошептал Ростик.

– Защищают? От кого?

– От кого надо.

– Ростик… расскажи мне. Потому что эти твои друзья защищают от кого-то, конечно, а ещё учат тебя курить, а может, чего и похуже, а? Признавайся.

– Нет, только курить, – сказал он так быстро, что Янка сразу поняла: врёт.

– Пиво пили?

Молчит.

– Водку?

– Нет, только пиво. Толян у бати стащил.

– Ясно.

Они сидели рядом, и Янке было так паршиво, как уже давно не было.

– Ты можешь мне всё рассказать? Я никому не скажу.

– А маме?

– И маме.

Ростик повздыхал. Поёрзал. Потом сказал:

– Да они уже отстали. Им Толян сказал, что если ещё раз… Они меня москалём дразнят. И говорят, что от меня воняет. А сами в водный пистолет писают и стреляют потом на перемене.

– Что-о-о?!

– Да, правда… У нас в классе все знают.

«Так, спокойно, – сказала себе Янка, чувствуя, что её опять накрывает. – Главное, не напугай ребёнка. Главное, узнать, что это за сволочи».

– И я рассказал Ольге Петровне. Ну, про пистолет. Противно ведь, когда тебя мочой. А они меня потом каждый день караулили и били.

– И зуб выбили?

– Ага… А Толян говорит, что не вырастет. А Даша… – тут Ростик запнулся и испуганно посмотрел на Янку.

– Даша говорит, что вырастет?

– Нет, но что можно вставить искусственный.

– Можно, конечно. А что потом?

– Потом я с Толяном подружился. Он сначала деньги у меня забрал, которые мама на обеды дала, а потом сказал, что я нормальный пацан и что если я буду молчать, он от них защищать будет.

– А как же ты обедал в школе? Где деньги взял?

– Ну, не обедал, подумаешь, – Ростик чуть-чуть отвернулся, будто не хотел смотреть Янке в глаза.

– Рость, а кто эти… которые с пистолетом? Они ведь из вашего класса?

– Да… да ты их не знаешь… Ромчик Ильм и Вадик Сомин.

С Ромчиком Янка разобралась быстро. Позвонила Захару, сказала, что хочет поговорить с ним и его братом Ромой. И поговорила. Быстро и чётко. Скрывать она ничего не стала. Всё рассказала: и про пистолет, и про зуб, и про то, что они в суд подадут, если ещё кто хоть пальцем…

– Ян, да ты чего, какой суд, – испугался Захар. – Я сам с ним разберусь. По струнке ходить будет.

– И друга своего, Вадика, предупреди, – добавила Янка Ромчику. – И запомни: я теперь с вас глаз не спущу.

Толяна она нашла на пристани. Отсюда уходили экскурсионные катера. Толян и два его дружка околачивались рядом с кассой. Коленки у Янки слегка дрожали. Толян – это не третьеклассник Рома, у Толяна наверняка есть такие дружки, что Янка может сильно нарваться. Она подошла и нависла над щуплым, невзрачным Толяном. У него глаза сразу забегали, и будто даже коленки согнулись.

– Значит так, Толик. Спасибо, что защитил тогда моего брата, но больше чтобы я рядом с ним тебя и твоих дружков не видела, понял? Считай, что тебе за услугу заплатили теми деньгами, что ты отнял у него как-то. Всё понял?

– А чё я-то?

– А если ты чего не понял, то в следующий раз с тобой будет разговаривать Таль Конопко. Знаешь такого?

И Толян сразу скис. А Янка усмехнулась. Ничего Талю она, конечно, не расскажет, но всё-таки хорошо, что он есть.

– Вижу, что знаешь. Молодец. Умный мальчик.

Янка шла и была очень горда собой, хоть коленки до сих пор противно подрагивали. Надо сказать Ростику, чтобы больше никого не боялся.

Янке на работе дали месячный отпуск. Она сначала хотела отказаться, всё равно делать нечего, но потом от Майки пришло письмо.

«Яныч, здорово! Как жизнь молодая? Держись крепче, а то упадёшь – мы едем в Крым! Помнишь, я тебе писала про нашу физручку новую? Так вот, она самых ярых спортсменов в поход ведёт, в горы. Ну и я напросилась! Родоки мне даже рюкзак купили! Представь! Я Аннушке (ну, физручке нашей) про тебя рассказала, она говорит: «Конечно, пусть присоединяется»! Представь! Супер? Мы послезавтра уже выезжаем! Я тебе не писала, потому что Инета не было, Дейзи провод перегрызла опять, гадская собака. Будем в Симферополе 23 июля в 11.00. Аннушка говорит, чтобы ты ждала нас у камеры хранения. Знаешь, где это?».

Новость была – закачаешься! Если гора не идёт к Магомеду… или как уж там? Да без разницы! Главное, Майка приезжает! Лучшие спортсмены, говорите? Значит, и Рябинин, и Ивлин. И Варя. Янка хмыкнула недобро и пошла отпрашиваться.

Мама смотрела на неё в какой-то странной задумчивости. Будто ушла глубоко в свои мысли и не хочет выныривать. Янка терпеливо ждала. Потом протянула:

– Ма-ам!

– А? А, да… Думаешь, стоит идти?

– Мам! Ну ты что! Ну я же их год не видела! Туда ты меня отпускать не хочешь, вот, пожалуйста, мои друзья сюда приехали, и ты опять недовольна!

– Да нет, я не об этом, – мама нахмурилась, отвела взгляд. Янка наконец сообразила, что её что-то гнетёт, о чём-то она упорно думает.

– Что-то случилось, что ли?

– Да нет, что могло случиться? А где ты всё возьмёшь? Ну, там рюкзак, палатку, спальник?

– Мне Тарас даст. Завтра ему позвоню, чтобы привёз. А палатка мне не нужна, что я, не найду, с кем поспать?

– Яна!

– Ой, мама, какая ты испорченная! – Это они уже шутили, уже играли. Но всё равно Янка почувствовала, что что-то с мамой не так, что-то она от неё скрывает, какая-то мысль не даёт ей покоя. Так уже было. Год назад. Когда мама не знала, как сказать им про развод. Ну а сейчас-то что? Может, у неё кто-то появился? Ну и пусть, Янка не будет против, она уже взрослая, она понимает. Или тут другое?

Разбираться Янке было некогда. Тут ещё бабушка, вопреки обещанию, попросила освободить комнату в скворечнике:

– Ты на целую неделю уезжаешь, а сейчас самый сезон! Ничего, поживёшь с мамой и Ростиком до конца лета.

Если бы не приближающийся поход, Янка, конечно, надавила бы на бабушкину совесть, но всё в ней ходило ходуном, она только и могла, что беспричинно улыбаться и петь, петь от радости, предвкушая встречу.

Вечером позвонил Таль. Они встретились у камня. Таль был с Маруськой, сказал неловко:

– Вот услышала, что с тобой разговариваю, и увязалась.

– Я буду тихо стоять, – тут же пообещала Маруська. Янка погладила её по голове. Посмотрела на Таля. Лицо у него было упрямое. Интересно, помнит он, что вчера ей наговорил? И тут же поняла: помнит.

– Янка… Я вчера был пьяный… Ты меня прости.

– Только больше не пей.

– Никогда. Мама вчера меня так пропесочила, что уж, поверь, – усмехнулся Таль. И вдруг взял её за руку. – Я хочу тебе сказать… что… в общем, всё, что я тебе вчера наговорил – всё правда. И я говорил не потому, что пьяным был, а потому что… – он запнулся.

– Совесть замучила?

Таль свёл тёмные брови в одну черту. Янке захотелось дотронуться до них пальцем, разгладить. Зачем она с ним так? Видно же, что он переживает. Таль вынул из кармана белые камешки, сказал Маруське:

– Иди вон, в море камешки покидай.

– А вы?

– А мы отсюда смотреть будем.

Маруська послушно пошла. Они и правда какое-то время смотрели на неё. Потом Таль сказал:

– Моя совесть – мои проблемы. Я имел в виду… что всё остальное – тоже правда.

– А что остальное? – Янка понимала, что издевается сейчас над ним, но не могла остановиться.

– Что я люблю тебя. Давно. И навсегда.

