Карен Арутюнянц

Иванушка Первый, или Время чародея

Часть первая

Зеркальце

Глава 1

В некотором царстве

Чтобы начать записывать это повествование, мне надо всего лишь вылезти из-под одеяла, сесть за монитор и начать стучать по клавиатуре. Вообще, чтобы что-то начать делать, надо всего-то взять и начать. Но это не так просто, когда у тебя температура под тридцать девять и из носа течёт, как из крана.

«Силы воли не хватат», – сказала бы одна знакомая старушка из избушки на опушке. Эта избушка хоть и не на курьих ножках, но если подходить к той опушке с востока, то кажется, что избушка только что прокудахтала и снесла золотое яйцо.

Так! О чём это я? Глупости в голову лезут, лишь бы ничего не делать.

Всё! Встаю, сажусь, пишу. Где моя кружка с горячим чаем и малиновым вареньем?

Итак, завтра мне стукнет четырнадцать, а началась моя история прошлой осенью. Тринадцатого сентября. Ровно четыреста семьдесят три дня назад, когда мне было ещё двенадцать, а остальным моим одноклассникам – по тринадцать лет.

Словом, зовут меня Ваня. Обычное имя, с которым связано на Руси и царствование Ивана Грозного, и сотни тысяч простых человеческих судеб, и похождения сказочного дурачка Иванушки.

Кстати, сразу же хочу внести ясность.

Кто не знал, знайте: Дурачок – это вовсе не Дурак. Давным-давно, ещё до принятия христианства, детей боялись называть «взрослыми» именами – чтобы черти не похитили! Черти жили за «чертой», за кругом, которым человек очерчивал себя, защищаясь от ночной нежити. Между прочим, чертей тогда не очень-то и боялись, над ними больше смеялись. А чего их бояться-то? Вещички таскали, детей крали, ну и что?.. Это русалки заманивали в воду и топили народ, а черти-то никого не губили.

Да… О чём это я? О Дураке. Так вот, ребёнок своё настоящее имя получал лет в десять-тринадцать, на посвящении, а до этого носил ненастоящее имя, детское. Скажем, родился мальчишка первым, получал имя Первак, родился вторым – Вторак, третьим – Третьяк.

О девчонках не знаю, врать не буду.

Ну а если пацан рождался последним, то есть «другим», называли младшего сына чудесным именем Другак. А я в нашем классе, как уже было сказано, самый младший…

Ну а потом как-то так получилось, что Другак превратился в Дурака и стало это имя означать глупого человека, ведь самый младший – он и самый что ни на есть несмышлёный. Хотя с этим можно поспорить. Только спорить я ни с кем не буду. Я просто расскажу свою историю. А там уж сами делайте выводы, если их вообще надо делать.

На чём я остановился? Ага. Жил да был я в некотором царстве, в некотором государстве, в городке на Синей речке, в славном городе Синеграде. Не ищите его на карте. Это название я придумал сам. Мне оно больше по душе.

Вокруг того городка стояли не проходимые для резиновых сапог топи и болота, и такие густые леса, что черники днём с огнём не сыщешь. А я её люблю – чернику. Ну и другие ягоды тоже. И грибы люблю. Кто ж их не любит?

И никаких чертей не боюсь, которые в тёмный лес могут утащить. Берёшь фонарик, электрошокер на всякий случай и вперёд, в царство леших и чертей… Шучу-шучу. Это у меня ОРВИ – острая респираторная вирусная инфекция, вот и шутки такие дурацкие. Люблю я сам с собой пошутковать, когда рядом никого нет. Впрочем, сейчас в моей жизни всё изменилось, а тогда…

…Ещё прошлой осенью я был застенчив, неразговорчив, нелюдим. И ровесники, и взрослые считали меня если не дураком, то уж точно очень странным типом.

Только мало кто догадывался, какие гениальные мысли рождались у меня в голове – от создания вечного чипа до переустройства мира. Если б узнали, точно засмеяли бы.

Отца у меня не было, жили мы с мамой, в нашем небольшом домике, в левой его половине, если смотреть от калитки. А в правой половине обитал Виктор Францевич Пупс, бухгалтер с сахарного завода и чрезвычайно занудный человек.

Как-то раз решил Виктор Францевич сделать моей маме предложение. Явился к нам с шампанским и с букетом ромашек, но мама его отшила. С тех пор Виктор Францевич мне проходу не даёт и говорит разные глупости, например:

– Знаешь, Иван, почему я живу в правой половине нашего дома?

– Почему?

– Потому что я всегда прав! Так и передай своей чудесной маме. И вот что я тебе ещё скажу: будет и на моей улице фейерверк!

Снова отвлекаюсь…

Так вот. Тринадцатого сентября случилось то, что случилось. Я влюбился.

Необыкновенное чувство – любовь! Хочется делать разные глупости, улыбаться, петь, орать! А ещё думаешь, что теперь ты будешь счастлив всегда. Всю оставшуюся жизнь.

А влюбился я в Елену Прекрасную, она старше меня на целых полгода.

Можете не верить, но её и вправду так зовут. Она очень красивая и стройная, а вот папа у Лены – Гор Горыч Прекрасный полная противоположность дочке: толстенький, с короткими ручками и ножками. Сейчас он подполковник полиции, а раньше был майором милиции.

Но это пока к делу не относится.

В классе в тот день ещё никого не было. А я заявился очень рано по той простой причине, что обычно я опаздывал и мне обязательно делали замечание.

– Ваня, – могла сказать Роза Максудовна, наша математичка, – на трамвай не успел? Или на троллейбус?

И все начинали смеяться, потому что в нашем городке отродясь не то что трамваев-троллейбусов, и автобусов-то не было, и сейчас нет. Народ передвигается на велосипедах или, в лучшем случае, на байках.

Забавное слово «байк». Произошло от слова «bicycle», то есть «двухколёсный».

Когда-то, ещё малявкой, я думал, что байкер – это человек, который травит байки. Смешно, да? А он, оказывается, на мотоцикле гоняет.

Но байкеры не признают слова «мотоцикл». На мотике может ездить каждый, кому не лень, а вот стать настоящим байкером дано не всякому.

Байкеры утверждают, что байк – это состояние души. Это как первая любовь. Её не так-то просто забыть.

– Ты бы смог разделить свою жизнь с «железным другом», чтобы он стал тебе дороже матери, отца, братьев, сестёр, бабушек и дедушек? – спросил меня как-то раз истинный байкер Толян. Ему восемнадцать лет, и живёт он в соседнем доме. – А? Что ты на это скажешь, дружище? Ты разделишь своё личное время, сон, обязанности и даже своё доброе имя с толпой бородатых мужиков в коже, которые говорят только о байках, живут только байками, мечтают исключительно о байках?

Я бы не смог. Мне хватает и моего велосипеда. Кстати, надо бы камеры подкачать.

Чтобы не слышать глупых комментариев по поводу опозданий, я решил с нового учебного года приходить в школу раньше других.

Двенадцать дней сентября всё было относительно спокойно. Раза два меня вызывали к доске, и я, как всегда, рассказал чуть больше. Но тут уж ничего не поделаешь, если меня вовремя не остановить, я могу говорить и говорить. У меня хорошая память, и я много брожу по Инету.

С одноклассниками я почти не общался. Разве что иногда после занятий мы с моим другом Горбуньковым вместе шли домой – в гробовом молчании, словно и не знаем друг друга. Вообще-то, я его своим другом не считал. Это он сам как-то раз предложил:

– А д-давай д-дружить?

Горбуньков заикался, поэтому зря болтать не любил, только если уж очень приспичит.

Я пожал плечами. С тех пор мы плелись из школы вместе.

Иногда Горбуньков спрашивал:

– Д-дождь б-будет?

Я смотрел на небо и отвечал:

– Не обещали, – и мы шли дальше, медленно, словно пенсионеры.

И вот я сидел в пустом классе. И было тринадцатое сентября прошлого года.

Я смотрел в окно, там ещё по-летнему светило солнышко, вовсю чирикали воробьи, а я разговаривал сам с собой. Дурацкая у меня привычка – думать вслух:

– Вот бы так сидеть в пустом классе всегда. И чтобы никого не было. Ни учителей, ни одноклассников – никого. Только школьный звонок, уборщица баба Шура, которая всех шугает и похожа на Бабу Ягу, и её метла. Может, у бабы Шуры и ступа есть. И по ночам она вылетает из школы в ступе или на метле и носится над лесом…

Зачем ей носиться над лесом, я так и не придумал. Потому что в класс вошла Елена Прекрасная. Эти двенадцать дней Лены в школе не было. Ещё в конце августа она отправилась с родителями в круиз по Средиземному морю и пропустила начало учебного года, но ей всё равно ничего не будет, ведь папа у неё подполковник полиции. Ну это вы уже знаете.

Лена и раньше была очень милой, а после летнего путешествия стала ещё красивее.

Наверное, пока она шла по нашему городку в своём лёгком розовом платьице и белых туфельках на босу ногу, а потом – по школьному двору и по самой школе, в неё влюбились все, кто повстречался с ней на пути. И самым последним из них оказался я.

Я сидел с открытым ртом и ничего не мог с собой поделать. Я чувствовал себя последним дураком, у меня аж слюнка изо рта потекла тоненькой струйкой.

А Лена сказала:

– Привет!

И села за свою парту в среднем ряду, самую первую, за которой сидела весь прошлый год и, кажется, позапрошлый. Хотя, какое это имеет значение?

Вечно мне лезет в голову совершенно несуразная ерунда, ни к селу ни к городу. Кстати, в прошлом веке наш городок был селом. Знаете, чем отличалось село от деревни? Тем, что в деревне церкви не возводили, а в селе церковь стояла обязательно. В нашем Синеграде очень красивая церковь. С тремя синими куполами.

Лена достала из рюкзака иностранный глянцевый журнал, наверное, привезла из круиза, и начала листать. Замелькали фотографии с пляжами и яхтами.

Здорово Лена загорела, и загар ей очень шёл. Светлые волосы она обычно заплетала в толстую косу, а сейчас распустила по плечам. При каждом движении они волнами спадали вниз, а Лена изящно забрасывала их за спину.

Вдруг она повернулась ко мне, посмотрела своими большими синими глазами, у меня аж сердце ёкнуло – так она была прекрасна в этот момент. Лена смотрела на меня всего несколько секунд, и, может, мне показалось, но даже слегка улыбнулась и приоткрыла рот, чтобы что-то сказать. Но не успела.

Потому что в этот самый момент в кабинет ворвалась наша классная – Ангелина Степановна, по прозвищу Гренадерша. Напомню, что гренадеры – это отборные (а отбирали туда самых высоких) части пехоты или кавалерии, которые штурмовали вражеские укрепления и были вооружены ручными гранатами-гренадками. «Гренадка» переводится с французского как «гранат». Гренадерами называют также придонных глубоководных рыб отряда тресковых, которые обитают практически во всех морях.

Из-за плеча Гренадерши выглянула худенькая девочка с длинной косой и встала рядом с учительницей. На девочке был тонкий сиреневый свитер, потёртые джинсы и обычные кроссовки «мейд ин Чайна». В руках она держала бирюзовый рюкзачок.

– Познакомьтесь! – прогремела Ангелина Степановна. – В нашем седьмом «Б» пополнение! Была Елена Прекрасная, теперь вот явилась Василиса Премудрая! Прямо сказка, а не класс! А где народ? Где все?

Я пожал плечами.

Новенькая улыбнулась нам с Леной, подошла к моей парте и спросила:

– У тебя свободно?

Я закрыл рот и кивнул.

Глава 2

Познаете то, чего не было доселе

Как прошли уроки, я не помню, потому что не мог оторвать глаз от Елены Прекрасной. Ведь я влюбился.

Можно ли влюбиться в двенадцать лет, спросите вы. Я и сам не знал тогда.

Поэтому прибежал домой, включил комп и сразу же пробил в поисковике: «Можно ли влюбиться в 12 лет?» И вот что я прочитал: «Нет, это запрещено законом РФ», «Какая может быть любовь в 12 лет?!! Так, детское увлечение…», «Можно и в детском садике», «Кто ж запрещает, и чего тут такого?», «Я влюбился! Дарить куклы и конфеты – это не оригинально. Поэтому я подарил любимой девочке набор косметики. А она меня поцеловала».

У меня запылали уши. Я представил, как дарю Елене Прекрасной набор косметики и как она меня целует. Неужели она сделает это, если я куплю ей какие-то кремы в тюбиках?

Я расстроился. Нет, лучше повременю. Не нужна мне такая любовь. Ерунда это, а не любовь, если девушке даришь крем для рук, а она тебя за это целует.

Да и денег не было.

Мне мама давала несколько сотен только на Интернет, ну и на карманные расходы. Она ведь работала медсестрой в больнице, а у них зарплата очень маленькая, хотя медсёстры и помогают больным, и ухаживают за ними: кормят, делают уколы и даже ставят клизмы.

Может, стихи сочинить, подумал я? Про любовь! Как люблю и всё такое. И цветы подарить? Какие-нибудь ромашки. Нет, ромашки не буду. Ромашки дарил маме Виктор Францевич, и мама ему отказала. Не из-за ромашек, конечно, просто он наводит тоску.

Ладно. Сказано – сделано! Для начала напишу стихи.

Я поудобнее устроился перед монитором, создал новый вордовский документ, назвал его «Письмо Ел» и напечатал первые два слова:

«Я полюбил…»

Думал я минут пять и больше ничего не смог придумать, потому что в голове только и крутилось: «Я полюбил в двенадцать лет. И остывает мой обед». Ещё минутки через две я понял, что уже вечер и я страшно проголодался. Мама отварила картошку, а я очень люблю солёную картошку с подсолнечным маслом и сладким чаем. Поэтому я поскакал на кухню, поставил чайник, намял себе пюре вместе с кожурой – так вкуснее, посолил, подлил подсолнечного масла, всё тщательно перемешал, сделал сладкий чай, взял вилку, и меня вдруг словно током пробило.

Ну да! Как я раньше не подумал-то? Я ведь… я же изобрести чего-нибудь могу! Специально для неё! И подарю!

В то время я ещё только начал изобретать разные полезные штуки для дома. Правда, они не всегда работали, но мне был интересен сам процесс. Делать что-то из чего-то, что уже совершенно никому не нужно, но в итоге сделать то, что пригодится всем. Ну если не всем, то кому-нибудь уж точно.

Словом, пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И всем будет счастье.

Так-так… Ну и что мы изобретём для Елены Прекрасной?

Я походил по кухне и не заметил, как слопал всё пюре и облизал тарелку. Эх! Нет ничего прекрасней отварной картошки с подсолнечным маслом! Из еды, конечно.

На свете много чего прекрасного и без картошки, но с картошкой веселее!

Лето прекрасно! Круиз по Средиземному морю на теплоходе или горы после дождя, радуга, под которой невозможно проехать на велике, или лунный пейзаж – прекрасны!

Я посмотрел в окошко, чтобы полюбоваться луной.

Она светила в небе во всей своей красе! Звёзды горели, как уличные фонари! И на душе было так хорошо! Вот, оказывается, что такое любовь – это когда всё и всех любишь!

И, конечно, прекрасна Елена! Спору нет… Я вдруг вспомнил, как она смотрелась на перемене в своё маленькое зеркальце…

О! Есть!!! Изобрету зеркало, как в сказке Пушкина!

Я покопался в памяти, нашёл знаменитые строки Александра Сергеевича и громко их продекламировал:

– Свойство зеркальце имело: говорить оно умело. С ним одним она была добродушна, весела, с ним приветливо шутила…

Здорово я это придумал. Вот спросит Елена Прекрасная у Волшебного Зеркала:

– Свет мой, зеркальце! Скажи да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

А зеркальце ей подмигнёт, нет, это я, конечно, маханул, зеркальце ей пропоёт… или ответит звонким голоском:

– Ты, конечно, спору нет! Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее!

Чудесный подарок! По-моему, любая девчонка завизжит от восторга. Осталось всё хорошенько обмозговать.

Нужно обычное зеркало, это ясно. Лучше в красивой раме, куда надо поместить микрофончик-диктофончик… и звуковой модуль… Он отреагирует, скажем, на слово «белее». Или – на «всех румяней и белее»… Разберёмся… Главное, я недавно откопал на свалке развороченный ноутбук. Вот и пригодится!

А дальше дело техники. Ну и батарейку не забыть. Без батарейки никак нельзя. Это самое главное. Это как сердце.

Я прислушался. Что-то стучало совсем рядом… Во мне стучало. Тук-тук, тук-тук…

Да это же сердце! Моё. От радости стучит. Надо же! Да здравствует любовь! А говорят, в двенадцать лет невозможно влюбиться. Ещё как возможно. Я ведь влюбился!

Или оно стучит оттого, что я изобрёл волшебное зеркальце?

С дежурства вернулась мама, доела картошку, спросила, как дела в школе, чмокнула в макушку, назвала меня своим Кулибиным (это известный русский механик-изобретатель, Иван Петрович, чего только он не изобрёл, например, механический экипаж с педальным приводом) и пошла спать. А я снова остался один, со своей гениальной идеей. Ведь пока это был всего лишь проект. Без зеркальца он неосуществим. И где его раздобыть? На чердаке в волшебном сундуке такого нет. Хотя…

Был у меня свой тайный чердак. Набрёл я на него случайно, в заброшенном доме на Большой Моховой улице, куда мы с Горбу ньковым лазали за голубями. Любил мой приятель этих птиц. Своей голубятни он не имел, так вот и шатался по чужим чердакам. Ну и я с ним за компанию раза три ходил.

На очередном чердаке Горбуньков ловил какую-нибудь голубку и тащил к себе в сарай. Кормил её, поил, шептался с ней о чём-то. Она потом обязательно улетала, а Горбуньков снова отправлялся на охоту. Страсть у человека – голуби.

В одну из вылазок я и нашёл сундук. Огромный. Я таких раньше никогда не видел. Старый, дубовый, кованый, с основательным замком, из которого торчал ключ. Я потом замок смазал, ключ отполировал наждаком и, когда уходил, всегда запирал свой тайник. И ключ носил на шее на кожаном шнурке.

Сундук этот, конечно, был не волшебный, но чего только в нём не хранилось! Потрёпанные книги с позолоченными корешками, компас в деревянной оправе, барометр, подзорная труба и часы с кукушкой.

Часы я починил. Всего-то и надо было протереть механизм и чуточку выпрямить хвост кукушки. Я повесил часы дома. Каждые полчаса, под мелодичный бой, из окошка выглядывала бронзовая птичка, чтобы сообщить время: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!..»

Сундук был такой большой и вместительный, что, к тому времени, когда началась моя история, я не успел его полностью исследовать. Вот я и решил его навестить. Чего откладывать? Может, в нём и зеркальце найдётся. Где-нибудь на дне.

Мама тихо сопела в своей комнатке. Я на цыпочках пробрался в прихожую, оделся, снял с вешалки рюкзачок, где лежал фонарик, и тихо вышел из дома.

Я подумал было поехать на велике, но тут же отказался от этой мысли. Без него меньше шума. Доберусь на своих двоих. Минут за десять.

Окно у нашего соседа Пупса было приоткрыто. Не спалось бухгалтеру. Болтал по скайпу с Кенгуру – дружком из Австралии.

– Кенгуру, – вопил бухгалтер, – хау из Аустралия?! Как там Австралия?!! Почём нынче утконосы? Мне бы парочку сюда!

– Витиа! Утконош, редкий шивотни, – отвечал Кенгуру, носатый мужчина в ковбойской шляпе. – Он ест под охрана в Мешдународни Красин книга!

И зачем нашему Пупсу понадобились эти утконосы? Неужели хочет разводить их у нас в Синеграде? С какой целью? Вообще-то, в хозяйстве они пригодиться могут. Например, утконосы прекрасно ныряют и сидят под водой целых пять минут.

– И, наверное, размышляют о своей утконосьей жизни: а не махнуть ли нам в Россию? Посидеть и там в каком-нибудь болотце… – пробормотал я, достал фонарик и посветил на стену заброшенного двухэтажного дома, до которого наконец-то добрался. Пора и делом заняться.

Я спрятал фонарик назад в рюкзачок, влез на бочку, стоявшую под пожарной лестницей, и начал взбираться. Некоторых ступенек не хватало, поэтому приходилось подтягиваться. Но второй этаж – не двадцатый, на чердаке я оказался через минуту.

Малявкой я бы, конечно, испугался, если бы услышал все эти шорохи и вздохи, которые донеслись до меня, как только моя нога ступила на скрипучие доски чердака. Но сейчас я всего лишь напряг слух. Мало ли, кто это может быть? Мне непрошеные гости не нужны в моём мирном деле по обследованию сундука. Хотя понятно, что это голуби. Кому придёт в голову лазать по чердакам ночью? Разве что бомжам. Но у нас в Синеграде своих бомжей нет, да и чужих отродясь не водилось.

Я снова достал фонарик и посветил перед собой. В луче зашевелились тени голубей. Я уверенно направился в дальний угол, где стоял волшебный сундук. Добравшись до него, я повесил фонарик на одну из балок, так чтобы он освещал мои сокровища.

Я снял с шеи ключ и отпер сундук. Тяжёлая дубовая крышка, как всегда, поддалась с трудом. Я никак не мог понять, почему сундук открывается так тяжело. Я и петли смазал, и саму крышку простучал – вдруг в ней спрятан клад? Но ничего не помогло.

Загадка!.. А я головоломки люблю. И эту разгадаю, никуда не денется.

Но в тот поздний вечер больше всего на свете меня волновало зеркало. Я почему-то был уверен на все сто, что оно лежит на дне сундука, под остальными сокровищами.

Сначала я достал книги и аккуратно сложил их небольшими стопками на полу, чувствуя себя чуть ли не магом-книжником.

Тридцать три тома на английском, французском и немецком языках, совершенно разной величины и толщины, но все очень старые, с полустёртой позолотой на потрёпанных корешках и с красочными иллюстрациями, которые я разглядывал с огромным удовольствием и интересом. Когда я увидел их в первый раз, то аж охнул от счастья. Да и сейчас у меня от волнения забилось сердце.

Я открыл «Время Чародея», книгу на русском языке. Как ни странно, раньше я её не замечал. Может быть, потому, что она завалилась между стенкой сундука и подушечкой-думкой, расшитой розами. На первой странице я прочитал следующее:

«Эта рукопись принадлежит перу одного из величайших волшебников – Касмандьёрки Тринадцатого. Перед читателем лежит дневник, в который маг записывал свои потаённые мысли и желания.

Сей труд Волшебник хранил за семью печатями, опасаясь того, что дневник может попасть в руки Чёрного мага Этхея, а Этхей перепишет его на свой лад и, зачеркнув любую из мыслей Касмандьёрки своим чародейским карандашом, уничтожит её навеки! И тогда Волшебник никогда не сможет пройти по истинному пути!

Вчитайтесь в пергаментные листы, испещрённые чернилами, настоянными на чернике и пчелином молочке и перемешанными с желтком яйца птицы-невидимки. Вы окунётесь во время Волшебника и познаете то, чего не было доселе в вашей жизни!»

– Круто! Обязательно вчитаюсь! – я кивнул книге и отложил её в сторону.

Затем я достал из сундука компас, барометр, подзорную трубу, чёрно-белую фотографию, с которой на меня смотрели строгий офицер и красивая барышня, смятое и посеревшее от времени подвенечное платье, сплюснутый шутовской колпак с бубенчиками, цилиндр, несколько чепчиков, бумажный зонт, красную скатерть с бахромой и два совершенно потрескавшихся кожаных саквояжа. Первый открыть так и не удалось, а во втором лежали ёлочные игрушки, шары, мишура и… как я и думал, – зеркальце! Овальное, средних размеров, в деревянной гладкой оправе с ручкой. То, что надо!

Больше я задерживаться на чердаке не стал. Я быстренько уложил свои сокровища назад в сундук, запер его на ключ, спрятал зеркало и дневник Касмандьёрки Тринадцатого в рюкзачок и, освещая себе путь фонариком, направился к выходу.

– Спокойной ночи, голуби, – произнёс я напоследок.

На улице почти никого не было. Только какой-то парень шёл, насвистывая так весело и самозабвенно, что и я побежал домой, напевая песенку без слов.

Глава 3

Скольких красавиц спас рыцарь?

На этом приключения той ночи не закончились.

Мне оставалось всего несколько минут до дома, как вдруг из-за угла появился автомобиль – самая обычная «Ока», легковушка белого цвета, и всё бы ничего, да только ехала она совершенно бесшумно, как привидение, и за рулём никто не сидел! Не было водителя!

Волосы у меня встали дыбом. Представляете, что я испытал тогда? Вокруг никого, полная тишина и белый призрак на колёсах… Жуть!

«Ока» медленно проехала по улице и скрылась за поворотом. Я даже подумал, что она мне привиделась.

Но, поверьте, автомобиль существовал, как и всё, что нас окружает. Он был!

Честное слово! Фары-то горели! И свет на мгновение ослепил меня. Да и потом – я же остановился и несколько секунд пялился на него!

Я мотнул головой и побежал дальше. Кажется, даже подвывая от неприятных ощущений в мозгу. Всё-таки я немного струхнул.

Больше я никого и ничего необычного не увидел.

Через несколько минут я на цыпочках пробрался в свою комнату, быстро разделся и нырнул под одеяло. Ещё через полминуты вспомнил про «Время Чародея», пошарил в рюкзачке, который лежал на полу у кровати, достал книгу, фонарик, включил его и принялся читать дальше.

Ого! Так это же рукопись! Как я сразу не заметил? Дневник не был книгой, напечатанной в типографии. Но он был написан таким ровным почерком и, видно, рукой уверенного в себе человека (или волшебника?), что не сразу и разберёшь. Итак…

ДЕНЬ ОТКРОВЕНИЙ

Сегодня я познакомился с удивительной девушкой!

Это случилось неподалёку от замка, на старом Зелёном пруду. Её лодка слабо покачивалась на волнах, а сама девушка сидела, упираясь коленками в борт, и удила рыбу…

Темноволосая принцесса и удочка. И больше никого вокруг, только стрекозы да рыбьи силуэты в солнечных лучах.

– Чудесное утро! – крикнул я с берега.

Глупая фраза! За время существования мира эти слова произносили миллионы молодых людей. Но ничего не попишешь. Так уж заведено. Если ты хочешь привлечь внимание миленькой девушки, ты должен что-то сказать, а лучше фразы не придумать:

– Чудесное утро!

Девушка улыбнулась в ответ и спросила:

– Вы кто?

– Я волшебник, – честно признался я. – Меня зовут Касмандьёрка!

– Какое весёлое имя! У всех волшебников такие имена? Моё имя попроще! Я – Кристина! – девушка снова улыбнулась. – Если вы волшебник, летите сюда!

И я полетел к ней. Я нарушил все волшебные правила! Я продемонстрировал человеку волшебство без видимой на то причины!!! Что я наделал? Зачем?!

Я летел к девушке над водой, в которой отражались облака.

Я летел, почти касаясь собственного отражения, и тоже улыбался девушке. Я улыбался самой открытой и ясной улыбкой, на какую только был способен. А она даже не удивилась тому, что я лечу.

Она радостно засмеялась, порывисто встала и протянула мне руку.

И очень вовремя! Потому что лодочка покачнулась, попытавшись сбросить хозяйку в воду, но я успел схватить Кристину за руку…

…и мы, словно две пушинки, воспарили над прудом, над парком, над древним замком и запели красивую песню, слов которой я уже и не припомню…

Ах, как мы были счастливы!.. То была любовь с первого взгляда – любовь обычной девушки и Волшебника! Кристины и Касмандьёрки Тринадцатого!..

На этом месте я всё-таки уснул. Утомился за день – столько волнений-треволнений.

Но не успел я увидеть во сне, как взлетаю над городом, с огромным разноцветным бумажным зонтом в руке, а внизу стоит Лена в своём лёгком розовом платьице и белых туфельках на босу ногу и кричит мне «Ва-а-аня! Куда же ты-ы?!.», как понял, что просыпаюсь. Это всегда так: не успеешь оказаться в царстве Морфея – древнегреческого бога сновидений, как пора вскакивать.

Было раннее утро. Поэтому я спокойно полежал, пофантазировал о том о сём, затем встал, умылся, почистил зубы и пошёл собираться в школу.

Уроки я сделать забыл. Ну это ничего. Память у меня хорошая. Наговорю учителям то, что услышал на прошлых занятиях. Если спросят, конечно. К тому же по математике Роза Максудовна обещала контрольную. Выкручусь.

Я позавтракал чем бог послал. А послал он два бутерброда с сыром, манную кашу, пять фиников и вишнёвый кисель. Потом я оделся и вышел из дома.

По дороге меня догнал на своём тарахтящем «железном друге» байкер Толян.

– Вань! – он притормозил.

– Чего? – откликнулся я.

– Ладно, потом! – махнул рукой Толян. – Вечерком загляну! Сегодня или завтра! Жди!

– Хорошо! – ответил я, а он укатил на своём «Харлее-Дэвидсоне» тысяча девятьсот тридцать первого года выпуска.

Кто не знает, «Харлей-Дэвидсон» – это марка американского мотоцикла.

Как рассказал Толян, «Харлей» – это двухколёсная легенда Америки. С виду неказистый, тяжёлый, но надёжный аппарат, предназначенный для езды по шоссе.

Ну то, что надёжный, это любой байкер зуб даст. Ведь мотоциклу Толяна больше восьмидесяти лет, а на нём можно ещё гонять и гонять. Круто, да?

У этого «Харлея» вообще потрясающая история.

Стоял он у прадеда Толяна, Аскольда Арнольдыча, в сарае.

Арнольдыч привёз его со Второй мировой войны, выиграл у союзника-американца в городки. Последние двадцать лет на «Харлее» никто не ездил. Только приходил из курятника петух, вспрыгивал на него и кукарекал. А попросить у прадеда мотоцикл Толян почему-то не решался.

Прадед сам предложил, но с условием. В «Харлее» неполадка – потому он в сарае и стоит. Если Толян поломку за ночь обнаружит и исправит, а потом проедет на мотоцикле хотя бы до ближайшей фермы (это метров пятьсот), пускай забирает, а не исправит – отдаст дед «Харлей» в местный военно-патриотический музей.

Сказано – сделано. По рукам! Всю ночь Толян гремел инструментами в сарае, а утром выкатил мотоцикл и доехал на нём до фермы. Вернее, почти доехал, метров тридцати не хватило. «Харлей-Дэвидсон» заглох. Но довольный прадед всё равно подарил мотоцикл правнуку. И даже поцеловал по обычаю три раза. А потом прослезился.

Толян довёл своего «железного друга» до ума и стал колесить по округе: ведь Толяну уже восемнадцать и права на вождение он получил сразу, это и не удивительно.

Перед первым уроком ко мне в школьном коридоре подошла новенькая, моя соседка по парте – Василиса. Она была всё в том же сиреневом свитере, потёртых джинсах и китайских кроссовках:

– Ты мне можешь помочь? – спросила она.

– По какому предмету? – насторожился я.

Меня не часто о чём-то в школе просили. Это с Толяном у меня хорошие отношения, ему со мной почему-то интересно, хоть он и намного старше. А в школе на тот момент меня не особо жаловали.

– Нет… я другое хотела попросить… – сказала Василиса.

– Что? – я вдруг разозлился.

Чего ей от меня надо? К тому же я заметил, как за нами наблюдает Лена и насмешливо так улыбается. А Василиса, как ни в чём не бывало глядя мне прямо в глаза и ещё больше меня смущая, ровным голосом произнесла:

– Если не можешь, я не обижусь.

Боковым зрением я заметил, как Лена усмехнулась. Сегодня она была в лёгком белом платье и розовых туфельках. И всё это здорово шло к её средиземноморскому загару.

– Да что ты хочешь? – почти выкрикнул я.

– Ты не мог бы, – сказала Василиса, – показать мне ваш городок? Я ведь недавно переехала и ничего не знаю. Пойдём после уроков? Или завтра. Когда тебе удобно?

– У меня нет времени, – я быстро посмотрел на Лену.

Она приподняла бровь и кивнула мне, а я повторил твёрже и даже грубо:

– Нет времени. Не смогу. Дел много.

Словно и вправду у меня ни одной свободной минуты и я занимаюсь чем-то очень важным, а новенькая что же, не понимает, что мне не до неё?!

– Извини, я не знала, – улыбнулась Василиса. – Тогда я сама похожу.

Мне почему-то стало неловко, сам не пойму почему, и я промямлил:

– Ты Горбунькова попроси… Он всё тебе покажет…

– Хорошо, – кивнула Василиса и пошла в класс.

Тут прозвенел звонок, и я тоже поплёлся следом. И зачем я ей нагрубил? Мог же спокойно ответить. Вдруг меня догнала Лена и, хихикнув, шепнула:

– К тебе девочки пристают?

Я покраснел и не нашёлся что ответить. Спасла положение Роза Максудовна, которая, оказывается, уже вошла в класс.

– Так, все тихо! – гаркнула она. – Сегодня контрольная! Кто получит двойку, тому не видать пятёрки в году!

– Да какая контрольная?! – завопил Горохов. – Ещё только четырнадцатое сентября!

– До Нового года осталось всего сто восемь дней! – воскликнула Роза Максудовна.

– И чего? – не понял Горохов.

– А того! Не морочь мне голову! Сказано – контрольная, значит, контрольная! Вот твой вариант, – Роза Максудовна положила перед ним листочек с заданием. – Молчим, думаем, решаем!

Мне досталась такая задачка:

«В сентябре горожане привели к дракону в пещеру столько красавиц, сколько он пожелал съесть за 14 дней. Но всех девушек спас славный рыцарь Артур. А с 15 сентября дракон стал требовать ежедневно на пять красавиц больше. За 12 последующих дней славный рыцарь спас столько же красавиц, сколько за предыдущие 14 дней. Скольких красавиц спас рыцарь Артур?»

Тут и решать нечего. Я отложил листок и посмотрел, что делают остальные.

Кто-то подсматривал в учебник или к соседу в тетрадку, кто-то, закатив глаза, выискивал ответы на потолке. Роза Максудовна обводила всех таким кровожадным взглядом, что я подумал: может, она по ночам превращается в дракона?

Ну и скольких девушек спас от чудовища славный рыцарь? Сейчас узнаем.

Допустим, за четырнадцать дней он вызволил икс красавиц. Значит, в день ему приходилось отбить у дракона икс, делённое на четырнадцать красавиц. А в те, другие двенадцать дней, он спас икс четырнадцатых плюс пять красавиц. Стало быть, 12 (х/14 + 5) = х. Лёгкие математические вычисления – и получается, что за четырнадцать дней дракон не слопал 420 красавиц, а всего, значит, за 26 дней – 840!

Ужас! Посадили дракошу на жёсткую диету! И чем он питался? Наверное, мхом. Стал вегетарианцем. А о чём думали горожане и глава города? По какому такому праву они распоряжались красавицами? Их что, для дракона растили и холили? Или, может, красавицы только и мечтали о том, чтобы их слопал дракон?

Вообще-то, они больше всего на свете мечтают о принце на белом коне. Вот их мечты и сбылись – появился Артур, почти принц, даже круче – рыцарь, и спас их! Была бы среди них Елена Прекрасная, я бы тоже показал дракоше, где раки зимуют!

– Я решил, – сказал я и поднял руку. – Можно выйти?

– Никто никогда не попросит ещё одну задачку… – Роза Максудовна отвернулась к окну и насупилась. – Никто не скажет: «Роза Максудовна! Я решил, можно ещё?!»

Класс промолчал. На самом деле мы любили Розу Максудовну и редко с ней спорили и говорили глупости. С её сыном, альпинистом Гариком, случилась в горах трагедия: он сорвался, повредил позвоночник и теперь лежит без движения. Уже три месяца. Нужны деньги на операцию, и очень много, а их нет.

– Решил – сдай! Можешь подышать свежим воздухом. И чтоб со двора ни ногой! – скомандовала Роза Максудовна и добавила: – Утро и вправду чудесное…

Я молча отдал учительнице решённую задачку про дракона, рыцаря и несделанных красавиц и вышел из класса.

Глава 4

Синяки украшают мужчину

Во дворе маялся дурью Кощей – Кощин. Лёха-боксёр. Он бил палкой по фонарному столбу и после каждого удара прислушивался к звуку. Ударит – и прислушается к гулу. Ударит – прислушается.

Кощина после шестого класса, в котором он учился вместе с нами, оставили на второй год за плохое поведение. Его и раньше оставляли. В первом классе – за неуспеваемость, и в третьем тоже. Поэтому он старше меня почти на два с половиной года. У нас в Синеграде остаться на второй год – это исключение из правил. Никто не помнит, чтобы кого-то не перевели в следующий класс, да ещё за плохое поведение. А вот Кощея не перевели. Хорошо хоть не исключили, ведь Кощей избил Горбунькова. Но из секции бокса выгнали.

Когда Лёху спросили, почему он избил Горбунькова, он и сам ничего не смог объяснить. Только пуще прежнего разозлился и долбанул по школьной стене кулаком, да так, что всё лето проходил в гипсе. Вообще-то, Кощин избил Горбунькова за то, что тот назвал его Кащеем, а не Кощеем. Хотя какая разница, не пойму.

Я кивнул Кощину, он зло бросил:

– Чего надо?

– Да так, – ответил я. – Подышать вышел.

– Иди там дыши! – прохрипел Кощей и изо всей силы врезал палкой по столбу.

Я вдруг захотел спросить: «Чего ты бесишься? Чего тебя всё злит? Может, у тебя какие-то неприятности в жизни? Ты скажи, поделись!» Но тут же подумал: «Да ну его! Что я – ангел-спаситель?» Пошёл к берёзке и сел на траву.

Кощей снова вмазал по фонарному столбу. Странный он тип. Силы девать некуда. Лучше б пошёл и дров наколол своему деду. У него дед хоть и без правой руки, а левой так ловко дрова колет, что смотреть приятно.

Тут из школы появилась баба Шура со своей метлой, подошла к Кощину, молча отобрала у него палку и ушла. Кощей даже не сопротивлялся. Бабу Шуру все опасаются, она церемониться не будет, той же палкой и огреет. Или метлой.

Лёха проводил уборщицу взглядом, сплюнул и направился ко мне.

– Слышишь, ты, юродивый?! Как там Ленка? Ни с кем не крутит?

Мне стало ужасно неприятно. Спросил он о девочке очень пренебрежительно. К тому же о Лене! Ему-то какое дело?

– Ты чего? Оглох? – сказал Кощей.

Я сжал кулаки. Он вдруг расхохотался, наклонился и дал мне щелчка в лоб. Так быстро, что я сразу и не сообразил.

У меня аж круги поплыли перед глазами. От возмущения.

Вставать в таком положении было не очень-то удобно, но я всё-таки изловчился и вскочил, в общем, тоже неожиданно для Кощея. Он даже отступил на шаг. И снова заржал. Это больше напоминало ослиный крик.

– Ну! – сказал Кощей. – Чего ты? Давай, левой! Ты же у нас левша! Или правша?

Я только размахнуться и успел. Всё-таки Лёха боксёр, выиграл первенство города в прошлом году. Я отлетел к берёзке, а он сказал:

– Слышь, ты? Когда спрашивают, отвечать надо! В следующий раз ваще прибью… Ленке передай, если кого рядом увижу, котлету сделаю. Из обоих. И из тебя тоже.

Ну из меня, значит, в первую очередь, пронеслось у меня в голове. Потому что я Лену люблю! А он снова сплюнул и ушёл вразвалочку, словно моряк, который все моря-океаны исходил.

Я о берёзку больно ударился. Из носа кровь пошла. Весь платок запачкала. И под левым глазом фингал набух. Я дотронулся до скулы и ойкнул. Здорово он меня припечатал.

– Как же я в класс вернусь? Такой красивый… – пробормотал я и поплёлся со школьного двора на улицу. – Пойду хоть умоюсь.

Я дошёл до колонки, которая стояла у булочной, и несколько раз подвигал рычагом.

Всю мою сознательную жизнь из этой колонки текла вода, но только не сегодня. Ну и утро! Хорошенькое начало дня! Я вошёл в булочную, где продавали не только хлеб. Здесь и воду можно было купить, из холодильника.

– Кто это тебя так? – вздохнула продавщица тётя Клава, она училась с моей мамой в одном классе.

Я заплатил за минералку с газом, но ничего рассказывать не стал. Пошёл к выходу.

– Говорила я твоей матери, чтоб за Пупса выходила! – запричитала вслед тётя Клава. – Ей – муж, тебе, охламону, – отец! Даст ремня – вмиг цуциком станешь!

Глупая она – тётя Клава, хоть и работает с людьми. Разве можно такое ребёнку говорить, да ещё про Пупса? И рассуждает, как старушка, а ей всего-то тридцать два года.

На улице я намочил платок холодной шипучей минералкой и приложил его к синяку под глазом. Говорят, если сделать это сразу, синяк быстро пройдёт. Поживём умилим…

Ну и что мне теперь делать?

Даже если я надену мамины чёрные солнечные очки, всё равно в школе заметят мой боевой позор. Пристанут с расспросами. Училки, они вообще заставят очки снять. Так что глупая эта мысль, с очками. О! А что если забинтовать голову да так и заявиться в школу и сказать, мол, споткнулся, упал, очнулся – бинт! Нет, нельзя. Розу Максудовну под монастырь подведу.

Ведь во время её урока получил увечье. Как же быть?

Так, размышляя о глупом своём положении, я оказался у подвальчика с вывеской: «Тату Восходящего Солнца».

Тату – это татуировка, всем известно. Лично мне не очень нравится, когда тело украшают разными рисунками. Ну ещё понятно, когда делают татуировку на время, потом она сходит, но вот когда на всю жизнь! А вдруг через год поймёшь, что картинка, которую накололи, ну никак тебе не подходит. Что же тогда, лазером выжигать? Это, между прочим, дорого! Зачем же выбрасывать большие деньги на ерунду? Хотя взрослые тратятся и не на такое.

– Тату Восходящего Солнца! – пробормотал я. – Красиво.

Это Японию так называют – страной Восходящего Солнца. А что если попросить?..

Я спустился по замшелым ступенькам и толкнул дверь. Она оказалась незапертой. Я вошёл.

Крохотный коридорчик, освещённый единственным фонарём в виде беседки с плоской крышей, был совершенно пуст.

Причудливые узоры, восточные драконы и тигры украшали стены. Из комнаты, в которую вёл коридорчик, доносился бой барабанов, наверное, японских.

Я собрался с духом, чтобы войти в комнату, но тут, словно из-под земли, передо мной вырос босой мужчина в белом кимоно (это такая японская одежда) и с такой же белой повязкой на голове. Руки, ноги и даже шея у мужчины были в тату с изображениями драконов, тигров и какой-то рыбины, кажется, карпа.

– Что тебе, мальчик? – вежливо спросил мужчина. – Ты, наверное, не туда попал?

Я откашлялся:

– Я знаю, что тату можно делать с восемнадцати лет. В этом возрасте человек уже полностью отвечает за свои поступки.

Мужчина улыбнулся, но не перебил меня, а я продолжал:

– К тому же у меня нет денег. Но я не хочу делать себе тату. Я хочу вас попросить.

– О чём? – терпеливо произнёс мужчина и снова приветливо улыбнулся.

– Видите? – я показал на фингал под глазом.

– Вижу, – ответил мужчина. – И как ты собираешься от него избавиться?

– А нельзя его как-нибудь замазать? – спросил я, и мне самому стало тошно от своей просьбы.

– А зачем? – в свою очередь задал вопрос этот вежливый человек в белом кимоно и белой повязке. – Синяки украшают мужчину.

– А тату украшают? – неожиданно для самого себя спросил я. – Девушки и женщины – ещё понятно, любят всякое такое. Но зачем это делают мужчины?

– О тату можно говорить очень долго и очень много, – хозяин «Восходящего Солнца» задумался. – Видишь ли, мы, люди, издавна наносили на своё тело совершенно разные рисунки и преследовали разные цели. Скажу лишь одно, каждый на этой планете имеет право на самовыражение. Кто-то сочиняет музыку, кто-то пишет стихи или конструирует спутники, а вот я наношу тату. И мне это нравится. И нравится тем, кто этого хочет. Ведь я никого не принуждаю и не заставляю. И те, кто желает сделать себе тату, тоже совершают это добровольно. Намного хуже, когда одни заставляют других что-то делать. Например, воевать. Или считают, что только силой можно принудить кого-то к чему-то. А синяк пусть остаётся, девчонкам это нравится.

Мужчина подмигнул мне и опять улыбнулся.

– Кстати, меня зовут Пётр, – он протянул руку. – А тебя?

Рукопожатие у Петра было крепкое, и я ему ответил таким же.

Мне вдруг ужасно захотелось найти Кощея и надавать ему тумаков, в крайнем случае получить от него ещё один фингал.

– А меня зовут Иван, – сказал я.

– Чудесные у нас имена, Пётр да Иван, – рассмеялся он. – Ну извини, Ваня, мне пора, клиента жду. А ты как-нибудь заходи, поболтаем. Я тебе свои картины покажу. Я ведь ещё и художник. И скульптор в придачу.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Обязательно зайду. А можно завтра?

– Завтра я буду на выставке, – ответил Пётр. – Мы выставку организуем, кубинских художников. Ты приходи на Малую Моховую. Знаешь выставочный зал? Это на перекрёстке с Большой Моховой.

– Знаю, – соврал я.

– Ну вот и давай после школы, – сказал Пётр. – Я там допоздна буду. Поможешь картины развешивать. Кстати, познакомлю с живым кубинским художником Эрнесто и его дочкой Нелькой. У неё мама русская.

– А сколько ей лет? – поинтересовался я.

– Да двенадцать, наверное, – ответил Пётр. – А тебе сколько?

– Столько же, – ответил я.

– Да-а?.. – удивился он. – А я думал больше.

– Двенадцать, – подтвердил я. – А вы дружите с кубинцами?

– Мы с Эрнесто в Москве учились. Вместе у девчонок в общаге с кухни яичницу таскали! – улыбнулся Пётр. – Ну лады, приходи, Вань, буду рад!

– Приду, – пообещал я и вышел на улицу, бормоча себе под нос: – Ну раз синяки украшают мужчину, так и быть, вернусь в школу.

Как ни странно, я успел на второй урок, на мою любимую литературу.

То есть на всё про всё – на конфликт с Кощеем, на тётю Клаву и на Петра – я потратил не больше получаса, а столько всего произошло! Как говорит байкер Толян, время летит неумолимо, даже на «Харлее» за ним не угнаться. Но оно замирает, когда набираешь скорость!..

Горбуньков вытаращился на меня и с трудом выговорил:

– В-вот эт-то да-а!..

– Без комментариев, – парировал я. – Давай так: ты меня ни о чём не спрашиваешь, чтобы мне не пришлось придумывать умные ответы на глупые вопросы.

– А п-почему г-глупые? – не отставал Горбуньков.

– Да откуда я знаю? – разозлился я. – Это же твои вопросы!

– Т-так я же ничего п-пока не с-спро-сил, – удивился Горбуньков.

– Чего пристал? – огрызнулся я. – Тебе что, делать нечего? Звонок прозвенел, пошли в класс.

Несколько ребят уставились на меня, точнее, на мой синяк, но спросить ни о чём не успели, потому что появилась Алина Николаевна, наша учительница литературы. Она молодая и красивая. У неё двое детей – двухгодовалый Валька и полугодовалая Манька, и весёлый муж Вадик.

Однажды у неё спросили:

– Почему вы не уходите в декретный отпуск?

«В России право на материнский отпуск, – это я вычитал в Интернете, – регулируется Трудовым кодексом Российской Федерации. «Декретом» называют дни дородового и послеродового отпусков. А также отпуск по уходу за ребёнком до полутора лет и отпуск по уходу за ребёнком с полутора до трёх лет».

– С какой стати? – возмутилась Алина Николаевна.

– Так ведь сможете не работать и сидеть с детьми. Будете воспитывать их!

– А кто вас литературе научит? – ответила она. – Пушкин?

И ни в какой декретный отпуск не ушла.

– Ваня! – ужаснулась Алина Николаевна. – Что с твоим лицом?

Все повернулись и посмотрели на меня. И Лена тоже. Сердце у меня запело птичкой.

Глава 5

Горе луковое

Как-то раз Пупс остановил меня во дворе и сказал:

– Никогда не следует торопиться с выводами, Ваня. Понял?

Я это почему-то запомнил, наверное, потому, что в тот момент бухгалтер говорил печально.

Что мне хотел сказать Пупс этим своим «не торопиться с выводами», я не очень понял. Он, скорее всего, намекал на то, что мама поторопилась ему отказать. Только бухгалтер мне всё равно не нравился, будь он трижды печальный. Во-первых, от него пахло отсыревшей бумагой и смеялся он очень громко, как будто ему и не смешно, а смеяться надо. Ну а про то, что он нудный, я уже говорил.

А вот про то, как я отношусь к запахам, я вроде ещё не вспоминал. Дело в том, что у меня очень чувствительный нос. И любой, даже очень слабый запах, я могу учуять за километр. Меня всегда радовали ароматы в полях, а запах, скажем, жареной рыбы я с трудом переносил, особенно когда Пупс готовил мойву. Он всегда её жарил по вечерам. И это был кошмар! Словом, в моей коллекции много неприятных запахов – всех не перечислишь.

Кстати, я никак не мог понять, чем пахнет от новенькой, от Василисы, и это меня раздражало, она ведь сидела со мной за одной партой. Вроде всегда во всём чистом, хоть и поношенном, и умытая. А запах есть. Чужой какой-то, не её.

Когда Алина Николаевна спросила меня про мой фингал, я как раз думал: чем же всё-таки пахнет Василиса? Мне даже показалось, что это лёгкий аромат мяты.

– Что с твоим лицом, Ванюша? – повторила вопрос Алина Николаевна. – Подрался?

Я встал и ответил невпопад:

– Споткнулся, упал, очнулся – бинт…

Все засмеялись – все, кроме Василисы, даже Лена улыбнулась, а Алина Николаевна покачала головой:

– Горе ты луковое, вечно в какие-то истории попадаешь! Садись!

– Вань! – по привычке заорал Горохов. – Ты лук приложи! С солью! Враз от синяка избавишься! Я тебе рецепт продиктую! На перемене!

– Ничего и не лук! – завопила Горохова.

Они с братом двойняшки, но совсем не похожи друг на друга. Горохов худой, как жердь, а сестра толстушка, прямо пончик.

Горохова затараторила как сорока:

– Чтобы свести синяк, надо натереть на мелкой тёрке красную свёклу, сок отжать, кашицу пополам с мёдом смешать, потом толстым слоем на синяк наложить, сверху накрыть капустным листом, полиэтиленом, льняной салфеткой и закрепить повязкой! Через трое суток от синяка ничего не останется! Мне бабушка всегда так делает!

– Чё?! – завопил Горохов – Через трое суток любой фингал рассосётся! Лук с солью приложи!

Всё это время класс валялся от смеха, а Алина Николаевна крикнула:

– Да тихо вы! Тоже мне – профессора по синякам! Угомонитесь! Оба!

Наконец все успокоились.

– А мы вспомним, – начала урок Алина Николаевна, – что помимо синяков и капустных листьев, существует на белом свете русская литература. В частности, поэма Александра Сергеевича Пушкина «Полтава». Горохова, какое у нас было домашнее задание?

– Выучить наизусть любой понравившийся отрывок, – выпалила Горохова, – но лучше «Горит восток зарёю новой», и продекламировать с выражением.

– Садись, Горохова! – сказала Алина Николаевна. – Ну и кто хочет отличиться? Не всё же синяки в партизанских баталиях получать, верно, Ванюша?

Я так и знал, что она обязательно вспомнит про мой фингал! Странные существа женщины. Вроде добрые, красивые, умные, а всегда норовят мужчину выставить дураком.

Алина Николаевна обвела класс взглядом, но никто не поднял руку, кроме Лены и новенькой – Василисы. Правда, Алина Николаевна заметила только руку моей любимой.

– Елена Прекрасная! – сказала учительница. – Мы послушаем тебя с огромным удовольствием. Думаю, и Петру Первому пришлось бы по душе, как ты декламируешь!

Лена читала стихи очень здорово. Однажды Алина Николаевна сказала, что ей после школы прямая дорога в театральное училище, что из неё получится большая актриса. Как, например… Учительница назвала несколько знаменитостей, но я с ней не согласен, потому что Лена на них совершенно не похожа, так что перечислять не буду.

Лена вышла к доске. Сегодня она была во всём зелёном: в кофте с забавной надписью «Ты грек?», зелёных джинсах и зелёных кроссовках. Она поправила непослушный локон, посмотрела на меня своими огромными синими глазами и больше взгляда не отводила. Она читала только мне!

Я вдруг почувствовал, что наливаюсь какой-то невероятной силой, мне даже захотелось что-нибудь выкрикнуть. А Лена пропела своим колдовским голосом, который всегда завораживал не только меня одного, первые слова отрывка из пушкинской поэмы:

– Горит восток зарёю новой! Уж на равнине, по холмам грохочут пушки… – она сделала паузу, сощурилась и выдала: – Дым багровый кругами всходит к небесам навстречу утренним лучам!..

Лена сделала неуловимое движение правой рукой, и, я уверен, все, кто находился в классе, увидели, как полки сомкнули свои ряды, а стрелки рассыпались в кустах! И полетели ядра! Засвистели пули! Но наши не дрогнули! Вот оно – солнце, отражается в их штыках, нависших над землёй и готовых встретить неприятеля!..

А шведы – сыны любимые победы, прут на наших всей своей мощью… Ха-ха! Мы ещё поглядим, кто любимый сын победы! Пускай себе рвутся сквозь наш огонь! Всё равно остановим! Ну что? Конница пошла? Напугали! Давай шведскую конницу! И пехоту давай, да хоть тяжёлую артиллерию с танками! Ща мы им покажем! Вот оно, роковое поле битвы! Наступил тяжкий час для неприятеля! Всё гремит, всё пылает, то здесь, то там! Наши атакуют! Во палят! Так их! Удача на нашей стороне! Счастье боевое!

– Ура-а! Отбили! – выкрикнул я и понял, что выскочил из-за парты, а все вокруг, как обычно, заржали.

– Продолжай, Леночка, – как ни в чём не бывало попросила Алина Николаевна, даже не посмотрев в мою сторону.

Я плюхнулся на место, а Лена, всё ещё завораживая меня своим взглядом, воодушевлённо закончила:

– Тесним мы шведов рать за ратью; темнеет слава их знамён, и бога браней благодатью наш каждый шаг запечатлён!..

Тут она не выдержала и тоже расхохоталась. Если честно, я так и не понял, надо мной она смеялась или от радости, что так здорово прочитала отрывок. Я покраснел. Лена, в общем-то, тоже. Глаза у неё блестели, как у львицы, которая вышла на охоту.

И в ту самую минуту я понял, что страшно устал от всех переживаний и приключений дня. Я закрыл глаза и подумал: «Вот бы сейчас уснуть и проснуться лет через сто… Да нет, лет через сто никого уже не будет… Дней через сто… Ерунда… Зачем мне спать сто дней подряд? Мне бы часок-другой передохнуть…»

Я услышал, как что-то падает, и, только грохнувшись на пол, понял, что это упал я. Ко мне подскочили Лена, Василиса и Алина Николаевна.

– Что с тобой, Ванюша? – вскрикнула учительница. Голос у неё был, как у раненой птицы.

– Я уснул, – честно признался я.

Они мне помогли встать, и я увидел, как ребята дружно повскакали с мест, как одни смотрели на меня с сочувствием, другие с любопытством, а кто-то даже засмеялся.

– Знаешь что, мой хороший, иди-ка ты домой, – ласково сказала Алина Николаевна. – Ты, видно, не выспался.

– Да, – кивнул я, – спасибо… Я пойду.

– Горбуньков, а ты проводи Ваню до дома, – попросила Алина Николаевна. – И проследи, чтобы он лёг и заснул.

– Не надо, – сказал я.

– Надо! – твёрдо произнесла Алина Николаевна. – Слышишь, Горбуньков, до самой кровати!

– К-конечно, – заверил Алину Николаевну Горбуньков. – Ул-ложу!

Он взял мой рюкзак, и мы вышли в коридор. В последний момент я увидел, как встревоженно на меня смотрит Лена. Алина Николаевна выскочила следом за нами.

– Ваня, – спросила она, – тебя не тошнит?!

– Нет, – я помотал головой.

– Это тебя Кощин так?

– Нет, – ответил я.

– Кощин, – вздохнула Алина Николаевна. – Ладно, идите. Только осторожно, Горбуньков, не торопитесь. Ты обязательно поспи, Вань!

Она вернулась в класс, а Горбуньков, как Алина Николаевна и наказала, медленно повёл меня домой, словно старичка какого-нибудь из поликлиники.

Где-то через час мы были дома. Почему мы шли так долго? От нашего крыльца до школьного – всего-то минут десять.

Горбуньков отпер дверь моим ключом, довёл меня до спальни, помог раздеться, даже носки с меня стянул, уложил меня в кровать и укрыл, словно заботливая мамаша. А потом сел на стул рядом, у изголовья, и, кажется, замурлыкал колыбельную. Без слов.

– Ты иди, – попросил я.

– Спи, – не заикаясь, ответил Горбуньков.

Я закрыл глаза. Больше ничего не помню. Я и снов никаких не видел…

Проснулся я, когда на землю опустились сумерки.

Вместо Горбунькова на стуле сидела мама. Она смотрела на меня так печально, что мне захотелось заплакать, только я не смог. Я и глаз-то левый не сумел открыть толком, так он у меня заплыл. К тому же мешала холодная примочка – полотняная тряпочка на скуле – видно, мама постаралась. От примочки приятно пахло травами.

Мама молчала, а потом улыбнулась и запела своим ласковым голосом:

– Не лети, стрела, выше города, ой ли, ой люли, выше города… Ой, не бей, стрела, добра молодца, ой ли, ой люли, добра молодца… Как по молодцу плакать некому, ой ли, ой люли, плакать некому…

И вдруг мама заплакала. Она плакала тихо, почти неслышно. По её щеке потекла сначала одна слеза, а потом другая и третья…

– Мам, ну ты чего? – я взял маму за руку, ладонь у неё была тёплая и чуточку влажная. – Ничего страшного ведь не произошло. Ну получил фингал. С кем не бывает?

– Горе ты моё луковое, – прошептала мама и поцеловала меня в лоб.

Слезинка скатилась у неё по щеке и капнула мне на нос. Я засмеялся, и мама тоже.

Я ведь знаю, почему она плачет. Потому что… у меня на лбу написано, что я – «горе луковое»! Но это не так! Я им всем докажу, что это не так.

– Дурачок ты мой, – шепнула мама.

И папуш ка… А я блинов напекла. Сейчас принесу.

Я их уже давно учуял, блины эти!.. Я ж говорю: нюх у меня, как у молодого пса.

Глава 6

У нас в стране почти все такие

Ночью я проснулся и пробормотал:

– Сколько дел, а я валяюсь! Зеркало говорящее для Лены – раз! Фингал – надо с ним что-то делать, мамина примочка не очень подействовала, – два! Мне ж завтра в выставочный зал к Петру – три! С сундуком разобраться – почему он так тяжело открывается – четыре! «Время Чародея», в конце концов, прочитать – пять!

За окном посигналил проезжающий автомобиль и заорал кот. Или кошка. В детстве я мог безошибочно угадать, кто кричит – кот или кошка. Сам не пойму, как у меня это получалось. Но потом этот свой талант я растерял, слишком часто отгадывал.

Таланты надо беречь. К примеру, я очень быстро считаю. Если бы у меня спросили, сколько будет две тысячи пятьсот семьдесят восемь, помноженное на сто пятьдесят девять, в былые времена я бы сразу ответил: четыреста девять тысяч девятьсот два. А сейчас я просто-напросто пропущу такой вопрос мимо ушей. На это существуют калькуляторы или, на худой конец, ручка с бумагой – бери и решай. А я свои таланты больше терять не хочу. Отвечу исключительно в экстренных случаях. Если, например, спросит Лена. Но она пока ещё ни разу ничего такого не спрашивала: о моих талантах догадываются не все.

За окном снова проорал кот и в очередной раз просигналил автомобиль. Мне стало интересно, что там происходит. Я осторожно встал, голова всё-таки ещё побаливала, в ушах шумело, синяк ныл, но я тихонько, чтобы не разбудить маму, на цыпочках подобрался к окну и выглянул на улицу.

И у меня снова, как и в прошлый раз, волосы на голове встали дыбом.

Это была та самая «Ока», белого цвета! И у неё горели фары, и вдруг, совершенно неожиданно, они потухли. Затем она бесшумно тронулась с места. И снова за рулём никого!

«Ока» медленно проехала до конца нашей улицы и исчезла. Мистика! Что же, мне снова это привиделось? Ведь кот орал! Или кошка? Да какая разница?!

Эх, если бы у меня под рукой оказался мобильник с фотокамерой, я бы точно успел эту загадочную машину сфотографировать! Но у меня не было даже обычного фотоаппарата. И в моём сундуке искать бесполезно, он хоть и волшебный почти, но это же не универсам.

Ещё весной я был обладателем древнего фотоаппарата марки «Фотокор № 1» – складного, со штативом, 1941 года выпуска. Это добро мне досталось от моего прадеда. К аппарату прилагались две стеклянные фотопластинки. Я умудрился снять на них маму и наше вишнёвое дерево, когда оно цвело. Потом я попросил одного соседа, он часто ездил в Москву по делам, отнести эти стеклянные пластинки в фотоателье – может, напечатают с них фотографии. А они взяли и напечатали, да ещё спасибо сказали, что им привезли такие чудесные снимки. Даже обещали послать на международную выставку в Австралию. Только наш сосед забыл оставить им адрес автора. То есть мой адрес. А после этого он в Москву больше не ездил.

Да… никто мне не поверит, что по городу катается автомобиль-призрак, пока я его не подкараулю и не сфоткаю. Где же раздобыть фотокамеру? Не надо было снимать вишнёвое дерево, сейчас бы фотопластинка пригодилась.

Я вернулся в кровать и вытащил из рюкзачка «Время Чародея». Рукопись была не такая уж и толстая. Некоторых листов не хватало, судя по всему, их кто-то когда-то вырвал, а три страницы были совершенно пустые. Куда же подевались мысли волшебника Касмандьёрки? Что же получается? Не выдумка ли всё это? Как там было в предисловии?

Я перелистал несколько страниц назад и нашёл нужное место:

«…дневник может попасть в руки Чёрного мага Этхея… перепишет её на свой лад и, зачеркнув любую из мыслей Касмандьёрки своим чародейским карандашом, уничтожит её навеки! И тогда Волшебник никогда не сможет пройти по истинному пути!»

Выходит, эти самые пустые места, вернее, сначала не пустые, а исписанные Касмандьёркой, мог зачеркнуть своим карандашом Чёрный маг Этхей? И они безвозвратно погибли?! И Волшебник так и не смог пройти по истинному пути?

Бред! Нет в этом мире волшебников! Сказки всё это! Мифы Древней Греции! Не верю я в них, как и в дедов морозов, снегурочек и рождественских гномов! Я материалист! А если что-то и непонятно человеку, то это не волшебство и не магия. Просто пока не изученное явление, и все дела.

– Но автомобиль… – возразил я сам себе. – Без водителя шастает по городу… Неужели никто, кроме меня, его не замечает?

Я снова подкрался к окну, выглянул и вздрогнул.

На меня смотрел совершенно незнакомый кот, чёрный как смоль, с горящими жёлтыми глазами. Он не моргал и был похож на египетскую статуэтку.

Так продолжалось минуты три. С одной стороны, мне должно было быть страшно, но с другой – меня разобрало такое любопытство, что я развеселился.

Наконец кот шевельнулся, зевнул и внятно произнёс:

– Вместо того чтобы по ночам в окна глазеть на чёрных котов, ты бы лучше кран подвинтил, Кулибин! Мамке помощь, и тебе уважуха. Кстати, про зеркало не забудь! Хотя, зачем оно Ленке? Она и без него прекрасная! Какие тут споры-то?!

Сказал и испарился, а я… проснулся.

За окном светило солнце.

Ничего себе! Мне что, всё это приснилось? «Ока», кот и «Время чародея»?

Да нет, вот она рукопись, лежит на полу, и вот – пустые страницы! Значит, не всё оказалось сном. А жаль, что кот мне только приснился! Было бы здорово пообщаться с говорящим котом.

Вообще-то, говорящие животные в природе встречаются. Я имею в виду не только разных птиц – попугаев, скворцов и других пернатых, имитирующих человеческую речь, но, скажем, и собак. Например, я знаю одного пса по кличке Мишка, который повторяет за своими хозяевами: «Ай лав ю, Мишка». Не лично знаю, видел в Интернете. И таких примеров много: скажем, соседский кот Барсик выговаривает слово «мяч». А петух с улицы Пушкина по утрам не кукарекает, а кукует. Такой вот феномен природы. Его даже по нашему местному телеканалу показывали. Сидит на плетне и кукует. Может, его кукушка высидела. Хотя, вроде, наоборот – это кукушки подбрасывают яйца в чужие гнёзда. Так, о чём я вообще?

Я посмотрел в зеркало. Синяк явно стал поменьше, но потемнел. И как же я такой заявлюсь на выставку к Петру? Как покажусь гостям с Кубы? Неудобно… Правда, Пётр сказал, что синяки украшают мужчину.

И вдруг я подумал: «А что если я в школу не пойду? Имею я право хотя бы раз в жизни прогулять уроки?» Я ужасно обрадовался этой мысли.

«Во-первых, – развивал я её дальше, – можно заглянуть на чердак и сделать очередную попытку разгадать тайну сундука. Во-вторых, можно незаметно побродить по городу. Надену чёрные очки, накину капюшон, у моей футболки чудесный капюшон, в нём меня никто не узнаёт, и вперёд – искать «Оку»! Не привиделась же она мне! А в-третьих… что в-третьих? А! Ну да! В выставочный зал, к Петру, – картины развешивать и знакомиться с живым кубинским художником Эрнесто и его дочкой Нелькой, у которой мама русская. Значит, Нелька по-русски умеет говорить, или по крайней мере понимает… А зеркало?.. Может, Чёрный Кот прав? Зачем Лене зеркало?»

Словом, закрались в меня сомнения. А когда я в чём-то сомневаюсь, я переключаюсь на что-то другое. Время проходит, а там всё и ясно становится. Или не становится.

И выбрал я для начала сундук, «Оку» и кубинцев!

Любил я с людьми общаться, да и сейчас, разумеется, люблю. Конечно, в то время, когда произошли все эти события, я больше общался по Инету. В настоящей жизни – на улице, в школе или ещё где, мне общение такой радости не приносило. Нет, живые-то люди, безусловно, как-то живее выглядели, чем виртуальные. Но от живых можно было всякой ерунды ожидать, а от виртуальных… поменьше. Ведь с виртуальными, если не хочешь, и не общаешься. Переходи себе с одного чата или сайта на другой, и всем привет!

Некоторые пользователи социальных сетей загоняют тех, кто им не нравится, в чёрные списки. Или из друзей удаляют. Но я так делать не люблю. С людьми надо по-доброму, а если что-то не так, всегда можно промолчать или тихонько уйти. Чего злиться-то?

В настоящей жизни это не всегда получается. Вот, например, от нашего соседа Пупса просто так мне никогда не удавалось избавиться. Если уж приставал бухгалтер со своими нравоучениями, то, считай, время потеряно.

Я быстро оделся, напялил на нос мамины солнечные очки, они у нас общие, универсальные, – стесняться нечего, и выбежал во двор.

Эх! Здорово! Лето ещё, хоть и сентябрь, небо тёплое, душа ликует! На велике, что ли, прокатиться? Надо камеры подкачать…

Из окна выглянул Пупс. Сейчас окликнет меня и пристанет с нудными разглагольствованиями о жизни! Я быстро выскочил за калитку. Слава Богу, не заметил…

В небе ни облачка. Красота! Хотя с облаками я больше люблю. Когда бегут они неизвестно куда, в какие страны, и все ими любуются…

Чего-то на чердак не очень-то и охота. Подождёт сундук!

Я забыл про все дела, которые у меня в голове аккуратно разложились по полочкам, и помчался с нашего пригорка к Синей речке.

На берегу никого не было. Я совершенно один! Это так здорово, когда кажется, что весь мир – твой! Ну не весь мир, а речка, в которой ты уже поплавал-понырял, и ещё можно хоть тыщу раз! А пока валяйся себе на песочке и загорай!

И церковь с синими куполами тоже твоя, и колокольный звон, который разносится над землёй и в душе. И она, душа, становится от этой музыки огромной, больше, чем весь мир и миллион вселенных, вместе взятых!

Я вдруг подскочил от ужасной догадки. А что если «Ока» – вовсе и не «Ока», а пришелец из другого мира?! А чего? Они в кого угодно могут превратиться и принять образ хоть человека, хоть червяка гигантского! И почему надо обязательно обернуться монстром? Вот стал «Окой» – и катайся себе по ночам, наблюдай за людьми!

– Да ну, ерунда! – воскликнул я. – Глупости! Что можно наблюдать в нашем городе? Только сахарный завод! Да кому он сдался?

За спиной раздался смех. Я от неожиданности вздрогнул. Пришелец!!!

Я медленно повернул голову… Смеялась девчонка. Босая. Она была в ярко-жёлтой майке и в джинсовых шортах. Стройная, очень смуглая, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в косички. С огромными весёлыми чёрными глазищами, носом-кнопкой и ртом до ушей. В руках она держала по босоножке.

Я-то сразу понял, кто это, но как она здесь очутилась?

– Привет, амиго! – весело поздоровалась со мной девочка.

– Привет, Нелька! – ответил я и с удовольствием принялся наблюдать за тем, как у неё от изумления поползли кверху её красивые тонкие брови.

Причём ползли они не так уж и быстро, секунд пять. Значит, долго удивлялась и никак не могла понять, откуда я знаю, как её зовут.

– Я первый раз в вашем городе и всего второй день! Кто тебе про меня рассказал? – наконец спросила она.

Умная, ничего не скажешь. Быстро сообразила. Но мне стало весело, и я прикинулся дурачком. Кстати, она прекрасно говорит по-русски. С лёгким таким акцентом.

– Никто не рассказал, – я пожал плечами. – Я мысли читаю.

– Ну и откуда я приехала? – она прищурилась. – Вот о какой стране я сейчас думаю?

– Ты не ту страну думаешь, – ответил я. – А вот сейчас ту… Ты с Кубы.

– Ха! – воскликнула Нелька. – Ты что, правда отгадываешь мысли?

– Да, – простодушно ответил я. – У меня много талантов.

– Ну ты и скромник, – протянула Нелька. – Тогда скажи, сколько будет сто тысяч сто одиннадцать, помноженное на пятьсот пятьдесят пять!

– Пятьдесят пять миллионов пятьсот шестьдесят одна тысяча шестьсот пять, – ответил я через секунду.

– Ничего себе! – засмеялась Нелька. – Да ты гений!

– Нет, – ответил я. – Я простой российский мальчик. У нас в стране почти все такие.

– И как тебя зовут, простой российский мальчик? – улыбнулась Нелька.

– Ваня, – ответил я и как ни в чём не бывало добавил: – Поплаваем?

– Поплаваем! – весело откликнулась Нелька и быстро стянула с себя верхнюю одежду.

На ней был забавный жёлтый купальник с разноцветными смайликами.

Интересно, как её всё-таки отпустили одну? Да ещё и к реке? Ведь всего второй день в стране… Правда, городок у нас мирный, только вот призраки по ночам прохожих пугают, а так ничего. Ну и всякие недоразумения случаются – в виде Лёхи-боксёра.

– Побежали! Кто первый? – крикнула Нелька и, не дожидаясь меня, помчалась к воде.

Я бросился следом… Плавала она, как рыба! Я ещё никогда не видел, чтобы девчонка так ныряла. Правда, я особо с ними и не нырял. Как это было здорово!

Минут через сорок мы продрогли и выползли на берег.

Возле нашей одежды развалился Кощей. Он жевал травинку и ехидно улыбался.

Глава 7

Улыбка спасёт мир

Нелька поздоровалась с Кощеем так же весело, как и со мной:

– Привет, амиго!

Неожиданно, наверное, и для самого себя, Кощей покраснел. Ничего себе, у него даже уши запылали! Но он не встал, как это полагается в приличном обществе, а остался сидеть.

– Это… Хелло! – Кощей напрягся, вспоминая английские слова: – Гуд бай…

На меня он вообще не посмотрел. Только на девочку с Кубы. Да и я, если честно, не мог отвести от неё глаз. Всё-таки правильно сказал писатель Фёдор Михайлович Достоевский, что красота спасёт мир. Может, она и Кощея спасёт? А если не красота, то улыбка точно. Уж очень задорно и по-доброму улыбалась моя новая знакомая.

И тут Кощей выдал такое, что у меня челюсть отвалилась! Ничего подобного я от него услышать не ожидал. Мало того, он произнёс это без запинки.

– Куба, – выпалил Кощей, – остров свободы!

Ух ты! От него обычно фразы-то нормальной не дождёшься, а тут он в самую тютельку попал. Про Кубу! Он-то откуда узнал, что она с Кубы?

Нелька рассмеялась и тряхнула своими весёлыми косичками. Их у неё штук сто!

– Всё вы про меня знаете, – сказала она. – А я здесь всего второй день!

И тут Кощей встал и… – вот это да! – вежливо представился:

– Лёха… Алексей Кощин. Боксёр.

Нелька протянула ему руку. Кощей совсем смутился. Быстро вытер ладонь о штанину и осторожно пожал кубинке ладошку. Двумя пальцами. Нелька расплылась в улыбке.

– У нас на Кубе боксёров очень уважают, – сказала она.

Я вмешался неожиданно. Сам не успел понять, что это я говорю:

– Лёха выиграл открытое первенство города! В прошлом году. Всем от него досталось! И ребятам из других городов.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Кощей. – Ничего особенного… Когда это было…

– А где ты тренируешься? – спросила Нелька. – У вас в городе есть школа бокса?

Кощей посмотрел в сторону. Потом на меня. Я молчал, ждал, как он выкрутится.

– Да тут было дело… Я одного пацана малость того… – Кощей собрался с духом и выдохнул: – Исключили меня из секции.

Нелька серьёзно взглянула на него. Помолчала, а потом спросила:

– И что дальше?

– Не знаю… – вздохнул Кощей. – Я без ринга не могу. Дома тренируюсь. У меня груша боксёрская висит. По ней и бью. Ещё бегаю по утрам и плаваю.

– Правильно, – сказала Нелька. – Форму надо держать. Что бы там ни было.

– Стараемся… – он улыбнулся. – Я ж понимаю… Жизнь продолжается!

Ну и ну! Я никогда не видел, как улыбается Кощей! Он мог хмыкнуть, загоготать, осклабиться, он мог ощериться, рыкнуть, огрызнуться… Но чтобы так вот легко, можно сказать, светло и открыто кому-то улыбаться – не было такого. Фантастика!

– Может, искупнёмся? – вдруг предложил Кощей. – Погодка отличная, водичка – ещё круче! Я сегодня уже два раза окунулся. Бог троицу любит! А? Ну чего?

– Спасибо! Я бы с удовольствием, – ответила Нелька, – но мне пора.

Кощей изменился в лице. Не в смысле разозлился, как обычно, а… не поверите, он опечалился.

– Мне правда пора, ребята, – извиняющимся тоном произнесла Нелька. – Я и без того сбежала от моего папочки! Если хотите, пойдёмте вместе, мне на выставку.

– Ты как, Вань? – спросил Кощей, который за всё время нашего общения ни разу не назвал меня по имени.

Не дождавшись ответа, он быстро нагнулся и подал Нельке её майку и джинсы, а потом скомандовал:

– Вань, ну ты чего? Отвернись! – и сам тоже отвернулся.

Пока Нелька одевалась, Кощей беззаботно насвистывал мелодию песни Димы Билана «Невозможное возможно» и следил за тем, чтобы я не подглядывал за кубинкой. Да я и не собирался.

– Вы так и будете стоять? – услышали мы крик Нельки и дружно повернулись.

Забавно! Когда она успела? Нелька стояла на пригорке, метрах в пятидесяти от нас.

Девчонка – она и есть девчонка. И шутки у них, у девчонок, такие же!

Мы побежали к ней, Кощей добежал первым, всё-таки боксёр, хоть и дисквалифицированный. Даже не запыхался.

– А чего там, на выставке, делать? – спросил он, когда мы вышли на тропинку, ведущую прямиком к началу Малой Моховой.

– У меня папа художник, – ответила Нелька. – Привёз свои картины и работы других кубинских художников. Они будут экспонироваться в вашем выставочном зале.

– Ну-ну, – произнёс Кощей, а потом всё-таки переспросил: – Чего будут?

– Экспонироваться, – повторила Нелька. – То есть выставляться, чтобы их посмотрели другие.

– Экспонироваться, – встрял я, – от слова «экспонат». Это когда их выставляют на выставке для экспонирования.

Кощей неодобрительно глянул на меня, но, как ни странно, ничего грубого не сказал.

Метров через пятьдесят он без единого слова сорвался с места и совершенно без усилий перемахнул через потемневший от времени полутораметровый забор, за которым стояла брошенная дача. Таких дач в нашем городе много, и никому они не нужны.

Мы с Нелькой остановились в недоумении.

– Куда это он? – спросила она, на что я пожал плечами.

От Кощея можно всего ждать, он человек непредсказуемый.

Через минуту бывший боксёр вышел к нам через покосившуюся калитку. Одну руку он держал за спиной. Покраснев пуще прежнего, Кощей подошёл к Нельке и протянул ей розоватый лохматый цветок.

– Ой, астра! – воскликнула Нелька. – Спасибо! Обожаю этот цветок!

– Вообще-то, – заявил Кощей, – я цветов не рву. Только ведь всё равно завянет. А так… чего красоте пропадать?

– Благодарю, – Нелька понюхала цветок.

И тут я снова влез со своими дурацкими комментариями, не смог промолчать, напала на меня очередной раз болтливость.

– Это их единственный недостаток, – выдал я. – У астр присутствует такой сдержанный, чуть терпковатый осенний запах. Майского благоухания у них нет.

Я думал, Кощей взбесится, а он расхохотался. Причём не зло. И Нелька вместе с ним.

– Ну ты даёшь! – Кощей смеялся так радостно, словно я его осчастливил. – И откуда всё это из тебя прёт?

– Не знаю, – беззаботно ответил я. – И сам не пойму.

– А чего, правда не пахнут? – спросил Кощей. – Я ж толком ничего не чувствую, у меня нос перебит.

– Пахнут, – ответила Нелька и повернулась ко мне: – Как ты сказал? Какой у них запах?

– Сдержанный, чуть терпковатый. Осенний, – ответил я.

Так, болтая, мы вышли на Малую Моховую улицу и зашагали к перекрёстку, до которого было метров двести. Она у нас не такая уж и длинная – Малая Моховая. Большая – куда длиннее, тянется через весь город, а потом переходит в Лесную аллею, аж до самого Синего озера.

– А давайте на Синее озеро махнём? – вдруг предложил Кощей. – У меня там лодка. Порыбачим. Ты на рыбалке была?

– Я с удовольствием, – сказала Нелька. – Только надо спросить у папы. Это же не на речку сбежать. На рыбалке мы с папой были много раз, мы любим порыбачить.

Кощей с уважением посмотрел на Нельку и даже мне подмигнул.

– А вы на сколько дней приехали? – спросил он. – Надолго?

– Надолго, – загадочно улыбнувшись, ответила Нелька. – У папы творческая командировка, он художник. Получил заказ от Гаванского университета рисовать современную Россию. А мама у нас беременная и скоро родит мне сестру или брата. Вот мы и приехали все вместе к бабушке. Рожать!

Кощей с восхищением уставился на Нельку.

– Что? – засмеялась она. – Что ты так смотришь?