Он так сказал это… по-взрослому. Даже как-то строго. Вся весёлая злость в Янке тут же испарилась, тонкой струйкой вылетела и улетела на край земли. Вот. Её любят. Ей честно и прямо говорят об этом. Не в письме, не смской, не на пьяную голову, а вот так – на берегу моря, глядя в глаза. И Янка растерялась. Потому что не знала, что ответить.

– Таль, смотри, у меня два блинчика спеклось! – крикнула Маруська. – Ян, смотри, смотри!

– Ага, вижу, ты молодец! – сказала Янка, и вдруг ей показалось, что Маруська – их с Талем дочь, что со стороны их, наверное, можно принять за семью. И стало опять весело.

– А я в поход иду. Через три дня. Представляешь, мои одноклассники сюда приезжают, чтобы в горы пойти. Я по ним так соскучилась, особенно по Майке, и так рада, что они приедут, потому что мама бы меня всё равно туда не отпустила…

Она оборвала сама себя и сказала уже серьёзно. Так, чтобы Таль понял её ответ на его признание:

– Таль, пойдём с нами.

Тарас примчался по первому же Янкиному звонку. Вместе с Юлей. Бабушка охала-ахала, смотрела выразительно. Янке даже смешно стало: будто человек обязан до тридцати лет жениться! Тарас привёз ей тот же рюкзак, с которым Янка ходила зимой. Она обрадовалась ему, как старому приятелю. «Лучшие спортсмены»? Зато Янка уже была в Крымских горах, а они – нет. От предвкушения встречи всё внутри у неё пело и дрожало. Но было ещё одно очень важное дело.

– Тарас… С тобой хочет один человек поговорить. Это очень важно. Можешь с ним встретиться?

– Ну… давай? А что за сложности?

– Ну, надо.

– Надо так надо. Когда?

– Если можешь, сейчас.

– Ладно.

– Он будет ждать тебя у Лягушки. Ну, где камень ещё такой…

– Ты мне будешь объяснять, где Лягушка у нас! – Тарас обнял её за плечи. Он был необыкновенно счастливый все эти дни. Бабушка тихонько крестилась на образ в углу, и Янка явно слышала в её молитвенном шёпоте «Юлечка».

– И кто этот загадочный «он»? – допытывался Тарас, натягивая футболку.

– Иди, иди, узнаешь.

Как только Тарас вышел за калитку, Янка набрала Талю.

Глава 3

Встречи

Мама хотела проводить её до Симферополя, но Янка наотрез отказалась. Что за детский сад? И ей надо было собраться с мыслями. В автобусе она забилась на последнее сиденье у окна, поставила рюкзак между ног, зажала его коленками. Отвернулась к окну. Автобус был полон туристов, загорелых, закончивших свой отпуск, они ехали в Симферополь, чтобы разлететься по своим далёким городам.

Таль. Надо подумать о Тале. Устроив ему встречу с Тарасом, Янка дома, конечно, не усидела. Озираясь, боясь, что кто-нибудь её окликнет, она добралась до Лягушки, увидела, что Таль и Тарас встретились, вот пожимают друг другу руки, и Таль начинает говорить. Из-за прибоя, ветра и музыки, которая вечно гремит в пляжных кафешках, ничего не слышно, но Янка, спрятавшись за камнем, отлично видела и дядьку, и Таля. Тарас сел на песок и взглядом велел Талю тоже сесть. Он слушает. Он молчит. И Янке страшно. Страшно за Таля, страшно, что Тарас сдаст его каким-нибудь органам (кто у них тут отвечает за пожары в лесах?), страшно, что не простит. Она силится услышать хоть слово и понимает, что бесполезно. И подходить нельзя. Это Янка тоже понимает. Есть события, которые касаются только двоих людей. Таль уткнулся головой в сомкнутые на коленях руки. Янке показалось, что он плачет. Может быть, так оно и было, потому что Тарас обнял его за плечи и притянул к себе. И так они сидели долго-долго.

Когда Тарас вернулся, Янки дома не было. Мама отправила её в магазин. А когда она вернулась, уже приехала с работы Юля, от Тараса не отходила, не спрашивать же при ней. Да и как спрашивать? Янка только поглядывала на дядьку, но он делал вид, что не понимает её взглядов. Сажая её сегодня в автобус, Тарас сказал:

– Осторожнее там, по скалам не скачи!

Вот и всё. С Талем ещё непонятнее. Вечером они гуляли со Светкой и Дашей. Даша сильно отравилась на своём дне рождении коктейлем Шрамко и Иванова, ничего не помнила или делала вид, и Янка тоже сделала вид, что ничего не было. Вечером они зашли за ней как ни в чём не бывало. А потом встретили Таля и Захара. Весь вечер они ходили по Посёлку вместе, смеялись, зашли за близняшками Ясько, а за Шрамко и Данилом, конечно, нет, перемыли им и Оксане косточки, но ни разу ни словом, ни жестом Таль не намекнул Янке, чем закончился его разговор с Тарасом. И о разговоре с ней тоже не напомнил. Только смотрел. И пошёл провожать. Они молчали всю дорогу. У калитки долго целовались. Янка спросила про поход, но Таль сказал, что не пойдёт, а почему, объяснять не стал. И вот сейчас Янка едет в Симферополь, и уже через два часа она увидит и Майку, и Варю, и Рябинина… и будет думать о Тале.

– Я сделала это! – шепнула ей Майка в ухо при первом же объятии.

– Что?

– Ну… это! Я сделала!

Майка смотрела на Янку сияющими глазами, ожидая, что вот-вот она поймёт. Янка наконец поняла.

– Серьёзно?

– Да!

– Янка! – Юлька Озарёнок, Настя, Катя повисли на ней, отделяя от Майки и её новости. И Янка обнималась с ними, улыбалась, а внутри стояла растерянность от Майкиного «я сделала это» и хотелось скорее обсудить.

– О, значит, это и есть ваша легендарная Яна Ярцева?

Физручка Аннушка оказалось маленькой и худенькой, в толпе школьников Янка бы её и не заметила, ну, разве что рюкзак у неё был огромный, больше, чем у мальчишек. Аннушка улыбнулась, сказала:

– Меня зовут Анна Сергеевна. Обещаешь меня слушаться?

– Конечно! – улыбнулась Янка. И правда хорошая.

– Ну и славно! Так! – крикнула она, и вдруг в одно мгновение стало понятно, кто здесь главный. – От меня не отходим. Сейчас встречаемся с нашим инструктором, потом меняем деньги, потом дам вам пять минут на туалет, закупку жвачек и прочей гадости, только помните, что всю гадость вам придётся нести на себе. Без фанатизма, пожалуйста. Напоминаю также, что в походе не курят, а за спиртное расстреливают.

На этих словах Янка увидела Рябинина. Он стоял рядом с Ивлиным и Листовским и делал вид, что её не замечает. У Янки испуганно дёрнулось сердце – верх-вниз, вправо-влево, ещё и ещё… Но заперто, заперто глупое сердце в камеру грудной клетки, не вырваться, не убежать. Ивлин улыбнулся, Листовский сдержанно кивнул и толкнул Рябинина локтем. И тогда тот поднял глаза. Да успокойся же, Янка! Это просто Ряби-нин! Ну, красивый. Ну и что? Янка кивнула ему и отвернулась поскорее.

– Так, всё, выдвигаемся! Яна Ярцева, ты ведь знаешь, где тут камеры хранения? Нас там будет инструктор ждать.

– Да, пойдёмте.

Янка ухватила Майку за локоть.

– Ну?

– Что?

– Рассказывай! Ну, как это…

– А, – отмахнулась Майка, – шуму больше, ничего особенного! Вообще не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор?

– Больно?

– Ну… скорее неприятно. Ну так, не то чтобы… не знаю.

Янка переваривала. Вот её Майка. Абсолютно такая же, нисколько не изменилась! А на самом деле она перешла эту границу, она по ту сторону баррикад, она ЗНАЕТ, она сделала это.

– Ну и кто счастливый избранник?

– Как кто? – изумилась Майка. – Костик, конечно.

– Вы же поссорились!

– А, опять помирились!

Ничего не изменилось. Будто не было этого крымского года. И Майка такая же, и Рябинин смотрит так же, и так же шутит и подкалывает Терка Ивлин. Листовский и Юлька Озарёнок идут за руки. Варя… Янка поискала её в толпе. Нашла. Отвернулась. Не было сил даже кивнуть. Показалось, что Варя вытянулась и похудела. Янка боялась смотреть на неё. О чём им говорить? Не о чём. Она довела всех до камеры хранения и с головой нырнула в разговоры, в обнимашки-целовашки, только бы не встретиться в общем круговороте с Варей! Даже Рябинин удостоил её крепким объятием, похлопал по спине… А Герка вообще чмокнул в щёку, сказал:

– Всё хорошеете, Яна Батьковна!

– А то! Да и вы, в общем-то, не отстаёте.

– Стараемся, стараемся… Ну и как вам тут живётся, на курортах?

– Отлично живётся!

– Ребята, познакомьтесь! – перекричала всех Аннушка. – Это наш инструктор Тарас Васильевич!

Рядом с Тарасом стоял Таль. Оба еле сдерживали улыбки, глядя на ошарашенную Янку.

Глава 4

Ишачья тропа

Тарас поздоровался и стал руководить распределением продуктов по рюкзакам. Янке досталось два пакета риса, пакет гречки и две пачки печенья. Рюкзак сразу потяжелел. Ничего, она сильная, она помнит Новый год, она сможет. Потом Тарас отправил её за билетами на троллейбус до Перевального. Янка посмотрела на Таля выразительно, но Майка тут же вызвалась идти с ней, и Таль, улыбнувшись, остался. Они с Майкой шли к кассам, держась за руки, как совсем давно, в детстве, и Янка всё думала: как же хорошо снова увидеть их всех! Хотя бы ненадолго!

Майка рассказывала про дорогу, что ехали бесконечно, играли в «Крокодила» и «Ассоциации», как Ивлин с Ахатовым бегали в Пензе за мороженым и чуть не отстали, как Аннушка их в пять утра разбудила, чтобы они посмотрели Волгу, что Листовский, представь, научился играть на гитаре, и так хорошо у него получается, что с Юлькой они помирились, она ревнивая до фанатизма, прямо посмотреть никому на её ненаглядного Артёма нельзя, а Варя…

– Ой, прости, тебе, наверное, неприятно?

– Что?

– Ну, про Варю…

– Да мне параллельно. Правда, Май. Вообще всё равно.

– Ну, ладно… Она стала чемпионом области среди юниоров, и её пригласили в школу олимпийского резерва в Нижний Новгород учиться.

– Поедет?

– Да, конечно! Она же фанатеет по спорту. Конечно, поедет!

– И папочке моему мешать не будет, – усмехнулась Янка. И тут же разозлилась на себя и на Майку: вот надо было так день испортить?

Майка виновато топталась рядом, пока Янка покупала билеты. Потом сказала:

– Вы с ней не говорили?

– О чём, Май?

– Ну, так… Она же нормальная девчонка. Она же не виновата.

– Я тоже не виновата. Давай не будем об этом, ладно?

– Ладно, – усмехнулась Майка. – Сменим тему. Я в колледж поступила. В педагогический.

– Куда?!

– В педагогический колледж! – расхохоталась Майка, видя Янкино лицо. – Да достала эта школа! И родоки достали, не могу уже… А при колледже общага, свобода!

– И как тебя отпустили?

– Да чего там, недалеко же, всего-то сто кэмэ, буду на выходные ездить. «И звонить каждый день», – передразнила она, видимо, маму. – Да они только рады, Янк. Отец говорит, что уже с ума со мной сходит и что там я узнаю, почём фунт лиха, и научусь быть самостоятельной.

– Не знала, что ты хочешь быть учителем…

– А чего? Они прикольные! Ну, малыши. Там учителей начальных классов готовят. Мне нравится. Да и подумаешь, какая разница, на кого учиться? Я же не шибанутая на спорте, как Варька, или на театре, как Соня, так что всё равно, где. Уж лучше, чем юристом или менеджером.

– Ну да, – согласилась Янка. И подумала, что тоже бы пора подумать о том, куда дальше. – А поступать трудно?

– Да вообще фигня! ГИА и собеседование. У них там и конкурса-то нет, недобор, наоборот, не престижная профессия.

Пока Таль водил ребят в обменник, Янка накинулась на Тараса.

– Не мог мне сказать?

– Ну… решил сделать сюрприз!

– А Таля зачем взял?

Тарас нахмурился, подтянул лямки рюкзака, поправил клапан, сказал, не глядя на племянницу:

– Он теперь со мной работает. Летом на маршрутах, с осени возьму к себе помощником в заповедник.

Янка так и застыла. Он взял Таля в заповедник, который Таль поджёг?

В троллейбус они еле впихнулись. Было тесно, рюкзаки свалили в кучу в проходе, сидели друг у друга на коленях, давясь жарой. Аннушка пересчитала их по головам. Янка оказалась зажатой между Рябининым и Лёшкой Ахатовым. Чувствовала Сашкино плечо. Таль торчал на подножке, на Янку не смотрел. Было просто ужасно сидеть вот так.

– Как дела? – спросил Рябинин.

– Лучше всех. Как сам?

– Тоже хорошо.

От него непривычно пахло табаком. Значит, курить стал. Скорей бы уже Перевальное!

В Перевальном выгрузились из троллейбуса, и Тарас сказал:

– Сейчас поднимемся по Ишачьей тропе, потом пройдём по плато и остановимся у Мраморной пещеры. Сходим на экскурсию и заночуем где-нибудь там. Старайтесь не отставать, не терять друг друга из виду, воду не пейте, а то большая нагрузка на сердце будет. Рот сполоснули – выплюнули. Таль, ты замыкающим.

Все, конечно, посмотрели на Таля. Он сдержанно кивнул.

Они вышли на тропу и стали подниматься – в горы, в горы! Рюкзак оттягивал плечи, но Янке было легко, будто сам дух гор тянул её всё выше и выше. Сначала она шла рядом с Талем, но скоро ей надоело плестись в конце, тем более что разговаривать на ходу было неудобно, и она, обогнав бывших одноклассников, вырвалась вперёд.

– Это из-за акклиматизации, – будто извиняясь, что ребята так долго ползут в гору, сказала Тарасу Аннушка. – Вообще-то они очень спортивные.

– Конечно, – сдержанно отозвался он. – Втянутся.

Они стояли втроём на тропе, там, где лес кончился, начинались холмы, и смотрели, как тянутся по тропинке сначала мальчишки, потом девочки, какие у всех тяжёлые, раскрасневшиеся лица. Рябинин шёл первым. Поглядывал на Янку и опять утыкался взглядом в землю. Бедняжка.

– Надеюсь, ты не будешь задаваться, – сказала Аннушка, и Янка стремительно покраснела.

– Ничего, ничего, ребята, теперь по Ишачьей тропе наверх, там большой привал! – говорил каждому подходившему Тарас.

– По Ишачьей?! – закричала Юлька. – А это что было?

– Ну так… предчувствие, – улыбнулся Тарас. Сорвал травинку, сунул в рот.

Мальчишки делали вид, что не тяжело ни капельки, девчонки стонали и падали на рюкзаки. Майка выглядела ужасно сердитой. Сказала Янке:

– Только из-за тебя я готова на такие жертвы. Попробуй не оценить!

– Я ценю, ценю! – засмеялась Янка.

Был ветер, и было хорошо. Весь мир оставался позади, внизу. И отсюда казалось, что все дороги по плечу. На яйле дули особенные ветра. Надували парусом рубашки, раздирали склеенные потом ресницы, выдували всё ненужное и пустое, надуманное, то, что не имело отношения к этим горам и этим облакам, неспешно идущим к морю, и к этому неумолчному треску яйлы – то ли кузнечики поют в выгоревшей на солнце траве, то ли сама земля.

Шагать по яйле – это вам не в гору топать. Все разом повеселели после привала, достали фотоаппараты, стали травить анекдоты, опять окружили разговорами Янку. У Мраморной пещеры спустились в ложбинку, скрытую кустами орешника. Побросали рюкзаки. Но Тарас не дал расслабиться. Отправил девочек за хворостом, сам с мальчишками пошёл за водой. Аннушка варила гречневую кашу.

Глава 5

Над облаками

Вечером Таль срезал для Янки посох из орешника. Обстругал перочинным ножом, поглядывая на звёзды. Листовский тренькал на гитаре. В одиннадцать вечера Тарас разогнал их по палаткам.

– Завтра тяжёлый переход. Если не выспитесь, свалитесь ещё до подъёма.