– Да наши девчонки никогда так не скажут! – заявил Кощей. – Что мамка беременная, рожать скоро будет! Постесняются.

– А что в этом такого? – ответила Нелька. – Это же правда. Чего стесняться?

– Так, значит, не скоро уезжаете? – снова повторил Кощей. – Раз такое серьёзное дело?

– Да, – ответила Нелька. – Сейчас на Кубе ужасная погода! А здесь хорошо! Маме намного легче.

– На Кубе жарко? – спросил Кощей и весело на меня посмотрел: – Вань, ну чего ты нам про Кубу-то расскажешь? Про погоду или ещё чего.

Нелька вдруг остановилась. Кощей тоже. Ну и я вместе с ними.

– А почему ты так говоришь с Ваней? – спросила Нелька, она больше не улыбалась.

– Как? – не понял Кощей. – Чего я такого сказал-то?

Я пнул камешек, на который наступил перед этим, и улыбнулся Нельке. Правда, я почувствовал, что улыбка у меня получилась какая-то странная, как гримаса.

– Погода на Кубе, – начал я, – в сентябре очень влажная, а дни стоят знойные. Влажность воздуха в это время года достигает самого высокого уровня, больше семидесяти семи процентов! Десять дней в сентябре идёт дождь! Температура воды в океане около двадцати восьми градусов тепла! Но купаться невозможно из-за частых штормов!

Я вдруг понял, что перешёл на крик. Я уже вопил на всю улицу, и какая-то проходившая мимо тётенька шарахнулась от меня, сердито бросив:

– Чего разорался?!

– Для сентябрьской погоды на Кубе, – продолжал я уже потише, – характерны сильные порывистые ветра и ураганы! И штормит очень сильно!

– Вань, – вдруг сказал Кощей, – да ладно, чего ты?

Я тяжело дышал. Я больше ничего не мог вспомнить про Кубу.

– Понял я всё, – сказал Кощей. – Всё понял я про погоду. Ты только не волнуйся так.

А я взял и ответил спокойно:

– Ну раз понял, пошли дальше.

Нелька взяла меня за руку, и мы зашагали по Малой Моховой к Большой.

– Ну чего ты? – Нелька повернулась к Кощею, тот не двигался с места. – Пошли!

– Так я иду, – ответил Кощей и догнал нас. – Я чего? Я ничего.

Через несколько минут мы остановились на перекрёстке перед старым двухэтажным особняком, где находился выставочный зал.

– Вы идите, – сказал Кощей, – я не могу. У меня там дед – вахтёром. Заругает.

А я и не знал, что у Кощея дед работает, да ещё на выставке. Я думал, он пенсионер.

– Почему он тебя заругает? – удивилась Нелька. – Что ты такого натворил?

– Так я это… – ухмыльнулся Кощей. – Школу прогуливаю. Взбесится, наорёт.

– И ты школу прогуливаешь? – спросила меня Нелька.

– Первый раз в жизни, – признался я.

– Ну и что такого случилось в вашей жизни, – спросила Нелька, – что вы решили не ходить в школу?

– А чего там делать-то? – сказал Кощей. – Чего я в этой школе не видел? Тоска одна. Всё равно двоек нахватаю. Да и не любят меня.

– А тебя есть за что любить? – спросила Нелька, она в этот момент стала похожа на мою маму, когда её что-то волнует и она очень хочет, чтобы её услышали.

Лёха совсем затосковал, даже не заметил, как встал на проезжую часть.

Тут-то она и появилась – «Ока»! И, как всегда, выехала из-за поворота совсем без звука и без водителя и нырнула в подворотню!

– Вы заметили?! – проорал я. – Вы видели её?!! Белую!!!

– Чего? – Кощей посмотрел на меня, как на ненормального. – Какую – белую?

– Да «Оку»! Автомобиль! – в волнении я схватил Кощея за локоть и сильно дёрнул.

– Да отстань ты! – он оттолкнул меня. – Совсем сбрендил?! Полудурок!

– Перестань! – рассердилась Нелька на Кощея. – Ты о чём, Ваня? Мы ничего не видели.

– Она туда поехала! – я махнул рукой в сторону подворотни. – Да как же вы не видели?!

– Ребята, – перебила меня Нелька, – пойдёмте посмотрим картины моего папы. А твоему дедушке я всё объясню и попрошу, чтобы он тебя не ругал.

Кощей вздохнул и кивнул, мол, была не была. Мы перешли дорогу.

Двери в особняк открывались так же тяжело, как и мой волшебный сундук. В фойе стоял полумрак, а за столом дремал вахтёр. Лёха-боксёр напрягся. Это и был его дед.

Нелька приложила палец к губам и показала жестом, чтобы мы поднимались по лестнице на второй этаж. Мы прокрались мимо деда. Он ничего не заметил.

Повезло нам!

Глава 8

Прописная истина

Этот день я запомню на всю жизнь. Каждую минуту, каждую секунду. Все лица, запахи и звуки. И кто что сказал. Я люблю умные и забавные мысли, особенно если их выдают взрослые.

Когда мы вошли в зал, где уже развешивали картины, Пётр говорил высокому здоровяку с совершенно чёрной кожей:

– Понимаешь, старик, чем больше абсурда в голове подростка, тем веселее ему жить!

«Старик» заметил нас и кашлянул, а Пётр, совершенно не смутившись, засмеялся:

– Это же прописная истина, спроси у них, если не веришь!

Мы с Кощем притормозили в сторонке. Нелька подошла к здоровяку и сказала:

– Папа! Дядя Петя! Познакомьтесь, это Ваня и Лёша, мои друзья, – она позвала нас: – Ну что вы встали? Идите сюда!

– Привет, Вань, – Пётр протянул мне руку. – И где она вас откопала?

– На речке, – ответил я.

– Ну теперь понятно! – Нелька хихикнула. – А то – «мысли читаю»! Вы что, знакомы?

– Ну да, – кивнул Пётр.

Кощей пожал руку ему, а потом кубинцу, который улыбался так широко, что были видны все его тридцать два белоснежных зуба, как на рекламе зубной пасты.

– Эрнесто. Художник и папа этой плутовки, – произнёс он с сильным акцентом певучим густым басом. – Мы приехали с Кубы. Наша мама собирается нам родить сына.

– Лёха, – ответил Кощей и потряс огромную ладонь Эрнесто двумя руками.

– Пап! Ты же обещал не называть меня плутовкой! – Нелька капризно надула губы.

Я думал, что она никогда не кокетничает, а с другой стороны – девчонка, им это на роду написано.

– Ты не простая плутовка, а плутовка всех плутовок! – Эрнесто воздел руки к небу. – Мобильник оставила и ускакала!

А мне пришлось волноваться! Тебя не было целый час! Если бы не Петя, я бы поднял на ноги Эм-Че-Эс!

МЧС он выговорил по буквам так громко, что в окнах задребезжали стёкла.

Нелька, не стесняясь никого, подскочила к отцу, встала на цыпочки и чмокнула его в щёку. Эрнесто моментально из сурового отца, каким он хотел казаться, превратился в самого добродушного в мире папу и снова расплылся в улыбке:

– Но Петя меня успокоил! Он сказал, что все русские девчонки непредсказуемы. Особенно если у них папы – кубинцы!

Эрнесто хотел было шлёпнуть Нельку, но она ловко увернулась и крикнула:

– Ого! Сколько вы уже повесили! А нам можно?

Пётр всё это время продолжал развешивать картины. Он ответил не сразу. Отошёл, полюбовался проделанной работой и наконец многозначительно произнёс:

– Если попросите как следует, почему бы и нет? Дело не хитрое – подал, подержал…

И мы с неподдельным рвением включились в процесс – подавать-держать, а Эрнесто и Пётр укрепляли картины на специальных деревянных каркасах с помощью лесок. Получалось красиво.

Чего только не было изображено на этих картинах! И океанские волны, и рыбаки, которые вытягивали сетями огромную акулу, и красивые девушки на берегу, и весёлая компания ребят в старом допотопном автомобиле.

Я тут же вспомнил про загадочную «Оку», про сундук, про книгу волшебника, про зеркало (всё никак его не доделаю), про Елену Прекрасную, даже почему-то про Василису, потом про маму. Огорчится она или нет, когда узнает, что я прогулял школу? Но тут же прогнал все эти мысли и даже произнёс вслух:

– Иногда можно делать не так, как задумал.

– Это точно, – отозвался Пётр. – Но если не уверен – не обгоняй! А ты о чём, Вань?

– Да так, – врать мне не хотелось, поэтому я принялся насвистывать.

Нет, я уверен, мама меня поймёт. Мы всегда поддерживаем друг друга.

– Круто! – вдруг сказал Лёха. – Профи!

В руках он держал картину, на которой были изображены два боксёра. Один из них лежал на ринге, а другой стоял рядом, вскинув над головой руку в перчатке. Между ними – рефери с разведёнными в стороны руками: остановил бой.

– Нокаут! – со знанием дела произнёс Лёха. – В первом раунде!

– Как ты понял, что в первом? – удивился Эрнесто. – Этого парня и правда отправили в нокаут на третьей минуте.

– А вы этот бой видели? – спросил Лёха.

– Да, – кивнул Эрнесто. – Я написал картину в тот же вечер. Был под большим впечатлением от поединка.

– На Кубе нет профессионального бокса! – из меня снова полезла никому не нужная информация.

– А это что? – возмутился Лёха. – Любители, что ли?! Балда!

– Не груби! – откликнулась Нелька. – Он знает, что говорит! Ваня, расскажи!

– На Кубе бокс любительский, – начал я выдавать сведения из Инета, прочно засевшие в моей голове. – То есть за свои бои боксёры не получают больших сумм, как профессионалы в других странах. Но кубинцы знают своё дело отлично! Когда легендарному Теофило Стивенсону, трижды олимпийскому чемпиону в тяжёлом весе, предложили огромные деньги за бой с Мохаммедом Али, он гордо ответил: «Лучше получить аплодисменты десяти миллионов кубинцев, чем один миллион долларов!»

– Да ты чё?! – поразился Лёха. – А был бы суперпоединок! Зря не согласился! Всё-таки Мохаммед Али!

– Ты слышал про Мохаммеда Али? – к нам подошёл Пётр.

– А то! – усмехнулся Лёха. – Его настоящее имя Кассиус Клей. Он – абсолютный чемпион мира в тяжёлом весе. Но это давно было. Ещё в прошлом веке.

– А ты часом не внук Прохора Петровича? – неожиданно спросил Пётр.

Лёха сразу сник, не сказал ничего, только кивнул. Да и Пётр произнёс единственное слово – «Понятно…» – и снова вернулся к картинам. Мы с Нелькой переглянулись.

Вроде ничего такого не произошло, но нам стало как-то неуютно на душе. И в зале наступила такая тишина, что было слышно, как о стекло бьётся бабочка.

Нелька подошла к окну, открыла его и выпустила капустницу, а потом вдруг рассмеялась.

– Эрнесто! – крикнула она. – У меня будет сестра!

– Почему ты так решила, дочка? – откликнулся художник и тоже расхохотался. Красивый у них смех, у кубинцев, видно, очень весёлая страна – Куба.

– Разве ты забыл? – крикнула Нелька. – Есть такая примета, если выпустить бабочку-капустницу, то обязательно будет девочка.

– Ах ты, плутовка! – сказал на это Эрнесто. – Разве есть такая примета?

– А если и не было, – со смехом ответила Нелька, – то теперь уж будет! Вот увидишь, па, наша мама подарит нам мальчика!

– Так девочку или мальчика? – вмешался Пётр.

– Да ну вас, – махнула рукой Нелька, – совсем меня запутали!

Мы дружно рассмеялись, и в этот момент в выставочном зале материализовался вахтёр Прохор Петрович – дед Кощея.

– Звали, что ли? – спросил он. – Без меня никак?

Дед у Кощея туговат на ухо, и ему может послышаться то, чего никто и не говорил.

– Да нет, спасибо, Прохор Петрович, – ответил Пётр. – Мы уже почти управились.

Тут-то дед и заметил внука. От удивления он даже схватился своей единственной рукой за сердце. Прищурившись, выкрикнул:

– Лёшка, ты, что ли? Ты чего тут делаешь?

– Дед, да всё нормально! – Лёха, не моргнув глазом, начал врать, причём так гладко, что сам поверил в собственное враньё: – Ты только не волнуйся! Меня от школы послали. Кубинскому товарищу помочь картины развешивать! Выставка сегодня! А потом экскурсия придёт.

– Чего-о? – не поверил дед и погрозил кулаком. – От какой школы? Снова шатаешься где попало? Ну, погоди, всыплю тебе по полной!

И тогда вмешался Пётр. Он подошёл к Лёхе, положил ему руку на плечо и сказал:

– А вот этого не надо – по полной. И знаете что, Прохор Петрович?

– Чего? – отозвался дед. – Ну слушаю я, говорите. Да громче!

– Кроме экскурсии у нас сегодня мастер-класс. Ведь верно, Эрнесто?

Кубинец подмигнул в ответ и заявил своим громоподобным голосом:

– Научим махать кисточкой любого, кто только пожелает!

– Ну махать и я могу научить, – перебил его Прохор Петрович. – Вы с ними поосторожней! А то научите! Потом все стены своей мазнёй испоганят!

– Вы про граффити? – улыбнулся Пётр. – Не буду спорить, и это дело требует вкуса.

– Вот и я о том же… Лёшка! Если наврал, смотри у меня, – дед повернулся, чтобы уйти, но приостановился и добавил: – Без компота оставлю!

И только потом вышел.

– Проживёшь без компота? – усмехнулся Пётр.

– У него это самое страшное, – объяснил Лёха. – Он детдомовский. Так у них, если кто чего натворит, без третьего оставляли, а иногда и вообще ничего не давали.

– А вы правда проведёте сегодня мастер-класс? – спросила Нелька.

– Правда, – ответил Пётр. – Мы словами не бросаемся, да, Эрнесто?

Эрнесто добродушно кивнул.

– И правда будет экскурсия? – спросила Нелька.

– Правда-правда, – ответил Пётр, – через час! А ещё столько всего надо сделать! Давайте уже за работу! Хватит бездельничать! Значит, так, Лёха, Нелька, берите ведро и швабру, мойте пол. А мы с Ваней и Эрнесто последние картины повесим.

Через час всё вокруг блестело, мы даже окна протёрли.

– А торжественное открытие будет? – спросила Нелька.

– Это завтра, – ответил Пётр.

Сегодня мы решили показать картины нашим гостям из школы и провести мастер-класс. Так что осталось притащить сюда несколько мольбертов из соседней комнаты.

– Я принесу! Пара пустяков, – улыбнулся Эрнесто и вышел из зала.

Через минуту он вернулся с тремя треногами и большим деревянным ящиком.

Всё это он расставил перед нами, показал на краски и кисти и сказал:

– Прошу в мир фантазии, амигос! Но сначала приглашаю на экскурсию!

Мы с Лёхой и Нелькой переглянулись.

– На какую экскурсию? – спросил Лёха. – Так вы чего, деду наврали, что ли?

Пётр хмыкнул, а Нелька хихикнула.

– Как я понял, – сказал Эрнесто, – у вас на лбу написано, что вы школьники!

– Как ни крути ни верти, – подтвердил Пётр. – Им ещё учиться и учиться.

– Ну а раз вы школьники, экскурсия начинается! – провозгласил Эрнесто.

– Во дают! – опешил Лёха.

– Прошу! – Эрнесто показал на самую большую картину, на которой был изображён военный с бородой, а рядом – красная звезда и развевающийся флаг. – Это…

– Фидель Кастро, – сказал я. – Команданте!

– Чё? – Лёха совсем обалдел, даже на меня он теперь смотрел с уважением.

– Команданте, – объяснила Нелька, – это высшее звание повстанцев. Оно было присвоено Фиделю Кастро во время революции на Кубе.

– Революция произошла в тысяча девятьсот пятьдесят шестом – пятьдесят девятом годах, – добавил я.

– Гениально! – воскликнул Эрнесто. – Этот мальчик знает всё на свете!

Мы посмотрели картины ещё раз, хоть сами и развешивали их, но сейчас было намного интересней. Ведь Эрнесто рассказывал не только про каждую из них, но и про авторов. Особенно мне понравилась история про одного художника. Чтобы нарисовать маяк и почувствовать стихию, он спустился в водолазном костюме под воду и оттуда хорошенько рассмотрел маяк, а уж потом его нарисовал. Получилось здорово!

Маяк и вправду был изображён так, словно на него смотришь со дна морского!

А потом нас учили рисовать, а точнее, писать – так правильнее говорить. Эрнесто и Пётр показали, как надо держать кисть, как работать с красками, как грунтовать холст, и мы приступили к делу.

Я написал портрет девочки. Это была просто девочка, которую я увидел в своём воображении. Цвет лица и косички у неё были от Нельки, а синие глаза, вздёрнутый нос и большой рот – от Елены Прекрасной. Лёха нарисовал астру, а Нелька бабочку.

Пётр посмотрел на мою картину и сказал:

– Тебе надо обязательно продолжать. И тебе, – он кивнул Лёхе, а потом добавил: – А ещё, брат, уважай других, чтобы уважали тебя. Это не я сказал. Это сказал Луис Фелипе Мартинес, легендарный кубинский боксёр.

Глава 9

Свет мой, зеркальце, скажи…

Вечером я всё-таки взялся за говорящее зеркало, правда, мне эта идея уже казалась глупой. Но не люблю я незаконченных дел. Нет, бывает, конечно, могу тянуть-откладывать, но потом всё-таки доделываю, если уж начал. Это меня мама научила. Любит она повторять, что «нельзя на полуслове бросать», мол, сказал «а», говори и «б».

Посидел я над зеркалом, покумекал, что к чему, наковырял из старого ноутбука кое-какую начинку для моего волшебства. Подпаял кое-где. Про микрофончик-диктофончик не забыл. Аккуратно привинтил-приклеил всё это добро к зеркальцу с обратной стороны. Про батарейку вовремя вспомнил, сверху прикрыл крышкой от пластмассовой шкатулки, которая валялась без пользы, а тут в самый раз подошла. Дунул-плюнул для верности, произнёс заклинание, типа «Абракадабра!» и пожелал себе удачи:

– Поехали, товарищ Гагарин! С Богом! – я это всегда говорю, тогда на сто процентов верняк!

Мама только что вернулась с дежурства, я её редко тормошу, ведь она уставшая, поужинает и сразу ложится спать. Но тут я не сдержался, присел к ней на кровать, всё равно она ещё не уснула, и шепнул на ухо:

– Мам, а попроси зеркало…

– Что, сыночек? – мама всё-таки задремала, я её разбудил.

– Извини, мамуль, – я смутился. – Глупость это… Потом… завтра.

Я хотел встать, но мама улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Взрослеешь ты, Вань, не по дням, а по часам… Что, сыночек, я не поняла?

– Я тут кое-что изобрёл, – я показал зеркало. – Помнишь, как в сказке Пушкина? Свет мой, зеркальце! Скажи да всю правду доложи. Ну, повторяй за мной. Свет мой…

Мама недоверчиво посмотрела на меня, потом на зеркало и осторожно произнесла:

– Свет мой, зеркальце! Скажи… да всю правду доложи… я ль на свете… всех милее… Ой, Вань, подсказывай!

– Мам, да чего ты так волнуешься? – успокоил я её и тихонько прошептал, чтобы зеркало не отреагировало на мои слова: Всех румяней и белее… Не бойся, повтори!

Мама села на кровати, откашлялась и сказала уже увереннее, но всё равно волнуясь:

– Свет мой, зеркальце! Скажи да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и… белее!

– Ты, конечно, спору нет! – задорно ответило зеркальце. – Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее!

– Ой! – на глазах у мамы заблестели слёзы. – Ванюшка! Да ты даже не представляешь!..

– Получилось, мам!!! – я спрыгнул с кровати и исполнил танец маленьких лебедей.

– Какая же я счастливая! – мама тоже спрыгнула и присоединилась ко мне.

Когда мы плюхнулись назад на кровать, мама обняла меня, и мы посидели так, а потом она поцеловала меня в макушку и предложила:

– Вань, а давай чаю попьём с вареньем?

– А ты спать не хочешь? – обрадовался я.

– Не-а, – ответила мама и радостно рассмеялась. – Я чаю хочу! С черничным вареньем! Осталось? Или ты всё подчистил ещё летом?

– Да осталось! Я сейчас! Ты отдыхай! – я побежал на кухню, зажёг газ и поставил чайник.

– А давай телевизор посмотрим? – крикнула мама из комнаты. – Или книжку почитаем? Давай?

– Давай! – я достал с полки банку с черничным вареньем, там ещё немного бултыхалось. – Мам! А какие чашки нести?

– С гусями! – попросила мама. – Из них вкуснее пить!

Чайник вскипел, я заварил чай, перелил в вазочку варенье, разлил заварку по чашкам с нарисованными гусями, достал две розетки и кофейные ложки – ими веселее есть варенье – всё это разложил и расставил на подносе и пошёл к маме в комнату, там уже бубнил телевизор.

А мама уснула. В нашем старом кресле. Во сне она улыбалась.

Я осторожно укрыл её пледом, налил себе чаю, положил в розетку варенья и стал смотреть телик. Давно я его не смотрел, может, с Нового года. Я в основном в Интернете пропадаю или на чердаке.

Да нет, вру, я телик ещё пятнадцатого мая смотрел. Передачу про японских макак. Эти макаки из Японии – самые северные обезьяны в мире. Зимой живут в озере с горячими источниками. Но в нём они обитали не всегда. Как-то раз одна макака уронила в воду бобы. Полезла за ними да так там и осталась. Очень ей понравилось принимать тёплую ванну. Она и других своих сородичей к этому приучила. Одна беда: в холодные дни, когда макаки вылезают из озера за едой, их мокрая шерсть покрывается корочкой льда. Но обезьянки нашли выход. Две макаки с сухой шерстью сидят на берегу и подносят еду тем, кто греется в озере. А потом меняются местами. Такие вот умные существа.

В тот вечер по телевизору показывали передачу про говорящих попугаев. Но я сделал звук потише, чтобы не разбудить маму, поэтому не очень-то и слышал, о чём говорят какаду. Да это и неважно. Мне было уютно, и мама рядом, и зеркало говорящее я всё-таки изобрёл!

Утром я вскочил ни свет ни заря: меня разбудила кукушка из часов. Мамы уже не было, на столе она оставила завтрак – кисель, два яйца всмятку и бутерброд с сыром.

Я умылся-оделся, обернул зеркало цветной бумагой с красными розами, которая осталась после дня рождения, быстро собрал рюкзак, вспомнил про велосипед, достал из чулана насос, подкачал камеры, протёр тряпкой велик и помчался в школу.

Настроение у меня было отличное, давно такого не было. Нет, ещё вчера было, когда я нарисовал в выставочном зале портрет девочки. Значит, не так уж и давно я радовался жизни.

Вообще, у меня редко бывает плохое настроение. А с чего ему быть? Главное – никогда не портить его самому себе, а если кто и испортит, всегда можно подойти к зеркалу и улыбнуться. Подействует обязательно. Попробуйте – убедитесь сами. Даже если не хочешь улыбаться, всё равно улыбайся! Даже если губы не растягиваются, растяни их пальцами. И от плохого настроения ничего не останется. И улыбаться захочется, и смеяться, и вообще станет ясно, что жизнь не просто чудесная штука, а суперчудесная!

Словом, доехал я до школы быстро, минуты за три, пристегнул велик к ограде. Здесь уже стояло несколько велосипедов, и баба Шура махала метлой – наводила порядок.

Через минуту я влетел в класс. Поэт бы сказал – на крыльях любви.

До урока оставалось минут пять. Кто-то из ребят носился между партами, Горохова стукала брата учебником по голове, Горбуньков жевал яблоко, Василиса что-то писала в тетрадке, а Лена спокойно сидела за своей партой и листала журнал мод. Она была в длинном платье «под пантеру», в белых носочках и чёрных туфельках.

Я подошёл к ней и выпалил как-то глупо, писклявым голосочком:

– Приветик, Лен! А у меня для тебя подарок!..

Я долго тренировался вчера перед сном и раз сто повторил эти слова, пока не уснул.

Мне приснился сундук. Он открылся, и из него вылез я собственной персоной. Видно было, что я хочу что-то сказать, но не могу. Только и получается пропищать: «Приветик!..» Тут появился Кощей и щёлкнул меня по лбу.

– Вань! Я тебе чё говорил? Если рядом с Ленкой увижу, котлету сделаю! Из обоих! – напомнил он. – Придётся держать слово! Ты погоди, я за мясорубкой сбегаю…

Лёха исчез, а я остался один, сидел и ждал, когда он вернётся.

Вдруг откуда-то возник весёлый молодой человек, который насвистывал что-то очень забавное, а я не мог вспомнить, где же я его видел раньше, и уже почти вспомнил: кажется, в ту ночь, когда нашёл… а что же я нашёл?

Такой я увидел странный сон. Интересно, к добру это или к чему вообще?

Я откашлялся и повторил нормальным голосом:

– У меня для тебя подарок, Лена!

Елена Прекрасная подняла на меня синие глаза и, словно ждала моего подарка сто лет – наконец-то я его принёс, – устало произнесла:

– Ну так давай свой подарок, сколько можно ждать?

Видно, настроение у неё было не очень.

«Ну ничего, – подумал я, – сейчас исправим».

Я достал из рюкзака зеркало и протянул его Лене.

Она подержала его в руке, зачем-то взвесила на ладони и спросила:

– Что это?

– А ты разверни, – предложил я каким-то уж слишком заискивающим тоном, мне самому это ужасно не понравилось.

Она развернула, увидела и скривила губы:

– Зеркала дарить нельзя! Это плохая примета!

Она глядела на меня своими огромными синими глазами очень недовольно, и я вдруг разразился очередной тирадой:

– Лен! – затараторил я. – Зеркала можно дарить! Ты не думай! Это устаревшая примета! Ничего с твоей душой и с твоим телом не будет, не волнуйся! В это зеркало, кроме моей мамы, больше никто не смотрел, ты не бойся! У меня мама очень добрая! И зеркало это не простое!

– Золотое, что ли? – Лена, как ни странно, смягчилась. – Или, может быть, волшебное?

– Волшебное! – обрадовался я, так громко обрадовался, что к нам начали подтягиваться остальные, и первым делом любопытные Гороховы, только Василиса осталась сидеть на своём месте.

– Ну и что мне с ним делать? – спросила Лена.

– А ты попроси, чтоб оно всю правду сказало! – встрял Горохов, и ведь угадал.

– Помнишь? – кивнул я. – Из сказки Пушкина?

– Помню, конечно, – ответила Лена. – Я много чего помню. Куда говорить-то?

– Ты его прямо перед собой держи, – подсказал я. – Оно и ответит.

И Лена продекламировала, как всегда, очень торжественно:

– Свет мой, зеркальце! Скажи да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?

Зеркальце щёлкнуло, зашипело и выдавило из себя два ужасных слова:

– Не…ты!..

Из всей фразы, которую должно было произнести зеркальце, нашпигованное электроникой, оно выбрало только «нет» и «ты», да и то как исказило!

Все вокруг засмеялись, кроме Василисы, а Лена холодно произнесла:

– Не я, значит? Это всё?

– Лен, – пролепетал я, – оно говорило! Ещё вчера! Повтори, пожалуйста, ещё раз!

– Дурачок ты, Иванушка, – внятно произнесла Лена и вернула мне зеркало.

Я уже и не слышал больше ничего. В глазах у меня потемнело, и я тихо вышел из класса.

Как я оказался на улице, не помню. Я брёл по Синеграду и думал о том, что я неудачник. Наконец я остановился. Зеркало всё ещё было у меня в руках.

Я посмотрел на него и хотел было зашвырнуть в кусты, но тут из-за кустов появился Кощей. Только его мне не хватало! Но, если честно, я обрадовался бывшему боксёру.

– Здорово! – поприветствовал он меня. – Ты куда?

В горле у меня стоял ком, и я не смог ответить.

– Ты чё? – хмыкнул Кощей. – Язык проглотил?

Я мотнул головой, а Кощей вдруг спросил:

– Вань, ты чего? Кто тебя обидел? – так спросил, словно он мне старший брат.

Я махнул рукой, мол, не смогу всего объяснить.

– Может, на речку? – Лёха заглянул мне в глаза: – Ты чего, братишка?

Я не отвечал. Вот если бы сейчас пошёл разговор о каких-нибудь моржах или перепёлках, я бы разговорился, не задумываясь.

– Слушай! – судя по всему, Кощея осенила удачная мысль. – Пошли к Нельке! Отпросим её у бати, у Эрнесто! Махнём на Синее! У меня там лодка! Порыбачим, а?!

Я улыбнулся Кощею. А он мне.

Если бы кто-нибудь из школы увидел нас в этот момент вместе, не поверил бы собственным глазам. Да я бы и сам удивился.

– Ну чего? Лады? – не отставал Кощей. – А то вообще можем по мороженому! Прикинь? Дед расщедрился! Отвалил мне полтинник. У меня ж сегодня день рождения.

– Чего ж ты молчал? – сказал я. – У меня и подарка нет…

Лёха ничего не ответил, сплюнул и спросил:

– А чё ты, зеркало матери купил? Или кому?

Я и забыл про него!

– Да так, – сказал я. – Вроде как волшебное. Изобрёл, а оно не сработало…

– Как это – волшебное? – не поверил Лёха.

– Говорящее, – объяснил я. – Надо его попросить: «Свет мой, зеркальце! Скажи да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?!»

– Ты, конечно, спору нет! – выкрикнуло зеркальце. – Ты, царица, всех милее, всех румяней и белее!

– Ну ты даёшь! – поразился Лёха. – А говоришь, не сработало!

Я повертел зеркальце в руках и вздохнул. И мы пошли к Нельке.

Часть вторая

Сундук

Глава 1

Страдания, которые мы выдумываем

В тот день ни на какое Синее озеро мы не попали. И даже на открытие выставки нас не пустили. У входа в зал мы столкнулись с Петром, он покачал головой и сказал:

– Мужики, не делайте так, чтобы я думал о вас плохо. Давайте-ка в школу. И сюда только после уроков!

– А Нельку увидеть можно? – спросил Лёха. – Мы ей рыбалку обещали.

– Нельзя, – коротко ответил Пётр. – Рыба ещё не проснулась.

Кощей открыл было рот, но Пётр не дал ему и слова сказать.

– Ты хочешь снова заниматься боксом?

Кощей кивнул.

– Всё понял или ещё раз объяснить?

Кощей снова кивнул.

– Приду в школу и проверю, – пообещал Пётр. – И чтоб ходил на все уроки!

И мы отправились назад. Шли молча, словно с Горбуньковым, с которым не о чем говорить.

– А чего это он? Про бокс намекнул? – удивлённо спросил Лёха, когда мы уже подошли к школьной калитке. – Ведь намекнул?

– Намекнул, – ответил я. – Наверное, хочет помочь. Сделать из тебя человека.

– А с чего это? – Лёха сплюнул. – Я ему сын родной, что ли? Мне отродясь никто никогда не помогал. Только дед, да и тот чаще грозится котлету из меня сделать.

– А может, хочет, чтобы ты сам себе помог, – сказал я. – У тебя дисциплина хромает. Лёх, ты же сам это понимаешь и на весь мир злишься.

– А у тебя она не хромает? Ты-то сам чего по городу шатаешься? – возмутился Лёха. – Вот возьму за ухо и отведу в школу!

– Больше не буду шататься, – ответил я. – И знаешь, чего скажу?

– Ну? Чего? Чего ты мне можешь сказать? Малявка! – разошёлся Кощей. – Да ты мне ничего не можешь сказать! Ну давай, давай, левой или правой! Вмажь! Да я тебя…

– Не быть тебе боксёром, – спокойно сказал я и вошёл в калитку.

– Чё-ё?! – крикнул Лёха. – Чё-ё ты сказал?! А ну повтори!

Но я ничего повторять не стал. Я шёл и бормотал себе под нос:

– С таким, как ты, разговор короткий – никакого разговора. Ни слова!

Открыв школьную дверь, я всё-таки оглянулся. Лёха застыл посреди двора и смотрел куда-то вверх.

Я-то думал, он всё это время испепеляет меня взглядом.

В вестибюле уборщица баба Шура проводила меня недобрым взглядом, но ругаться не стала. На втором этаже Роза Максудовна схватила меня за локоть и недовольно произнесла:

– Сколько можно ходить за мелом? и отпустила.

Так, практически без препятствий, я добрался до своей парты.

Но тут ко мне пристала Василиса, как-то уж очень заботливо:

– У тебя всё нормально?

Я пожал плечами. Неохота мне было отвечать.

– Если у тебя что-то не так, я могу помочь, – сказала она. – Ты не стесняйся.

– Да всё у меня нормально, – отмахнулся я. – Не дави на психику! Отстань!

Больше за весь учебный день ко мне никто не обращался, не задавал глупых вопросов, и Лена на меня не смотрела, словно я превратился в невидимку. Даже Горбуньков куда-то исчез. Я и отправился спокойно после уроков домой.

– Раз так, – бормотал я, – значит, так. И лучше мне посидеть у себя в комнате и почитать. Это знак.

Хотя ни в какие знаки я не верю, всё это ерунда. Ну стрелец я там или козерог, какая разница? Все эти гороскопы-холмоскопы только для того и созданы, чтобы людей с толку сбивать. Если судьбой уготован тихий день, значит, будет тихий день. Ну а если ненормальный, никуда ты от него не денешься.

Дома я решил вымыть полы. И вымыл. Мама, когда вернулась, очень обрадовалась. А я к тому времени сделал все уроки, мы с мамой поужинали, даже телевизор посмотрели, а потом разбрелись по комнатам.

Я завалился на свою любимую кровать, включил торшер и достал из-под подушки «Время Чародея». Что там у нас с Касмандьёркой происходит?

Так… Происшествий пока нет… Одни мысли… Сплошные эмоции… Тоже, бедолага, влюбился, как и я. Мучается.

Кто может помешать молодому волшебнику взрастить любовь к самой чудесной девушке на свете? Её родители? Эти несносные горожане?

Кто осмелится запретить ей видеться с молодым волшебником, утверждая, что он – беспечный фокусник? Глупые родители?

Кто рискнёт припугнуть молодого волшебника? Разве что-то может его напугать? Разве упустит он своё счастье, свою Кристину?!

Что позволяют себе эти горожане? Что они о себе вообразили? Глупцы!

Да… Видно, туго пришлось Касмандьёрке. Все против него. И в первую очередь – родители семнадцатилетней Кристины…

К сожалению, о том, как именно туго пришлось Волшебнику, ничего я в дневнике не нашёл, но кое-что узнал про девушку…

Ах, Кристина, и ты не поняла меня! И ты отреклась от своего Волшебника! Во имя чего?! Во имя кого?! Что связывает тебя с этим мелочным миром?! Я же люблю тебя!..

Прочь из мерзкого городишки! Жалкие создания, не ведающие, что творят!

Мда-а, Волшебник вспылил…

И снова ни единой строки о том, что произошло… То ли не записал, то ли кто-то стёр. Может, тот самый Чёрный маг Этхей? Если вообще чёрные маги существуют на свете…

Какой я безумец! Как посмел я обидеть тебя, Любовь моя?!! Я лечу к тебе! Прости! Прости!.. Громы и молнии, скалы и камнепады! Прочь с моего пути!..

Да нет, не всё так страшно. Вернулся Касмандьёрка к своей принцессе!

О, Кристина! Вот и ты! Ну же! Почему ты ничего не спрашиваешь?

– Где ты был, дурачок?

– Я сидел на самой высокой горе, окружённый грозовыми облаками и молниями, ослеплявшими меня, и моё горе…

– Не надо так страдать.

– Я не буду, Кристина! И я понял! Все наши страдания мы выдумываем сами. Они вырастают в уродцев или в злых волшебников, которые мучают и себя, и себе подобных!

– Мы все любим тебя и уважаем, – прошептала Кристина. – Милый, ты всё нафантазировал!.. Тебя больше никто не оскорбит и не станет над тобой насмехаться. Разве можно обидеть такого, как ты? Ну что ты, мой хороший, не плачь! Пойдём-ка лучше на пруд и посидим на солнышке. Просто так. И будем слушать стрекоз и глазеть на головастиков…

Я подумал про Лену. А потом вспомнил, как нагрубил Василисе. Зачем я это сделал? Я и сам не мог понять. Может, Волшебник прав – все наши страдания мы выдумываем сами?

Я встал с кровати и подошёл к окну. В небе мерцали звёзды…

Где ты, волшебник Касмандьёрка? Выдумка ли ты шутника или и вправду жил-был на этом свете, а может, и живёшь до сих пор, и любишь свою Кристину?..

А сколько живут волшебники? Триста лет? Пятьсот? Тысячу?.. Что же, им приходится влюбляться раз в сто лет? А может, раз влюбившись, они потом любят и любят одну и ту же девушку и веками тоскуют по ней в своём волшебном одиночестве?..

Жаль, если так…

А может, Волшебник способен продлить жизнь любимой?! Было бы здорово!

Я лёг поуютней, укутался и уснул.

Во сне я ничего не видел. И никакие автомобили-призраки не смогли бы разбудить меня в ту ночь. Ведь я тогда кое-что понял в этой жизни, а это не так уж мало. И требует крепкого сна.

На следующее утро я первым делом нашёл в школе Кощея. Он сидел в кабинете истории. Не поверите! На первой парте! И что-то сосредоточенно переписывал с доски.

– Сам напросился, – хмыкнул он и добавил своим хриплым шёпотом: – Так и сказал училке, мол, хочу на первую парту. У неё челюсть отвалилась. Прикинь? Нервный шок, прям в нокдаун отправил!

Кощей быстро оглянулся, я тоже. Мы успели заметить, как нас подслушивает востроносая девчонка, а она сделала вид, что копается в рюкзаке.

– Пойдём выйдем… – вздохнул Кощей.

Мы вышли в коридор, где все вокруг носились, толкались, а значит, можно было спокойно поговорить. Мы отошли к окну.

– Круто, – сказал я. – Ты не просто сиди, ты ещё и слушай, запоминай, вникай…

– Ты чё? Совсем меня за дурака считаешь? – обиделся Кощей. – Я слушаю, вникаю… Много придётся вникать-то. И читать. Догонять мне надо этих малявок. Как Михайло Ломоносову. Ты мне только лекцию про него сейчас не читай, сам, если надо, прочитаю.

Кощей искоса глянул на меня, мол, здорово выдал про великого русского учёного, и кивнул в сторону своих одноклассников из шестого «Б»:

– Стыдно мне с ними…

– Терпи, – сказал я. – Сам до такой жизни докатился.

– Ну, ты у меня ещё поговори! – сверкнул глазом Кощей. – Ты-то чего мне на мозги капаешь? Тоже нашёлся – Лев Толстой!

Мне стало смешно, Лев Толстой-то здесь при чём?

Словно прочитав мои мысли, Кощей добавил:

– Он для детей писал. Уму разуму учил. Дома книжка лежит. От матери осталась.

Я никогда не спрашивал Лёху, где его родители. Да и когда я мог спросить? До недавнего времени с ним невозможно было нормально поговорить.

И сейчас не спросил. Я стараюсь лишних вопросов не задавать. Если человек захочет, сам расскажет. А лезть в душу – самое последнее дело.

И снова Лёха угадал, о чём я думаю.

– Нет у меня матери. И отца нет. Умерли. Ладно, пошёл я… – он сделал несколько шагов и снова повернулся ко мне: – А чего ты приходил-то?

– Давай после уроков пойдём к Нельке? – предложил я, Кощей хмыкнул, я продолжил: – А я Василису из нашего класса позову. Она новенькая, приезжая, просила город показать. Я ей нагрубил вчера, хочу извиниться.

– Ну знаю я её. Она в соседнем доме живёт, с бабкой, – сказал Кощей. – Ну и детство у нас, Вань! Она с бабкой, я с дедом, ты вон с матерью один…

Кощей осёкся. Потому что я зло на него посмотрел.

– Давай, зови свою Ваську! – миролюбиво сказал он. – Пойдём покажем ей город! И Нельке покажем заодно! Мороженым угостим!