Поворчали, конечно, но разошлись. Янка с Майкой ещё долго шушукались в палатке. А утром Таль вручил Янке посох, сказал:

– Подъём тяжёлый. Может, и не пригодится, конечно…

– Спасибо.

Янке казалось, что он всё чувствует и всё знает, её Таль. Хотя она никогда про Рябинина ему не говорила.

– Выдвигаемся!

Сначала шагать было весело. Подъём был почти незаметный, тут и там сверкали лиловые кочки чабреца и можжевеловые проплешины, цвели по обе стороны тропинки неизвестные Янке пушистые цветы, похожие на белые, подсвеченные солнцем и спустившиеся к земле облака. Но впереди вставал Чатыр-даг, и Янка его заранее боялась. Будто услышав её страхи, небо усмехнулось и нагнало туч. Бросило на подступы к Чатыр-дагу холодный ливень. Утро было солнечным, и девчонки выдвинулись в путь в шортиках и футболках. А сейчас пришлось прятаться под деревьями, судорожно доставать из рюкзаков штаны, куртки и накидки. Дождь лупил по листьям и капюшонам дождевиков, будто сотни ледяных пуль вонзал. Тропа текла наверх, как тягучая украинская песня, и казалось, что нет ей конца. Но когда она всё-таки кончилась, они вышли к краю обрыва, и там, внизу, клубился туман, белый и густой, и правда похожий на молоко, как часто пишут в книжках, Янка первый раз такой видела. Они стояли на краю, смотрели вниз, и Рябинин сказал:

– Это же облако!

Янка глянула на него. В тёмных глазах, окаймлённых влажными от дождя ресницами, отражалось облако, лежащее на плечах Чатырдага.

– Мы выше облаков! – улыбнулся он. И Янка подумала, что ей до сих пор чуть-чуть больно, где-то в сердце и в животе, когда она на него смотрит.

Подошёл Таль, сунул ей в руку «Барбариску». И Рябинину тоже. И всем остальным, кто уже забрался и кто только подходил. Янка сосала «Барбариску», смотрела на Таля, слушала Рябинина, но чувствовала только ветер и облако внизу, и небо с серыми лоскутами туч.

На ночёвку встали в буковом лесу. Поставили палатки, насобирали хворост и стали сушиться у костра. Янка всё время чувствовала Варин взгляд. Виноватый. И ещё Янка чувствовала, что Варя хочет к ней подойти и не решается. И правильно. О чём им говорить? Как там мой папа поживает? Но Варя всё-таки не выдержала и подошла.

– Только не думай, что мне это нравится. Я твоего отца терпеть не могу.

– Зато он вас сильно любит, – насмешливо, хотя и не собиралась, хмыкнула Янка.

– Я знаю, ты думаешь, что я тоже виновата. А что я могла сделать? Я вообще не знала, что это твой отец!

Янка молчала. Смотрела на Варьку свысока.

– Не переживай, я его скоро выпру.

– А зачем? – пожала Янка плечами и сделала равнодушное лицо. – Мы туда всё равно не вернёмся. Нам и здесь хорошо. У мамы друг появился, богатый, молодой. У меня тоже всё отлично, такие мальчики в классе – закачаешься, да и вообще… море, тепло…

– Всё равно! – крикнула Варька зло, еле сдерживая слёзы.

– Да как хочешь, мне-то что? – и, отвернувшись, Янка пошла к своей палатке. На душе было противно.

Устали так сильно, что даже на долгие посиделки сил не было. Поиграли в «Мафию», но тоже вяло, без азарта. Рябинин смотрел на Янку через огонь долгим взглядом. Янка знала, что он думает о ней. Может быть, даже любит. Поздно, Сашка, поздно.

В полсантиметре от твоей души,

В полдюйме от твоей любви,

В секунде от твоих признаний,

От рук твоих – в полуглотке затменъя

И чада дымного,

На волоске от страсти,

В мгновении от неясного намёка

На счастье с тобой.

…В тысячах дней, вёрст и дум

От тебя…

Тарас налил себе чаю и сказал, посмотрев почему-то на Янку, а потом на Таля:

– Расскажу вам одну историю, хотите? Конечно, все хотели.

– Когда я был такой, как вы… нет, даже постарше чуть-чуть… в общем, я занимался скалолазанием. А снаряжение, особенно верёвку, достать было очень сложно, тем более пацану. Ну не было ничего тогда, в магазинах пусто, Интернет ещё не придумали. В общем, мы с пацанами лазали как-то по Чатыр-Дагу и там в одной пещерке нашли схрон.

– Чего?

– Ну припрятал кто-то там три рюкзака и три мотка верёвки, железо тоже всякое, карабины там, спусковухи… Ну, это для нас такое богатство, вы даже не представляете! Ну и мы, конечно, стырили.

Янка уставилась на дядьку: ничего себе признаньице!

– Угу. Но только верёвку. Потому что… ну, было видно, что верёвки полно у людей и вообще вся снаряга такая модная, навороченная, и рассуждали мы примерно так: ну возьмём мы два мотка верёвки, нам её негде больше брать, а тут видно, что богатеи. Дураки мы тогда были ужасные. В общем, забрали верёвку, все остальные вещи прикрыли, как они были, и ушли. День-два переждали в лагере, никто, вроде, не ходит, свою верёвку не ищет. Ну и ладно, решили мы, значит, им она не больно и нужна. И начали на ней тренироваться. Я и ещё два моих приятеля. И вот один раз подо мной верёвка эта лопнула. Хорошо, недалеко от земли, я только ушибами отделался. Но больше мы на ней лазить не стали, конечно. А года через два я в одном походе встретился с семьёй: муж, жена и сын. И они рассказали мне, как у них однажды верёвку тут украли. Ничего не взяли: ни рюкзаки, ни железо, только верёвку. А они хотели лезть в одну пещеру на Караби, в Бузулук. Это одна из самых больших пещер у нас, необорудованная. Ну, а раз верёвку украли, полезть они не смогли. Вернулись домой ни с чем, расстроенные, конечно, злые… А дома узнали, что верёвка бракованная была, вся партия. И если бы они на ней полезли, то обязательно бы разбились.

– Получается, что вы спасли им жизнь? – насмешливо спросила Аннушка. – Тем, что своровали?

– Получается, что так, – спокойно ответил Тарас и смотрел по-прежнему на Янку.

– Как же вы на ней не разбились с друзьями? – спросил Терка.

– Ну, в нас весу-то было… не взрослые же ещё. И лазили, слава Богу, не высоко, тренировались только.

Ночью пришёл ветер. Он шёл по кронам деревьев семимильными шагами, ровный, большой, он гудел всю ночь где-то там, высоко, где только звёзды и небо. Янка лежала в палатке и думала про Тарасову историю. Почему он её рассказал? Будто ей одной. Что он ей хотел сказать? Что плохой поступок не всегда плохой? Если он про папочку, то зря старался, она его никогда не простит! А если и простит, то никогда никому в этом не признается, уж точно.

Но тут же Янка поняла, будто по голове её стукнули: это не про папу, это он про Таля! Да, ну и чью жизнь спас Таль своим поджогом? Вон какие страшные шрамы у Тараса! Как его Юля только не бросила? Янка чувствовала, что ещё немного, и она поймёт, что хотел сказать Тарас своей историей, ещё чуть-чуть, и она поймает его мысль за хвост, но сон накатывал волнами, а мысль ускользала.

И второй день, и третий они шли и шли. Уставали уже меньше, втянулись. Горизонты распускались сказочными картинами, в которых было так много воздуха и света, что хотелось зажмуриться или закричать от восторга. Они и кричали.

На поляне МАН нашли выложенные камнями спирали.

– Место силы, – сказал Тарас. – Сюда даже специально шаманить приезжают.

Все, конечно, бросились шаманить. И фотографироваться на обрыве. Рябинин схватил Янку за руку и потянул за собой на обрыв. За талию обнял так по-свойски, что она даже не успела посопротивляться. Ивлин щёлкнул фотоаппаратом.

– Фотографию-то пришлёшь? – ещё не освободившись из кольца Сашкиных рук, тихо, почти шёпотом спросила Янка.

– А надо? У тебя, вроде бы, личный фотограф появился? Как бишь его там… Глеб Арсеньев?

Янка чуть не поперхнулась. Ага. Комментарии мы не оставили, но просмотреть просмотрели. Отслеживаешь, значит, Сашенька, наблюдаешь? Молча, издалека. Ладно… Вдруг Янка поняла, что совсем забыла Глеба, что был он где-то в другой жизни, такой далёкой, что даже смешно, как она могла его любить и надеяться на что-то.

Тарас сказал, что пора двигаться дальше, и все застонали, заныли, набрасывая рюкзаки. Одна Варя всё делала молча и в ту же секунду. Спортсменка!

Дальше были Демерджи и Джурла. Их опять настиг дождь, и пришлось ставить палатки и вставать на ночёвку раньше времени. После дождя Янку с Майкой отправили мыть котлы – они были сегодня дежурные по посуде. Пока отмывали остатки обеда, Янка рассказала про Таля. Про его отца и про то, как она им помогала.

– В общем, хорошо, что вы приехали. Я бы всё равно не смогла поехать домой. Все деньги на них ушли.

– Ну и глупо, – сказала Майка.

– Май, им реально есть было нечего!

– Ты, Янка, ненормальная! Ты хочешь в одиночку мир исправить. А его никто не исправит. – Майка смотрела то ли насмешливо, то ли участливо, и это разозлило Янку ещё больше.

– Ну и что! И я не собираюсь ничего исправлять, просто… мне самой так спокойнее и вообще. Пусть я только одному человеку помогу, это неважно. И не говори, что это эгоизм!

Майка плечами пожала: мол, и не собиралась даже. И было понятно, что как раз это она и собиралась сказать.

– Ты не видела всего этого, Май. Ну, ладно Таль, он уже большой, но вот сёстры его, особенно Маруська. Представляешь, она ни разу в жизни не ела шоколадных конфет! Я когда к ним пришла, принесла, она тогда их только попробовала!

– Ну и что? Подумаешь, конфеты! Не хлеб ведь.

– Ну да как… – Янка замолчала. Она не могла объяснить. Конфеты, конечно, не хлеб. Подумаешь, трагедия! Зубы целее будут. И всё-таки, всё-таки…

– Ладно, Май, забыли…

– Ну чего ты сразу обижаешься?

– Да не обижаюсь я… просто…

Договаривать не стала. Как-то Майка поглупела за этот год. Всё ей надо объяснять.

А раньше они друг друга понимали с полуслова. Мимо прошёл Таль с охапкой хвороста, весело посмотрел на девчонок. И Янка поняла, что соскучилась. По нему, когда они вдвоём.

Глава 6

Между травой и космосом

Трудно делать вид, что человека не существует, когда идёшь пять дней подряд бок о бок, спишь в одной палатке и ешь из одного котелка. Тем более, если раньше этот человек много для тебя значил. В последний вечер ночевали на Караби. Караби – это огромное плато, самое большое в Крыму и очень красивое. Они стояли в ложбинке на краю, у старого колодца рядом с буком. Вдруг Янка увидела, что Вари у костра нет. Тарас рассказывал про «чёрного спелеолога», Аннушка заваривала чай, ребята все сидели тут, кроме Вари. И Янке как-то не по себе стало. «Подумаешь, – тут же одёрнула она себя, – куда она денется? В туалет, наверное, пошла». Но Варя всё не возвращалась и не возвращалась. Таль перехватил Янкин взгляд и кивнул куда-то в сторону раскинувшейся за её спиной яйлы. Янка оглянулась и увидела, что там, в совершенном одиночестве, бродит кто-то. Она незаметно встала и отошла от костра.

Вообще-то ей не хотелось с Варей разговаривать. И что она скажет сейчас, когда подойдёт? Но ноги двигались, будто против её воли. Варя посмотрела на Янку удивлённо и села на груду белых камней, среди которых росла трава. Молчаливо лежала перед ними Караби.

– Сначала, – сказала Варя, не глядя на Янку, – было, вроде, ничего. Мама была такая счастливая, он со мной не очень-то разговаривал, да я и сама, когда узнала, что он твой отец… Но он всё время придирался. По всяким мелочам. То дверью я громко хлопаю, то на столе не прибираю, то могла бы посуду помыть… Будто я не мою! И вечно всё ему знать надо: где была, с кем была, какие оценки, как тренировка прошла… Изображает из себя доброго папочку! А сам всё время лезет не в своё дело! У меня тренировки допоздна, я еле до дома дохожу, а он тут со своей посудой. Маму стал уговаривать, чтобы она с работы ушла. Ну, она, конечно, ни в какую. «Ты, – говорит, – поиграешь и бросишь, а мне дочь растить». Они и не ругались даже, а так всё, шутками, любовь ведь… А я прямо видеть их не могла! Даже сбежала однажды.

– Сбежала?

– Да. Два дня у Сони ночевала. Потом мама меня нашла, уговорила вернуться. Ну, ты же её знаешь, она чуть что – сразу в слёзы. Я терпеть не могу, когда она так меня заставляет слушаться, через слёзы…

Янка не знала. Она вообще Варину маму видела пару раз всего. Ну, не пару. Но даже имени не помнила бы сейчас, если бы не папа. Варя рассказывала и рассказывала, будто всю скопившуюся желчь, обиду и вину хотела вылить сейчас, затопить ими всё плато. Янка и узнавала и не узнавала в её рассказах своего отца. Он всегда был строгим и с Янкой, и с Ростиком тоже. Но он и щедрый был, и внимательный, он никогда не говорил «мне некогда», «отстань», «не до тебя»…

– Что тебе подарили на Новый год? – перебила вдруг Янка.

– Что?

– Что они тебе на Новый год подарили?

– Кроссовки новые… А что?

– Ничего. Извини, что перебила.

Но Варя всё равно замолчала и дальше рассказывать не стала. Они сидели рядом, и Янка думала о Варе и отце. Разве приятно, когда чужой человек свои права качает? У неё бабушка с дедом, родные, любимые, и то Янка еле терпит и всё время срывается, а тут какой-то мужик чужой… Янка бы, наверное, тоже сбежала.

– Это ведь твоя мама его не простила, – вздохнув, сказала Варя.

– В смысле?

– Ну… он не хотел от вас уходить. Твоя мама про них узнала и его выгнала.

Янка не ответила. Она смотрела на Караби, залитую лунным светом, и отчего-то казалось, яйла медленно течёт, движется, и пыталась вспомнить те дни, когда всё началось. Она ничего не замечала. Совсем. Была погружена в какие-то свои заботы. Родители и раньше ссорились. Но в этот раз не было ни криков, ни маминых истерик, ни папиного «я больше так не могу». Были тихие разговоры за закрытыми дверями. Потом их и вовсе отправили жить к бабушке Ане. Потом сообщили о разводе и отъезде.

– Он даже не сразу стал с нами жить, – всё так же уткнувшись подбородком в колени, сказала Варя, – где-то в октябре переехал.

Это сообщение повисло в Янке тугим комком сухой, пряной травы. Вдруг, в один миг, всё встало на свои места. Мама из жалкой стала гордой. Они перестали быть брошенными. Они те, кто не простил предательства. И сразу стало легче. Гораздо.

– Спасибо, Варь.

Варя подняла на Янку испуганные глаза. Янка усмехнулась. Варя её не поймёт. Это трудно понять, наверное. Но Варя кивнула и сказала тихо:

– И тебе. Ну, что поговорила.

Они так и сидели на вершине холма и смотрели на спящую Караби. Хотя, наверное, правильно было бы сказать «спящее», плато всё-таки, но Янке Караби почему-то всегда представлялась женского рода. Яйлой её тоже называют.

Янка задрала голову вверх. В небе висели огромные хрустальные звёзды. Янке вдруг показалось, что они с Варей сидят на таком маленьком пятачке травы и камней, а вокруг – сплошной космос. КОСМОС. Чёрный, бесконечный. И они летят в нём вместе со всей планетой, вместе со всеми людьми, с их страданиями, радостями, войнами, и кто-то в эту минуту рожает нового человека, то есть даже не так – вот именно сейчас, в эту минуту, пока Янка думает свою мысль, родилась, наверное, целая тысяча детей, которые будут расти, взрослеть, мучиться и радоваться, а крохотный пятачок травы и камней так и будет лететь в космосе. И это никак не остановить. Янка погладила рукой траву. Она ощутила себя нитью, связывающей траву и звёзды. От этого было и страшно, и весело, и как-то торжественно.

– Как ты думаешь, – спросила Янка, – он когда-нибудь к нам вернётся?