– Ну и хорошо, – я махнул ему рукой и пошёл себе. – Только она не Васька, а Василиса.

– У нас сегодня шесть уроков! – крикнул Кощей. – А у вас?

– У нас тоже, – пробормотал я. – Вот и встретимся…

Я вдруг снова почувствовал, что очень устал. Голова у меня закружилась. Я прислонился к стене. Кощей ко мне сразу подскочил, не стал дожидаться, пока я грохнусь.

– Вань, что с тобой?! Ты чего такой зелёный?!

Я ничего не ответил. Надо же! Никогда не видел его таким испуганным.

– Постой-ка! – сказал он и крикнул однокласснику: – Ручкин! Воды принеси! Мигом!.. Вань! Пошли к окну! Я сейчас открою, подышишь!

Через секунду появился Ручкин со стаканом воды. Я выпил, вдохнул свежего воздуха, и мне стало получше. Прозвенел звонок.

– Ну как ты? – спросил Лёха.

– Всё хорошо, спасибо, – я вернул стакан Ручкину.

– Ну, иди, чего встал? – шикнул на него Лёха, и тот мгновенно исчез.

– Ты тоже иди, – сказал я. – И я пойду, всё нормально… Иди, тебе учиться надо…

– Ещё чего! – возмутился он. – Мы своих не бросаем! Я тебя до дома доведу.

– Иди, – произнёс я твёрдо. – Я никуда не пойду. Встретимся после уроков внизу.

Из кабинета истории выглянула учительница и крикнула:

– Кощин! Звонок для кого прозвенел? Может, для меня одной? Тебя долго ждать?

Я оттолкнулся от подоконника и пошёл в кабинет географии.

География – мой любимый предмет. Без неё наша планета не была бы Землёй и путешественники не пускались бы в опасные экспедиции, чтобы потом рассказать миру о странах, которые открыли.

Глава 2

Малиновый звон

Василиса очень обрадовалась, когда я пригласил её на экскурсию.

– Мы правда-правда-правда пойдём гулять по городу? И ты мне всё покажешь и расскажешь? – она захлопала в ладоши, совсем как маленькая. – Как здорово! Большое спасибо!

– Нас будет четверо – ты, я, ещё Лёха Кощин и Нелька, она кубинка, наша гостья. Тоже приехала недавно.

Я стал рассказывать про Нельку и, пока раздумывал, стоит ли говорить про её русскую маму, приехавшую к нам рожать, вернее, не к нам, а к своей маме, то есть к нашей землячке, полностью запутался во всех эти новостях. К нам подошла Лена и спросила с таким видом, словно обращалась к стенке:

– Я тут случайно услышала, вы на экскурсию собираетесь. И сколько она стоит?

Лена была почти в таких же джинсах и свитере, что и Василиса.

Может, мне показалось, но Лена была чем-то раздражена.

– Нисколько не стоит, – буркнул я.

– Пошли с нами, – Василиса приветливо улыбнулась Лене. – Будет весело! Я этого дня так ждала!

– А кто идёт? – спросила Елена Прекрасная. – Я слышала какую-то не очень приятную фамилию, кажется… Кощин? Неужели это тот самый дебил, который избил Горбунькова? Ванечка, ты дружишь с Кощеем? Или, может, я ослышалась?

– Каждый может ошибиться, – ответил я. – И каждому надо дать шанс. Лёша Кощин – хороший человек, просто однажды он оступился.

– Ты говоришь, как положительный герой в американском фильме, – скривила губы Лена.

– А т-ты г-говоришь, – умудрился вставить Горбуньков, как всегда, словно из-под земли выросший, – к-как м-моя б-бабушка.

– Да чего я с вами болтаю? – дёрнула плечом Лена. – Только время теряю. Идите куда хотите! Я с шантрапой не вожусь!

И села за свою парту.

Василиса снова мне улыбнулась, а я улыбнулся Горбунькову:

– Пошли с нами? Нас уже четверо, будешь пятым.

– Я пойду, – без заминки ответил Горбуньков. – А можно с сестрой?

– У тебя есть сестра? – удивился я. – Чего ты раньше не говорил? А сколько ей лет?

– П-пять, – снова начал заикаться Горбуньков. – В детском саду к-карантин, так она на м-моей шее с-сидит. Её Настя зовут.

– Очень красивое имя, – сказала Василиса. – И популярное.

– Ну, – заметил я, – лет через двадцать станет редким. С именами всегда так. Это только моё имя обычное. Иваны на Руси были, есть и будут всегда.

Лёха сидел во дворе на лавочке. Ждал нас. Когда мы появились, он вскочил. По его лицу было видно, что он рад всей нашей компании. Даже Горбунькову.

По дороге мы забрали Настю из дома и заверили маму Горбунькова, что всё с её дочкой будет в порядке, мы с неё глаз не спустим. Мама Горбунькова дала нам в дорогу пирожков с яблочным повидлом и хотела ещё положить в пакет куриных котлет, но мы сказали, что пирожков хватит.

Нельке мы позвонили с мобильника Горбунькова, у него оказался классный мобильник с фотоаппаратом, и договорились, что будем ждать её у выставочного зала. Я и не знал, что у Горбунькова есть мобильник, да ещё с фотиком, и тут же вспомнил про «Оку».

– А чего ты его с собой не носишь? – спросил я.

– Т-так мне его т-только вчера п-подарил мой д-дядя, – сказал Горбуньков. – Он в г-гости п-приезжал, из М-москвы. Н-но я пока н-не знаю, к-куда нажимать.

– Ничего, – успокоил я его. – Я тебе покажу.

– С-спасибо, – сказал Горбуньков.

– А откуда у тебя телефон Нельки? – Кощей схватил меня за локоть.

– Вчера сказала, – спокойно ответил я. Вот и запомнил. У меня память на числа.

Весело мы шли. Лёха по дороге решил продемонстрировать на Горбунькове несколько боксёрских ударов. Всё-таки Кощей без царя в голове. Но я сказал, что лучше бы он продолжал тренироваться на своей боксёрской груше и вообще не мешало бы ему перед Горбуньковым извиниться, а не оттачивать на нём свои приёмчики.

После этих слов Кощей неожиданно исчез.

– Об-биделся, – заволновался Горбуньков. – Теперь снова с-станет злым как чёрт.

– Не станет, – сказал я. – Не дадим.

Тут Лёха снова появился.

В руках у него было шесть вафельных стаканчиков с лимонным мороженым. Он и Нельке купил, только, пока мы до неё добрались, стаканчик подтаял. Лёха бросил его пробегавшему псу. Тот, обалдев от неожиданности, радостно загавкал, не веря привалившему счастью, и одним махом проглотил мороженое.

Нелька нас увидела издалека и побежала навстречу. Красиво она бежала. Так бегают профессиональные бегуны.

– А я занимаюсь лёгкой атлетикой, – объяснила Нелька и засмеялась. – Кто меня сможет догнать?

И она снова побежала, и мы помчались за ней, но потом вспомнили про Горбунькова с его младшей сестрой Настей. Им за нами не угнаться, вот мы и остановились.

– Может, на речку? – предложил Лёха. – А потом по городу прошвырнёмся?

– Нет, сначала в церковь, – сказал я, и Лёша послушно согласился.

У нашей церкви три синих купола, которые видны издалека. Сама она белая и стоит на пригорке. Чтобы подойти к ней, надо пройти по длинной светлой берёзовой аллее.

Я взял на себя роль экскурсовода.

– Когда-то церковь была деревянной, рассказывал я. – Но во время сильного пожара тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года она сгорела. Её возвели снова. На благотворительные пожертвования синеградских крестьян. Поэтому до сих пор церковь в народе называют Крестьянской. А ещё у неё очень нарядная колокольня. В звоннице семь колоколов.

– Они здорово на Пасху звонят, – сказал Лёха.

– Да, – кивнул я. – Мне тоже очень нравится. Звонарям дозволяется звонить вдоволь, в любое время, на радость всему миру! Но такая неделя в году единственная…

– Почему? – спросила Нелька.

– Такие правила. Церковные каноны, – объяснил я. – Звонят в определённый час, определённым образом. А вот на Пасхальную Светлую Седмицу – хоть всю неделю! Праздник.

Я замолчал.

Вспомнил, как красиво звонили колокола и звон их наполнял мою душу покоем. Оказывается, учёные выяснили, что такие недуги, как беспричинное беспокойство, страхи, нервозность, бессонница и депрессии прекрасно исцеляются колокольным звоном. Особенно малиновым. Между прочим, это научно доказанный факт.

– Но малиновый звон, – продолжал я вслух, – никакого отношения к малине не имеет.

– Чего? – не понял Лёха.

– Да нет… ничего… – пробормотал я, – вспомнил просто…

– А ты расскажи, – попросила Василиса. – Ты очень интересно рассказываешь.

– П-правда, – кивнул Горбуньков, а его младшая сестра Настя спросила:

– А малиновый звон, потому что, как малина, сладкий?

– Может, и поэтому, – улыбнулся я. – А вообще, первые колокола с таким звоном начали лить в Западной Европе, в бельгийском городе Малине. У этих колоколов звон благолепный, то есть очень красивый, мягкий, переливающийся…

В это время зазвонили колокола нашей Крестьянской церкви.

– Такой? – спросила Настя. – Это малиновый звон?

– Да, – ответил я.

Мы стояли и слушали, а небо было чистое, как звон, разносившийся над нами, и над берёзовой аллеей, и над белой церковью с тремя синими куполами.

– А теперь – на речку! – вспомнил Лёха. – Последние денёчки остались!

– Почему – последние? – засмеялась Нелька. – Я не хочу последние! Я хочу первые!

– Потому что сентябрь! – крикнул Лёха. – Бабье лето! В октябре не поныряешь!

И мы побежали на речку. Мы ныряли, плавали наперегонки, и вообще было здорово!

А потом мы грелись на песочке и жевали вкусные пирожки с яблочным повидлом.

А потом стали играть в города, фоткать-ся на мобильник Горбунькова, но скоро нам и это надоело, и мы начали носиться по берегу, вопить разные глупости и играть в ловитки, прямо как в детском саду…

И тут Лёха крикнул:

– А малявка где?!

Насти нигде не было. Горбуньков запаниковал и не смог вымолвить ни единого слова. Мы тоже заволновались, заглянули за все кусты – может, она устала, прилегла и уснула. С детьми такое бывает. Да чего там с детьми? Если я устану, усну там, где сяду, – пушкой не разбудишь.

Горбуньков испугался так сильно, что в ужасе произнёс страшным шёпотом:

– Она утонула…

– Глупости! – крикнула Нелька. – Я её только что видела, минуты три назад. Вон у той берёзки.

Мы невольно взглянули на высокую берёзу, которая росла почти у самого берега.

Настя преспокойно сидела себе на толстой ветке и довольно улыбалась. К ветке была привязана тарзанка – верёвка с перекладиной, чтобы раскачиваться и прыгать в воду. И как мы про эту тарзанку забыли? Можно было попрыгать-понырять.

– Как ты туда влезла? – удивился Лёха.

– Очень просто! – засмеялась Настя. – По лесенке!

К берёзе с обратной стороны и правда была приставлена деревянная лестница. Видно, для того, чтобы было удобней добираться до тарзанки. Предусмотрительный у нас народ.

– П-почему ты м-молчала? – рассердился Горбуньков и забегал вокруг берёзы. – М-мы тебя з-звали! Н-ну-ка сейчас же слезай!

– Не слезу! – засмеялась Настя. – И всё маме расскажу! Как вы про меня забыли! Все пирожки съели, а мне не дали! Жадины-говядины!

– Да вот твой пирожок! – возмутился Горбуньков. – С-слезай, иначе я его сам съем!

– Мы про тебя не забыли, – крикнули мы хором. – Извини нас!

– Я тебе куклу подарю, – пообещал Лёха. – Шикарная кукла! Говорит «мама».

– А я подарю перламутровый гребешок! – засмеялась Нелька.

– А я – розы! В нашем саду очень красивые розы! – улыбнулась Василиса.

Кстати, после речки она совсем не пахла, а как надела свой свитер с джинсами, я снова почувствовал этот странный запах… кажется, какого-то лекарства… или лекарств…

– Я тебе подарю говорящее волшебное зеркальце! – пообещал я Насте.

– Хорошо, – согласилась сестрёнка Горбунькова и ловко спустилась с берёзы. – Давайте!

– Сначала п-поешь, а всё остальное п-потом, – Горбуньков отдал сестре пирожок.

– Не врёте? – сощурилась Настя и пригрозила: – А то я снова на дерево влезу!

– Во даёт, – хмыкнул Лёха. – Пошли за куклой! Экскурсия продолжается!

И мы отправились за подарками для Насти.

Домой я вернулся поздно. Мамы ещё не было. Я пожарил картошку, съел половину, и тут раздался телефонный звонок. Он у нашего телефона дребезжащий. Сам телефон старый и пузатый, на длинном проводе, ровесник моей мамы. Но маму старой не назовёшь. Она у меня красивая, только уставшая.

Я взял телефон и плюхнулся вместе с ним на диванчик. И диванчик у нас допотопный, уютный, без него нашу квартиру представить невозможно. Я поднял трубку.

– Привет, – сказал очень знакомый голос. – Как прошла экскурсия? Весело было?

– Да, – ответил я и замолчал – если честно, я не знал, что говорить.

– А как было весело? – на том конце провода хихикнули.

Я положил трубку. Мне не хотелось говорить. Телефон задребезжал снова.

– Невежливо так себя вести, – голос хмыкнул.

Я промолчал.

– Алло, – сказал голос, – ты меня слышишь?

– Слышу, – ответил я и соврал: – Это телефон отключился. Провод старый.

– Неправда, – сказал голос. – Это не провод, а ты. И ты не хочешь со мной разговаривать. Это очень странно, Ваня. То хочешь, то не хочешь. То даришь волшебное зеркало, то не даришь. Ты принеси его. Я возьму. Так и быть.

– У меня его нет, – сказал я. – Извини, Лена, мама вернулась с дежурства.

Я повесил трубку. Да, это была Елена Прекрасная.

Глава 3

Жёлтые огоньки Чёрного Кота

В окно постучали или бросили камешек. Я проснулся именно от этого звука.

Было темно, только одинокий фонарь освещал дом на противоположной стороне улицы.

Я осторожно подобрался к окну. Сердце от волнения колотилось громче обычного. На меня, как и в прошлый раз, смотрел Чёрный Кот. Я разглядел его совершенно отчётливо, да и глаза у него светились такими жёлтыми огоньками, что сомнений не было: это именно он.

Кот сидел под окном, метрах в пяти от меня. Мы уставились друг на друга. Вот теперь мне точно стало страшно.

Наконец он шевельнулся, зевнул, и я уже приготовился услышать от него очередную нотацию, что-то вроде:

– Вместо того чтобы по ночам в окна глазеть на чёрных котов, ты бы лучше у холодильника прокладку поменял, Кулибин! Мамке помощь, и тебе уважуха.

Но кот ещё раз опалил меня своим огненным взглядом, встал и исчез в темноте.

– Ты почему не спишь, сынок? – услышал я за спиной и вздрогнул.

Фу-у!.. Это была мама. Она обняла меня за плечи. Мы постояли тихонько, а потом она уложила меня в постель и укрыла, как маленького.

– Спеть песенку? – спросила мама. – Уснёшь, и приснится тебе сказочный кот на цепи.

Я снова вздрогнул и подумал: «Нет уж, спасибо! Больше никаких котов не надо…»

– Мам, я сплю… – соврал я.

– Ну, спи… – мама чмокнула меня в нос и ушла к себе, а я открыл глаза.

– Что же это такое? – пробормотал я. – Шатается под окнами, говорит всякую чепуху… Да нет, в этот раз молчал… Чего ему надо? Что он сидит и смотрит?

Я поёжился под одеялом. Напрасно я отпустил маму, лучше бы она спела колыбельную. И вдруг я возмутился собственному нытью. Ещё чего! Буду я всяких котов бояться! Ерунда какая-то. И я тихонько, чтобы не разбудить маму, снова встал, включил компьютер, вошёл в Интернет и пробил в поисковике: «Чёрный кот с жёлтыми глазами, плохая примета». Ну мне и выдали! Умора! Я развеселился. Вот послушайте:

«Ага! А если увидеть женщину с пустыми вёдрами, можно сразу в речку бросаться, ведь плохая примета!!! А если чёрный кот перебежит дорогу, надо переться в обход, а то как бы чего не вышло!»

«У меня чёрная желтоглазая пушистая кошка по имени Кошка. Мы подобрали её на улице зимой, в сильный мороз. Отличный котяра! В смысле, кошечка!»

«Посмотрите на моей аватарке! Чёрный, как уголь! Любит играть и веселиться! Настоящий хулиган! Для него главный принцип жизни – если нельзя, то можно!))»

«У нас чёрный КОТИЩЕ с золотыми глазами, красота неописуемая! Счастье, удовольствие и минимум пакостей. От котов, точно, никаких проблем:)»

Я тихонько оделся, пошёл на кухню, налил в блюдце молока и вышел во двор.

– Кис-кис-кис! – позвал я Чёрного Кота, но он не появился.

Я подождал минуты две, оставил блюдце с молоком у стены и вернулся в дом.

– Ничего, вернёшься, никуда не денешься, – пробормотал я и наконец уснул.

Утром молоко из блюдца исчезло. Может, и ночью, тут уж не угадаешь.

На большой перемене в буфете ко мне подошла Лена и прямо-таки пронзила меня своими синими глазами. Она была очень нарядная, в розовой тунике, белых джинсах и розовых туфельках на невысоком каблуке. Волосы были разбросаны по плечам.

– Как ты относишься к чёрным кошкам? – спросила она. – Ну чего ты опять молчишь? Что такого необычного в моём вопросе?

– Я не молчу, – ответил я, залюбовавшись ею. – Нормально я к кошечкам отношусь…

– Понятно… – Лена помолчала, а потом снова спросила: – А почему вчера вечером ты молчал, когда я позвонила? А потом повесил трубку. Ты что, на меня обиделся?

– Нет, – сказал я. – Не обиделся.

– Знаешь, – Лена улыбнулась, – ты меня извини. Ты не дурачок, ты умный. А что ты сегодня делаешь после уроков? Может, погуляем? На карусели покатаемся.

Я помотал головой. Я не мог. Пётр передал нам через Нельку, чтобы мы с Лёхой пришли на первое занятие. Сказал, что из нас могут получиться хорошие художники, а если и не получатся, то мы приобщимся к большому искусству, а это уже немало.

– Я иду… – я подумал и сказал, как есть: – На живопись иду.

– Куда? – удивилась Лена. Ну и огромные же у неё глаза! – Куда ты идёшь?

– На урок живописи, – повторил я. – Мне сказали, что у меня талант и его надо развивать.

– Слушай! – всплеснула руками Лена. – Сколько у тебя талантов! Ты прям гений!

– Я не гений, – ответил я. – У каждого человека способностей выше крыши. Просто не каждый об этом знает.

– Ну и какие таланты у меня? – Лена кокетливо улыбнулась. – Скажи, если ты такой умный.

– Ты красиво одеваешься, – ответил я.

– Ну-у, – протянула Лена. – Какой же это талант? Красиво многие одеваются. Хотя согласна, я – стильная. Я вообще люблю всё красивое и модное.

– Ещё ты талантливо читаешь стихи, – продолжал я. – Ты их здорово читаешь! Слушал бы и слушал.

– А ты взял и бросил трубку, – парировала Лена. – Значит, я не такая талантливая?

– Да мама пришла с работы, – начал оправдываться я. – А ты ведь не стихи читала.

– Значит, ты меня будешь слушать только тогда, когда я стану тебе читать стихи? Между прочим, это должны делать мужчины, а не женщины! – фыркнула Лена и, не дождавшись моего ответа, властно произнесла: – Я тоже хочу на кружок рисования. Может, у меня талант! Может, я стану великой художницей!

– Это не кружок рисования, – сказал я. – Это занятия живописью. Надо спросить Петра. Он ведь позвал только меня с Лёхой.

– С каким Лёхой? Только не говори, что с Кощеем, – Лена усмехнулась.

– Да, – кивнул я, – с Лёшей Кощиным.

– С этим бандитом? Значит, ему можно, а мне нельзя? – обиделась Лена. – А что это за такой страшный Пётр, у которого надо спрашивать разрешения?

– Он художник и скульптор, – ответил я. – И ещё работает в «Тату Восходящего Солнца».

– Где? – Лена рассмеялась. – Так это же мой родной дядька! Замётано! Я иду с тобой!

– Ладно, – согласился я. – Пошли вместе. А ты хочешь научиться рисовать?

– Эх ты! – усмехнулась Ленка. – Не «рисовать» надо говорить, а «писать»!

– Знаю, – неожиданно для самого себя я разозлился. – Знаю!

Мне вдруг совсем расхотелось идти с Леной на занятия по живописи. Во всяком случае, не с такой Леной, какой она была сейчас.

– А чего ты злишься? – она заглянула мне в глаза, иногда у неё ужасно цепкий взгляд.

Я подумал: «Ещё секунда, и я скажу ей, что хватит со мной кокетничать, ей это совсем не идёт». Но тут очень вовремя появился Горбуньков, и хорошо, что появился, иначе я сморозил бы глупость.

Горбуньков, словно не замечая Лены, подошёл ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

– Т-тебе большой привет от Н-насти! Она т-твоё зеркало из рук не в-выпускает!

– Ты отдал моё зеркало какой-то Насте? – сверкнула глазами Елена Прекрасная. – Ты же его МНЕ подарил!

– Д-да не какой-то, а м-моей с-сестре, – попытался объяснить Горбуньков. – Ей п-пять лет. Она в д-детский сад ходит!

– Да хоть в сад имени Пушкина! – возмутилась Лена и хлопнула ладонью по столу. – Ты МНЕ его подарил! Если вечером зеркала не будет у меня!.. Я…

– Что? – спросил я спокойно. – Что ты сделаешь?

– Я всем расскажу про твою тайну! – выпалила Лена.

Про что это она? Какую такую мою тайну она знает? И откуда? Никто про мои тайны ничего не знает, а даже если и знает, то это Горбуньков. Да и он не знает про сундук, он ничего не видел! А какие у меня ещё тайны? Я хоть и люблю Лену, но делиться с ней своими тайнами пока не собираюсь.

На этом наш разговор закончился, Лена ушла, а Горбуньков виновато спросил:

– Я ч-чего, всё испортил? М-может, я принесу это зеркало н-назад?

– Нет, – буркнул я. – Мы его подарили Насте. Зачем обижать твою сестрёнку?

– Н-некрасиво получилось, – огорчился Горбуньков.

– Знаешь, как моя мама говорит в таких случаях? – сказал я.

– К-как?

– Не бери в голову! – громко произнёс я и пошёл из столовой, так ничего и не поев, и только проходя мимо одного из столиков, заметил Василису.

Наверное, она всё слышала. Да мне-то что? Может, и она прикидывается ангелочком?!

Звонок на урок давно прозвенел, а учительницы всё не было. Класс совершенно взбесился. Гороховы пытались перекричать друг друга, спорили о какой-то ерунде. Остальные, даже Лена, бросали друг в друга разной мелочью, словно они только этого и ждали – остаться без учителя.

Одна лишь Василиса зажала уши и зажмурилась.

Я и без того был на нервах из-за разговора с Леной и уже хотел вскочить и крикнуть, чтобы все замолчали, как вдруг в класс вошёл высокий мужчина в чёрном фраке, чёрной бабочке, белой сорочке и узких чёрных туфлях. Не хватало только трости и котелка.

Я не оговорился, он был именно во фраке! А на крупном носу поблескивало пенсне, точно такое же, какое носил Антон Павлович Чехов. Вообще-то, мужчина только этим и был похож на великого русского писателя. На голове у него не росло ни единого волоска, рот казался большим и узким.

Стёкла пенсне посверкивали, но не могли скрыть пронзительного взгляда незнакомца. Я почему-то сразу вспомнил Чёрного Кота с жёлтыми глазами-огоньками. Если бы в класс вошёл кто-то другой, никто бы не обратил на него внимания. Или же вошедшему пришлось бы громко бросить на стол классный журнал и скомандовать: «Тихо! Всем сидеть!»

Но вошёл именно этот высокий мужчина в чёрном фраке и пенсне. И это было так странно, что все застыли и молча уставились на пришельца.

И тут произошло удивительное. Мужчина добродушно улыбнулся, взгляд у него потеплел, он открыл рот и сказал очень приятным баритоном, почти пропел:

– Здравствуйте, я ваш новый учитель литературы. Садитесь, в ногах правды нет.

Мы сели. Причём так тихо, словно нас околдовали и мы превратились в послушных учеников, которым очень нравится внимать каждому слову этого человека. Мужчина тоже сел – за учительский стол.

– Объясняю ситуацию, – снова пропел он. – Алине Николаевне всё-таки пришлось уйти в декретный отпуск. Заболела её полугодовалая Маня. Ничего страшного, но требуется серьёзный уход. А кто, как не мать, может справиться с этим делом лучше всех. Ведь верно? А теперь давайте знакомиться. Меня зовут…

Он не успел договорить, потому что в класс, как обычно, ворвалась Гренадерша – Ангелина Степановна. Новый учитель при её появлении вежливо встал. Мы тоже вскочили, чего обычно по своему желанию никогда не делали.

– Уже познакомились? – прогремела Ангелина Степановна с порога. – Нет? Что же вы? Знакомьтесь! Это, мои хорошие, Орлов Сан Саныч! Простите, Александр Александрович! Как говорится, прошу любить и жаловать! А я побежала, у меня встреча с депутатом!

И она исчезла так же внезапно, как и появилась.

– Ну что ж, – сказал своим приятным голосом Сан Саныч, – давайте знакомиться дальше. Вы, я так понимаю, – он улыбнулся двойняшкам, – Гороховы?

Чудеса! Двойняшки ничего не проорали в ответ, а только кивнули, мол, да, это мы.

– А ты – Елена Прекрасная, – Лена потупила взор, а учитель продолжал угадывать каждого из нас: – Василиса? Очень приятно!.. Горбуньков?.. Чудесно!..

Так он перечислил всех, но не назвал единственного человека. Меня.

Он встал из-за стола, подошёл к доске, взял в руки мел, но обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, словно чёрный ночной кот под моим окном, и сказал:

– Ваня, мне показалось, что я назвал тебя самым первым. Ивашов, ведь верно?

У меня вспотели ладони. Я кивнул, как и все остальные. Ответить не получилось: не хватало у меня слов для общения с этим человеком.

– Это пройдёт, – произнёс Сан Саныч, угадав мои мысли. – Говорить надо только тогда, когда есть что сказать. То есть сначала подумай, а уж потом говори. Как гласит чудесная русская пословица: «Речь вести – не лапти плести». Метко сказано, да?

Он внезапно взмахнул рукой, словно дирижёр своей дирижёрской палочкой, и мы хором пропели: «Ме-е-етко!»

Сан Саныч улыбнулся нам, а мы заулыбались в ответ – графу Орлову. Я его про себя сразу так окрестил – Граф Орлов. В чёрном фраке, бабочке и пенсне.

Глава 4

Жизнь – карусель!

Удивительные слова, загадочные: палитра, умбра жжёная, малиновый краплак, кадмий оранжевый, акварель!

– Начнём с пейзажа, – Пётр достал краски и акварельную бумагу. – Вообразите что-то такое, чего вы никогда не видели. Вот ты, Ваня, что бы хотел изобразить?

Я вообразил и сказал:

– Ветряную мельницу на берегу реки.

– А ты, Лёша? – спросил Пётр, кажется, немного удивившись моему ответу.

– Я тоже, – ответил Лёха. – Ветряную мельницу не видел, а водяные попадались.

– Рисуем ветряную, – хмыкнул Пётр и стал объяснять, что да как надо делать.

Сначала мы набросали контуры ветряной мельницы. Она стояла на берегу реки. На переднем плане раскинул свои ветви дуб, такой огромный, какого я никогда не видел, а вдали синели горы и облака. Ну облака-то я видел, конечно.

Пётр рассказывал про краски. Оказывается, хорошо сочетаются друг с другом яркоголубое небо и персиковый оттенок облаков. Я и не знал. Если кому интересно – красивый персиковый цвет получается из смеси белил и небольшого количества кадмия оранжевого. Белила нужны для бликов.

Больше всего мне понравилось работать над отражением, а Лёхе – рисовать траву.

– Не бойтесь тёмных тонов на деревьях и линии берега! – говорил нам Пётр.

И следите за тем, чтобы отражение в воде было отчётливым и чистым!

Мы с Лёхой и не боялись, нам всё это было в удовольствие.

– Слушайте, да вы самородки! – без тени иронии сказал Пётр, когда мы закончили наши пейзажи. – Я теперь от вас не отстану. Будем заниматься два раза в неделю, здесь, в мастерской. По понедельникам и четвергам удобно?

Мы кивнули, попрощались и вышли из выставочного зала.

– А где Нелька? – вдруг сообразил Лёха. – Может, чего случилось?

Мы вернулись назад. Дед Кощея при этом что-то недовольно пробурчал, но мы сделали вид, что не слышим его, и побежали на второй этаж в мастерскую Петра.

– А что с Нелькой? – проорал Лёха с порога. – Почему не была?

– Так она сестрой стала! – улыбнулся Пётр. – Сегодня ночью!

– А чего молчали?! – с укоризной спросил Лёха.

– Так вы не спрашивали, – развёл руками Пётр. – Я думал, вы в курсе.

– Ну да! – перебил его Лёха. – И сидели спокойно, мельницу малевали!

– Ну, извини, брат, – Пётр сконфуженно замолчал.

– Ладно, проехали! – Кощей хотел сплюнуть, но вспомнил, что находится в помещении. – А кто родился-то? Пацан?

– Девочка! – просиял Пётр. – Назвали Риткой! Сорок шесть сантиметров! Вес два семьсот! А Неля с бабушкой квартиру отмывают.

– Значит, мать с младенцем ещё в роддоме? – деловито спросил Лёха.

– В роддоме, – засмеялся Пётр. – Где ж им быть?

Мы взяли у него адрес Нельки и помчались поздравлять.

– Может, цветов нарвём? – крикнул Лёха, когда мы пробегали мимо заброшенной дачи.

– Не стоит! – ответил я. – У ребёнка может быть аллергия. Или у матери.

– На цветы?! – поразился Лёха. – Это ж не консервант! Натуральный продукт!

– Тебе прочитать лекцию про аллергию на цветы? – пригрозил я. – Могу!

– Не надо! – Лёха нервничал. – Ну чего ты ползёшь?! Прибавь шагу! Вон он – дом тринадцать, пятиэтажка!

Мы добежали до Яблоневой улицы. Здесь и вправду росли яблони, ветки которых сгибались под тяжестью плодов.

– Нарвать, что ли? Нельке! – Лёха перевёл дыхание, а я так вообще валился с ног.

Недолго думая, он подпрыгнул, повис на ветке, ловко подтянулся, полез по дереву и начал срывать с верхних веток яблоки, те, что были покраснее.

– Лови! – крикнул он, и я стал ловить яблоки в раскрытый рюкзак.

Все поймал, ни одному не дал упасть на землю. У меня это всегда хорошо получалось, мог бы выступать в цирке.

Лёха спрыгнул с яблони. Мы подошли к панельному дому. Нелька протирала перила на балконе, на своём пятом этаже. Она заметила нас, обрадовалась и помахала рукой.

– Поздравляем! – крикнули мы.

– Спасибо! – крикнула Нелька.

– Мы тебе яблок нарвали! Самых спелых! – крикнул Лёха. – Спускайся!

– Не могу, – крикнула Нелька. – У меня много дел! Мне надо бабушке помочь!

– А когда маму выписывают? – крикнул я.

– Завтра! – крикнула Нелька. – Говорят, что мест нет, а рожениц много!

– Как яблок в этом году, – уточнил Лёха и снова крикнул: – Тогда мы поднимемся! На минутку! Яблоки занесём! – и скомандовал мне: – Покажи ей рюкзак!

Я продемонстрировал Нельке наши трофеи.

– Хорошо, поднимайтесь! – крикнула Нелька. – Только на минутку!

Мы вошли в подъезд и помчались на пятый этаж. Нелька нас ждала на пороге. Рукой она упиралась в дверной косяк.

Всё-таки красивая она! Умная и весёлая! Повезло Лёхе, что влюбился в неё.

– Я правда не могу, – извинилась Нелька. – Всё надо вычистить, перемыть, прокипятить.

Я отдал ей рюкзак с яблоками, Нелька исчезла в прихожей и вернулась через минуту.

– Может, всё-таки помочь? – спросил Лёха. – Всё, что надо, сделаю!

– Да нет, Лёша, спасибо, – улыбнулась Нелька. – Мы с бабушкой управимся.

– А то, если чё, – Лёха посмотрел на неё своим открытым взглядом, – я всегда.

– Я знаю, – ответила Нелька, и мы повернулись, чтобы уйти.

– Вань, – попросил Лёха. – Ты иди, я сейчас.

Я вспрыгнул на перила и съехал вниз. Люблю я подъезды в пятиэтажках, можно по перилам – фьюить! – и как зимой с горки.

Лёха спустился минут через десять. Глаза у него сверкали, а голос стал какой-то тонкий, ему пришлось откашляться, чтобы закончить начатую фразу.

А сказал Лёха следующее:

– Жизнь, Вань, ещё та штука! Карусель! То на верблюде крутишься, а то на лошади! Чё? Скажешь, не так?

– Так, – ответил я, и мы пошли по домам.

Но домой в тот день я попал не сразу.

У нашей калитки меня поджидал Тол ян. Он сидел на своём «Харлее-Дэвидсоне» и жевал пончики из пакета, лежавшего перед ним на сиденье.

– Угощайся! С яблоками…

Я взял пончик и откусил.

– Вкусно… Спасибо. Толь, а почему в нашем городе так любят яблоки?

– Потому что персики у нас не растут, – хмыкнул Толян. – У меня дело к тебе, братишка! Думал, сам справлюсь, но выясняется, без тебя никак. Поможешь?

– Попробую, – сказал я, а сам удивился: надо же, у Толяна ко мне дело.

Ему восемнадцать лет, а мне ещё и тринадцати нет! Даже приятно стало.

– Тема такая, – начал Толян. – Девушка у меня – Вика Соловьёва, Виктория! Победа, значит. У неё папашка – крутой, они в особняке живут, за церковью. Ну ты в курсах!

Я кивнул. Этому особняку, расположенному в центре старой усадьбы, не меньше двухсот лет. Говорят, в нём останавливался у своих друзей Александр Сергеевич Пушкин, перед тем как отправился на Кавказ. Ещё совсем недавно усадьба пустовала и я её всю обследовал, но никаких доказательств присутствия Пушкина не нашёл, только на стене одной из построек, судя по ароматам, бывшей конюшни, я прочитал надпись: «Бубликов – кот учёный!» Но она никакого отношения к великому поэту не имела. Разве что кота вспомнили, который по цепи ходил.

Год назад вокруг усадьбы вырос забор. Её выкупил у городских властей некто Соловьёв, банкир из Москвы. Выходит, это отец Вики Соловьёвой.

Да-а, не повезло Толяну. Простой байкер – не чета банкиру и банкирской дочке.

– Так вот, – продолжал Толян. – У Соловья…

– У кого? – не понял я.

– Кликуха у него такая – Соловей-Разбойник, – объяснил Толян. – У него, короче, бабка есть. И он от неё без ума. Любит бабушку. Она ему вместо матери – воспитала и в люди вывела. Ей почти девяносто лет, но бабулька в здравом уме, кумекает – будь здоров! Только страсть у неё! Не поверишь! Любит старушка сказки народные слушать! Чтоб не читали по книжке, а рассказывали.

Ей и актрис приводили разных, и чтецов заслуженных – всех прогнала, не нравятся они ей. Прям царевна Несмеяна. А я вот подумал, может, ты попробуешь? Ты ж сказок знаешь немерено! И весело свистишь – в лицах!

– Тебе-то зачем всё это? – удивился я. – Чтоб я рассказывал сказки Викиной прабабушке?

– Как зачем? Да если Соловей узнает, что это я тебя порекомендовал, глядишь, ко мне тёплыми чувствами проникнется! Верняк! Может, и полюбит меня на радостях! А то ведь он меня с лестницы спустил и сказал, что, если рядом с Викой увидит, порубит меня на шашлык.

– А Лёха грозился котлету из меня сделать! – хмыкнул я.

– Какой Лёха? – Тол ян нервно проглотил весь пончик целиком и чуть не подавился.

– Да старая история, – сказал я, когда он откашлялся. – А Вика тебя любит?

– Любит… Короче, – подытожил Толян, – выгода моя такая: Соловей перестаёт на меня злиться, а тебе – респект и уважу-ха, и… на «Харлее» научу гонять.

– А если ничего не получится? – спросил я.

– Всё равно научу, – Толян подмигнул мне, а я ему. – Ну что? О’кей?

Мы ударили по рукам. А точнее, ткнули друг друга кулаками в плечо.

– Позвоню Вике, – сказал Толян и завёл мотоцикл, – пускай она своему бате за тебя словечко замолвит. Будут новости, вечером загляну. А нет, так завтра. Замётано?

– Ага, – кивнул я.

Толян укатил, а я побежал домой. Через час он вернулся. Возбуждённый и счастливый.

– Собирайся! Дал согласие папашка! Всё идёт по плану! Расскажи бабульке про кота и солдата! Весело, в лицах!

И мы помчались на «Харлее-Дэвидсоне» к бабушке Соловья! Это, я вам скажу, было круто! Я сидел в шлеме позади Толяна, обхватив его руками, и дух захватывало не только от скорости, но и от ветра, свистевшего в ушах.

Мы набрали код на домофоне возле ворот, нас спросили, кто мы. Замок щёлкнул, дверь открылась, и мы прошли на территорию. Я не узнал усадьбы, она была, как новое нарядное платье с иголочки. По не очень длинной аллее, вдоль которой цвели красные и белые розы, мы подошли к особняку, напоминавшему дворец английской королевы, только раз в сто поменьше. Мы снова позвонили, дверь открыла тётенька в переднике.

– Проходи, – она пригласила меня.

А ты можешь подождать за дверью.

– Чего-о?! – возмутился Толян, но дверь захлопнулась перед его носом.

Мы пошли по мягким коврам на второй этаж. Старушка ждала меня в своей комнате, в огромном кресле. Не поздоровавшись, она приказала скрипучим голосом:

– Рассказывай!

Не понравилась она мне, но делать было нечего, и я начал сказку не про кота и солдата, как просил Толян, а про хозяина постоялого двора и его жену, которая страсть как любила слушать сказки и запрещала мужу оставлять на постой тех странников, которые сказывать сказки не умели. Муж злился, но что делать, как-никак жена, и мечтал отучить её от этого праздного занятия…

Вот однажды, холодным зимним вечером, в лютый мороз, впустил он одного мужичка, который побожился, что всю ночь будет сказки сказывать его жене. Не подведёт! Привёл он мужичка к жене, а мужичок и говорит: «Сказки буду сказывать, но с уговором: чтоб никаких поперечек и чтоб не перебивала! А иначе ничего больше не расскажу».

Поужинали они. Мужик и начал: «Летела сова мимо сада, села на колоду, выпила воду. Летела сова мимо сада, села на колоду, выпила воду…» Твердит одно и то же, спасу нет.

Хозяйка разозлилась: «Что ж ты одно и то же твердишь?!» А мужик и говорит: «Это у сказки начало такое, а дальше самое интересное пойдёт! Но сказывать больше не буду, потому как перебила, сделала поперечку!» Хозяин, как услышал эти слова, обрадовался, вскочил с лавки да принялся жену ругать: «Не дала дослушать! Как теперь узнать, чем сказка закончилась?!»

Так сильно ругал он свою жену, что с тех пор она зареклась слушать сказки.

– Ты это, дружок, на что намекаешь? – проскрипела старуха, когда я закончил.

Сейчас прогонит, подумал я. Не поняла бабулька юмора.

– Как звать-то тебя? – спросила она дребезжащим голосом. Я ответил, а она хохотнула: – А меня Глафирой! Так и называй!