Варя пожала плечами. Но всё-таки она была ужасно честная, эта Варя, и она сказала:

– Прости, но мне кажется, что там любовь. Ну, в смысле на самом деле, навсегда.

Может, даже родят кого-нибудь… Так что когда мне предложили эту школу спортивную… ну, учиться, я сразу согласилась, даже их спрашивать не стала. Вернёмся вот из похода и поеду.

– Хорошая школа?

– Да какая мне разница? Лишь бы от них подальше… Но знаешь, так странно: я бы раньше до потолка прыгала, если бы мне там предложили учиться, а теперь вот еду, а никакой радости.

Янка подумала, что хорошо её папочка устроился: тут нарожал, разлюбил, другую полюбил, ещё нарожает… «Любовь… навсегда…» С её мамой он, наверное, тоже так думал. Уж детей тогда не делал бы, что ли! Чтоб не мучались! Янка усмехнулась: ага, она прямо вся такая замученная! Глупости всякие лезут в голову! Как там бабушка в первом письме писала: «Сердцу ведь не прикажешь, с места не сдвинешь». Янка тогда на эту фразу сильно разозлилась, а сейчас вдруг поняла, что сама она – не лучше. Вот она два года назад жить без Рябинина не могла, а сейчас смотрит на него, как на красивую картинку, и всё. А полгода назад с ума сходила по Глебу, а теперь и не вспоминает даже. Может, влюбчивость передаётся по наследству? Неужели и с Талем будет также? Но она не хотела в это верить. «Просто они все были не мои, так… проходящие. А Таль – настоящий. И он – мой».

Последнюю ночь решили совсем не спать. То Аннушка, то Листовский пели песни под гитару, кто-то им подтягивал, кто-то просто слушал. Янка смотрела на каждого и будто прощалась. Правда ведь неизвестно, когда теперь увидятся. Восемь лет они учились вместе, дружили, а сейчас, всего за год, такими далёкими стали! И даже Майка. А ведь казалось, что ничто их не разлучит, что такая дружба на всю жизнь, и всю жизнь будут понимать друг друга с полумысли! Но вот пять дней идут бок о бок и даже не о чем поговорить… Ну, обсудили Майкино большое событие, её поступление в колледж, ну рассказала Янка про Глеба, про зимний поход, про Таля и даже чуть-чуть про Дашин день рождения, но без подробностей, потому что боялась, что Майка нарушит что-то своими вопросами и комментариями. Про Таля Майка сказала:

– Да ну… Какой-то он не прикольный. Глеб хоть стильный такой был, харизматичный, а этот… какой-то неотёсанный.

– Ну, у нас с тобой всегда были разные вкусы на парней, – усмехнулась Янка. «Неотёсанный» Таль все эти дни как-то незаметно был рядом. Вроде, и не говорили ни о чём, Янка его даже не очень замечала, но стоило ей упасть на спуске, как кто-то помогал подняться, и этот «кто-то» был Таль. А когда Рябинин подходил, вроде, просто так, но Янка нутром чувствовала, что не просто, и Таль тут же оказывался рядом, спокойно вставал по другую сторону. И Янка уже не сомневалась, с кем её сердце.

Глава 7

Хорошо бы нам жить с тобой…

Поход закончили в Рыбачьем. День провели на море и вот уже погрузились в автобус на Симферополь. Янка хотела ехать провожать одноклассников до поезда, но был вечер, как обратно-то добираться? Она с каким-то непонятным облегчением обнялась с каждым и подумала, что да, лучше ей с Талем и Тарасом домой, чем с ними в Симферополь. Майка даже всплакнула.

– Ну, ты пиши… и приезжай. Пусть отец оплатит, чего он?

– Да ладно, Май, сейчас-то уже – когда, скоро школа начнётся.

– Ну, на Новый год!

– На Новый год постараюсь. Ты тоже пиши. А то забудешь меня в своём колледже…

– Тебя забудешь…

Автобус мигнул габаритными огнями и, чуть покачиваясь, повёз одноклассников в Симферополь. Янке было грустно.

Дом показался маленьким и тесным. Она уже знала этот секретик: когда возвращаешься из поездок, особенно летом, первый день кажется, что комната стала ниже и уже. Потом это проходит. Янка села на диван. Её комнату в скворечнике сдали, опять придётся мучаться на раскладушке! Пришла мама. Встала у стола.

– Яна… нам надо серьёзно поговорить.

Ого! Как-то Янка побаивалась таких слов и интонаций.

– Как твои ребята?

И Янка сразу поняла, что мама не знает, как начать «серьёзный разговор», что специально тянет.

– Хорошо ребята. Свои же, – усмехнулась Янка.

– Вот и хорошо! Рада, что ты… ну, что вы не растеряли связей, общаетесь…

Янка давно заметила, что если мама не знает, как сказать что-то важное, она начинает разговаривать штампованными, пафосными фразами, как плохие учителя в школе.

Янке тревожно стало. В прошлый раз это ничем хорошим не кончилось. Ну а теперь-то что? Замуж, что ли, выходит? Да ради Бога! Только если он будет изводить их с Ростиком, как папа Варю…

– Нам надо вернуться домой.

– Что?!

– Не кричи, – поморщилась мама. – Здесь никаких перспектив. Ни для тебя, ни для меня, ни для Ростика. У него, оказывается, большие проблемы в школе. Я с ним уже не справляюсь, ты мне совсем не помогаешь, ты скоро закончишь школу, надо думать о будущем образовании. Здесь ты не сможешь никуда поступить, ты даже языка толком не знаешь и вообще… Там у папы и у меня есть знакомые, всё-таки проще. Ростика вообще надо срочно увозить, он с какой-то шпаной связался…

– Да разобралась я уже со всеми! И там, что ли, шпаны нет?

– Яна! Ну, что ты так всё буквально воспринимаешь? И разве я не права? Про образование. И вообще: ты не хочешь домой?

– Ты весь этот год говорила, что наш дом здесь.

– Просто мы с папой подумали…

– С кем вы подумали?!

– Яна, ну зачем ты так? Он же всё равно твой отец, какая разница, что у нас с ним, ты ведь дочь, и он очень переживает…

Первое, что Янка почувствовала, было… облегчение. Домой! В свой город, в свою квартиру, где можно хлопать дверями, и где все предметы знакомы тебе с детства! Домой! Не надо будет мыть полы и слушать издёвки Шрамко! И тут же она будто с разбега врезалась в бетонную стену… Домой? Ведь они же гордые, они не простили, они уехали, а теперь они вернутся, и она пойдёт опять в свой класс, и все будут так сочувственно на неё смотреть, сочувственно, да, но с оттенком презрения – поманил папочка, вы и прискакали? И она, Янка, этому рада? Она так разозлилась на себя за это чувство облегчения, что заткнула уши. Она вспомнила Варины слова, все её рассказы, и вдруг всё сложилось у неё в голове, как пазл. Она чётко поняла, что они возвращаются не просто домой. Они возвращаются к нему. К папе. Возвращаются, потому что он попросил.

– Значит, ты его простила.

Мама покраснела. Опустила глаза.

– Я знаю, тебе трудно это понять… но мы всё-таки так долго с ним прожили. Нас многое связывает.

– Он же тебе изменил!

– Каждый человек может ошибаться.

Лицо у мамы – непрошибаемое. И голос. Янка прекрасно знала, что когда у неё такое лицо, её ничем не проймёшь, бесполезно. Она представила, как они снова будут жить в своей квартире, все вчетвером, завтракать вместе, вечером телевизор смотреть, ёлку на Новый год наряжать. Можно будет уже не думать о деньгах, не работать. Мама опять будет всегда дома… Ты же этого так хотела, Янка, ещё год назад, когда тебя только привезли сюда! А то, что он жил весь этот год с другой женщиной, спал с ней, целовал её – это забыть?

– Ты из-за денег к нему едешь.

– Что?!

– За ним ведь как за каменной стеной. Работать не надо. Напрягаться не надо. Он всё для нас сделает. Тем более теперь. Когда виноват.

– Ты многого не понимаешь, – устало сказала мама. Она постарела за этот год и подурнела, но Янке не хотелось её жалеть.

– Ты же мне сама говорила, что надо гордость иметь, что…

– Ой, Яна! – досадливо поморщилась мама. – Нет у меня сил на гордость! Вы растёте, надо о вашем будущем думать, а как я вас обеспечу? Продавец в ларьке… Ростик совсем от рук отбился, ты вся в своём Тале, до нас тебе и дела нет! Не до гордости тут!