Возьми конфет с журнального столика. И завтра приходи… Часам к семи… Талантливый ты пацанёнок, Иванушка!..

Я ужасно обрадовался, что Толяна не подвёл.

А уж как он обрадовался, ни в сказке сказать, ни пером описать!

Глава 5

Бурная жизнь

Вечером раздался телефонный звонок.

Я лежал в темноте на кровати и думал о Лене, о Графе Орлове, вспоминал, как прошёл день, как я нарисовал, точнее, написал ветряную мельницу, как рассказывал сказку странной бабульке, которая прогнала чтецов и актрис, а меня слушала и позвала приходить ещё. Но больше всё-таки думал о Лене. О том, как забавно и легко постукивали по кафелю в буфете невысокие каблучки её розовых туфелек. Если бы всё в нашей жизни было так легко! Вот говоришь человеку: «Я тебя люблю», а она тебе отвечает: «Это так здорово, Ваня! Я тебя тоже люблю!» Но разве ж от них, от девчонок, дождёшься…

И вдруг задребезжал наш старенький телефон. Я встал и поднял трубку:

– Да. Слушаю. Говорите.

В трубке молчали. Не сопели, не дышали, не хихикали, а просто молчали.

– Я знаю, – сказал я. – Это ты.

Я стоял и слушал тишину.

Наконец мне ответили. Но это была не Лена.

– Добрый вечер, Ваня.

– Василиса? – удивился я и даже обрадовался.

Я и сам не понял, почему я так обрадовался.

– У тебя хороший слух, – сказала она. – Мы никогда с тобой не говорили по телефону, а ты меня сразу узнал. Молодец. А что ты делаешь? Я тебе не помешала? Ты не спал?

– Нет, – быстро ответил я. – Ты мне совершенно не помешала! Я валялся и думал о том о сём.

– О чём, если не секрет? – весело спросила Василиса.

– Да о всяком, – я начал врать. – Например, о моржах. Это очень печальная история.

– Я не люблю печальных историй, вздохнула Василиса. – А что с ними случилось, с моржами?

– Понимаешь, – я не мог остановиться, – моржи питаются планктоном у берега, где не очень глубоко. А ныряют они со своих льдин, на которых живут. Но сейчас глобальное потепление и льдины у берега растаяли. Ушли далеко в море. И теперь моржам надо ужасно долго плыть к берегу, чтобы поесть. Один раз им пришлось проплыть почти восемьсот километров. Они доплыли до берега, истощённые и измученные. И многие погибли, так и не поев.

Я замолчал, а Василиса спросила:

– Ты её любишь?

– Кого? – я сделал вид, что не понимаю.

– Лену. Елену Прекрасную, – уточнила Василиса.

Я не знал, что ответить. Зачем она меня спрашивает? Вот девчонки, а? Ну ведь всё испортила!

Эх, странно всё это. Никого не было в моей жизни. Спал, просыпался, шёл в школу, возвращался домой вместе с Горбуньковым, в полном молчании. Сидел в Интернете, у меня даже ник есть – Иванушка Первый – совсем его забросил. Иногда по вечерам на лавочке травил байки или сказки рассказывал Толяну, ему это почему-то нравилось. Ужинал макаронами со сладким чаем, слушал мамины песни и колыбельные. По ночам крался через полгорода на чердак, копался в своём сундуке, листал древние книги на иностранных языках, не особо торопился посмотреть, что под ними хранится, может, клад или драгоценности, и вообще никому не мешал.

А сейчас? Что произошло в моей жизни за последние дни? Почему все стали обращать на меня внимание? Чего они хотят и ждут от меня? Может, потому, что я влюбился и от меня исходит сияние? Как говорится, позитивчик!

Я вдруг снова ужасно захотел спать. Что-то я стал чересчур нежным, какой уж тут позитив? Чуть поволнуюсь – голова кружится и в сон тянет.

Василиса спросила меня ещё о чём-то, но я уже не слушал её, положил трубку, даже не извинившись. Я знал, что это невежливо, но мне в ту минуту было всё равно. Ну и пускай себе обижается, если такая обидчивая. Чего в душу-то лезет?

Я вернулся в кровать, укрылся с головой пледом, и, не поверите, мне стало так тоскливо, что я заплакал, как в детстве, когда был совсем малявкой. Заскулил, как щенок, и хотел только одного: чтобы никто меня не трогал. Жалел я себя очень, прямо сил никаких не было. И чего жалел? Вроде радоваться надо, а я плачу. Так и есть, Иванушка я, дурачок. Самый первый дурачок в мире…

Я уснул, и приснился мне сон.

Стоял я в звоннице нашей синеградской церкви и смотрел на колокола. А они раскачивались на ветру в полной тишине. И не звонили.

– Ты не знаешь, что надо сделать, чтобы услышать малиновый звон? – спросил я у Василисы, внезапно оказавшейся рядом. На ней было золотистое воздушное платье.

Василиса приложила палец к губам, и мы прислушались. Колокольный звон доносился откуда-то издалека. Мы едва его различали сквозь завывание ветра, который налетел с гор и принялся безжалостно трепать наши волосы.

Но колокола синеградской церкви всё так же молчали. Раскачивались на ветру, без единого звука, словно так и должно быть.

– Надо просто захотеть, – сказала Василиса, – и тогда мы услышим их малиновый звон.

– У меня не получается никак! – крикнул я. – Но я очень хочу услышать их звон! Очень!

Я проснулся, подумал про колокола, вспомнил, что сегодня воскресенье, умылся, оделся, взял свой рюкзачок и вышел во двор.

Было раннее утро. Никто ещё не проснулся. Только воробьи чирикали.

Я вышел за калитку. На заборе дремал соседский кот Барсик, знаменитый тем, что умеет выговаривать слово «мяч». Причём произносит его тогда, когда задают конкретный вопрос.

– Барсик, скажи, пожалуйста, почему так громко плачет Таня? Что она уронила в речку? – спросил я.

Барсик недовольно приоткрыл глаз, мол, сколько можно повторять? Но всё-таки ответил:

– Мя-я-яч!..

Я улыбнулся и пошёл дальше, на улицу Пушкина.

Петух, который живёт на этой улице и, вместо того чтобы кукарекать, кукует, стоял на посту.

– Сколько мне жить, петушок? – спросил я и принялся считать.

Петух куковал так долго, что я сбился со счёта и, пройдя улицу Пушкина, оказался в переулке Андерсена. В нашем городе многие улицы названы в честь сказочников и поэтов. Я подошёл к дому, вошёл в подъезд и, поднявшись на второй этаж, позвонил.

Дверь открыла Роза Максудовна. Каждый раз я надеялся, что откроет Гарик.

– Что же тебе не спится? – проворчала она.

– Воскресенье, – ответил я.

– Ну что встал? Ждёт он тебя… – она ушла на кухню и принялась греметь кастрюльками– сковородками, наверное, будет готовить плов, он у неё всегда вкусный получается.

Я скинул кроссовки и прошёл в комнату.

Гарик лежал на кровати. На стене висел альпеншток. С ним Гарик ходил в горы, где сорвался и повредил позвоночник. Теперь Гарик лежал дома без движения. Уже три месяца. Летом я к нему приходил каждый день, а с первого сентября – по воскресеньям.

Альпеншток у Гарика очень старый. Это длинная палка с острым стальным наконечником – «штычком». С ним ходили в горы и прадед Гарика, и его дед, и отец.

Все они были альпинистам и без гор своей жизни не представляли.

– Привет, Вань! – Гарик расплылся в улыбке. – Быстро пролетела неделя! Что нового?

Я присел на стул и рассказал про Нельку, про Кощея, про Графа Орлова и Глафиру.

– Бурная у тебя жизнь! – вздохнул Гарик. – Завидую!.. Ты прямо МЧС, то старушкам досуг разбавляешь, то Гарикам… Ну чего? Сыграем?

Я открыл шахматную доску, лежавшую на письменном столе, и расставил фигуры.

Гарика я знал давно, ещё с тех пор как начал ходить в шахматный кружок, которым он руководил. Ведь Гарик был не только альпинистом, но и мастером спорта по шахматам. На столе у него, кроме шахматной доски, лежал ноутбук – как говорил сам Гарик, его связь с внешним миром, в основном шахматным. В Интернет ему помогала выходить мама, она и ходы за него делала. А иногда и советовала, как лучше сыграть. Правда, Гарик не всегда соглашался, ведь всё-таки он, а не Роза Максудовна, мастер спорта по шахматам. Так, вместе с мамой, он уже выиграл в одном из онлайн чемпионатов по интернет-шахматам золотую медаль. Сыграл за команду альпинистов «Эверест». А Эверест, как известно, высочайшая вершина мира.

Мы начали игру. Фигуры переставлял я. После каждого хода Гарика приходилось думать минут пять, а он в это время рассказывал анекдоты. Опять же в основном о шахматах и шахматистах.

– Вань, слышал историю про графа де Стайра? Любил он поиграть в шахматы, просто с ума сходил, если не перекинется с кем-нибудь в шахматишки хотя бы раз в неделю. Но с ним мало кто соглашался играть, потому как был он очень вспыльчивый и нервный. А если ему объявляли мат, мог запустить в соперника всем, что попадалось под руку! Даже шахматной доской. Или мог наброситься в сердцах и ранить шпагой. Опасались его другие шахматисты. Но один всё-таки ходил к нему поиграть. Постоянный соперник, подчинённый графа – некий полковник Стюарт, человек военный и бесстрашный. Он играл в шахматы посильнее графа и поэтому часто выигрывал. Но даже Стюарт, когда объявлял графу де Стайру мат, убегал в дальний угол комнаты и кричал оттуда: «Сир! Вам шах и мат! Всё по-честному!»

Гарик громко расхохотался, он всегда смеялся над своими анекдотами. А я вежливо улыбнулся. Мне, конечно, тоже было смешно, но я больше люблю анекдоты про животных. Например, про слонов. Вот один.

Вывалялся слон в муке, встал перед зеркалом, потрепал сам себя по уху и сказал:

– Ничего себе пельмешка получилась!

Я проиграл Гарику эту игру, как и все предыдущие.

– Ничего, брат, – пообещал он, – сделаем из тебя классного шахматиста. Всему своё время. Мы ещё и в горы пойдём! Мне бы денег собрать на операцию… Ты чего загрустил?

– Я не загрустил! Я подумал: вот бы тебе завоевать звание чемпиона мира! Там призовой фонд миллион евро!

– Это фантазии… Чтобы стать чемпионом, надо много работать над собой. Не будем витать в облаках! Будем реалистами. Меня этому горы научили. Правда, и мечтать тоже…

Тут вошла Роза Максудовна с двумя тарелками плова.

– Ешьте, – сказала она и поставила мою тарелку на стол.

Я уступил Розе Максудовне место, и она принялась кормить Гарика с чайной ложечки.

Через полчаса я снова шагал по городу. На углу Братьев Гримм и Астрид Линдгрен я столкнулся с Сан Санычем. Он, как обычно, был в чёрном фраке и в пенсне.

А произошло это так. На переходе, перебегая дорогу, я уткнулся носом в его ладонь, которую он успел предусмотрительно выставить перед собой. Ладонь у нашего учителя литературы оказалась твёрдой, как доска. Граф Орлов даже не приостановился. Поэтому я невольно попятился и чуть было не полетел на землю, споткнувшись о бордюр тротуара. Сан Саныч поймал меня за плечо и не дал мне упасть.

– Ты всегда так ходишь? – усмехнулся он. – Или только по воскресеньям? Впрочем, можешь не отвечать. Всего хорошего!

– У вас шнурок развязался! – крикнул я ему вслед.

Граф Орлов посмотрел на свои узкие чёрные туфли, отошёл в сторонку и поставил ногу на нижнюю перекладину заборчика, тянувшегося вдоль сада имени Пушкина.

– Много свободного времени? – спросил он, покончив со шнурком, и, не дождавшись ответа, добавил: – Представь, у меня тоже. Во всяком случае, сегодня утром… Каковы ваши планы, молодой человек?

– На велике покатаюсь… – я пожал плечами. – Почитаю, может… Только это вечером.

– Ты любишь читать, – он скорее уточнил, чем спросил, – Шекспира, например?

Я и не заметил, как мы оказались в саду. Мы уже шли по одной из дорожек, вдоль которой с обеих сторон стояли нарядные разноцветные фонари. Людей в это утро было не много, только прогуливались молодые мамаши с грудными детишками в колясках.

Неожиданно Сан Саныч картинно взмахнул рукой и с чувством продекламировал:

– Быть или не быть – таков вопрос; что благородней духом – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчась на море смут, сразить их?..

– Кру-уто! – выдохнул я восхищённо. – Это монолог Гамлета?

Граф весело улыбнулся мне своим длинным узким ртом и хохотнул:

– Ну что ж, мне в вашем городке удача будет!

Я не совсем понял, о чём он говорит, но почему-то тоже рассмеялся.

Глава 6

Розы из Австралии

Когда вокруг тебя начинает бурлить жизнь, появляются новые друзья и знакомые, а тем более любимая девочка, ты забываешь о каких-то самых главных вещах в этой жизни.

День пролетел, как одна минута, я и на речке с Лёхой побултыхался, мы и к Нельке сбегали. Её маленькую сестричку уже привезли из роддома, смешная такая, нам на секундочку дали на неё посмотреть, мы и с мамой её познакомились. Эрнесто, как всегда, широко улыбнулся нам и предложил в следующее воскресенье отправиться на рыбалку.

Потом мы встретились с Толяном и он свозил меня на «Харлее» к Глафире. Я рассказал ей про кота и солдата, за что был награждён огромной коробкой «Ассорти», и домой вернулся только к восьми вечера.

Мама сидела на крыльце, видно, пришла с дежурства недавно, ещё не успела переодеться. На ней были её любимые бирюзовые бусы. Она надевает их только в праздничные дни. А какой сегодня праздник?

И вдруг меня как током садануло! Как же я забыл?! Ни открытки, ни подарка! У неё же день рождения сегодня! Вот болван! Мама печально взглянула на меня и горько вздохнула. Ничего не сказала.

Меня спасла коробка конфет. Повезло мне с Глафирой! Я сел рядышком с мамой на ступеньку, достал из пакета шоколадный набор и торжественно произнёс:

– С днём рождения, дорогая мама! Пускай тебе… – я запнулся и придумал: – будет всегда шоколадно!

Мама не верила своим глазам. Я никогда ещё не дарил ей ничего подобного. Сейчас расплачется, подумал я. А мама, наоборот, радостно рассмеялась, и я вместе с ней.

– Шоколадно! – застонала она от смеха. – Ой, Ванюшка, не могу!.. Шоколадно!.. – повторяла она, мы схватились за животы, и у нас даже слёзы выступили на глазах.

Как же давно мы не смеялись так громко!

Тут из другой половины нашего домика появился сосед – бухгалтер сахарного завода Пупс. Он был в нарядном синем выходном костюме и в белой шляпе! Выглядел он ужасно нелепо, да ещё с букетом фиолетовых роз в левой руке. Мы с мамой расхохотались пуще прежнего. Мы уже и смеяться-то не могли и начали постанывать да махать на него руками, а я вообще разыкался.

Пупс нисколечко не смутился, а лишь улыбнулся в ответ и сказал:

– Я тут прогуляться вышел… Чудесный вечер!

Потом он пожевал губами и протянул маме букет:

– Маша… Мария Семёновна, это вам… Между прочим, из Австралии. Прямым рейсом!

Любая женщина рада цветам и с ними сразу становится красивой. А мама у меня и без цветов очень красивая! От неожиданности она прямо дар речи потеряла – только руками всплеснула.

Бухгалтер снял шляпу, приложил её к груди и проникновенно произнёс:

– Искренне! От всего, можно сказать, сердца! Которое трепещет…

Мама зарделась и встала:

– Пошли праздновать, ребята! Милости прошу, Виктор Францевич!

И поспешила в дом. Я тоже, конечно, встал, чтоб пропустить гостя. И тут бухгалтер выкинул номер. Он поднялся по ступенькам, приостановился и… потрепал меня по голове. Как щенка какого. Знаете, с одной стороны мне стало неприятно, а с другой… в общем, запутался я. Потому что Пупс внезапно вызвал у меня симпатию.

А фиолетовые, точнее, голубые, розы – большая редкость. Если вам это о чём-то говорит, они генетически модифицированы. Причём ген взят у анютиных глазок и введён в генетическую структуру розы. Я, конечно, ничего в этом толком не понимаю, но ясно одно: загадка, как вывести розу голубого цвета, решена. Учёные бились над этим много лет. Кстати, вполне вероятно, что когда-нибудь голубая роза станет символом тайны, загадочности и недоступности. Интересно, знает ли об этом Виктор Францевич?

Перед сном мама зашла ко мне в комнату. Я уже лежал. Она присела ко мне на кровать и таинственным шёпотом спросила:

– Ванюшка, колись, откуда конфеты?

– Мам, – сказал я, – долго рассказывать. Не бойся, я их честно заработал.

– Каким таким трудом? – удивилась мама. – Ты что, пошёл вагоны разгружать?

– Почему вагоны? Я старушке одной сказки рассказываю.

– Сказки? – мама недоверчиво улыбнулась. – И с каких это пор у наших пенсионерок завелись английские шоколадные ассорти?

– Это не совсем обычная старушка, – хмыкнул я. – У неё сын банкир!

– Кто? – мама заволновалась. – Ты был у Соловьёва?

– А ты его знаешь? – удивился я.

– Кто же его не знает… – ответила мама. – Да и потом… Вань, ты… больше не ходи к ним.

– Почему, мам? – я сел в кровати. Мама явно что-то недоговаривала, но вдруг рассердилась и сказала как-то даже жёстко, на неё это совершенно не было похоже:

– Не надо больше к ним ходить! – и чуть мягче добавила: – Понял?

– Я обещал Толяну! – мне очень не хотелось спорить с мамой в день её рождения.

Но я ведь правда обещал ему помочь.

– А он-то здесь при чём? – мама очень разнервничалась, у неё лицо пошло пятнами.

Я и рассказал ей всё про Вику и Толяна, и что он хочет заполучить в союзники бабушку Соловья, чтоб она помогла им в их любви. Банкир её послушается.

Мама задумчиво постукивала пальцем по нижней губе, она всегда так делает, когда чем-то озабочена. Потом вздохнула, поцеловала меня в лоб и сказала:

– Добрый ты у меня, Ванюшка… Только… не связывайся с этой семьёй, а?

– Ну, мам, – сказал я, – что тут особенного? Рассказываю старушке русские народные сказки. Не волнуйся ты так. Всё будет хорошо!

– Ой, сыночек, не знаю… – мама обняла меня, мы посидели так минутку. Какая же она у меня тёплая и родная! Потом она укрыла меня, снова чмокнула, только теперь в нос, и сказала: – Спи, мой хороший, утро вечера мудренее.

Снова понедельник. В школу надо. Нельзя сказать, что я не люблю учиться, но, согласитесь, когда разверзаются хляби небесные, а ты знаешь, что придётся бежать под ливнем и никакой зонт не спасёт, то так хочется посидеть дома. Дождик я люблю, но не потоп же!

Пока я добрался до школы, промок до нитки. В ботинках у меня хлюпало, джинсы из синих стали тёмно-синими, только футболка худо-бедно осталась сухой.

– Ход ют и ходют, мочут и мочут! – ворчала баба Шура, вовсю орудуя шваброй.

Я прошмыгнул мимо неё и побежал в класс.

– Марш переодеваться! – скомандовала Гренадерша, когда увидела меня в таком виде.

– Во что? – не понял я.

– Как во что? У вас физкультура сегодня. Походишь в спортивном костюме!

– Какой костюм? – возмутился я. – Мы в трусах ещё бегаем!

– В спортивных? – спросила Гренадерша и сама же уточнила: – В них, родимых! Без разговоров! Или, может, ты хочешь получить двустороннее воспаление лёгких?!

Вечно она со своим двусторонним воспалением. Делать было нечего, я пошёл в класс переодеваться. Но, оказывается, та же участь постигла и остальных. Почти все были в спортивной форме, и Лена и Василиса в том числе. Я с облегчением вздохнул. Значит, не я один стал жертвой нашей заботливой Гренадерши. На спинках стульев сушилась мокрая одежда, и поэтому в классе стало как-то неуютно и сыро. Да и ароматы разносились такие, хоть нос затыкай. Для меня все эти запахи – сплошной кошмар!

А остальным, по-моему, было всё равно. Никто, кроме меня, ничего не чувствовал. А Лена, так та вообще сидела за своей партой и как ни в чём не бывало перебрасывала из ладони в ладонь теннисный мячик.

– Ты чего такой недовольный? – спросила Василиса. – Что-то случилось?

Ну что ей сказать? Про мой нежный нос, который может унюхать, чем завтракала бабочка позавчера?

– Да всё нормально, – буркнул я в ответ.

– Ну я же вижу, – настаивала на своём Василиса. – Что-то случилось!

И ведь не отстанет, пока не нагрублю.

– Под дождь попал! – произнёс я трагическим голосом. – Промок! Разве не видно? И жизнь показалась мне не сахаром и не мёдом!

Василиса не поверила. И вдруг кивнула, мол, знаю, в чём дело! Она с неприязнью уставилась на Елену Прекрасную. Надо же! Я и не думал, что она умеет так смотреть.

Я принюхался к Василисе. Чем же всё-таки от неё пахнет? Неуловимый такой букет… Вообще-то, я уже стал к нему привыкать и он не казался мне неприятным. Но я человек любопытный, мне всё интересно. Не успокоюсь, пока не пойму. В крайнем случае, можно ненавязчиво выведать. Разными наводящими вопросами.

Пока я придумывал ненавязчивый наводящий вопрос, одновременно пытаясь угадать запах, что было почти невозможно в таком ароматизированном классе, Василиса продолжала испепелять Ленку своим негодующим взглядом.

Ленка!.. Я ведь её никогда так не называл, даже про себя. Всегда – Леной или Еленой Прекрасной. Мне стало грустно.

Неужели Василиса думает, что у меня плохое настроение из-за Лены? Вполне вероятно. Ведь Лена пригрозила мне в субботу, что если я не принесу ей волшебное зеркальце, то…

Лена почувствовала взгляд Василисы и повернулась узнать, кто это её гипнотизирует. Они уставились друг на друга, и это было не очень забавно. Я выкинул из головы все мысли о запахах и насторожился. Как-то не очень хорошо они смотрели, к тому же встали.

Лена продолжала перебрасывать теннисный мяч из ладони в ладонь, но неожиданно выкрикнула:

– Лови! – и бросила мячик прямо в лицо своей сопернице.

Если бы теннисный мяч попал в Василису, она вряд ли отделалась бы синяком. Могло бы дойти и до разбитого носа. Но Василиса оказалась молодцом! Она успела подставить ладонь и поймала этот злополучный мяч. А потом так же резко бросила его обратно.

Вообще-то, Лена уже год занималась теннисом, но реакция её подвела. Мяч попал ей в ухо.

Ленка взбесилась. Она пошла на Василису. Тут подскочил Горбуньков. Он встал между девчонками, и вся Ленкина злость обрушилась на моего друга. Елена Прекрасная схватила с парты учебник и со всего маху опустила его на голову Горбунькова. Тот охнул и медленно повалился на парту. Наконец я вышел из оцепенения и тоже вскочил.

– Вы чего? С ума посходили?! – заорал я.

Лена уничтожила меня своим лазерным взглядом, повернулась и выбежала из класса. Василиса села за парту, спрятав лицо в ладонях.

И тут же в класс влетела Гренадерша.

– Так! В чём дело? Успокоились! Что было задано? Горохова, напомни!

– Размножение, – Горохова глупо хихикнула.

– Ничего смешного! – прогромыхала Ангелина Степановна. – Ты для того руку тянула, чтоб смеяться? Садись!

– И развитие растений! – пришёл на выручку сестре Горохов.

– Не вопите с места! Сколько раз повторять! Сядь, Горохов. Итак, повторим тему и поскачем дальше! Вспоминаем: при помощи каких клеток происходит неполовое размножение? Ивашов, может, ты нам расскажешь? Только чётко! Без лирических отступлений в духе «Хочу всё знать!»

Я пожал плечами и встал. Думал я при этом о Лене – надо бы было побежать за ней.

– Неполовое размножение происходит при помощи спор, – начал я на автомате. Оно свойственно низшим растениям и высшим споровым, например, грибам.

– Всё, достаточно! – Гренадерша взмахнула указкой, словно плетью. – Про грибы не надо! Иначе слюнки потекут!

Я словно очнулся, может, потому, что она вспомнила про грибы, а я из-за всех этих переживаний ужасно проголодался. Сейчас бы в буфет! Наверное, и Лена там.

Но спросил я совершенно о другом, даже сам удивился:

– А правда, что голубая роза считается символом таинственности, загадочности и недоступности?

– При чём тут голубая роза, Ивашов? – опешила Гренадерша. – Мы изучаем споры, понимаешь? Ещё нужно влияние условий среды на прорастание семени повторить. А у тебя чем голова занята? – и тут же, без перехода задумчиво добавила: – Да, эти розы считаются символом таинственности! Кстати, недавно мне их преподнёс мой одноклассник. Говорит, большая редкость, прямо из Австралии!

От неожиданности я сел. Ничего себе! Пупс, что ли, её одноклассник?

Глава 7

Дублёр

Больше никаких особых событий в школе не произошло. Лена вернулась в класс. С Василисой они старались взглядами не встречаться. Ко мне никто не приставал.

После уроков я отправился в мастерскую к Петру. На этот раз мы писали натюрморт с цветами. Пётр был какой-то рассеянный, а меня Лёха спросил:

– Ты чего такой пришибленный?

Я промолчал, он сказал: – Понял, меня нет.

А я водил кистью по бумаге и думал, что мне точно надо посидеть в своём углу, на чердаке, и хотя бы на время забыть о так внезапно навалившейся на меня бурной жизни, от которой я уже немного утомился. Просто посидеть в тишине и полистать старые книги. Пусть и на непонятном языке. Да хоть на древнеегипетском. Мне надо собраться с мыслями. А для этого дать своему мозгу три команды: первую – «Мозг, отдыхай!», вторую – «Мозг, сам разбирайся с проблемами!» и третью – «Мозг, сделай выводы!»

Наконец часам к трём я освободился и отправился к заброшенному дому на Большой Моховой. Здесь, у этого особнячка, прохожие редки не только ночью, но и днём. Тут нет магазинов, с одной стороны пустырь, а с другой начинается длинный овраг, который тянется на несколько сотен метров.

Но в тот день я ещё издалека услышал странные звуки, словно кто-то кричал в рупор, отдавая команды.

К дому я подойти не смог. Всё было огорожено, и двое полицейских никого не пропускали. Вообще-то, никаких зевак и не было, только я и подошёл.

Один из полицейских окликнул меня:

– Эй, пацан, ты куда? Здесь проход запрещён! Поворачивай назад!

– А что тут делают? – прикинулся я дурачком. – Мне на ту сторону надо…

– Кино снимают, – добродушно ответил второй. – Фильм-катастрофу.

– Катастрофу, – хмыкнул первый. – Какие в наших местах катастрофы? Триллер снимают! Фильм ужасов! Иди-иди, тут смотреть нечего. Только шуму много и дыма…

Я потоптался ещё минутку, а потом сообразил, что могу пробраться к дому со стороны оврага, но вдруг увидел, как толстый мужчина с буйной шевелюрой отчитывает хрупкую девушку в бейсболке:

– Ты ещё вчера должна была привести этого мальчишку! Чтобы через час он был здесь! Какая безответственность! Ты понимаешь, что режешь меня без ножа? Карякин нас убьёт!

– Что я, виновата, что ли? – оправдывалась девушка. – Он заболел! Свинкой…

– Какой свинкой? Он что, единственный мальчишка в этом городе? Ты первый год в кино?! Могла бы найти другого дублёра!

Тут толстяк заметил меня, и в глазах у него появилась надежда.

– Мальчик! Мальчик! – крикнул он мне. – Хочешь заработать?

– Аркадий Львович, – запротестовала девушка, – нельзя без разрешения родителей!

– Под твою ответственность! – отмахнулся толстяк.

В принципе, деньги никогда не помешают. К тому же, как я понял, у киношников проблема: нет пацана, который через час должен был сниматься.

– Понимаешь, мальчик, – мужчина пролез под оградительной лентой и поспешил ко мне, – у нас заболел дублёр. А ты на него очень похож. Никто ничего не заметит. Мы тебя снимем со спины. Тебе надо залезть на чердак вон по той лестнице. Ничего опасного. Мы тебя подстрахуем. Да ещё и хорошо заплатим.

Если бы он знал, что я по этой лестнице взбирался уже раз сто и в основном ночью, то про страховку даже и не упомянул бы.

– Полторы тысячи заплатим! – продолжал уговаривать киношник. – Это почти как актёру седьмой категории! Соглашайся!

Ничего себе, подумал я, сколько же они платят актёру первой категории? Хорошая профессия. Но я решил стать журналистом, писать репортажи для какого-нибудь крупного журнала путешествий и ездить по всему миру. По-моему, тоже неплохо. Хотя, может, ещё передумаю. У меня ведь страсть к изобретениям. А как это совместить, я ещё не придумал. Или стану путешественником-изобретателем.

– Хорошо, – сказал я. – А это долго?

– Не волнуйся, мальчик, – засуетился Аркадий Львович. – Ксюша, моя ассистентка, тебе всё объяснит. Только тебя придётся загримировать.

– Зачем? – спросил я. – Меня же со спины будут снимать.

– Так надо, – сказал толстяк и добавил: – А вдруг!

Что «а вдруг», он не объяснил, а девушка в бейсболке, та самая Ксюша, потащила меня мимо полицейских куда-то за ленту, под один из трёх навесов. Раньше их на пустыре не было.

– Ты посиди тут, – она кивнула на складной брезентовый стульчик, – а я найду гримёра.

Ксюша убежала. Под навес зашёл парень с ужасной раной на щеке. Я вытаращился на него, а он засмеялся и сказал:

– Не боись, это грим! Меня монстр якобы когтем задел, – парень помахал рукой перед моим носом. – Ты чего, сдрейфил, что ли? Не дрейфь… Это ж сказка… кино.

Парень лёг на надувной матрас, прикрыл глаза пальцами и спросил:

– Тебя как зовут? Только не говори, что Ваня… Потому что это уже не смешно.

– А меня правда Ваня зовут, – улыбнулся я и привстал. – Иван Ивашов!

– Да ладно! – парень сел. – Выходит, мы тёзки. Представляешь, у меня в каждом городе по одному знакомому Ивану. Человек сто, наверное. И все – отличные ребята!

– А вы актёр? – спросил я.

– А что, по мне не видно? – улыбка у Ивана была открытая, как у знаменитого американского писателя Джека Лондона, чью фотографию я вырезал из журнала и повесил в рамочке над кроватью.

Мне вдруг показалось, что мы с ним уже встречались. Не с Джеком Лондоном, а с этим парнем.

– И что примечательно, – развеселился он, – все Иваны отлично свистят. Я, кстати, тоже.

Он засвистел.

И тут я вспомнил, где и когда его видел. Да в ту ночь, когда нашёл дневник волшебника Касмандьёрки! Точно! Он шёл по улице и насвистывал что-то очень весёлое. Я ещё тогда ту «Оку» встретил в первый раз.

– Ты чего так на меня смотришь?

Я ничего не ответил, просто улыбнулся. Какая разница – встречались мы с ним раньше или нет? Вот познакомился сейчас, с хорошим человеком, тёзкой.

– А я правнука Дракулы играю, – продолжал Иван. – Слыхал о Дракуле-то? – и сам же ответил: – Глупый вопрос! Кто ж о нём не слышал? А ты у нас кто? На какую роль взяли?

– Мне не сказали, – ответил я. – Я должен по пожарной лестнице взобраться, вместо кого-то другого.

– Дублёр? – удивился Иван. – Спортсмен? Боевые искусства?

– Да нет, – ответил я. – Просто мимо проходил.

Если б вы только видели, как расхохотался мой новый знакомый, а потом вдруг серьёзно произнёс, почти трагическим голосом:

– У нас всё так. Ты хоть знаешь, как фильм называется?

– Нет.

– «Время чародея»! Названьице, да? – снова хохотнул Иван, и волосы у меня на голове встали дыбом.

Наверное, я побледнел, потому что Иван обеспокоенно спросил:

– Что с тобой?

– Н-ничего, – заикаясь, произнёс я. – Д-душно тут… Я лучше пойду…

Я встал, как во сне, вышел из-под навеса и пошёл куда глаза глядят.

– Эй, постой! – крикнул Иван. – Ты куда? Тебя же снимать должны!

Я поплёлся вдоль стены старого дома, мимо пожарной лестницы, ярко освещённой прожектором. Повсюду сновали актёры: кто в блестящих костюмах из облегающей материи – судя по всему, люди из будущего, кто в старинных нарядах прошлых веков. Двое мужчин в оранжевых спецовках несли длиннющую стремянку.

Когда я оказался под непонятной деревянно – металлической конструкцией, где из пожарного шланга тонкой струйкой вытекала вода, ко мне подскочила Ксюша, схватила за руку и потащила назад к навесу.

– Ты же обещал! – шепнула она. – Скоро съёмка! А ещё грим надо наложить! А ты ходишь тут!

Я не сопротивлялся, в голове у меня только и стучало: «Время чародея!.. Время чародея!..»

Ксюша внезапно остановилась и, словно разговаривая сама с собой, сказала:

– Как же быть? Без разрешения родителей нельзя. В случае чего – подсудное дело!

– Вы не волнуйтесь, – успокоил я её.

У меня только мама, отца нет. Она меня всюду пускает. Скажем вашему Карякину, что есть разрешение от родителей.

– Ой достанется мне! Я же у них – мальчик для битья! С семи утра и до семи вечера ишачу, а потом ещё с семи вечера до семи утра! Ксюша, то подай, Ксюша, это сделай! Ладно, – она тяжело вздохнула. – Сиди и жди, я сейчас…

Актёр дремал на матрасе, но, кажется, время от времени поглядывал на меня. Странные они – эти киношники.

Тут появилась женщина с каким-то тряпьём и стоптанными башмаками и приказала мне басом:

– Сымай своё, напяливай чужое!

Я сделал то, чего от меня хотели. Костюмерша оглядела меня с ног до головы и, видно, оставшись довольна своей работой, молча ушла, а её место заняла гримёрша.

Она измазала мне лицо и руки чёрной краской и позвала Ксюшу: «Готов, принимай!»

Ксюша повела меня на съёмочную площадку, на ходу инструктируя:

– Главное, сохраняй спокойствие, как бы страшно тебе ни было! Ты понял? И крепко держись за лестницу!

– Меня что, монстры должны сожрать? – спросил я.

– Почему? – Ксюша посмотрела на меня огромными глазами. – Никто тебя не сожрёт!

Мы подошли к человеку с рупором. Он раздражённо спросил:

– Кто это? Где дублёр? Аркадий Львович, что за дела?!

– Понимаете… – начала Ксюша. – У дублёра свинка, а Ваня очень спортивный…

– Согласие родителей есть? – перебил её человек с рупором. Наверное, это и был тот самый режиссёр Карякин.

– Есть, – я спокойно посмотрел ему в глаза. – У меня нет отца. А разрешение от мамы я получил. Да тут всего два этажа, я тыщу раз лазил.

Карякин вздохнул и, усмехнувшись, сказал:

– Тоже мне, человек-паук… Как звать-то?

– Иван, – ответил я.

– Голуби на чердаке твои?

– Мои, – соврал я. – Я ж говорю, я тут часто бываю.

– Ладно… Значит, так, Ваня, расклад такой: ты дублёр главного героя. Он у нас чародей. Хранит на чердаке волшебный сундук. Спокойно взбираешься на бочку, лезешь по пожарной лестнице. Лезешь медленно. Как только начнёшь подниматься, ребята растянут под тобой пожарное полотно, на всякий случай. Долезешь до самого верха – ныряй в окно чердака. Вопросы есть?

– Есть, – сказал я. – А назад сразу выходить или можно посидеть с голубями?

– Если ты гений и у тебя всё получится с первого дубля, можешь оставаться там хоть до утра, – улыбнулся Карякин.

– Только ты потом всё-таки спустись, – вмешалась в разговор Ксюша. – Реквизит нужно будет сдать. Ну тряпки, которые на тебе.

– Балабошкина! Хватит считать ворон! – строго прикрикнул на ассистентку режиссёр. – Твоё место под лестницей, с хлопушкой! Всё, работаем!

Ксюша подскочила ко мне и зычным голосом объявила:

– Время чародея! Кадр тринадцатый, дубль первый!

Клацнула хлопушка.

– Мотор! – прозвучало в ответ. – Давай, Ваня, пошёл!

Я спокойно взобрался на бочку и полез по пожарной лестнице, каждую ступеньку которой знал, как свои пять пальцев.

«Ну и совпадение! – думал я. – Время чародея! Волшебный сундук! И актёра зовут Иваном…»

Я благополучно добрался до чердака и нырнул в окно. А через несколько секунд услышал: «Стоп! Снято!» Я выглянул, и режиссёр помахал мне:

– Молодец, Ваня! С первого дубля справился, – он повернулся к съёмочной группе: – Чего стоим? Следующий кадр готовим! А с вами, Аркадий Львович, я отдельно поговорю!

Я отошёл от окна и несколько раз поморгал, чтобы привыкнуть к сумраку, царившему на чердаке. Наконец-то я добрался до своего укромного уголка!

Я уверенно направился по скрипучим доскам к дальней стене, туда, где когда-то обнаружил старый кованый сундук с сокровищами. В ответ раздались вздохи и воркование голубей. Чем ближе я подходил к заветному месту, тем яснее понимал, что оно осиротело. Сундука у стены не было. Он исчез.

Глава 8

Сплошные загадки

По улицам бродить надоело, но и дома сидеть было невмоготу. Я ходил вокруг дома и бормотал себе под нос:

– Карякин и Ксюша утверждают, что никакого сундука не было…

Но на чердаке – совершенно отчётливый след. Сундук явно тащили. Кто это сделал, если не киношники? Ну а если они не врут, значит, его утащил кто-то другой? И зачем ему этот сундук? Он же старый, сундук-то! Взял бы книги и остальные сокровища, и все дела.

А может, вся фишка в крышке?! Она ведь открывалась с таким трудом. Может, в ней когда-то что-то спрятали и про это кто-то знал? Но ведь я простучал её сто раз и ничего не нашёл…

Кто же знал про сундук, кроме меня? Горбуньков? Да нет, он ничего и не заметил.

Ленка? Ведь грозилась, что растрезвонит всем про мою тайну! Но как она узнала?

Я остановился.

Из своего окна выглянул Пупс и без тени улыбки проинформировал меня:

– Иван! Ты уже десятый круг накрутил на своём спидометре!

И замолчал. И посмотрел на меня своими бесцветными глазами. И достал свою сигаретку из нагрудного кармана белой сорочки в коричневую полосочку.

– А вы, – неожиданно для самого себя сказал я, – лучше какой-нибудь одной женщине дарите свои голубые розы из Австралии!

От удивления Пупс выронил сигарету и, ничего не ответив, исчез в своей комнате.

Я одержал небольшую победу над бухгалтером, но потерял нить рассуждений про сундук. На чём я остановился?.. В этот момент я проходил мимо нашего окна и услышал, как дребезжит телефон.

Я вбежал в дом и схватил трубку:

– Алло! Слушаю!

– Привет! – как ни в чём не бывало поздоровалась Лена. – Как настроение? Как тайны? Всё коллекционируешь?

Меня словно молнией ударило! Так, значит, это всё-таки она! И ещё издевается!

– Это ты сделала? – как можно спокойней спросил я.

– Ты о чём, Ванечка?

– Не называй меня так! – крикнул я и бросил трубку.

Я ужасно разозлился. Что ей от меня надо?

Я снова вышел во двор. Уже смеркалось, в окнах напротив включили свет, и в одном из них за занавеской появилась тень. Она то вставала, то садилась, то исчезала, то снова возвращалась. Что-то мне это напоминало, но я никак не мог вспомнить, что именно.