– А гордость… она, значит, такая, да? Захотел – достал из кармана, захотел – спрятал?

– Ну хватит! – рассвирепела мама. – Ты сама живёшь, как за стеной! Возвела вокруг себя забор! Тебе ни до кого из нас нет дела! Ты знаешь, каково мне приходится на этой работе? Или ты думаешь, раз мне тридцать восемь лет, то всё кончено, я должна забыть о себе? А я тоже жить хочу! Хоть немного! Хоть какой-то просвет увидеть! А папа? Ты хоть раз подумала, каково ему там? Да, он полюбил другую, но он живой человек, живой, а не робот! Он имеет право и полюбить и разлюбить! Меня! А не вас! Ты хоть раз подумала о нём? Позвонила? Написала? Знаешь, как он там изводится, как скучает, не по мне, конечно, мне и не надо, но ты его кровь и плоть, он мучается от угрызений совести! Но разве тебе это интересно, ты же у нас всё про всех знаешь, живёшь сама по себе и всегда права! И я не к нему еду, потому что он не любит меня больше! Я просто еду! Я везу любимому мужчине его детей!

Она выкрикнула это и выбежала из комнаты, хлопнув дверью так, что лепесток штукатурки вспорхнул и шлёпнулся на пол. Янка ошарашенно стояла посреди комнаты. Это она ни о ком, кроме себя, не думает?! Она?! Янка села на кровать. Ей надо подумать. Хорошенько подумать.

Мама вернулась минут через десять. Лицо её было умытым и ещё влажным от воды, но от глаз не отступила слёзная краснота. Она сказала твёрдо и спокойно:

– Тётя Вика нашла мне там работу. Кассиром в банке. Мы будем жить в нашей квартире втроём. Если ты не захочешь с ним встречаться – твоё право. Но Ростику нужен отец. Если не хочешь понять меня – не надо, обойдусь. Но слушаться ты меня обязана! Мы уезжаем восьмого… Это через неделю. Собирайся.

Конечно, никуда она не поедет. Никуда. Она не игрушка, чтобы её туда-сюда за собой таскать. Ну куда она теперь отсюда? Это её земля. А Таль? Уехать от Таля? И от всей его семьи! Она ведь привязалась к ним ко всем, особенно к Пашуне. Как она без них? Ну, как, как… обычно. Жила же без них. Зато там – родной город, родная школа, бабушка с дедом, настольные игры по вечерам, дедушка у них «фанат-настольник», так он сам себя называет, белоснежная скатерть на столе, бормотание радио… Папа. Она не поедет. Ни за что не поедет. Она не сможет с ним ни видеться, ни жить в одном городе! Это просто глупо! Весь год она старательно взращивала в себе обиду и ненависть к нему, собирала по крупицам, холила, растила, а теперь – вернуться? Простить?

Янка не спала всю ночь. Ворочалась на скрипучей раскладушке, потом не выдержала, стащила бельё на пол.

– Что ты там возишься? – проворчала мама. Янка не ответила. Она весь день с ней не разговаривала. Нашарила в темноте спальник, расстелила, даже не стараясь всё делать тише.

– Дашь ты нам поспать в конце-то концов!

И опять Янка промолчала. Только обиделась ещё сильнее. Сегодня днём они с Ростиком разговаривали. Янка ему говорит:

– Оставайся со мной, чего тебе там делать?

А он:

– Там же папа.

Потом подумал и говорит:

– Тебе бабушка не разрешит остаться. Она маме всю неделю говорила, что папа, может, теперь и вернётся в семью. Откуда вернётся-то? От той тётки?

Так… понятно. То есть ни бабушка, ни Ростик ей не союзники. Если бы Ростик остался с ней, мама бы тоже осталась, никуда бы не делась.

Янка смотрела в побелённый потолок с подтёком дождевой воды в углу. Глупо, как всё глупо! Они вернутся теперь, и что? Что она скажет одноклассникам? Майке? Варе? «Я буду жить у Конопко», – подумала Янка и тут же отбросила эту мысль. Конопко она теперь тоже не нужна. У них теперь родственников полно. Таль говорил, что каждые выходные кто-нибудь из тёти-Нияриных приезжает, и всегда с подарками. Хотят даже ту половину дома обратно выкупить у Аверко. Нужна им теперь Янка с её апельсинами и творогом! Никому не нужна. Даже с Дашей нормально общаться после дня рождения уже не получалось. Светка уедет через две недели. Таль… Таль уйдёт работать с Тарасом в заповедник. Будет раз в неделю спускаться на побережье на сутки – и всё. Что же ей делать?!

Потихоньку, день за днём, из Янки выдавливали мысль о том, что можно не поехать, остаться, быть самой по себе. Бабушка радовалась, что «семья воссоединится», Ростик радовался, что увидит папу, по которому соскучился, и «тех» деда с бабушкой, мама делала вид, что ужасно любит папу и просто счастлива вернуться, краснела и смущалась, как невеста. Дед молчал. Янке было противно.

Дед с бабушкой, конечно, не разрешат ей остаться. Потому что маму надо слушаться. А она уже взрослая! Она – взрослая!

И вдруг её осенило. Минуту она думала. Потом достала телефон. Надо срочно переговорить с Майкой и всё уточнить.

Майка от идеи пришла в восторг! Ещё бы! Янка сама была в восторге. Только бы всё получилось!

«Да не боись! Я же говорю: недобор у них в этом году. Возьмут, куда денутся!»

«А ГИА? Я же не сдавала. Здесь другие экзамены».

«Ну и что? Там у них вообще какая-то система своя. Приедешь и сдашь! Слушай, ну как здорово, а! В общаге в одной комнате будем жить, да?»

«Ага… А если я не сдам? Я же тут весь год так училась… всё равно, что не училась».

«Янка, ну ты чего? Ты же у нас умница! Там и сдавать-то всего русский и математику. Ну и собеседование. Вот тут караул! Мурыжат так, что будь здоров! Но ты пройдёшь, с твоим-то обаянием! Знаешь, что? Я скоро поеду туда и поговорю с деканом, она нормальная тётка, расскажу всё про тебя в красках…»

«Не надо в красках…»

«Всё будет оки. Не переживай».

Но Янка переживала. Чем больше она думала о колледже, тем больше её захватывала эта идея. Свобода! Самостоятельная жизнь! И никто уже не сможет решать за неё, куда ей ехать, где жить и что делать! И ну и что, что колледж? Может, так даже лучше? Институт и потом можно закончить. Вот только как сказать об этом маме?

Янка разбирала сумку, в которой за год скопилось много всякого мусора, и нашла на дне стопку писем от бабушки. Перелистала, усмехнулась. Как только они приедут, этот её обман вскроется. И мама будет кричать, что это подло. А бабушка непонимающе спрашивать: «Но зачем, Яночка?». И Янка не сможет объяснить. Тогда она знала, зачем. Тогда это казалось очень важным. А сейчас… сейчас ей всё равно. Сейчас ей только одно и важно: чтобы её отпустили в колледж. И чтобы Таль её ждал.

– Мама, я решила поступать в педагогический колледж.

Ростик поперхнулся супом. Мама подняла на неё испуганные глаза.

– Он в Новореченске, всего сто километров от нас, буду приезжать на выходные.

Теперь уже и Ростик смотрел на неё во все глаза. Даже рот приоткрыл. Без одного зуба… Янка специально выбрала такое время, когда вся семья в сборе. Лучше сразу всё решить.

– Учителем, что ли, будешь? – спросил дед. – Хорошая работа. У меня сестра всю жизнь учительницей проработала.

Янке хотелось отмахнуться от него как от надоедливой мухи. Ну при чём тут сестра?

– Яна… а как же одиннадцатый класс? – беспомощно пробормотала мама.

– А зачем? После колледжа легче в институт поступить, там сразу на третий курс переводят, если хорошо учишься.

А здесь я учебу забросила, никакой институт не потяну на бюджет. Майка тоже туда поступила.

– Ну, с подружкой-то веселее, – сказала бабушка и внимательно посмотрела на маму. Так внимательно, будто хотела передать ей взглядом свою мысль.