Я вздохнул и вернулся в дом. Ужин, что ли, приготовить? Отвлекусь от всех своих тайн и загадок, маму порадую. В тот вечер мне к Глафире не надо было ехать, поэтому Толяна я не ждал.

Я пошёл на кухню и заглянул в холодильник. Мне захотелось удивить маму. Надоели нам кашки да бутерброды. Даже не столько удивить я маму решил, а просто сделать ей приятное, чтобы она почувствовала, что её дома ждут, что она не одна на этом свете.

Вон и творог есть, целая пачка. Яблоко большое. Я надкусил его – вкусное. Яйцо нашлось. О! Вот и изюмчик. Так ведь можно суфле испечь!

Я натёр яблоко, перемешал его с творогом и яйцом обыкновенной вилкой, не нужно для этого никакого миксера, да его у нас и нет. А вот формочки есть, в виде зайцев, медведей и гномов. Разложил по ним всю эту вкуснятину, зажёг духовку и поставил суфле выпекаться на противне, минут через десять потрогал пальцем – след от творога остался, подержал ещё пару минут. А тут и мама пришла.

– Чем это так вкусно пахнет? – спросила она.

– Мой руки, – сказал я, – сейчас чайник закипит.

И пока мамы не было, успел посыпать суфле корицей, расставить на столе нарядные тарелки с ромашками, заварить чай.

Мама вернулась, полюбовалась сюрпризом, чмокнула меня в макушку, и мы закатили пир на весь мир. Суфле удалось на славу – и маме понравилось, и мне.

А потом мы пили чай и мама сказала:

– Вань, а я сегодня с твоей одноклассницей познакомилась. С Василисой.

– Где? – удивился я.

– В больнице, – ответила мама. – Она навещала свою бабушку.

– А что с бабушкой? – спросил я.

– Сердце, – вздохнула мама. – Ещё недельку побудет, сил наберётся. А дома на лекарствах сидит. Правда, по ней не скажешь, бодрая, весёлая такая.

– Точно! – до меня наконец-то дошло. – Лекарствами от неё пахнет!

– Ты это о чём? Что за счастья полные штаны? – улыбнулась мама.

– Да я никак не мог понять, чем это от Василисы пахнет, – сказал я, – теперь понял – бабушкиными лекарствами!

– Ну и что тут весёлого? – мама потрепала меня по голове. – Нюхач… Дурачок ты, Вань. А подружка твоя – вся в бабушку, жизнерадостная девочка.

– Да не подружка она мне! – возмутился я. – Просто одноклассница!

– Ну не подружка, – улыбнулась мама. – Пускай одноклассница. Так она уже неделю одна живёт. Хозяйственная. Еду бабушке приносит, домашнюю. Сама готовит.

– Как одна? Совсем? – удивился я. – Почему одна?

– Да, у неё больше никого нет. Ты что, не знал? – спросила мама. – Она раньше у тёти жила, теперь вот к бабушке переехала.

– Знал… – задумчиво протянул я, вдруг вспомнив слова Кощея. – Но она не говорила, что бабушка в больнице.

– Гордая, – сказала мама. – А я таких люблю. Я сама была независимой. Ни перед кем не прогибалась.

В этот момент я нутром почувствовал, что можно было бы спросить, почему мне нельзя ходить к Соловьёву и рассказывать его бабушке сказки, но то же самое нутро подсказало мне, что не стоит торопиться и портить маме такой чудесный вечер.

– Спасибо, Ванюшка, – сказала мама, – Я пойду лягу уже. Помоешь посуду?

Я быстро убрал со стола, навёл на кухне порядок и пошёл в свою комнату читать рукопись Волшебника.

Всё-таки удивительное совпадение с этим триллером «Время чародея», в котором я снялся. Кстати, меня позвали снова, сказали что я неплохо смотрюсь в кадре.

Я вырвал из тетрадки листок, прихватил со стола ручку и пошёл к маме в комнату.

– Мам, – сказал я. – А меня в кино позвали сниматься. Ты напиши им, что не против. Это главная роль!

– Ой, правда? – обрадовалась мама. – А что за фильм?

– Сказка, – я не стал вдаваться в подробности.

– Конечно, я согласна, – сказала мама. – Станешь у меня кинозвездой!

Мама написала, что согласна, я аккуратно сложил листок, вернулся в комнату и открыл рукопись – единственное, что у меня осталось от моего сокровища.

Я парил над городом и понял вот что: город наш мал и красив. Он стар, но не кажется немощным, потому что живёт и будет жить долго, но, жаль, не вечно…

Да! Его замки всё ещё упираются в голубое небо своими мшистыми башенками.

И часы на ратуше неторопливо отсчитывают минуты, время от времени напоминая своим перезвоном, что день продолжается, а впереди ночь.

И мальчишки гоняют голубей. И стекольщики вставляют стёкла. И солдаты несут свою службу. И кузнецы куют железо. И пекари пекут свои булочки. И служанки выбивают ковры и перины. И пьянчужки горланят глупые песенки. И воришки залезают в дома. И младенцы зовут матерей. И матери кормят их.

Всё это есть и будет долго-предолго, но не вечно!

Но почему так? Почему такая несправедливость? Почему волшебники живут дольше, чем люди? И что зависит от меня? Что должен и могу сделать я, чтобы продлить прекрасную жизнь человека? А может, мне взять и попытаться растянуть время, замедлить его ход настолько, чтобы жизнь людей стала долгой и счастливой?

Вот оно, значит, что! Решил растянуть время и сделать нас вечными. Здорово, конечно, но всё-таки не мешало бы и нас, людей, спросить, хотим ли мы этого. Вот, скажем, Ленка хочет? А может, у Касмандьёрки свой интерес? Подарит нам длинную жизнь, чтобы и его Кристина прожила с ним волшебные тысячу лет. А Василиса? Хотела бы она прожить со мной тысячу лет? Что за ерунда? При чём тут она?

За окном мяукнули. Я тут же подскочил к окну. Есть! Мой Чёрный Кот с жёлтыми глазами! Я быстро налил в блюдце молока и вышел на крыльцо. Кот исчез.

– Кис-кис!.. – позвал я. – Ну что ты будешь делать!

По идее, для полного счастья, должен был появиться автомобиль-призрак. А он и вправду словно выплыл из тумана, с горящими фарами и без водителя, и медленно покатил по нашей улице. Я смотрел на него, как завороженный, с блюдцем в руке, а молоко тем временем тонкой струйкой лилось мне на ногу. Наконец я очнулся, поставил блюдце на землю и… решился.

Я вышел за калитку и поспешил за «Окой». Она ехала почти с такой же скоростью, с какой двигался и я. На улице никого не было, ни единого человека. Стояла мёртвая тишина, да и мы с автомобилем не издавали ни звука. К тому же я был босой и в пижаме.

Должен признаться, на ночь я надеваю зелёную пижаму в синюю клеточку. Вот в таком наряде я и преследовал моё приведение, до тех пор пока оно не свернуло за угол.

Я быстро добежал до перекрёстка, но «Ока» исчезла. Ещё одна загадка! И ни одного ответа. Опять мне никто не поверит! Нет фотографии – нет доказательств!..

Я вернулся домой, ополоснул ноги и нырнул под одеяло.

Продрог я. Не хватало ещё простудиться. Всё-таки по ночам уже холодно. Сентябрь.

Я улёгся поудобней и снова попытался сосредоточиться.

Итак, что мы имеем? Одна из версий: допустим, сундук стащила Ленка. Но как? Он же тяжеленный! Кто ей помог?

А вдруг это Иван? Я же видел его той ночью у особнячка! Хоть и неприятно включать в список подозреваемых симпатичного человека, но ничего не поделаешь. Кстати, он что, приехал в город раньше съёмочной группы? С какой целью?

Но зачем надо было куда-то тащить сундук, если про тайну они знали? Взломали замок, открыли и нашли, что искали!

А если ни про какую тайну никто не знал? Просто увидели сундук? Ведь могло быть и такое? Бродили, как и мы с Горбуньковым, наткнулись на него, он им понравился, взяли и унесли. А? Что вы на это скажете? Ну а если не знали, а допустим…

Может, всё-таки киношники? Обшарили перед съёмкой весь чердак, нашли старый сундук, решили, что это просто хлам, и выкинули, а теперь стыдно признаться!

Неожиданно за окном громыхнуло, и я вздрогнул. Гроза, что ли? Где-то совсем рядом ударила молния и на мгновение осветила мою комнату. Тени ожили и тут же исчезли.

И снова всё вокруг загрохотало, а потом по окну ударила первая капля, вторая, и полило как из ведра.

– Ну и ну!.. – пробормотал я и сразу же провалился в сон.

Мне приснился Чёрный Кот. Он сказал:

– Ваня, ты очень умный мальчик, а одного понять не можешь. В мире столько загадок, что всех не разгадаешь! Не стоит ломать голову над тайной сундука, она тебе не по зубам. Ты бы лучше полы вымыл! Вместо того чтобы по ночам о сундуках думать, за привидениями гоняться и с чёрными котами фамильярничать своим «кис-кисом»! Мамке помощь, и тебе уважуха. Или той же Ленке букет бы преподнёс! Эх, ты, шпана голопузая…

– А ты, – ответил я, – лучше бы перестал мне сниться и стал простым домашним котом. И молоко бы в миске не прокисло, и сам бы остался сыт.

– Ещё чего? – фыркнул Чёрный Кот. – Простым! Ишь чего удумал! Кулибин!

За окном всю ночь шёл дождь. Больше никаких снов я не увидел.

Глава 9

Тени

Время от времени по утрам, когда я просыпаюсь, меня осеняют гениальные идеи. От создания вечного чипа до переустройства мира. В то утро я снова прошептал:

– Гениально!

Но как проверить эту версию? Только память мне поможет!

Надо покопаться в памяти, надо вспомнить всё, что я видел или слышал, все запахи и звуки. Я стал ворошить информацию, которая записалась на мою корочку. Кстати, у меня есть собственный метод. Надо медленно проговаривать вслух алфавит.

По дороге в школу я принялся бормотать:

– А… арба…. б… бабушка… в… Венгрия… г… Где?!

Где я мог видеть, слышать или унюхать того или ту, кто выследил меня? Они за мной шпионили! Вот что я понял в то утро, проснувшись под голос моей кукушки из часов.

– Д… дятел… е… египтянин… ё… ёж… ж… жаба… з… зомби…

Нет, эти буквы и слова мне ни о чём не говорили. Никаких египтян, жаб или зомби мне в последние дни видеть не приходилось…

– И… Иван! Актёр? Да сдался мне этот Иван! Приятный человек, весёлый парень, подремать любит на надувном матрасе! Такой с сундуками возиться не будет… И потом, может, это не он был той ночью у особняка, спутал я его с кем-то… Й… йети – снежный человек… Полный абсурд… Йети на чердаках не водятся… к… Кот! Ну с котом, положим, связана совершенно другая загадка… л… лимон… Ленка… о тебе потом… м… макароны… Н… нос… незабудка… неизвестный!

Некто неизвестный? Не знаю, не знаю… Да нет, дорогой неизвестный, ты совсем и не неизвестный! Скорее всего, за мной следит или следил тот, кто меня хорошо знает. Ладно, зарубим на носу, поехали дальше.

– О… Орлов, граф… он-то здесь при чём? Отметаем… п… Пиноккио… р… рука…

Рука? Рука… Рука!

Есть! Я видел её! Точно! Вот тогда и видел, когда однажды сидел на чердаке и разглядывал иллюстрацию в старой книге… И это, скорее, была даже не рука, а… тень! Её тень!

Всего лишь на одно мгновение она мелькнула на стене в сполохах молнии! Была гроза, и мне пришлось задержаться на чердаке. Я листал книгу, ударила молния, я вздрогнул, поднял глаза и увидел на стене тень! Это продолжалось всего лишь секунду! Миг, но это была она! Тень руки, а не голубя, как я тогда подумал!

Чья же это рука? Кому она принадлежит? По тени, наверное, невозможно понять – рука мужчины это или женщины, девочки или мальчика.

Но ведь попытаться стоит. Надо её вспомнить и мысленно хорошенечко разглядеть.

Я закрыл глаза и представил эту тень и тени всех пальцев мелькнувшей руки.

Большой палец… Вот он вырисовывается в моей памяти… Вроде – палец как палец… Указательный… тоже ничего особенного… Средний… таких теней, как минимум, полмиллиарда в этом мире… Безымянный тоже обычный… Нет! Стоп! Что это за утолщение на нём? Почти у самого основания… Странное утолщение… Может… кольцо?!

– Ей-богу, кольцо! – выкрикнул я и открыл глаза.

Передо мной на тени дубовой ветки сидела тень кота. Я обернулся. Чёрный кот посмотрел на меня своими жёлтыми глазами, но тут же потерял ко мне интерес и стал наблюдать за воробьём, который осмелился чирикать перед его носом.

Я решил идти дальше и вздрогнул от неожиданности.

На тротуар легла знакомая тень. Тень Елены Прекрасной!

Я снова оглянулся и – точно – увидел Ленку! Она улыбалась мне так, словно я принц на белом коне, а я вдруг понял, что не могу оторвать взгляда от её правой руки и безымянного пальца, на котором красовалось кольцо с большим камнем.

Значит, выследила меня и кому-то рассказала про сундук, не могла же она сама его утащить. И всё из-за говорящего зеркальца?

– Где сундук? – спросил я, глядя ей прямо в глаза.

– Что? – засмеялась Лена. – Какой сундук?

Актриса! Как она здорово притворяется! Из неё точно получится кинозвезда. Будет потом рассказывать, как провела мальчишку-одноклассника, который втрескался в неё по уши.

Ничего я и не втрескался, между прочим! Это была не любовь, а влюблённость, как говорит мама. Влюбленность приходит и уходит. А любовь – никогда!

У меня от этой влюблённости осталось одно возмущение!

Сначала зеркальце Ленке не понравилось – назвала меня дурачком, потом ей зеркальце назад подавай, а теперь отомстила? Как же это подло и глупо!

– Где сундук? – повторил я с угрозой в голосе. – Где мой сундук?!

Лена испуганно посмотрела на меня своими синими глазами и быстро ответила:

– Да какой сундук? Ты о чём? Не знаю я ни про какой сундук!

– Верни сундук! – крикнул я и пошёл на Ленку.

Так, наверное, идут на медведя.

– Мама! – вскрикнула она, попятилась и побежала, а я бросился следом.

Бегает Ленка быстро, но я разозлился так сильно, что ещё немного и догнал бы её у самой школы, если бы снова, как это уже было в воскресенье на переходе, не уткнулся носом в ладонь Сан Саныча. У меня аж искры из глаз посыпались.

– Значит, не только по воскресеньям носимся, – сказал учитель, потирая ладонь, – но и по вторникам… Это уже система.

Я схватился за нос, у меня было такое ощущение, что он сейчас отвалится.

– Постоянство – хорошая черта, хмыкнул Орлов. – Ну-ка, покажи.

Он отодрал мою руку от носа, рассмотрел его, осторожно потрогал и сказал:

– Ничего страшного… Носовой платок имеется?

– Имеется, – прогундосил я.

– Беги в туалет, намочи платок холодной водой и приложи к пострадавшему органу, – он подтолкнул меня к школьной калитке. – Иначе будешь ходить с баклажаном вместо носа. Не смертельно, но смешно. Школе на радость.

– Да знаю я, что делать, не первый раз!.. – пробормотал я, вспомнив про фингал, и поплелся в туалет, прикрывая нос ладонью.

Ленка, разумеется, давно убежала. Ничего, ещё увидимся!..

В туалете на подоконнике сидел Лёха и беззаботно насвистывал, словно ждал, когда я появлюсь со своим распухшим носом, ждал, чтобы спрыгнуть на пол и крикнуть:

– Ничего себе! Кто это тебя так?!

Я достал платок и открыл кран. Лёха внимательно осмотрел мой нос и с уважением кивнул:

– Хороший удар! Ну, чего ждёшь? Давай, оказывай себе первую медицинскую помощь!

– Да какой удар… – сморщился я, прикладывая мокрый платок к «пострадавшему органу». – За Ленкой погнался, а напоролся на Орлова…

– Голову запрокинь, чтоб кровь не приливала, – посоветовал Лёха и развеселился: – За Ленкой? Её не догонишь. Она клёво бегает. Теннисистка. У неё рывок – будь здоров!

Я послушно поднял голову кверху, сразу стало легче.

На потолке сидела муха. Скорее всего, она тоже смеялась надо мной и моим носом. Я подошёл к окну и влез на подоконник. Лёха пристроился рядом.

– Все беды – от девчонок, – заявил он со знанием дела. – С ними не то что носа – мозгов не будет… А чего бежал-то?

Сказать ему про сундук или не стоит? Вообще-то, Лёха надёжный парень.

Я вздохнул и рассказал всё, как есть.

– Её рук дело, – подытожил Лёха. – Больше некому.

Нос заныл, но терпеть было можно.

– Есть предложение, – Лёха оживился. – Последить за ней надо! Сама всё равно не расколется. Я Ленку знаю, будет врать, выкручиваться, слова лишнего не скажет.

– Да как за ней следить? Она сразу нас заметит, – покачал я головой, и напрасно это сделал: кажется, мой нос и вправду превратился в баклажан.

Лёха подумал и довольно похлопал себя по животу:

– А я Ручкину скажу. Ты его видел, он из моего класса. Она Ручкина не вычислит. Ручкина заметить трудно. Он ниже травы и тише этой, как её… пепси-колы без газа!

Лёха засмеялся. Я тоже осторожно улыбнулся, мой баклажан хлюпнул – одобрил Лёхину идею. И мы разошлись по своим классам.

Василисы не было: наверное, к бабушке собралась, в больницу. Горбуньков тоже куда-то пропал. А Лену я не видел, не слышал. Словно её и нет в этом мире. Может, она вообще инопланетянка и сидит не в трёх метрах от меня, а где-нибудь на своей планетке, в какой-нибудь другой системе, и, скажем, жуёт свой инопланетный попкорн. И журнал инопланетных мод листает. Ленка – она везде Ленка. Она несколько раз опасливо зыркнула в мою сторону, я это затылком почувствовал. А мне хоть бы хны, я в окно смотрел, на ворону. Во всяком случае, ворона честнее. Сундуков чужих не таскает.

На перемене я нашёл Лёху и мы с ним всё Ручкину объяснили. Правда, Ручкин сказал, что у него свободного времени всего час, а потом – литературный кружок. Но этот час он посвятит слежке за Еленой Прекрасной.

– Чего-о? – набычился Лёха. – Какой ещё литературный кружок? Сказано – следить, значит, будешь следить у меня, как миленький! А не то…

– Не, Лёх, – перебил я его. – Так не пойдёт. Нам Ручкин ничего не должен.

– Это он тебе не должен, – сверкнул глазами Лёха, – а мне должен!

– Но мне-то не должен, – парировал я и обратился к Ручкину: – Значит, так, ты часок этот за Леной походи. Если что подозрительное заметишь, позвони мне, пожалуйста. Я дома буду ждать. У тебя точно есть время?

Ручкин кивнул, и я протянул ему листок с номером моего телефона.

– А если я ничего подозрительного не замечу? – спросил Ручкин. – Не звонить?

– Всё равно звякни, – сказал Лёха. – И мне тоже позвони, понял? Держи в курсе. Иначе я из тебя Ножкина сделаю!

– Понял, – Ручкин вздохнул. – Исключительно из уважения к Ивану.

– Чего-о? – удивился Лёха. – Грамотей! Сейчас у меня по кумполу получишь!

– Лёх, – заметил я, – если мы не будем друг друга уважать, ничего не получится.

– Чего-о?! – вскипел Лёха. – Сейчас я и тебе две макушки сделаю!

– У меня уже две, – улыбнулся я.

– Значит, будет три! Короче, ботаны, сами разбирайтесь. Если чё, зовите. Проблему решим, – бросил он через плечо и, насвистывая, пошёл в кабинет истории.

После уроков я минуты три наблюдал за тем, как Ручкин начал слежку за Леной.

Она вышла из школы и свернула не налево, как обычно, когда шла домой, а направо. Ручкин семенил за ней на расстоянии примерно тридцати шагов, то и дело озираясь, словно что-то ищет. Когда они дошли до угла, я потерял их из виду.

Я рванул домой, опасаясь, что Ручкин позвонит раньше, чем через час. Сел у телефона и принялся ждать. Я волновался. Вдруг шестиклассник узнает что-то важное про сундук! Если честно, я не очень представлял, как он это сделает, но вдруг!

Чтобы хоть как-то убить время, я открыл рукопись Волшебника и стал читать дальше:

Я понял, что надо делать! Как замедлить Время без особого вреда для людей. Для начала я создам Мир всеобщего порядка и гармонии! А для этого следует забыть не только про зло, но и про добро! Что есть зло без добра? Пустой звук. Не будет добра, не бывать и злу! И мир людей угомонится без ненужных ссор и обид, войн и мести, правда, не будут вершиться и добрые дела, но ведь на свете существуют труд, семья, дети, знание. У человечества всё равно останется чем заняться. И время тогда потечёт в сто раз медленнее, а значит, Кристина будет жить, как и я, – тысячу лет!

Всё-таки я оказался прав. Волшебнику не хочется терять любимую в Океане Времени…

Ровно через час позвонил Ручкин. Я поднял трубку.

– Лена посетила кондитерскую и купила пончики, – сообщил он. – После кондитерской она зашла в букинистический магазин. Через несколько минуту она вышла, позвонила по мобильнику, и к ней подъехал автомобиль марки «Ока». Она села в него и уехала.

– Что?!! – крикнул я, но взял себя в руки. – А за рулём водитель сидел?

– Конечно, – удивился Ручкин. – Как же без водителя? Машину вёл полицейский.

Часть третья

Золото

Глава 1

День, отклонившийся от потока времени

В магазине «Старая книга» я был через пятнадцать минут.

– Привет, Вань, – кивнул мне букинист дядя Гриша. – Давно не заходил, где пропадал?

– Школа же! – выдохнул я и пробежал глазами по стеллажу с книгами, недавно поступившими в продажу.

– А, ну да… – вздохнул дядя Гриша. – Школа – это школа… Это святое… А чего ищешь? Может, подскажу? Ну давай, колись, по глазам вижу – в коллекционеры подался?

– Книга! – едва сдерживаясь от волнения, произнёс я. – Старая! Очень!

– Вань, ты как с Луны свалился, – дядя Гриша недоумённо повёл бровью. – У меня все книги старые. Очень! В нашем городе только у меня такие. Старее не бывает. Вот, скажем, «Приключения Ани в мире чудес», тысяча девятьсот восьмого года! Ты представляешь, это же русское издание «Алисы» Льюиса Кэрролла! Оно на вес золота! И вот так запросто стоит у меня на полочке, бери не хочу!.. Или «Гамлет» Шескпира! Ты когда-нибудь такого «Гамлета» встречал? Шедевр, а не книга!

– Дядя Гриша, – перебил я его и посмотрел прямо в глаза. – Вам сегодня ничего интересного не приносили?

– Сегодня? – переспросил дядя Гриша. Иногда он вёл себя, как маленький мальчик, почему-то начинал врать и изворачиваться, даже если у него спрашивали простую вещь, например, какая вчера была погода. – Сегодня… Дай-ка подумать… Вань, вот ты не поверишь, не помню, что было пять минут назад, а спроси, на каком трамвае я ехал в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году с Казанского вокзала до Преображенской площади в Москве, скажу. На седьмом номере.

– Дядя Гриша, – я покачал головой, лично я от вас ничего скрывать не буду. Пятнадцать минут назад сюда вошла девочка, побыла недолго и вышла. Она могла просто так к вам зайти. Но я эту девочку хорошо знаю. Просто так она в книжные магазины не заходит. И вообще, если она заходила сюда не просто так, а, скажем, по делу, то ей ведь всего тринадцать лет. А сделки подобного рода с несовершеннолетними запрещены законом! Так что если вы мне не расскажете правду, то просто так…

– Вань, ты чего заладил «просто так, просто так»? – обиделся дядя Гриша. – Не было никаких сделок. Ты за кого меня принимаешь? Я что, жулик какой?

– Хорошо, извините меня, дядя Гриша! – мне стало неловко, но я всё равно не отвёл взгляда. – Но ведь девочка заходила? Этого вы отрицать не будете?

– Ну заходила, и что с того? – пожал плечами дядя Гриша. – Цаца этакая, показала книжку, потрёпанную, на английском языке. Спросила, может ли она её сдать и сколько такая стоит. Я сказал, что у детей книг на продажу не беру, пускай лучше возвращается домой и хорошенько подумает, стоит ли таскать с родительской полки такие редкие книги. Она фыркнула и ушла… Я чего-то не пойму, это твоя книга, что ли?

Я пропустил вопрос мимо ушей и быстро спросил:

– На обложке лев с золотой короной? И называется «Зе Кинг Артур»?

– Именно, – кивнул дядя Гриша.

У тебя спёрла?

– Спасибо, – ответил я и, не попрощавшись, выскочил из букинистического.

– Ну и куда мне теперь с этим идти? бормотал я, шагая в сторону её дома.

Я остановился на перекрёстке. Нет, так дело не пойдёт. Надо всё обдумать. Или с кем-нибудь посоветоваться. Одна голова, как говорится, хорошо, а две – хоть и не три, всё ж таки на одну больше… Но с кем?

– Вань! – услышал я откуда-то сверху.

Я поднял голову и увидел Петра, выглядывавшего из окна. Надо же, ноги сами привели меня к его дому. Расскажу всё художнику, он посоветует, как быть… Нет, не всё. Только про книгу… Да нет, просто спрошу про Лену, ведь она его племянница.

– Заходи! Если не торопишься, – позвал меня Пётр. – Чаем угощу, настоящим, мне из Индии привезли. И сушки вкусные, с бразильским орехом!

Через минуту он открыл мне дверь и, прихрамывая, провёл на кухню, разрисованную драконами и тиграми. На столе уже стояли две пиалы и прозрачный заварочный чайник с чаем.

– Что у вас с ногой? – спросил я.

– Да во время пробежки подвернул, решил дома посидеть, вроде как отпуск за свой счёт, – хмыкнул Пётр. – А ты чего какой-то озабоченный?

Неужели у меня всё на лице написано? Уже второй человек замечает.

– Рассказывай! Может, помогу чем, – Пётр разлил чай по пиалам. – Горячий, недавно заварил. Угощайся.

– А Лена – ваша родственница? – неожиданно спросил я.

– Какая Лена? – удивился Пётр, прихлёбывая из пиалы.

– Елена Прекрасная, – уточнил я. – Из моей школы.

– Никаких Елен Прекрасных и Василис Премудрых я не знаю, – улыбнулся Пётр.

Ага, и про Василису вспомнил! Что-то тут не так. А может, к слову пришлось? Сострил?

– А она говорила, что вы её дядя, – сказал я и соврал: – Что тату обещали сделать.

– Да нет, Вань, ты что-то путаешь, – он посмотрел на меня такими честными глазами, что я поверил. – У меня нет ни братьев, ни сестёр. Я единственный сын. Поэтому и племянниц у меня никогда не было.

– Наврала, значит, – произнёс я вслух.

– А кто это? – спросил Пётр. – Не дочка Гор Горыча Прекрасного – нашего главного полицейского? Такая же толстушка?

– Да, его дочка, – ответил я, – но она худая… Ну я пойду.

– А чай? – огорчился Пётр. – Ты даже не попробовал.

– Спасибо, я в другой раз. Вы не обижайтесь, я спешу. Мне надо.

– Ну как знаешь, а то смотри, индийский. Правда очень вкусный, – с надеждой добавил Пётр, но я уже направился к выходу.

Погода испортилась, и нагнало тучу во всё небо.

Не успел я отойти от подъезда, как у тротуара с грохотом притормозил Толян.

– Вань! Ну ты где?! Я тебя по всему городу ищу! Нам к бабке пора! – крикнул он.

Не дадут мне сегодня дойти до Елены Прекрасной!

– Я, наверное, не смогу, – попытался отказаться я. – Дел много!

– Да ты что? Какие дела? Сегодня решающий день! Если ты не скажешь про меня старушке, считай, зря работали! Они там, в особнячке своём, к большому празднику готовятся! У бабульки юбилей, девяносто лет! Если меня на этот семейный праздник позовут, считай, наша с Викой свадьба не за горами! Садись! Будь другом! Не доводи до киднепинга!

Если кто не знает, киднепинг – это похищение детей с целью выкупа. Пошутил Толян. Глупая шутка. А может, и не глупая. Может, я с этим сундуком вообще перестал юмор понимать.

Я сел на «Харлей», и мы помчались к особняку Соловья.

В тот вечер я рассказал будущей юбилярше сказку про жениха, которого царь послал за молодильными яблочками, на верную погибель, в Кащеево царство, чтобы к дочке царёвой не приставал. А тот оказался молодцом: сначала Бабу Ягу вокруг пальца обвёл, потом Змею Горынычу все бошки открутил, ну и, наконец, избавил заколдованную Царевну-лягушку от присутствия Кощея Бессмертного. Бабушке нашей сказка очень понравилась, она меня одарила кокосом, ананасом и связкой бананов с барского стола, а я сказал:

– Сказка ложь, да в ней намёк!

И замолчал. Заинтриговал старушку. Она посидела в своём кресле, покряхтела, а потом всё-таки не выдержала и проскрипела:

– Какой это такой намёк? И кому? Старушенциям дряхлым, что ли?

– Есть у меня друг, хороший человек. Вы его знаете. Толян это, – напомнил я.

– Ничего себе парнишка, – кивнула Глафира. – За нашей Викой увивается.

– Любят они друг друга, – сказал я. – Очень. Толя – Вику, а Вика – Толю. Как Ромео с Джульеттой.

– Знаю, – подтвердила Глафира. – И молодым палки в колёса вставлять не собираюсь.

– А у вас скоро юбилей, – напомнил я.

– Девяносто! – ответила Глафира. – И до ста доживу!

– Конечно, доживёте! – поддакнул я.

– Так чего надо-то? – Глафира уставилась на меня своими хитрыми глазками, но я не успел ответить, она хохотнула, видно, придумала что-то, и пообещала: – Быть твому Толику женихом нашим. Ты тока ему не говори. Ты ему скажи, чтоб на «Харлее» своём меня прокатил, тогда на юбилей-то и позову! А заодно и внучку свому, Генке, мозги вправлю, чтоб молодых зазря не нервировал. И другу скажи, чтоб прокатил меня на той скорости, сколько мне годков стукнет!

Я даже онемел от изумления. Значит, бабушка не против Толяна? И внука своего – Соловья – уговорит? Да ещё и на «Харлее» желает прокатиться. Ничего себе!

– Чего смотришь? Или ты думаешь, бабка с ума сбрендила? А вот это видал?

И вдруг она, представляете, упёрлась ладонями в подлокотники своего кресла и… встала! Так, значит, она ходит? А я то думал, что она к этому креслу прикована из-за болезни!

– Да нет, милок, – угадав мои мысли, с гордостью заявила Глафира, – в нашем роду все до того света своими ногами дошли! Мы – Соловьёвы, а не какие-нибудь Попугаевы!

– До какого света? – не понял я.

– А который в конце тоннеля! – она захихикала, да так, что у меня аж волосы на голове зашевелились.

Как же она иногда похожа на колдунью! И нос крючком, и искры из глаз!..

– И ты, конечно, приходи на мой юбилей, – сказала мне на прощание Глафира. – В воскресенье празднуем. А до того дня свободен…

Я отправился домой. Поздно уже было идти к Елене Прекрасной за сундуком.

В том, что он у Ленки, я был уверен на все сто. Где же ему ещё быть? Наверное, ей папочка помог сундук утащить, с помощником своим! На «Оке» и увезли…

Как же так? Неужели на подобное способен подполковник полиции?! А с другой стороны, он ведь не знал, что я нашёл сундук раньше, чем Ленка. Это любая криминалистическая экспертиза докажет. Всюду – мои отпечатки пальцев!

Значит, я тоже имею право на сокровища.

Дома меня ждала мама. Мельком взглянув на кокос, ананас и бананы, она сердито бросила:

– Ты снова был у Соловьёвых?! Я же просила, чтобы ты не ходил к ним! Просила?

– Мам, ну почему? Ты хотя бы объясни!

– Не буду я ничего объяснять! – вдруг крикнула мама, хотя никогда на меня не кричала.

Я даже испугался. Мама это заметила и ещё больше разволновалась. А мне захотелось зажать уши и провалиться сквозь землю.

– Не смей к ним ходить! Слышишь?! Я не девчонка, чтобы отчитываться перед тобой!

До нас докатились аккорды: это Пупс засел за своё фортепиано. Может, он услышал, как кричит мама, и решил её заглушить? Он играл что-то громкое, но я никак не мог понять, чья это музыка, – Бетховена или Баха. Я ведь и мелодии могу сразу узнавать, если слышал хотя бы раз в жизни. А сейчас почему-то не смог. Может, из-за маминого крика.

Мама замолчала, ушла в свою комнату и прикрыла дверь. Никогда она так не делала. Мы ведь раньше не ссорились.

Мне стало ужасно грустно. Даже захотелось пойти к нашему соседу-бухгалтеру и послушать, что же он играет. Чего у него не отнять, так это музыкального таланта. С душой он исполняет. В музыке это самое главное.

Вообще, всё в жизни надо делать с душой. Вот только ругаться не стоит. А может, и ругаться, но потом мириться.

Я постоял у маминой двери и пошёл в свою комнату. Раскрыл рукопись Волшебника Касмандьёрки Тринадцатого.

День, отклонившийся от потока Времени. Я запомню его надолго. Я не желал ничего такого, что могло бы нарушить ход вещей. Почему же в кофейнике вместо кофе уголь? Почему кошка улетела с птицами на юг? Почему отцы кричали на своих сыновей, сидя на печных трубах, а матери кормили детей вениками? Почему я не смог остановить ветер? Почему я прослезился, глядя на заходящее солнце и розовеющие облака? Почему я разлюбил Кристину и спокойно сплю, позабыв про то, что собирался сделать для людей?

Глава 2

Волшебный дар

На уроке литературы в кабинет ворвалась ассистентка Ксюша. Она помахала мне рукой и бросилась к учительскому столу, не глядя на Сан Саныча, стоявшего у окна спиной к классу.

– Здравствуйте! У меня есть разрешение от директора и освобождение на целый день, мы снимаем фильм, Ивашов – дублёр главного героя, Ваня собирайся!

И только тогда посмотрела на Орлова, который в этот момент повернулся к ней.

– Ой! – вскрикнула Ксюша. – Сан Са-ныч! Здрасьте! А я и не знала, что вы в городе!

– Вы ошиблись, девушка, – спокойно произнёс Граф Орлов. – Но очень приятно сознавать, что ученик нашей школы занят в съёмках кинокартины. Ивашов, тебя ждут.

Ксюша уставилась на него, но ничего не сказала, только захлопала глазами, а я поднялся из-за парты, взял рюкзак и направился к выходу. Все, включая Ленку и Василису, проводили меня изумлённым шёпотом:

– Ничё себе!..

Мы вышли.

«Странно, – подумал я. – Она смотрела на Графа так, словно знает его сто лет, а он… Да он же отшил её! Заставил замолчать! Но почему?!»

Ксюша шла по коридору, не говоря ни слова, будто воды в рот набрала. Да и я тоже молчал. Что-то тут не так. Очередная загадка. Я бы спросил, но она вдруг схватила меня за руку и понеслась по школе.

Через минуту, проскакав мимо неизвестно чем недовольной бабы Шуры, мы выскочили на улицу.

У калитки нас ждал автомобиль, водитель приветливо кивнул мне, и через секунду мы помчались по городу к нашему заброшенному особнячку на Большой Моховой.

– Вот согласие от мамы, – я достал из рюкзака сложенный листок и протянул Ксюше.

– Спасибо, – буркнула она. – Надо бы у юриста заверить. Ладно, я этим сама займусь. И договор, кстати, подпишем. Где твоя мама работает?

– В больнице, – ответил я.

Мы снова замолчали.

Нет, правда, всё это было ужасно странно. Иначе и не скажешь. Ведь Ксюша поздоровалась с Графом так, как здороваются с хорошими знакомыми! А он прикинулся, что видит её впервые. Странно, ох как это странно! А разве не странно, что Лена стащила у меня сундук? Зачем он ей? Ну взяла бы книги, подвенечное платье и другие сокровища. Неужели она отомстила мне за то, что я подарил волшебное зеркальце младшей сестре Горбунькова? Как-то не укладывалось в голове. Чепуха! И почему сундук исчез именно тогда, когда в городе начались съёмки «Времени Чародея»? Тоже совпадение? Снова я не успел допросить Ленку с пристрастием! А Пупс? Дарит всем голубые розы! Ну не странный тип?

– А что я сегодня должен делать? – спросил я, мне надоело молчать.

– Ой, хорошо, что напомнил! – зачастила Ксюша. – Совсем забыла проинструктировать! Короче, ничего особенного! Ты должен открыть волшебный сундук и произнести заклинание! Потом ты взлетишь метра на полтора и вылетишь в окошко! Может, и не вылетишь, – всё равно будет компьютерная графика. Вот текст заклинания.

Она протянула мне страничку и я прочитал вслух:

– Энде фориге аштрафине, косма фельтика серга! Ля бишкин торба анеморба! Флинт себирик, дындыр!

– Учи-учи! – хихикнула Ксюша. – В жизни пригодится.

– Я уже запомнил, – ответил я.

– Да ну? – не поверила она и отобрала у меня листок.

Я с выражением продекламировал:

– Энде фориге аштрафине, косма фельтика серга! Ля бишкин торба анеморба! Флинт себирик, дындыр!

– Гениально! – вырвалось у неё. – Слушай, да с такой памятью ты всю роль за час вызубришь! Надо Карякину сказать!

– Зачем? – спросил я.

– Да актёр-то наш всё болеет, – вздохнула Ксюша. – Свинкой! Ты представляешь? Угораздило! А ты… да ты лучше него! Ты ж подарок судьбы!

Ксюша радостно засмеялась и толкнула меня локтем. Мне тоже стало весело, и на время я забыл про все странности, которых в моей жизни появилось столько, что лучше о них и не думать. Ну хотя бы денёк отдохнуть от них можно?

– А как я буду летать над сундуком?

– На лонже! Знаешь, что это такое? спросила Ксюша.

– Да, – кивнул я. – Верёвка такая, ею акробатов в цирке страхуют. Они на ней повисают, если падают вниз.

– Не совсем верёвка, да ладно, это неважно!

– А лонжа не будет видна? – спросил я.

– Да нет, – ответила Ксюша. – Она совершенно прозрачная, её не видно. Полная иллюзия полёта!

В этот момент мы подъехали к съёмочной площадке, выскочили из автомобиля, и Ксюша потащила меня переодеваться и гримироваться.

Через час я был готов. Карякин снова объяснил, что мне надо делать. Съёмка началась.

Раз десять я выкрикивал волшебные слова, и каждый раз крышка сундука, который был очень похож на мой, пропавший с чердака, лихо распахивалась. Крышкой дистанционно управляла Балабошкина. В руке у неё был пульт, и она очень серьёзно тыкала указательным пальцем то в одну, то в другую кнопку.

Сначала я вздрагивал от неожиданности: крышка откидывалась так резко, что в один из дублей чуть было не хлопнула меня по носу. Но дублю к пятому я привык.

Было забавно! Когда я произносил последние слова заклинания «Флинт себирик, дындыр!», крышка тут же открывалась. Словно и вправду действовало заклинание.

Потом меня покормили вкусным яблочным пирогом, но дали не очень много, два тоненьких кусочка, и сказали, что докормят после съёмок, ведь сейчас придётся летать, а с набитым животом лучше этого не делать.

Затем с меня стянули верхний балахон, надели специальный пояс, прицепили лонжу, в свою очередь прикреплённую к сложной конструкции, напоминающей букву «Л», снова напялили на меня тряпьё, сказали, чтобы я вытянул руки перед собой, и Карякин крикнул: «Мотор!»

Я взлетел! Всего на два метра, но, как мне показалось, я взмыл в небо! Это было так здорово, что я на самом деле поверил в собственный волшебный дар.

К моему великому сожалению, после третьего дубля Карякин крикнул: «Снято!»

Он подошёл ко мне и похвалил:

– Слушай, а ты молодец! Очень естественно смотришься в кадре. И всё у тебя получается с первого раза.

– Как же с первого? – возразил я. – А кто десять раз кричал «энде фориге»?

– Ты знаешь, мог бы и не кричать, – улыбнулся режиссёр. – Все дубли отличные! Мне ещё придётся поломать голову, какой из них выбрать. Ладно, Вань, переодевайся. На сегодня хватит! Ты давай доедай свой пирог. Да и вообще накормите пацана! Ксюша, где обед?

Я вздохнул. Понравилось мне это дело. Хотя… оказывается, уже наступил вечер, я и не заметил, как пролетело время. И я ужасно проголодался.

Ксюша притащила термос, налила мне в тарелку двойную порцию борща с огромным куском мяса, хлеба нарезала, всё это разложила на складном столике – словом, было очень вкусно. Ксюша пожелала мне приятного аппетита, извинилась и сказала, что отойдёт минут на пять.

Я быстро расправился с борщом, принялся за салат из свежих помидоров и огурцов, но вдруг понял, что очень хочу пить. Борщ борщом, только и компотик бы не помешал. Или хотя бы водичка газированная. В большущей сумке, оставленной Ксюшей у столика, ничего такого не оказалось, только кисель.

Я кисель, конечно, люблю, но в тот момент мне нужна была вода! И я решил сбегать к колонке, что у дальней стены особнячка. Дом хоть и был заброшенный, а колонка всё ещё работала, может быть, потому, что вода из неё шла вкусная, артезианская, почти ледяная, и народ по привычке продолжал сюда ходить.

Я подбежал к колонке, несколько раз качнул рычаг, вода тут же полилась, я с удовольствием начал пить и был занят только одной мыслью – утолить жажду, поэтому голоса, доносившиеся из-за угла, услышал не сразу.

Ну а потом понял, что это Карякин и Ксюша. Наверное, они думали, что я сижу за столиком и уплетаю борщ с мясом. Оттого и говорили спокойно, даже громко.

От услышанного у меня глаза полезли на лоб.

Вот что сказала Ксюша, передаю дословно:

– Вы знали, что он в городе?

– Да, – ответил Карякин. – А почему ты спрашиваешь?

– Да я влетаю в класс, узнаю его, а он притворяется, что видит меня впервые!

– Забавно… Ну ничего странного, работа у него такая – напустить туману.

– Но я-то не знала! Это вы его позвали?

– Да нет, конечно. Мы всё обговорили до съёмок. Вообще-то, он должен был приехать, но чуть позже. А потом позвонил и сказал, что обо всём договорился в школе и решил поработать в родном городе.

– Он что, из этого занюханного городка?

– А что тут странного? Родом он отсюда и книги многие здесь написал. И снимать посоветовал именно, как ты говоришь, в этом занюханном, а по-моему, очень славном городе. Я ни о чём не жалею.

Голоса стали ещё громче, и я понял, что режиссёр с ассистенткой сейчас выйдут из-за угла, поэтому отпрыгнул в сторону, за остатки забора. И вовремя успел затаиться, потому что они вышли, Карякин с наслаждением попил воды из колонки, после чего они направились к столику, за которым должен был сидеть я. А на самом деле я подслушивал их разговор.

Я понял, что мне необходимо скрыться от всех – с глаз долой, и незаметно полез на чердак. Уединился в углу, где ещё недавно стоял мой сундук, и принялся размышлять.

Что же получается? Значит, Сан Саныч знает и Ксюшу, и Карякина. И сочиняет книги. И, я так понимаю, это он написал сценарий фильма! «Чародея»! Ах вот зачем он пришёл к нам учителем литературы! Чтобы следить за мной! Обнаружил сундук и дневник Волшебника и написал сценарий!.. Да нет! Ерунда какая-то! Откуда он мог знать, что я нашёл сундук? И потом, Орлов пришёл к нам в школу уже после того, как я унёс рукопись домой. Что-то я совсем запутался.

Я махнул рукой, посидел ещё минутку-другую и спустился вниз. Тут же ко мне подскочила Ксюша и приказала переодеваться в нормальную одежду, потому что пора меня отвозить домой.

Ну и жизнь у меня пошла! На съёмку на авто, со съёмки – тоже! На обед – борщ, пироги с яблоками на десерт! Лишь бы звёздной болезнью не заболеть, говорят, это часто бывает от головокружительного успеха.

Я попрощался с Карякиным до следующей съёмки, и меня довезли до самой калитки.

В окне Пупс дымил своей папироской, которую он снова уронил в траву, когда увидел, как я выбираюсь из автомобиля с надписью «Кино», и услышал, как Ксюша кричит мне:

– Пока, Вань! Следующая съёмка послезавтра! Будь готов!

Бухгалтер проводил меня удивлённым взглядом, но так ничего и не сказал. Изменил он своей привычке читать мне нотации и разные умные мысли изрекать.

Не успел я войти в дом, как раздалось дребезжание нашего старенького телефона.

Это был Пётр.

– Вань, приходите с Лёшкой завтра после школы прямо ко мне домой. Нога распухла, а занятия я отменять не хочу. Можем ведь и у меня порисовать. Как? Не против?

– Хорошо, – ответил я. – А вам что-нибудь нужно? Мазь какую или хлеба с кефиром?

– Да нет, Вань, спасибо. Мне Эрнесто всё принёс. Вы сами приходите, буду рад!

Я повесил трубку, умылся и рухнул на кровать без задних ног. Я ужасно устал, но был очень доволен собой.

Ночью ко мне пришёл Чёрный кот, вздохнул и испарился. Пожалел, видно. Решил не будить, даже во сне.

Глава 3

Этюд на память

На следующий день Лена в школу не явилась. По сведениям, полученным от Гренадерши, Елена Прекрасная переела мороженого и заработала ангину. Это надолго… Ничего, после живописи сам к ней отправлюсь. Всё расскажет, не отвертится!

На перемене я отыскал Лёху в буфете и сообщил, что сегодня мы идём к Петру домой.

– Круто, – только и сказал мой друг, и я с ним полностью согласился.

В последнее время Кощей снова стал немногословным. И вообще очень изменился, словно и не было никогда того бешеного боксёра. Теперь у него появилась цель – вернуться на ринг. Спокойным он стал, как пирамида Хеопса, не зыркает по сторонам и не сплёвывает.

После уроков мы встретились у калитки и пошли к Петру.

– Постой, я сейчас, – сказал Лёха, когда мы проходили мимо «Кулинарии». – Нехорошо к больному с пустыми руками…

Через несколько минут он вернулся с большим пакетом, на котором был изображён весёлый пончик с глазками, ручками, ножками и кричалкой: «Съешь меня, пока я горячий!»

Лёха кивнул на пакет с пончиками:

– Сегодня дед полтинник подкинул. Доволен мной, нудеть перестал!

Полдороги Лёха насвистывал что-то весёлое, перескакивая с одной мелодии на другую. Но неожиданно его словно прорвало:

– Я по истории «отлично» срубил! Про мамонтов наболтал, которые в Чувашии обитали, про тундру! Как на них наши охотились!

– Кто охотился? – переспросил я.

– Наши предки первобытные! Учёные их стоянку открыли! У села Уразлино!

– У какого села?

– Вань, ты чё? Уразлино! Ты ж это в прошлом году проходил! Эх! Может, махнём туда? Поглядим, как они жили?

Я молча кивнул.

Лёха вдруг снова остановился:

– Прикинь, училка заявила: «Я тебя, Кощин, не узнаю! Я тебе (то есть мне!) четвёрку за полугодие поставлю, если будешь продолжать в том же духе!» А я назад в бокс хочу…

– Ты вернёшься, – сказал я.

– Чё? – не понял Лёша.

– В бокс, – сказал я, – вернёшься. Обязательно.

– А, ну да, – серьёзно ответил Лёха и без всякой связи добавил: – Слушай, а давай я с Ленкой поговорю. Ну чего она тебе мозги пудрит?

– Нет, – сказал я. – Не надо, я сам.

– Хорошо, – согласился Лёха. – Тебе решать, но, если чё, я всегда рядом.

Мы подошли к дому Петра.

– Вроде здесь, – сказал Лёша, и мы поднялись на третий этаж.

Я хотел позвонить в дверь.

– Погоди, – попросил Лёха и пригладил волосы на лбу. – Готово. Давай!

Я нажал на звонок, и через несколько секунд Пётр нам открыл.

Он был ужасно доволен, что мы пришли. Ну и пончикам, конечно, тоже обрадовался.

В тот день Пётр учил нас писать натюрморт. Но у меня не очень-то получалось, потому что я думал о Ленке. Не о том, что она стащила сундук, а о том, люблю я её или нет.

И о Василисе думал. В последнее время она стала совсем тихой: волнуется из-за своей бабушки. Правда, принарядилась. Теперь на ней синяя юбка и фиолетовая кофта. А вот кроссовки те же.

Я хотел изобразить букет фиалок, но вышло одно сплошное пятно. Да и стульчик, на котором я сидел, был очень неудобным. С виду – дубовый, устойчивый, но на самом деле, как только я забывал про него, норовил из-под меня выскользнуть. В конце концов Пётр рассмеялся и предложил мне пересесть на обычный стул.

– Мне его друг подарил, авиаконструктор, – объяснил Пётр про «дубовый» стульчик. – Он из сверхлёгкого материала сделан. Это я его выкрасил под дерево.

Я пересел на обычный стул, но натюрморт от этого лучше не стал.

– Это не фиалки, – вздохнул я и хотел было скомкать лист, но Пётр меня остановил.

– Ничего страшного, – успокоил он, – я, когда только начинал, тоже с акварелью мучился. Кстати, могу эти свои неудачные попытки продемонстрировать. Этюды. На антресолях хранятся. Лёша, достань их, только стремянку в чулане возьми.

Лёха притащил стремянку, залез на неё и открыл дверцу антресолей.

Стремянка оказалась неустойчивой, качнулась. Одной рукой Лёха ухватился за дверцу, а второй совершил такое странное и неловкое движение, что на меня сверху, а я стоял прямо у стремянки, посыпались картонные папки с этюдами. Самая большая папка больно ударила меня по макушке, распахнулась, и рисунки разлетелись по коридору. Я охнул, потёр ушибленное место и начал их собирать.

Один из этюдов сразу бросился мне в глаза. Потому что на нём была изображена… моя мама! Маму я бы узнал и среди тысячи лиц.

Я поднял этюд с пола, уставился на него и больше не мог сдвинуться с места.

Ну что бы вы сделали, если вам на голову свалилась бы папка с этюдами столетней давности и на одном из них вы бы увидели собственную маму в фате и свадебном платье, а рядом – молодого человека, то есть жениха?

– Ты чего, Вань? – спросил Пётр.

Я не ответил. Лёха спрыгнул со стремянки. Он хотел заглянуть мне через плечо, ему ведь тоже стало интересно, что я там рассматриваю, но я быстро свернул этюд в трубочку, подошёл, как зомби, к Петру и сказал:

– Я пойду уже?

Пётр удивился, но особо виду не подал.

«А с другой стороны, – тут же подумал я, – куда я собрался, ничего не узнав?»

Я присел на непослушный стульчик и развернул этюд.

– Это свадьба? – спросил я.

– Свадьба, – ответил Пётр. – Кстати, удачная работа.

– Можно я домой возьму? Я потом верну, – сказал я.

Пётр ещё больше удивился, но, по-моему, даже обрадовался. Он понимал, что со мной творится что-то не то, и не знал, как помочь. Ну а я вроде сам нашёл выход – попросил этюд.

– Да, конечно, – сказал он. – Бери на здоровье.

– Я верну, – повторил я. – Завтра. Или послезавтра.

– Да ничего страшного. Вернёшь, когда получится.

– А это точно свадьба? – спросил я.

– Точно, – ответил Пётр. – Я её зарисовал лет двенадцать-тринадцать назад, если память не изменяет. Любил я тогда технику оттачивать. Стоял, скажем, у ЗАГСа и зарисовывал свадьбы. Иногда получалось подработать. Напишу и предложу купить. Брали с удовольствием, ведь праздник! К тому же, так сказать, культурно изобразили, карандашом. Люди красоту понимали!

– А вы их знали? – спросил я.

– Молодожёнов? Ну как сказать… Иногда совершенно незнакомые попадались. Вот эту невесту, которую ты в руках держишь, знал. С женихом потом познакомился.

– А как их звали, помните? – спросил я, еле сдерживая волнение.

– Невесту – не припомню, а вот жениха – даже очень. Ведь это Соловьёв. Нынешний банкир. Но они расстались чуть ли не на следующий день после свадьбы.

– Я пойду, – снова сказал я.

– С тобой всё нормально? – спросил Пётр.

– Вань, давай вместе, – предложил Лёха.

– Не надо, – попросил я. – Я дойду, не волнуйтесь.

Я шёл по улице и думал: «Лёша соберёт рисунки, ничего страшного. Подберёт и разложит по папкам». Других мыслей у меня в голове не было.

Дома я развернул этюд, положил на стол и разгладил ладонями.

С листа на меня смотрела мама. Она весело улыбалась своему жениху, а тот наклонился к ней, словно хотел сказать что-то очень важное, например: «Я тебя люблю». Я даже услышал, как он это говорит, нежно и уверенно:

– Я тебя люблю, Маша!

А на следующий день они расстались. Что случилось? Зачем они это сделали?

Теперь я понял, почему мама была против того, чтобы я ходил к Глафире.

И только тогда я заметил в уголке листа дату. Год стёрся, но месяц был виден очень хорошо – май. А я родился в декабре. Через семь месяцев.

С кухни донеслись какие-то звуки, и вдруг появилась мама – оказывается, она была дома, а я и не заметил. А следом вышла… Василиса!

– Ванюшка, ты когда пришёл? – засмеялась мама. – А мы тебя и не слышали.

Я, как ни в чём не бывало, свернул этюд в трубочку и сказал спокойно-преспокойно:

– Так я только что вошёл.

– Штирлиц ты наш! – мама снова рассмеялась. – А мы тут с Василисой секретничаем, сейчас ужинать будем. Давай, мужичок, присоединяйся к нам. Ухаживай за дамами!

Я спрятал этюд в ящик своего письменного стола и пошутил:

– Может, ещё за шампанским сбегать?

– Ну ты и нахал! – со смехом ответила мама. – Только ты опоздал, Вань!

– Мы лимонад купили, – улыбнулась Василиса. – И торт!

– Ма-а-аленький такой тортик, как раз на троих, – уточнила мама.

Они снова ушли на кухню, а я прилёг на кровать.

– Что же это творится? – пробормотал я.

Если бы в тот момент на улице заорала тысяча чёрных котов и проехала сотня автомобилей-призраков, я бы и тогда не пошевелился. Не потому, что я потерял интерес к жизни, не потому, что я безвольный человек и у меня опустились руки. Просто я хотел сложить в своём мозгу мозаику и всё понять.

Я бы, может, и понял что-нибудь, но с кухни меня позвали два голоса. Один из них принадлежал маме, а другой – Василисе, девочке в китайских кроссовках. И я не мог не пойти. Я встал. Вздохнул и отправился ухаживать за дамами.

Было весело, очень весело. Мама вспоминала разные истории из своего и моего детства, они с Василисой смеялись, ели торт, запивали лимонадом. Даже я рассказывал анекдоты, но не вспомню какие, а мама с Василисой хохотали долго, аж до слёз. Больше всего их смешило то, что я оставался при этом совершенно серьёзным.

Они умирали от хохота, а я в это время думал об этюде.

Потом мама предложила Василисе остаться у нас ночевать, но Василиса ответила, что скоро бабушка вернётся из больницы и надо прибраться-постираться. Дней-то до её возвращения осталось – всего ничего.

– Проводи Ваську! – шепнула мама, и мы с моей соседкой по парте вышли на улицу.

Василиса с бабушкой жили не очень далеко от нас, минут пятнадцать пешком.

Я не знал, о чём говорить, поэтому мы шли молча. Но с Василисой это получается без особых проблем. Есть люди, с которыми молчать в тягость, Василиса не из таких. Нет, бывало, конечно, когда и она приставала с разговорами, но не в тот вечер.

Неожиданно для самого себя я сказал:

– У меня есть друг Гарик. Он взрослый. Если ему не сделают операцию, он останется инвалидом на всю жизнь. Он альпинист. Сорвался в горах, теперь вот лежит, почти неподвижно. А денег нет. Вернее, он их сам хочет накопить. Но надо много.

Василиса сначала ничего не ответила, а потом сказала:

– Но ведь можно эти деньги собрать.

– Как? – я вздохнул. – Нам не разрешат, мы несовершеннолетние.

– В вашем городе есть волонтёры? – спросила Василиса.

– Да, – ответил я.

– Значит, надо обратиться к ним. Они помогут.

Я проводил Василису до самой калитки, она вбежала в дом и помахала мне из окна.

Глава 4

Вот уже тают призраки ночи…

На следующий день меня снова забрали на съёмки.

Пустырь у заброшенного дома трудно было узнать. Его полностью преобразили декорации замка с башенками и большими воротами. Вокруг суетилась съёмочная группа.

Карякин отвёл меня в сторону и доверительно сказал:

– Ваня, сегодня очень важная сцена. Познакомься. Это твой партнёр, кстати, тёзка.

Из ворот вышел улыбчивый Иван, в прошлый раз он играл правнука Дракулы.

– Ты попал в сказку, – произнёс он с пафосом. – В волшебную страну кино! Сегодня ты злодей, а завтра гном! А я – король, мучаюсь страшной болезнью.

– По сценарию, – продолжил Карякин, – король начал внезапно молодеть! Черты его лица разглаживаются, кожа покрывается румянцем, борода темнеет. Но! Голос, напротив, подвергается безостановочному старению, и король скрипит наподобие телеги, вот-вот развалится. Понятно?

Я кивнул со знанием дела:

– Синдром Гетчинсона-Гилфорда, или детская прогерия. Быстрое старение организма. Я читал в Интернете. Только у короля всё перепуталось, тело молодеет, а голос стареет.

Карякин с Иваном переглянулись. Иван хлопнул себя по животу и расхохотался.

– Ну ты даёшь! – Карякин протянул мне сценарий: – Это сегодняшняя сцена. Ты – волшебник, но являешься к королю под видом уличного врача.

– Почему? – спросил я.

– У тебя, – объяснил Карякин, – вернее, у волшебника, – своя цель, и, если узнают, что ты, то есть он, волшебник… Ты почитай-почитай.

Через минуту я ознакомился со сценой и повторил её наизусть.

Карякин схватился за голову и воскликнул:

– Гениально! Парень! Где ты был раньше?!

После того как меня переодели в тряпьё и загримировали, началась съёмка.

Король в окружении свиты сидел в огромном кресле на колёсиках у ворот замка.

Я подошёл к нему и обратился с поклоном:

– Ваше Величество! Я вижу, Вы отчаялись, иначе не прибегли бы к помощи уличного лекаря. Я обещаю исцелить Вас.

– Что ты хочешь взамен? – скрипучим голосом произнёс король.

– Смогу ли я попросить Ваше Величество о небольшой услуге сейчас, пока не приступил к оздоровительным процедурам?

– Проси, чего хочешь… – с трудом прошептал король.

– Не могли бы Вы оставить отпечаток мизинца левой руки на этом листе пергамента?

Перед королём поставили походный столик. Я положил на него заклинание и плоскую шкатулку с волшебным порошком. На манускрипте были начертаны слова: «Добро со злом, зло с добром! Мы тому порука!»

Король опустил мизинец в волшебный порошок, после чего прижал палец к пергаменту. Я с поклоном протянул королю петушка на палочке.

– Это волшебный леденец. Через день Вы будете здоровы! – пообещал я.

– Снято! – крикнул Карякин в рупор.

После этого была ещё одна сцена – мой монолог на чердаке, у сундука.

По сценарию предполагалось, что в это время грохочет гром и сверкают молнии. Но ничего этого не происходило. Мне объяснили, что гром и молнии дорисуют при помощи компьютерной графики. А я всё равно должен был воздевать руки к небу и вопить:

– Отныне в мире людей наступит гармония! Больше не будет ни добра, ни зла! Ты слышишь меня, Чёрный маг Этхей?!

Я уже ничему не удивлялся. Этхей так Этхей. Наверное, рукопись, которую я нашёл в своём сундуке, читал кто-то ещё. То есть я даже догадывался – кто. Сценарист Сан Саныч. Но когда и где он её прочитал – для меня оставалось загадкой. Ничего! И её разгадаем.

После съёмок меня снова накормили досыта, как и в прошлый раз, словно я приехал из голодного края, и отпустили отдыхать, вернее, спросили, куда отвезти – домой или в школу. В какую школу? Уроки давно закончились.

Я поблагодарил и ответил, что доберусь сам. И пошёл к Лене. Я ещё утром решил к ней зайти. Вроде как навестить, а заодно выведать про книги и сундук.

Лена, разумеется, меня не ждала. И, когда открыла дверь, сначала не захотела меня впускать, а потом передумала, но сказала, чтобы я подождал в прихожей, пока она приберёт у себя в комнате и переоденется.

Я стоял и видел в большом овальном зеркале, как она прячет под одеяло какую-то старую книгу. Потом она вышла, а я сделал вид, что с интересом разглядываю мозаику с пальмой и двумя попугаями.

– Зря волновался, – она выпятила нижнюю губу. – Я уже выздоровела. И завтра приду в школу. Можешь там любоваться сколько угодно, а теперь уходи!

– Чем любоваться? – я сделал вид, что не понял, а Лена подошла ко мне вплотную.

– Не чем, а кем… – она дышала на меня чем-то сладким, наверное, леденцами от кашля. – Ну, если хочешь, оставайся, раз уж пришёл. Могу компотом угостить.

Лена сверкнула своими колдовскими глазами, а потом, как ни в чём не бывало, пошла на кухню. Ну и я следом.

Я сел на табуретку. Лена плеснула мне компота из кастрюли в крохотную чашку.

– Пей! – скомандовала Елена Прекрасная, а потом спросила: – Ну как? Ты осознал свою ошибку?

– Какую ошибку? – я снова притворился дурачком.

– Какую?! – она сделала большие глаза. – Зеркало когда принесёшь?

И тут я выдал:

– А когда ты мой сундук вернёшь! Или хотя бы то, что в нём было.

– Вань! Да чего ты ко мне пристал? – она посмотрела на меня невинным взглядом. – Ну я правда ничего не знаю ни про какой сундук!

Должен сознаться, я почти поверил ей, как вдруг раздался звонок её мобильника. Она зыркнула на экран, сказала: «Я сейчас» и удалилась в свою комнату.

И тут я увидел на холодильнике одну из ёлочных игрушек, которые нашёл в волшебном сундуке на чердаке. Я её хорошо запомнил, потому что это был забавный заяц в большом колпаке с бубенчиками. Очень старая игрушка, такую сейчас не купишь. Мне, во всяком случае, зайцы с бубенчиками никогда не попадались.

На кухне было слышно, как Лена говорит по мобильнику, но она отвечала только «да» и «нет», и я никак не мог понять, о чём разговор. Наконец она вернулась, без мобильника, и я спросил совершенно спокойно, словно меня это не касается, просто чтобы поддержать беседу:

– Старая игрушка. Заяц с бубенчиками.

– Да, – ответила Лена рассеянно. – Это ёлочная игрушка моей бабушки.

– Ага, – сказал я. – Точно такой заяц был в моём сундуке с чердака.

Лена вздрогнула, а я продолжал:

– Кстати, любая экспертиза обнаружит мои отпечатки пальцев на этом зайце.

– Глупости! – разозлилась Ленка. – Какая ещё экспертиза?!

– Кри-ми-на-лис-ти-чес-кая, – произнёс я по слогам, не потому, что хотел подчеркнуть всю важность момента, просто слово сложное, я на нём всегда спотыкаюсь.

– Дурак ты! – сказала Ленка. – Кто её делать будет, экспертизу эту?

– А я твоего папу попрошу, – усмехнулся я.

– Тоже мне умник нашёлся! – вдруг закричала она. – Может, ты этого зайца только что трогал! И всего заляпал своими пальцами!

– Где сундук? – я повысил голос. – Где ты его хранишь? Где закопала?

Я внюхался по старой привычке, но никакого запаха сундука не учуял.

– Ой, не могу! – засмеялась она. – Нюхач!

– Я всё равно его найду, – пообещал я.

– Ты за этим сюда пришёл? – спросила она угрожающе. – Сейчас позвоню папе, он тебя мигом приструнит!

Она побежала в свою комнату за мобильником, а я схватил с холодильника ёлочного зайца и бросил его в раскрытый рюкзак.

Лена вернулась, названивая или делая вид, что звонит своему отцу-полицейскому.

– Вали давай! – крикнула она, и в этот момент стала похожа на болотную кикимору.

Я медлил.

– Пошевеливайся! – крикнула она и толкнула меня в спину.

– Всем привет! – сказал я, вылетев на лестничную площадку.

Дверь за мной с грохотом захлопнулась.

– Ну и ладно, – пробормотал я. – Улика есть, теперь осталось определить состав преступления.

И всё-таки настроение у меня испортилось. Не из-за сундука. Из-за Ленки. Как-то нехорошо стало у меня на душе. Можно сказать, муторно. И это та самая девчонка, которую я любил! Какое у неё было ужасное лицо! Как у ведьмы! Только и мечтает превратить весь в мир в лягушек и жаб и быть среди этого болота…

О чём ещё она мечтает, я так и не додумал, потому что дошёл до нашего домика и наткнулся на соседа-бухгалтера. Пупса мне только не хватало для полного счастья!

А он кивнул мне и с иронией произнёс:

– Судя по вашей постной физиономии, молодой человек, у вас первая любовь!

И захихикал, ужасно противно. Я что есть силы пнул миску, из которой Чёрный кот лакал молоко, и поскорее нырнул в нашу дверь, чтобы не уподобиться Ленке – не наговорить соседу гадостей. Он-то ни в чём не виноват. Правда, глупый, но ведь не всегда.

Я умылся и достал из ящика письменного стола этюд – мама всё так же весело улыбалась своему жениху, а тот всё так же нежно смотрел на невесту.

Это моя мама – Мария Семёновна Ивашова – и Геннадий Соловьёв. А отчества его я не знаю.

Наверное, они очень сильно любили друг друга.

И, может быть, Соловей – мой отец. Только где же он был раньше? Ах да, в Москве! Не знал, наверное, что у него есть сын, то есть я.

Но почему? Почему они это сделали? Почему взрослые люди не понимают, что так нельзя?! Что, когда на свет должен появиться ребёнок, а родители расстаются, больше не вернёшь радостной и счастливой жизни. Будет совсем другая жизнь, не такая, как когда все вместе.

Я горько вздохнул. Одна надежда, что это не мой отец. Не нужен мне такой отец, который даже ни разу не захотел меня увидеть.

Как-то раз мама сказала, что папа был лётчиком и погиб. Я поверил. Так удобней – верить. Хотя любому понятно, что мой папа никаким лётчиком ни на каком Севере не был и не затерялся там в полярной ночи.

Я пошёл на кухню, потому что ужасно проголодался от всех этих переживаний. На столе лежала луковица, видно, мама забыла положить её в холодильник.

Я достал из хлебницы булку с изюмом и слопал её вместе с луковицей. Луковица была такой горькой, что не спасла даже булка. У меня слёзы из глаз покатились, а в это время Пупс за стеной начал играть на фортепиано. Что-то ужасно грустное и тревожное. Кажется, Вивальди. Или Моцарта… Я разучился узнавать мелодии.

Потом я уснул. И увидел сон. А может, и не сон. Может, Чёрный кот и вправду приходил ко мне и вёл свои разговоры. В этой жизни бывает всякое.

Чёрный кот улёгся на мои тапочки и произнёс:

– Вань, ты, главное, не пеРЖивай. Извини, я букву «е» не всегда выговариваю. Ты вот как думай: «Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать… А спокойствие – душевная подлость». Это не я сказал. Это Лев Толстой сказал. Величайший писатель в мире. Молока сегодня дашь? Пить охота.

Я налил ему в блюдечко, он всё вылакал и запел маминым голосом, красиво так, мою любимую неаполитанскую колыбельную:

– Спи мой сынок, берег далёк, волны качают наш челнок… Я погадаю здесь до рассвета, много ли рыбы в сети пойдёт… Я погадаю, много ль на свете мальчик мой встретит бед и забот… Ты подрастёшь, станешь хорош, в море с сетями сам пойдёшь… Горя не зная, будешь рыбачить, годы удачи жизнь озарят… Вот уже тают призраки ночи, спи мой сыночек, скоро заря…

Я открыл глаза – меня разбудили первые лучи солнца.

Мама спала рядом, в нашем старом кресле. Она казалась очень молодой. Почти девочкой.

Глава 5

Сказал «а», говори и «б»

В субботу киношная машина заехала за мной прямо домой. Я только что проснулся и даже не успел умыться.

– Ещё намоешься! – бросила Ксюша и потащила меня к автомобилю. – Я договорилась в школе, тебя освободили от уроков на всю следующую неделю.

Мама что-то крикнула нам вслед, но было бесполезно отбиваться от ассистентки: та вцепилась в меня мёртвой хваткой и выпускать из своих клешней не собиралась.

Мы поехали. Машина свернула с дороги, ведущей к особнячку.

– Куда мы? – спросил я.

– На Синее озеро, – ответила Ксюша. – Будешь прыгать с мостков в воду! Кстати! Ты плавать-то умеешь?

Я вздохнул и вспомнил, как рассмеялся Иван и сказал, что у них в кино всегда так – о главном узнают в последний момент.

– А если не умею, дублёра позовёте?

– Так умеешь или нет? – забеспокоилась Ксюша.

– И плаваю, и ныряю! – ответил я.

– У мостков неглубоко! – успокоила она меня, а скорее всего, себя. – Ты должен прыгнуть в воду.

– Хорошо, что не в кипящее молоко! – засмеялся водитель.

– Короче! Дубля три, и Карякин тебя отпустит!..

Здорово, что мы едем на Синее озеро. Давно я там не был. Красивое оно, уютное, практически совершенно круглое, даже пляж есть. Правда, кое-где оно заросло тростником и камышом, но вокруг зеленеют заливные луга и синеет лес. И рыбаков здесь много, потому что рыба водится всякая – от плотвы до щуки!

Лёха как-то раз сказал, что рыбалка – для настоящих мужиков:

– Это тебе не на скрипке пиликать!

Я тогда подумал: а если скрипач рыбалкой не интересуется, что же тогда, он не мужчина, что ли? Но спорить не стал. Сам когда-нибудь поймёт, что это не так, а не поймёт, чего зря сотрясать воздух? Лично я к рыбалке отношусь спокойно. Ловил как-то раз на удочку.

Водитель включил радио, и по странному совпадению в тот момент передавали репортаж о рыбной ловле. Ведущий рассказывал проникновенным голосом:

– Таким образом, рыбалка – не просто ловля рыбы! Настоящая рыбалка – это великолепный отдых на природе! И, если вы истинный рыбак, а как говорится, рыбак рыбака видит издалека, вспомните о том, что сегодня суббота! Позовите друзей туда, где вас ожидает удача! Берите снасти и поезжайте на наши прекрасные озёра, на берегах которых сохранились растения, занесённые в Красную книгу России, а на островках селятся чайки и крачки и можно встретить журавлей, уток, вальдшнепов или птицу выпь!..

В этот момент мы добрались до Синего озера, где всё было готово к съёмке и ждали только нас. Меня быстро переодели в обноски и добавили к уже знакомому костюму ветхую шляпу с широкими полями.

– Почему у волшебника такая старая одежда? – спросил я Карякина.

Режиссёр сегодня был не в духе и ответил односложно:

– Потому что.

Я не обиделся, мне Карякин нравился. Всякое бывает настроение у человека. Может, неприятности какие.

Но он подошёл ко мне и сказал:

– Извини, Вань, у меня зуб всю ночь болел… Почему старая одежда?.. Знаешь, ты первый человек на съёмочной площадке, который задал мне этот вопрос. Да потому что… он бродяга, этот волшебник. Бомж. И вот когда люди поймут, что встречать надо всё-таки по уму, а не по одёжке, может, что-то в этом мире и сдвинется.

Я улыбнулся.

Режиссёр вздохнул:

– Ну что, Ванюшка, тебе сегодня прыгать с мостков в воду. Будь другом, сделай это с первого дубля, а?

– Хорошо. Я постараюсь, – пообещал я.

– Ну давай, – он кивнул мне и крикнул в рупор: – Приготовились! Балабошкина, где тебя носит? Свет!.. Камера!..

Я встал на краю мостков, прыгать и правда было не очень высоко, метра полтора. Я должен был снять шляпу, отбросить ее в сторону, взмахнуть руками и нырнуть «солдатиком».

– Мотор! – скомандовал Карякин.

Балабошкина подбежала ко мне, хлопнула своей кинохлопушкой, выкрикнула про первый дубль. И вдруг… я увидел, как по шоссе проезжает «Ока»!

От неожиданности я оступился, плюхнулся вниз и камнем пошёл ко дну.

Я ещё подумал тогда, что не выплыву и больше никогда не увижу синего неба! И это последний миг моей короткой жизни…

Как же мне стало обидно! Стольких загадок не разгадал! С «Окой» этой несчастной не разобрался! Про Соловья и маму ничего не узнал!..

– И сундук не нашёл! – хотел возмутиться я, но тут же наглотался воды, задрыгал ногами и руками и вылетел пробкой наверх.

Я увидел, как Карякин прыгает в воду. Через секунду он вынырнул рядом.

– Без паники! – крикнул он и подтолкнул меня к берегу, до которого было всего-то метра два.

Режиссёр помог мне выбраться на сушу. Меня сразу же раздели почти догола, хоть я и бормотал: «Чего это вы делаете?!» Растёрли полотенцем, накинули махровый халат и напоили горячим чаем, а потом Карякин сказал:

– На сегодня всё! Кина не будет!

Я мотнул головой и запротестовал:

– Да могу я! Давайте дальше снимать! Я отдохнул! Второй дубль!

– Всё, я сказал! – отрезал Карякин. – Не хватало мне утопленников!

– Нет, мы будем снимать! – я неожиданно топнул ногой, и все вокруг расхохотались.

– Нет, Ванюшка, – миролюбиво ответил Карякин. – Отдыхаем сегодня! Не порть ребятам жизнь! Смотри, как они обрадовались, бездельники. Не волнуйся, мы ещё своё нагоним. Давай жить без стрессов. Лады?

Я тут же вспомнил про «Оку».

– Хорошо, – согласился я. – Тогда у меня вопрос. Вы автомобиль на шоссе видели?

Карякин подумал и ответил:

– Кажется, да. Вроде «Ока» проехала.

– Ура! – крикнул я. – Так ведь я из-за неё, проклятой, в воду и полетел!

– Мы это дело засняли, падение в воду, – заметил первый оператор.

А другой обрадовал меня пуще прежнего:

– «Ока» на моей камере, можете полюбоваться!

Я подскочил ко второму оператору, и он мне продемонстрировал на экране отрезок шоссе и то, как по нему проскочила «Ока». Вот это удача!

– Видите?! – я ужасно волновался. – В ней нет водителя!

– А кто её тогда ведёт? – возразил оператор.

– Никто! – я замахал руками. – Понимаете, никто! Я её уже сто раз видел! И за рулём никого! Призрак это!

– Сейчас проверим на плейбеке, – пожал плечами оператор.

– Это как? – не понял я.

– На мониторе режиссёра, – объяснил Карякин. – Волшебная штука! Остановим изображение с твоим призраком, увеличим и всё увидим, как на ладони.

Сказано – сделано! Через минуту на увеличенном в несколько раз кадре мы увидели зевающего за рулём молодого полицейского.

– Что-то ты напутал, – оператор хмыкнул. – Бывает!..

– Да я встречал её ночью в разных местах, она медленно ехала по городу! у меня опустились руки, и говорил я уже не так уверенно. – Без водителя!

– Ага, – пошутил осветитель. – Читали! Гроб на колесиках!

Вокруг засмеялись.

– Да какой гроб… – пробормотал я.

– Вань, – Карякин положил мне на плечо руку. – Не обижайся на ребят, устали, мы же всю ночь снимали в павильоне. Это они так расслабляются. А ты точно уверен? За рулём никого было?

– И вы туда же, – я вздохнул.

– Да нет, я верю, – сказал Карякин. – Автомобиль без водителя – ничего странного. Мне и не такие попадались. Разберёмся. Кстати, я с вашим подполковником полиции на дружеской ноге. Может, он в курсе, что это за призрак такой по городу разъезжает?

– Лучше не надо, – робко заметил я.

– Что не надо? – переспросил Карякин.

– У Гор Горыча спрашивать, – попросил я. – Зачем в это дело полицию вмешивать?

– Ну как знаешь, – ответил Карякин, но по его глазам я понял, что он всё равно спросит у Прекрасного про блуждающую в ночи «Оку».

Ладно, ничего страшного, пускай спрашивает. В конце концов это дело полицейских – разгадывать тайны и помогать гражданам разбираться в затруднительных ситуациях.

В эту самую минуту, когда я принялся рассуждать о тайнах и о полиции, зазвонил мобильник режиссёра. Карякин взглянул на экран, очень обрадовался и тут же ответил:

– Приветствую, дорогой! Да всё нормально! Сам как? Ну и чудесно! Значит, так, на сегодня у нас всё, поэтому жду тебя в кафе через час. Да, Саныч, внизу, в гостинице! Уточним кое-что по сценарию. И просто посидим, давно уж не виделись. Лады, до встречи, родной!

Он сказал – «Саныч»! Сан Саныч?! Орлов! «Кое-что по сценарию!» Так-так-так… Как бы подслушать их разговор в кафе? Вот бы стать невидимкой!

А что если в «Оке» сидит не призрак, а человек-невидимка? Ведь нанотехнологии ушли так далеко! Скажем, тот же полицейский надевает специальный невидимый костюм, японцы вроде такой уже придумали, и рулит себе! Чтоб народ пугать! А? Что вы на это скажете?!

Но сейчас не об этом. Сейчас о… А о чём? Мысли у меня совершенно запутались. Тут подошла Ксюша и сказала, что ей приказано отвезти меня домой.

Привезли меня, а дома никого не было, даже Пупс не подавал признаков жизни.

Ксюша уложила меня в кровать, укрыла пледом и испарилась. А я лежал и думал. Сначала про «Оку», потом про Сан Саны-ча, потом про школу, совсем немного, и, наконец, про девчонок – Лену и Василису, соскучился я по ним…

Нет. Никакой я не киноартист. Мне больше нравится изобретать разные штуки… Что-то я совсем их забросил, ничего путного не создал после говорящего зеркала.

Да ладно, не так уж давно это и было. А великие изобретения с бухты-барахты в голову не приходят. Это вам не щи хлебать…

Мама пришла поздно, и я тут же проснулся.

Я встал, умылся и даже надел свежую рубашку. Достал из ящика письменного стола этюд и пошёл на кухню. Мама ужинала, пила чай с сушками.

– Ты чего такой нарядный? – спросила мама.

Я положил перед ней рисунок и присел рядом на табуретку.

Мама долго смотрела на этюд и молчала. Уже и кукушка в комнате прокуковала одиннадцать раз, а мы всё сидели и глядели на счастливых молодожёнов из далёкого прошлого. И было так тихо, что, наверное, где-то родился милиционер. Или тихий ангел пролетел. Так всегда говорят, когда наступает неловкое молчание. Но сейчас оно не было неловким. Просто каждый из нас думал о том, что настал этот момент – узнать правду.

– Я всё тебе обязательно расскажу, – сказала мама. – Но только не сейчас.

– А когда?

Мама снова помолчала, а потом попросила:

– Я расскажу, но ты обещай больше никогда к ним не ходить.

– Мам, – ответил я, – я не могу тебе этого обещать, потому что завтра я туда всё равно пойду.

Мама посмотрела в окно, на той стороне улицы одиноко светил фонарь.