– Но нет, Яна, такие вопросы так сразу не решаются, надо подумать, надо с папой посоветоваться, я…

– Я уже посоветовалась, – соврала Янка. И тут же решила, что вечером ему напишет. Так и напишет: «Я поступаю в колледж. Надеюсь, ты не против». Янка знала, чувствовала, что он не будет против.

Ей вдруг стало противно, что надо врать и выкручиваться. Она села за стол напротив мамы, отодвинула тарелку с остывшим супом и сказала:

– Ладно, я ещё не советовалась с ним. Я хотела поговорить сначала с вами. Потому что весь этот год я жила с вами, а не с ним. Мама, я уже взрослая! Даже Майку отпускают.

– Ой, да что ты мне про Майку, у неё свои родители есть!

– Да, и они дают ей право выбора. Мам, это хороший колледж. Правда.

– Ты уезжаешь из-за нас с папой?

Она говорила так, будто они были на кухне одни. Врать трудно, когда такой разговор.

– Я не знаю, – вздохнула Янка. – Отпусти меня, пожалуйста.

– Яна, давай мы потом об этом поговорим, – сделала мама ещё одну беспомощную попытку, и Янка еле сдержалась, чтобы не закричать: сколько можно юлить и прятаться за спину папы, бабушки, неизвестно кого?!

– Нет, мам, давай сейчас. Мне надо написать Майке, что я решила.

– Ну, так ты и решай, – сказал вдруг дед. Бабушка шикнула на него, но было поздно. Янка ему благодарно улыбнулась.

– Значит, я еду. Приятного аппетита.

Таль ничем не мог себя занять. Вот уже два дня, как они вернулись из похода. Потолки казались низкими, стены давили. Всё стало маленьким и тесным. В их доме жили две семьи – отдыхающие, а сами они ещё в июне перебрались в летнюю кухню. Так, сарай, который отец собирался снести, да всё руки не доходили. Теперь вот пригодился. Мама посветлела лицом, радовалась, что постояльцы у них, деньги на зиму будут. Курицы, которые привёз симферопольский дед, деловито ходили в загончике у забора. У Пашуни чесались зубы, он пускал слюни и гулил. Таль ходил между всем этим как неприкаянный. Мучался ревностью – что он, дурак? Не видел, что ли, как Рябинин на Янку смотрит? Терка Ивлин сказал как-то:

– Уже помирились бы, а то Саня мне весь мозг проел своей Янкой.

Таль не стал ничего уточнять. Зачем ему вообще надо было это говорить? Таль просто помощник проводника. Просто помощник. Да и что он может дать Янке? Вот эту хибару да лес с подснежниками… Даже сердоликовый браслет не смог подарить.

Вчера она позвонила. И сказала, что уезжает. Что возвращается домой. К ним. К суматошной Майке – даже не верится, что они с Янкой подружки. К Терке, с которым Талю захотелось подружиться, к симпатичной Юльке Озарёнок. К Сашке Рябинину. Хороший парень, что и говорить. Ко всем ним. К своей прежней жизни. К отцу. Таль смотрел на море. Янка сказала, что придёт в семь вечера. Сейчас только половина, но Таль уже не мог сидеть дома. Уезжает. Конечно, надо думать о будущем! Всем надо думать! За последние полгода он эту фразу слышит постоянно! А как о нём думать? Тарас вот тоже сказал:

– Надо всё хорошо обдумать, чем будешь заниматься дальше, как жить.

Когда Таль рассказал ему о поджоге, Тарас долго молчал. Так долго, что Таль не выдержал и разревелся не хуже Маруськи. Тарас не стал его утешать. Зачем-то начал рассказывать, что когда он учился в школе, Тал ев отец был у них вожатым и они вместе строили лодку. Сами чертежи делали, сами пилили, строгали, колотили, смолили. И долго плавали на ней потом. Таль не совсем понял, почему Тарас об этом рассказывает. Может, упрекнуть так хотел? Вот, мол, у тебя такой отец был хороший, а ты… А потом сказал, что надо учиться, что возьмёт к себе работать помощником и с начальством договорится. А потом видно будет. За год подыщут подходящее училище.

– Будем строить свою лодку, – пробормотал он совсем уж странно.

– Привет, Таль.

Таль обернулся. Янка стояла перед ним – тоненькая, светлая, грустная. Волосы собраны в хвост, белый сарафан. Новый. Он на ней такого не видел. И вся она какая-то новая.

– Мы уезжаем, – сказала Янка.

Таль кивнул. Он знал. Хоть она и хорохорилась вчера в компании, говорила, что «как же, ага» и «не дождутся!», смеялась, что её в чемодан не засунешь, но Таль-то видел: глаза тоскливые-тоскливые… Конечно, она поедет. Не так-то просто бросить маму и брата. Семью. Поэтому он молча взял её руку в свою и сказал:

– Я заведу электронный ящик. Я буду к Дашке ходить или в клуб. Я буду писать тебе каждый день. А летом ты приедешь снова. Да?

Янка уткнулась ему в плечо и заплакала. Она не хотела уезжать. Она хотела быть с ним всегда. Он только сейчас это понял. Но кто позволит, если им только пятнадцать?

Янка смотрела на тающую в темноте Феодосию и думала: почему у взрослых есть это право таскать их туда-сюда, как им вздумается? Её вырвали из той жизни, приволокли сюда, а стоило ей здесь найти себя и смысл всего, что с ней происходит, как её снова выдёргивают, с корнем, как сорняк с грядки!

Вдруг на одну секунду ей показалось, что по ту сторону окна на вечерней улице она видит ту девушку из роддома, которая отказалась от своего ребёнка, что она идёт под руку с парнем и везёт коляску. Но, наверное, ей просто показалось. Разве могла она её запомнить и разглядеть в сумерках? И разве так бывает, чтобы всё вдруг стало хорошо, справедливость восторжествовала и все были счастливы? Как мама сказала вечером того дня, когда она про колледж объявила, «всё равно кто-то остаётся в минусе». Это она вечером подсела к ней на лавочку под черешней. Сказала: «Ладно, если ты решила, поезжай, просто всё это так неожиданно, всё не привыкну, что ты уже взрослая…» Янка не чувствовала себя взрослой. Просто она знала, что может справиться теперь.

Колеса стучали, слова в голове тоже. Янка вытащила из сумки блокнот и ручку и стала записывать. Она никогда не осмелится показать это Талю, но ей нужно запомнить это самой. И никогда не забывать.

Хорошо бы нам жить в светлом домике, нет, даже в хижине

С соломенной крышей и окнами вместо дверей,

А лучше, чтобы вообще их не было:

Просто стены, и даже без крыши, с огромными дырами,

Чтобы всюду был свет.

Нет, лучше, знаешь, под пляжным навесом у моря…

Всё не то! Я хочу, чтобы ты

Из кипарисовых, тополиных и сосновых веток

Сложил нам шалаш,

Чтобы мы просыпались, а солнце

Светило, превращаясь в тонкие лучики-струны,

И ветер открывал бы калитку этого нашего чудного дома…

А знаешь, лучше вообще нам бродить по свету,

Рассказывая людям, как здорово жить

В кипарисово-тополино-сосновом дворце,

Куда птицы приносят завтрак,

И солнце засыпает на твоих коленях.

…А в общем-то, даже неважно,

Где мы с тобой будем жить,

Лишь бы нам с тобой не разминуться…

Content

Тамара Михеева
Когда мы остаёмся одни

Часть 1

Глава 1 Грустные песни

Глава 2 Чужой и знакомый

Глава 3 Братец Кролик

Глава 4 Пришедший

Глава 5 Скворечник

Глава 6 Дурацкие игры

Глава 7 Сомнения и письма

Глава 8 Потери

Глава 9 Горные люди

Глава 10 Коричневые кубики в картинках

Часть 2

Глава 1 Мама

Глава 2 Не к кому ехать

Глава 3 Цветение миндаля

Глава 4 Летать

Глава 5 Опустевшая шкатулка

Глава 6 Разные поцелуи

Глава 7 Выгодное предложение

Глава 8 Два деда

Глава 9 Сердоликовый браслет

Глава 10 Анютины камешки

Часть 3

Глава 1 Безумная вечеринка

Глава 2 Майкины новости

Глава 3 Встречи

Глава 4 Ишачья тропа

Глава 5 Над облаками

Глава 6 Между травой и космосом

Глава 7 Хорошо бы нам жить с тобой…