– Ты же сама говорила, – я тронул маму за плечо, – нельзя останавливаться на полуслове. Сказал «а», говори и «б».

– Да, ты прав, – вздохнула мама.

Я поцеловал её в макушку, мы посидели ещё немного, а потом пошли спать.

Глава 6

Победы, ничьи, поражения…

Ночью мне снова приснилась звонница синеградской церкви. Только теперь вместо Василисы у звонницы стояла мама, молодая, в подвенечном платье. И колокола звонили благолепным малиновым звоном.

– Как красиво! – воскликнула мама почему-то голосом Василисы. – Теперь ты слышишь этот звон? Ты слышишь, как он переливается?

– Да! – ответил я. – Теперь я слышу!..

И небо над нами разлилось своей чистотой, словно родниковая вода. Белая церковь с синими куполами была похожа на дивную птицу.

Вместо мамы появилась Василиса и тихо сказала, на этот раз голосом Лены:

– Всё будет хорошо… Ты только не волнуйся… Это такое счастье!..

Я радостно засмеялся, правда, я не понял, о каком счастье идёт речь, и тут же проснулся от собственного смеха. Я не сразу сообразил, где нахожусь.

Потом я вспомнил, что сегодня воскресенье и пора собираться к Гарику.

За калиткой, как всегда, нежился на солнышке соседский кот Барсик.

– Привет! – поздоровался я с ним и пошёл себе дальше, не задавая глупых вопросов про Таню, отчего она плачет и что уронила в речку.

От удивления – как же так, его ни о чём не спросили! – Барсик спрыгнул с забора и побежал за мной. Изумляясь с каждым шагом всё больше и больше, он просеменил до перекрёстка, а потом выкрикнул мне в спину своё знаменитое: «Мя-я-яч!» Выходит, и коты любят порядок. Не изменяют своим привычкам.

Барсик так и остался сидеть на углу, а я свернул на улицу Пушкина.

Петуха, который куковал, вместо того чтобы кукарекать, нигде не было. Я подождал минутку-другую и пошёл дальше. Мало ли какие у него дела? Может, за курами ухаживает. Не до кукования ему.

Или разучился куковать и теперь только кукарекает.

Так, размышляя о всякой чепухе, я подошёл к дому Гарика, вошёл в подъезд и поднялся на второй этаж.

Я позвонил в дверь, но мне никто не открыл, а потом я увидел, что она приоткрыта. Я вошёл в прихожую.

– Вань, это ты? – крикнул Гарик.

– Да! – ответил я.

– Ну чего ты там стоишь? Иди сюда!

Я скинул кроссовки и прошёл в комнату. А Гарик… в кровати не лежал, а сидел!

– Привет! – он широко улыбнулся. – Чего смотришь? Не узнаёшь?

То есть я даже не сразу понял, что произошло. Он не лежал, понимаете, а сидел! Гарик, который целых три месяца не мог пошевелиться, сидел, а точнее – полулежал на высокой подушке и постукивал пальцами левой руки по раскрытой книге. Значит, он её сам читал!

Я растерялся и одновременно обрадовался. И даже не знал, что сказать.

– Ну, спрашивай, спрашивай! – Гарик, не переставая, улыбался.

– А где Роза Максудовна? – почему-то шёпотом спросил я.

– На рынок отправилась! Говорит, надоело дома сидеть. А там весело, какое-никакое развлечение.

Тут Гарик совсем развеселился:

– Ты про что спрашиваешь? Не про то спрашиваешь! Давай ещё!

– Тебе стало лучше, Гарик?!! – моей радости не было предела.

– А что? Не видно?! – воскликнул он. – Это всё гимнастика! И сила воли! Есть у меня сила воли?

– Есть! – воскликнул я. – У тебя огромная сила воли!

– То-то! Кому не хватает решительной воли, тому не хватает ума! Кто это сказал?

– Кто?!

– Вильям Шекспир! – Гарик поднял руку.

Ещё неделю назад он не мог ею нормально пошевелить, а сейчас – пожалуйста! Он постучал себя по лбу:

– А с умом у нас всё в порядке! Без ложной скромности! – похохатывая от удовольствия, Гарик спросил: – Компот из яблок будешь? Моя мама делает самый вкусный компот в мире!

– Буду! – я засмеялся.

– Ты чего? – Гарик тоже рассмеялся. – Ну чего ты?

– Да меня все вокруг или яблоками угощают, или яблочным компотом! И дома целая кастрюля, – ответил я. – Моя мама тоже вкусный компот варит!

– Да здравствуют наши мамы! – выкрикнул Гарик. – Надо срочно за них выпить! Неси компот! Он в холодильнике! Уже, наверное, остыл, мама его на рассвете сварила!

Я сбегал на кухню и вернулся с двумя чашками прохладного яблочного компота.

Я хотел напоить Гарика из ложечки, как делала это Роза Максудовна, но он сказал:

– А вот этого не надо!

Гарик снова поднял руку, правда, она здорово при этом дрожала, взял у меня чашку и поднёс к губам. А потом сделал два глотка. Но чашка выскользнула из пальцев, и на одеяле мгновенно образовалась компотная лужица.

– Видал?! – ликующе произнёс Гарик. – Сам пью!

Я принёс из ванной полотенце, чтобы промокнуть пятно.

– Вот так-то, брат! Улучшение налицо, но операция всё равно потребуется, на лбу у Гарика выступила испарина.

Он взял полотенце и вытер пот.

– Ну? В шахматы играть будем? – он не давал себе ни минуты передышки.

– Конечно! – ответил я очень громко, почти выкрикнул.

– Ты чего кричишь? – улыбнулся довольный Гарик.

– Не знаю! – я снова засмеялся. – Так получилось!

– Ну и правильно! – Гарик был в прекрасном настроении.

Я положил перед ним шахматную доску, он открыл её и зачерпнул фигуры ладонью.

– Жизнь, – сказал Гарик, – потрясающая штука! Победы, ничьи, поражения! И снова победы! Кто сказал? Только не говори, что Шекспир! Это сказал я – Гарик!

Мы весело расставили фигуры и начали игру, а потом я решился.

– Гарик, – я откашлялся. – Можно спросить?

– Спрашивай!

– Моя подруга Василиса, – я снова откашлялся, что ж такое с горлом? – Она хочет…

– Вызвать меня на шахматный турнир? – пошутил Гарик. – Я согласен! Бери коня…

– Нет… – я откашлялся в третий раз и «убил» белого коня Гарика. – Она сказала, что можно обратиться к волонтёрам. Они помогут собрать деньги на операцию.

– В смысле? – Гарик поднял на меня глаза.

– Ну… – я понял, что сморозил глупость, но было уже поздно, и я продолжил: – Тебе на операцию. Так же быстрее…

– Чтобы Гарик протянул руку? – произнёс он с негодованием. – Да никогда! Я сам заработаю! Тоже мне придумали! Нет, спасибо, конечно, но со своей бедой я справлюсь сам. И потом, у меня есть взрослые друзья, которые помогают мне, поддерживают меня!

Тут Гарик понял, что и он сказал ерунду.

– Какая разница, – возмутился я, – взрослые друзья или не взрослые! Ведь я всё равно твой друг, хоть мне и всего тринадцать лет!

– Нет ещё тринадцати! Двенадцать! – попытался отшутиться Гарик.

– Ну и что?! – я взмахнул руками и случайно опрокинул несколько фигур.

Гарик замолчал и уставился в потолок. Я успел заметить, как у него заблестели глаза.

– Спасибо тебе, братишка, – он положил свою ладонь на мою.

Ну а тут с рынка вернулась Роза Максудовна и угостила нас арбузом.

Через пятнадцать минут я вошёл в сад имени Пушкина и зашагал по дорожке, украшенной разноцветными фонарями. Народу в это утро, как и в прошлый раз, было не очень много – молодые мамаши выгуливали своих детишек.

Я был уверен, что обязательно встречу его здесь, и тогда многое прояснится, если, конечно, он согласится на откровенный разговор.

Я сел на скамейку метрах в тридцати от входа в сад и принялся ждать.

Время тянулось на редкость медленно. Но когда я взглянул на часы, которые висели у садовой калитки, оказалось, что я маюсь минут пять, не больше.

И вдруг я увидел его. Сначала блеснуло пенсне, затем чёрной молнией среди веток промелькнул его фрак, и, наконец, я услышал, как он насвистывает. Он подражал птицам!

Я встал и пошёл ему навстречу.

– Ого! – обрадовался мне наш таинственный учитель литературы. – Давно не виделись! Как успехи в кино?

На нём не было бабочки. Странно, очень странно. К чему бы это? Я на секунду уставился в землю, чтобы собраться с мыслями…

Зачем он спросил меня про кино? Зубы заговаривает? Хотя что тут такого? Ведь меня на съёмку забрали с его урока.

– Что? – тем временем спросил он. – Почему ты так разглядываешь мои ботинки? Снова шнурок развязался?

– А где ваша бабочка? – выпалил я, это самый лучший способ – внезапным вопросом посеять смятение в рядах противника.

– Я и сам не пойму, – развёл руками Сан Саныч. – Искал-искал по всей квартире сегодня утром да так и не нашёл. Ну и бог с ней!

Он по привычке картинно продекламировал:

– Так уж бывает, так уж выходит, кто-то теряет, кто-то находит!

– Это не Гамлет, – глупо заметил я, глупее не придумаешь.

– Да, это не Гамлет. Это слова из одной старой песенки. Когда-то её исполняла Эдита Пьеха. – Граф широко улыбнулся и продемонстрировал свои большие лошадиные зубы. – Слушай, а ведь ты не случайно здесь оказался. Ты за мной шпионишь. А? Ну, сознавайся!

Вот это да! Моим же оружием! Внезапно! С тылу! Я растерялся.

– Ну что, Вань! Раскрываем карты? – Сан Саныч присел на скамейку.

Я кивнул.

– Только с уговором, – предложил он. – Никому ни слова! Сугубо между нами.

– Хорошо, – согласился я.

– Тогда давай скинемся, кто выложит свои тайны первый, – он подмигнул. – Камень, ножницы, бумага, карандаш, огонь, вода, и бутылка лимонада, и железная рука!

Сан Саныч скинул ножницы, я – бумагу. Я проиграл. Ну что ж. Первый так первый. В конце концов и сам потом кое-что узнаю.

И я ему выдал про то, как нашёл на чердаке волшебный сундук, сокровища, рукопись Касмандьёрки, как в итоге сундук исчез, только про Лену не сказал ни слова. Ещё намекнул, мол, удивительное сопадение – ведь сундук был именно на том чердаке, где потом начались съёмки фильма!

– Да, забавно, – кивнул Граф. – Но в жизни ещё и не такое бывает. А второй саквояж тебе открыть не удалось?

– Я не успел, сундук украли… Теперь ваша очередь, – напомнил я. – Иначе я разболтаю все свои тайны, а вы мне тогда вообще ничего не расскажете. Вот признайтесь, почему вы скрываете то, что вы сценарист? И почему преподаёте нам литературу? И откуда вы знаете про «Время Чародея»?

– Ого! – засмеялся Сан Саныч. – Сколько вопросов! Так нечестно, ты выбери какой-нибудь один!

– Хорошо! Отвечайте на последний. Откуда вам известно про рукопись «Время Чародея»?

– С удовольствием!

И Орлов поведал мне историю про своего дедушку, который очень долго страдал потерей памяти. Но перед самой кончиной память к нему вернулась. И дедушка рассказал Сан Санычу про сундук, хранившийся на чердаке, про ценные книги и про дневник Касмандьёрки! Что самое интересное, историю эту дед сочинил в юности, а уж потом, гораздо позже, стал известным литератором. Из родного города дедушка уехал совсем молодым, а вернулся через много-много лет уже больным стариком. К сожалению, он так и не успел сообщить Сан Санычу, на каком чердаке стоит этот злополучный сундук. Ну а потом Орлова осенила идея написать сценарий «Время чародея». Кстати, у деда был небольшой рассказ «Сундук волшебника», который внук и взял за основу. Сан Саныч каждое лето приезжал в Синеград, обшарил почти все чердаки, но так ничего и не обнаружил.

А ещё дедушка, покидая этот мир, успел произнести всего три слова, но каких!

Окованный… золото… сундук…

Глава 7

Доброе великодушное сердце

К одиннадцати часам мы должны были собраться перед домом Нельки, чтобы отправиться на рыбалку на Синее озеро.

Я попрощался с Орловым, он пожелал мне удачной ловли и чудесного дня и сказал, чтобы я не очень расстраивался из-за пропажи сундука.

– Найдём, – уверенно кивнул он. – Сундук не иголка. К тому же ты напал на след.

Я всё-таки рассказал Сан Санычу про Ленку, про то, как она попыталась сдать букинисту старую книгу и как села в загадочную «Оку». И про ёлочного зайца не забыл.

Сан Саныч вспомнил, что у него в детстве тоже был такой стеклянный заяц, только не с бубенчиками, а с колокольчиком.

– Кстати, первые стеклянные шары для новогодних ёлок, – заметил Сан Саныч, – появились ещё в шестнадцатом веке в Саксонии. Позже стали изготавливать фигурки птиц и животных, виноградные гроздья. Но моего зайца выдули из стекла в России, под Клином, в имении князя Меншикова, в начале девятнадцатого века.

Родственные мы с ним души. Он тоже любит выдавать разную информацию, на первый взгляд, ерундовую. Но это же так интересно – поговорить с умным человеком!

Сан Саныч рассказывал бы и рассказывал, но я тактично кашлянул и извинился, мол, мне пора на рыбалку, ждут кубинские друзья. И напоследок спросил:

– А в школе нашей зачем вы появились?

– Да всё очень просто, Вань, – улыбнулся Сан Саныч.

Оказывается, наша учительница литературы Алина Николаевна – племянница Орлова. Вот он и попросил её уступить ему место учителя на время, пока она будет в декрете заниматься воспитанием собственных детей. Директор школы сказала, что только за.

– Но зачем вам это? – удивился я.

– Синеград, красиво ты его назвал, – мой родной город, и я ему много чего должен вернуть. У меня было отличное детство, вот я и хочу поделиться с миром своей любовью, своими мыслями и историями. Я пишу книгу про ребят из нашего города. А вы мне в этом прекрасно помогаете. Я изучаю ваши характеры, запоминаю истории, диалоги. Без вас моя книга не получится.

– А почему вы ходите в чёрном фраке и носите пенсне?

– Вань, это уже профессиональные секреты, но тебе я скажу, потому как ты человек, склонный к писательству. Стихи сочиняешь?

– Пробовал, но не очень.

– Ну что-нибудь самое любимое, – попросил Сан Саныч.

– Да больше ничего пока нет, кроме двух строчек… Вот недавно написал: «Я полюбил в двенадцать лет. И остывает мой обед».

– Образно! – похвалил Сан Саныч. – Главное, коротко и ясно. Молодец! А костюмчик на мне такой, чтобы сразу привлечь ваше внимание. Человек-загадка! Вот вы над ней, над этой загадкой, и задумались. А пока вы шариками соображаете, я уже действую!

Сан Саныч улыбнулся, и мы пожали друг другу руки.

Я побежал на рыбалку.

– Надо же, – бормотал я по дороге, – мы станем персонажами книги… Здорово!

Все уже собрались – Нелька, Василиса, Лёха, Эрнесто, Пётр; нога у него прошла, но он приехал на велосипеде, так удобней. К тому же за спиной у него был большой рюкзак. У каждого – своя удочка, Лёха и мне принёс.

Только Горбуньков со своей младшей сестрой Настей не пришли. Заразились свинкой.

– Ну ты где? – крикнул Кощей, когда увидел меня. – Всю рыбу уже поймали!

– Кто? – не понял я.

– Другие рыбаки! – он покачал головой, мол, всё-таки дурачок ты у меня, Иванушка, и обратился к Нельке: – Ну что мне с ним делать? Ещё воспитывать и воспитывать малявку.

Нелька рассмеялась.

Ладно, пускай себе дурачится. Я ж вижу, у них любовь. Мне не жалко.

И мы пешком потопали к Синему озеру, идти-то всего два километра.

Пётр ездил вокруг нас кругами и напевал песенки «британской рок-группы из Ливерпуля» – так он каждый раз объявлял битлов. Сначала пел по-английски, а потом переводил на русский, вот, например:

– Вчера-а-а все мои проблемы-ы-ы казались такими-и-и далёкими-и-и, а сегодня-я-я я не представляю-ю-ю своей жизни без ни-и-их! О-о-о! Я верю-ю-ю во вчерашний де-е-нь!

Эрнесто шёл впереди размашистым шагом и улыбался. Вокруг него носились ласточки. Скоро они улетят в тёплые страны, в какую-нибудь Южную Африку. Может, чувствовали, что и Эрнесто собирается в обратный путь, на Кубу.

Нелька сказала, что ему надо возвращаться – командировка заканчивается, но они с мамой и новорождённой Ритой остаются. Ну и с бабушкой, конечно. И она, Нелька, пойдёт в шестой класс. Будет учиться вместе с Лёшей.

Когда она это рассказывала, у неё не только глаза светились, но и всё лицо сияло. А Лёха, так тот аж раскраснелся от счастья.

– Вот привалило! – вдруг сказал он и тут же смущённо замолчал.

Василиса всю дорогу до Синего озера рассказывала мне про волонтёров. Она нашла их в небольшом подвальчике в переулке Гарри Поттера.

Главный волонтёр – Вадик Пирожков, он в нашей школе учится, в десятом классе, сказал, что пошёл в волонтёры, потому что ему очень приятно ощущать себя нужным людям. Потом спросил, не хочет ли и Василиса стать волонтёром. Ведь с помощью их организации она сможет многое сделать для общества и духовно обогатиться.

Василиса ответила, что подумает, а потом рассказала про Гарика.

– Ты правильно сделала, что пришла к нам, – похвалил её Пирожков. – Именно сейчас мы проводим патронаж граждан попавших в тяжёлую жизненную ситуацию, а ещё занимаемся экологической защитой и благоустройством города. Например, воюем с жуком-короедом, развешиваем феромонные ловушки. А ещё даём концерты в детском доме, показываем ребятам сказки, дарим подарки. Нам люди их сами приносят: вещи, одежду, игрушки, книги – всё, что нужно детскому дому. И желательно, чтобы подарки были в хорошем состоянии. Но здесь только один момент – мы никаких денег не принимаем и не собираем, потому что этим мы не имеем права заниматься. Мы ещё несовершеннолетние. Но ведь Гарик может сам открыть счёт в банке, чтобы народ перечислял деньги, кто сколько в состоянии. А мы расклеим об этом объявления и опубликуем сообщение в наших информационных листках. Мы их разбрасываем по почтовым ящикам.

– Ведь это поможет Гарику? – Василиса с надеждой посмотрела на меня.

– Я ему обязательно всё передам, – ответил я. Не хотел я её огорчать, ведь Гарик всё равно против, но, с другой стороны, почему бы нам его не уговорить?

– А пошли к Гарику вместе? – предложил я. – Завтра, после уроков. И ты ему всё сама расскажешь.

– Конечно! – обрадовалась Василиса. – А он меня не будет стесняться?

– Да нет! – ответил я. – Он же альпинист! Он даже на Эверест поднялся! Представляешь, покорил самую высокую гору нашей планеты!

Василиса была в своих простеньких джинсах, свитере и красной курточке и выглядела очень уютно и мило. Джинсы она заправила в такие же красные резиновые сапожки, а длинную русую косу на этот раз спрятала под вместительную синюю бейсболку.

Мы уже почти дошли до Синего озера.

– А ты бы хотел жить в нашем городе всегда? – спросила Василиса.

– Да. Здесь мой дом, – ответил я. – Но я стану путешественником. Или журналистом. Я ещё не решил. Вообще-то, мне нравится изобретать разные полезные штуки.

Нам ещё оставалось несколько шагов до мостков, кстати, с них я и свалился в воду во время прошлых съёмок.

– А ты помирился с Леной? – Василиса тронула меня за локоть.

Я не знал, что ответить, потянулся за платком в карман своей джинсовой куртки, чтобы выиграть время, и нащупал шахматную фигуру – белого коня Гарика. И как он там оказался? И тут мне на помощь пришёл Лёха.

– Ну чего встали? Давайте уже! – крикнул он.

И пошло-поехало!

Рыба клевала так, словно только нас и ждала! Выражаясь рыбацким языком, практически каждый заброс приносил окунька.

Эрнесто громко хохотал – радовался удачной рыбалке.

Пётр с Нелькой принялись собирать хворост. Они развели костёр, повесили котелок и стали варить уху. Словно на скатерти-самобранке, появились пластиковые тарелки, стаканчики, бутылки с лимонадом. И всё это – из вместительного рюкзака художника!

– Пир на весь мир! – воскликнул Эрнесто.

И тут раздался знакомый грохот.

По шоссе на своём «Харлее» гнал Толян. Как он меня нашёл? Кто ему сказал? Мама ведь на дежурстве. Чутьё, наверное, байкерское. Он подъехал к берегу, но мотор не заглушил.

Мне ничего не оставалось, как подойти.

– Я не поеду, – сказал я.

– Да ты что, Вань?! – взмолился Толян. – Не наступай песне на горло!

– Тебя ведь пригласили, – сказал я. – А мне там делать нечего.

– Да как нечего? Бабулька огорчится! Мы с ней уже погоняли по шоссе, как малолетки! Не старушка, а кавалерист-девица! Вот послала за тобой! Приказала без тебя не возвращаться! Иначе, говорит, не будет никакой свадьбы! Ну, Вань! В последний раз!

– Я не могу, мне мама запретила.

Я хотел вернуться к нашей весёлой компании, но Тол ян схватил меня за локоть:

– Ты мне друг или не друг?

– Друг! – сказал я. – Извини, я правда не поеду.

– Друзей надо уважать, – услышал я за спиной.

Это был Эрнесто. Он улыбнулся Толяну и пригласил его отведать ухи.

– Настоящая кубинская уха, – засмеялся он. – Из русского озёрного окуня!

– Я-то поем! Благодарю! – Толян заглушил мотор. – А вот вы ему скажите, чтобы он со мной к старушке отправился! Ждёт она его! Самая уважаемая в этом городе бабулька! Ей сегодня девяносто стукнуло!

Мы попробовали ухи, она, и правда оказалась прекрасной, я такой никогда не ел, а Эрнесто попросил:

– Поезжай, Ваня. У тебя мама хорошая, она не будет ругаться.

– А откуда вы её знаете? – удивился я.

– Я написал портрет твоей мамы в больнице, – улыбнулся Эрнесто.

– Когда папа волнуется, всегда чьи-нибудь портреты пишет, – объяснила Нелька. – Вот наша мама рожала, а папа в это время сидел переживал. И познакомился с твоей мамой.

– Это самая чудесная медсестра, которую я знаю! – воскликнул Эрнесто. – У неё красивые глаза и доброе великодушное сердце!

– Ну что, поехали? – воспользовался моментом Толян.

– Ладно… – вздохнул я. – Уговорили. Только дайте мне самого большого окуня.

– Уха – обалденная! Настоящее топливо для байкера! – Толян сердечно потряс руку Эрнесто, и мы потопали к «железному другу», застывшему в ожидании.

– Сначала заедем домой, – сказал я.

– Без проблем, – ответил Толян. – Хоть на край света, а потом к бабульке. А зачем домой-то?

– Надо, – коротко бросил я.

Дома я открыл ящик письменного стола и секунду размышлял, стоит ли делать то, что я задумал.

– Стоит, – пробормотал я и взял свёрнутый в трубочку этюд.

Я положил его в рюкзак и вернулся к Толяну.

Через минуту мы гнали по трассе к особняку Соловья.

Глава 9

Дурачок!

Девяностолетие Глафиры праздновали прямо на лужайке перед особняком.

Мы немного опоздали, поэтому сразу же увидели всех, кто был на торжество приглашён, и, конечно, самого Соловья, Вику и юбиляршу.

Женщины были в бальных платьях. А мужчины, разумеется, кроме нас с Толяном, в строгих тёмных фраках.

Я покопался в памяти: «Бальное платье – это символ надежды юной трепещущей души или опытной женственности. Символ роскоши и праздности. Полу-прилегающий силуэт… струящийся покрой… длинные узкие или широкие юбки… Мех и перья… шёлк… оголённые плечи… серебристые бальные туфельки на каблучках… Фраки и накрахмаленные манишки кавалеров… белые галстуки-бабочки… чёрные лакированные туфли и белые перчатки…»

Мы появились в тот самый момент, когда открыли шампанское и пробка с громким хлопком улетела на крышу особняка. Я остановился. Я не мог сделать и шагу, когда увидел всю эту фантастическую праздничную компанию.

А теперь крепко держитесь за стулья, если вы на них сидите.

Среди гостей я с трудом, но всё-таки узнал: Елену Прекрасную, её отца – подполковника полиции – и маму-домохозяйку! Сан Саныча! Пупса! Нашу литераторшу с детьми и мужем-программистом! И… – это меня вообще добило – уборщицу нашей школы бабу Шуру!!!

Итого – чёртова дюжина, вместе со старушкой, её внуком Генкой и правнучкой Викой.

– Иди! – шепнул Толян и подтолкнул меня к Глафире, восседавшей в своём кресле на колёсиках перед просторным овальным столом.

Я протянул ей окуня.

– Поздравляю, – пробормотал я.

Ну не мог я так сразу, в одно мгновение, прийти в себя, потому что почти никого из присутствующих не ожидал здесь увидеть. Да ещё в таких бальных нарядах.

– А повеселее?! – проскрипела Глафира.

– Поздравляю! – ответил я повеселее и даже попытался улыбнуться как можно шире.

– Друзья мои! – Глафира подняла свою морщинистую руку. – Прежде чем шампанское польётся в бокалы, я хочу представить вам удивительного мальчугана, который, как никто другой, разукрасил мои тоскливые вечера прелестными народными сказками.

Как она гладко говорила! Никогда так со мной не беседовала.

– Прошу любить и жаловать! Иван! Мой юный друг! – она вернула мне окуня: – Ну ты рыбу-то на блюдо положи, а повар потом запечёт!

Я сделал, как она велела, все зааплодировали, заулыбались. А я, чтобы успокоиться, засунул руку в карман куртки и подержал в ладони белого шахматного коня. Волнение как рукой сняло.

– Можно, – я осмелел, – вы представите мне гостей?

– Запросто! – Глафира взмахнула рукой, словно дирижёр. – Слева направо! Гор Горыч – внук моего старшего брата от первой жены отца, то бишь внучатый племянник. Супруга его – Вера Петровна. Их очаровательная дочь Елена Прекрасная. Сан Саныч – недавно объявившийся родственник, совсем нас позабыл. Он сын моей младшей сестры Таськи. Между нами была разница в двадцать лет, и я нянчилась с ней годков до шестнадцати. Кто там дальше? Виктор Францевич Пупс – шурин моего внука Генки, брат его первой и единственной жены Наденьки. К великому горю, её больше с нами нет… Алина – племянница Сан Саныча, с детишками и мужем Вадиком. И, наконец, моя одноклассница… шучу-шучу, моя непутёвая доченька, а точнее, воспитанница – Шурочка. Нет ещё Горбуньковой, у неё детишки свинкой заразились. Они мне седьмая вода на киселе, дальняя родня. Ну чего встали, давайте угощайтесь! Нарезайте торты! У нас сегодня только сладкое! Но сколько! Вань, беги к столу!

Все шумно подошли к угощениям, стали разливать по бокалам шампанское и лимонад, улыбались, смеялись, а Лена делала вид, что видит меня впервые, но хитро так на меня при этом смотрела, мол, ну что, как тебе сидится в луже?

Ничего себе! То есть все они между собой родственники? И даже Горбуньковы?! И я про это не знал, даже не догадывался. Такого я не ожидал! Теперь-то всё станет ясно, если уснуть и проснуться через неделю. Само в голове выстроится.

– Кстати, – перебила ход моих рассуждений Глафира. – А где Иван?

– Я здесь, – удивился я.

– Да не ты! Иван, кинозвезда наша восходящая, – старушка нетерпеливо потёрла ладошки. – Почему опаздывает?

– Я ему звонил, – подал голос Сан Са-ныч. – Скоро будет, съёмка у него.

Да про кого это они? Про какого такого Ивана? Про Дракулу?!!

– Это который снимается во «Времени Чародея»? – спросил я.

– Угу, – кивнула Глафира.

– А кто он вам? – я ждал ответа.

Она молчала.

– Ну кто вам этот Иван?

– Да погоди ты! – отмахнулась старушка. – Никак не соображу! То ли внук племянницы, то ли племянник внука! Часто к нам заглядывает. Всё надеется клад отыскать! Ой, Вань, больно много разговоров! Когда пить-то будем за моё здоровье?

– Клад?! – вскричал я.

В этот-то момент Иван и появился. Тоже во фраке и при белой бабочке. Видно, семейная у них традиция – фрак и бабочка, а у некоторых ещё и пенсне. Эффектно, ничего не скажешь!

Он увидел меня и разулыбался. А потом наклонился к Глафире и чмокнул её в щёку.

Я вдруг сразу всё понял. Это он сундук утащил. Нашёл на чердаке, ещё перед тем как приехала съёмочная группа, и унёс. Может, где-то закопал даже. Только как это доказать?

Я отошёл в сторонку, ноги меня не держали. Я опустился на траву.

Все вокруг смеялись, пили шампанское за здоровье юбилярши, ели торты.

Про меня как-то забыли, и хорошо. Я сейчас ни на что не был годен.

Зазвучала музыка, объявили вальс. Пары закружились в танце. Было красиво. Я даже на минутку забыл про тайны и сенсационные новости, роившиеся в моей несчастной голове.

Рядом присела на корточки Лена.

– Ну чего ты? – спросила она. – Что с тобой?

Я молчал.

– Пошли? – она встала и протянула мне руку.

– Куда? – промямлил я.

– Пошли, – она мне никогда так не улыбалась.

Я встал и пошёл следом за этой девочкой в белом бальном платье. Мне даже показалось, что я её никогда раньше не видел.

Её развевающиеся на лёгком сентябрьском ветерке светлые волосы казались неземными.

Мы прошли в летнюю беседку.

Лена остановилась и повернулась ко мне.

Никого не было видно. Только слышались шелест листьев, звуки музыки, звон бокалов и приглушённый смех. Она посмотрела на меня, и я словно нырнул в Синее озеро.

– Поцелуй меня, – прошептала она.

Я не сдвинулся с места. Она подошла, приподнялась на цыпочки и поцеловала меня в губы.

– Мне про сундук рассказал Горбуньков, – она говорила очень тихо, но я слышал каждое слово. – Мы же с ним родственники и всегда дружили. Но родня – это родня, а школа – это школа. Меня папа попросил, чтобы я меньше болтала…

– О чём?

– Что мы с Горбуньковым двоюродные брат и сестра. У Сани отец – в тюрьме, за грабежи.

– У кого?

– У Сани Горбунькова. Его так зовут.

А я и забыл. Да, много чего я не знал и не помнил. Настоящая жизнь – это тебе не Интернет.

– Он меня водил на чердак, показывал сундук, – призналась Лена. – В тот день ты его забыл запереть и я взяла на память стеклянного зайца.

– Я вспомнил, что не закрыл сундук, – кивнул я. – Вернулся через час и запер. Но началась гроза. Мне пришлось задержаться.

– Мы были там и видели тебя. Мы спрятались за балкой.

– Сверкнула молния, и я заметил тень, – сказал я. – Тень твоей руки. Это я потом сообразил. Тогда я подумал, что это голубь… А книга? Ты хотела её сдать букинисту. Откуда она у тебя?

– Иван подарил, – ответила Лена. – Я решила продать её, чтобы купить Глафире подарок. Но не получилось. Букинист не взял эту книгу.

– Значит, Иван… – повторил я, словно эхо.

– Да, я и с ним дружу с детства, ведь он мой двоюродный дядя. С ним весело! – улыбнулась Лена.

– Книга, которую он тебе подарил, была из сундука. Это он его утащил.

Лена посмотрела на меня своими синими глазами.

Я пожал плечами:

– Он ведь не знал, что сундук нашёл я. И Глафира сказала, что Иван давно искал клад.

Лена помолчала, а потом рассказала:

– У нас в роду есть легенда. Что на сундуке спрятано золото.

– Как это НА сундуке? – переспросил я.

– Не знаю. И что это золото принесёт счастье только тому, кто не будет им владеть.

– Странно… – пробормотал я.

– Так передавали из поколения в поколение… А книга точно из сундука? Ты уверен?

– Да! И сундук у Ивана! Только он никогда не признается.

– Признается! – Ленка неожиданно улыбнулась своей колдовской улыбкой. – Как миленький. Если я спрошу. При всех. Пошли!

Мы вернулись на лужайку, где гости продолжали веселиться и плясать. Больше всех девяностолетию Глафиры радовались Вика с Толяном. Они танцевали как ненормальные.

– Тихо! – крикнула Лена. – У меня важное сообщение!

Музыку приглушили, но замолчали не сразу.

– Глафира! – Лена умоляюще посмотрела на старушку. – Скажи им!

– Цыц! – гаркнула бабулька. – Говори, солнышко.

– Иван, – решительно заявила Лена, ты нашёл сундук и где-то его спрятал. Где он? Ты мне подарил книгу из этого сундука. А ещё раньше сундук попал к Ване. И книгу эту он видел. И букинисту про неё рассказал. Так что отпираться бессмысленно. Где сундук?

Иван открыл рот и закрыл. А потом посмотрел на Соловья.

– Ген, – сказал он. – Твой выход.

Соловей пожевал губами. Он был немногословен.

– Всё в порядке, ба! – заверил он Глафиру.

– Нашли? – удивилась старушка. – И не сказали?! Где золото?! – Глафира приподнялась в кресле.

– В сундуке его не было! – воскликнул я. – И крышка дубовая! И сам сундук! И на сундуке его тоже не было!

– Плохо искал, – Соловей улыбнулся мне, как если бы улыбался Иванушке – дурачку. – Сундук-то окованный! Только не железом.

Глафира захихикала и, словно колдуя, произнесла заклинание:

– Стоит сыр дуб, в сыром дубу – ящик, в ящике – синь плат, в плате – золото!

И тут перед моим мысленным взором вырос стульчик Петра из сверхлёгкого материала, который он выкрасил под дуб. Выходит, и на сундуке перекрасили все эти полоски и петли! То есть он, что? Был окован золотом… выкрашенным под железо?!

– Вот почему я с таким трудом поднимал крышку! Золото – оно ведь очень тяжёлое! – воскликнул я и добавил: – За клад полагается двадцать пять процентов!

– Дурачок ты, Иванушка, – усмехнулся Соловей.

– Весь в тебя, папа, – ответил я.

– Не понял, – брови у него поползли вверх.

А я снял рюкзак (всё это время он был у меня на спине), достал этюд со свадьбой, развернул его и показал Соловью.

– Это ты, – сказал я. – А это моя мама.

Эпилог

Полцарства за коня

Вот и вся история.

Почти вся.

Вы, наверное, ожидали чего-то невероятного, но, как говорится, терпение и труд всё перетрут. Потерпите ещё немного, не заглядывайте в самый конец моей сказочки. Нет, разумеется, всякое дело концом славится. Конец – делу венец, и дело без конца – что кобыла без хвоста. Только по мне, так само дело – в удовольствие. Сам процесс. Ну об этом я уже говорил.

Знаете, чем славились викинги? Не своими победами, а тем, как они к победе шли. Вот они приплывали на своём корабле, человек сто, и, если получали яростный отпор, разворачивались и уходили. Берегли друг друга, потому что каждый из команды был на вес золота. Если погибал один, его невозможно было никем заменить.

Это мудро.

Но не всегда. Ты пришёл, увидел и сделал. И даже если это угрожает твоей жизни или ты рискуешь потерять уважение других, ты всё равно делаешь. Потому что риск – благородное дело. Я думаю, и викинги рисковали. Иначе они не открыли бы Америку ещё задолго до Колумба.

К чему это я?

А какая разница? Вы ж привыкли к моей болтовне? Ну а кто не привык, тот эту книгу и не дочитал. И ничего страшного. Ведь с тобой те, кто верит в тебя и кому ты интересен.

А теперь, как говорится, о погоде.

С тех событий, о которых я рассказал, прошло почти полтора года.

Эрнесто давным-давно вернулся на Кубу с картинами про современную Россию. Они были выставлены в Гаванском университете и очень понравились не только простым кубинцам, но и руководителям страны, наверное, и команданте Фиделю Кастро, если он посетил выставку. Работы Эрнесто не могут не вызывать восхищения, потому что он весельчак и таких радостных и ярких картин я в своей жизни никогда не видел.

Нелька пошла в шестой класс и проучилась до конца учебного года вместе с Лёхой. Но летом уехала на Кубу с мамой и сестрёнкой Ритой, которая очень похожа на Эрнесто жизнерадостным характером и большими весёлыми глазами.

У Лёхи появился комп. Каждый вечер он назначает Нельке свидание в скайпе, они болтают обо всём на свете и даже по ночам выходят на связь. Вообще, Кощея не узнать. Его снова взяли в бокс. А недавно Лёха Ко-щин завоевал золото на областном чемпионате по боксу среди юниоров. Кстати, Ручкин у него в секундантах, тоже пошёл в боксёры и уже получил второй разряд. Успел за год выиграть десять боёв. Талантливый пацан.

Художник Пётр улетел в Непал, к буддистам, общаться с небесными шаманами и писать картины для души и о душе. И нам советовал продолжать заниматься живописью.

Дед Кощея Прохор Петрович всё-таки отправился на пенсию и выращивает у себя в саду кубинские вечнозелёные деревья гуайява.

Гороховы совершенно не изменились. Как были Гороховыми, так ими и остались: шумят, спорят, но без них было бы слишком тихо.

Толян с Викой сыграли свадьбу, которая получилась бы шумной и многолюдной, да только Толян увёз свою любимую на байке в неизвестном направлении и вернулись они, как и полагается, только через месяц. Медовый.

Гренадерша и Пупс тоже поженились. Бухгалтер больше никому голубых роз не дарит, с Кенгуру из Австралии не общается, готовит по вечерам ужин и только о своей жене-красавице и рассуждает. Я слышал, как однажды он бормотал: «Гром гремит, земля трясётся! Ангелиночка несётся на высоких каблуках, в гренадерских сапогах!»

У Сани Горбунькова отец вернулся из тюрьмы. Они переехали в другой город. В какой, не сказали. В Интернете я Горбунькова пока не нашёл.

Сан Саныч снова в Москве. Написал новую книгу и назвал её «Синие глаза и рыжие макушки». Ничего так. Я прочитал.

И даже себя узнал. В Инете сообщили, что скоро по книге будут снимать фильм.

Алина Николаевна вернулась из декрета, преподаёт нам литературу. Иногда она берёт с собой на уроки Вальку и Маньку, и мы с ними нянчимся. А муж-программист Вадик ждёт их под окнами и бросает в окно камешки.

Василиса стала волонтёром, дружит с Вадиком Пирожковым, ухаживает не только за своей бабушкой, но и за другими старичками.

Баба Шура как-то раз поймала меня в школьном коридоре, приложила палец к губам и подмигнула, мол, ты ничего у Соловьёвых не видел, не слышал. Потом села на метлу и вылетела в окошко. Шучу. Не было этого.

«Ока» оказалась проектом Гор Горыча Прекрасного. Это не призрак, а обычный автомобиль с компьютерным обеспечением, который управляется дистанционно. Вообще-то, такую технику используют в разведывательных целях. Зачем она понадобилась подполковнику полиции Прекрасному, не совсем ясно. Может, шугать жуликов, хотя у нас в Синеграде их днём с огнём не сыщешь.

Как сказал Чёрный Кот, посетив меня в одном из моих сновидений:

– Чужая душа не потёмки, а клад! Главное его вовремя отыскать!

Кстати, Чёрный Кот, я назвал его Сократом, теперь живёт у нас дома и всё так же любит посидеть ночью под моим окном, посверкать жёлтым глазом.

Ну а теперь о главном.

Помните, в тот день, у юбилярши Глафиры, Соловей хмыкнул и сказал:

– Дурачок ты, Иванушка.

А я ответил:

– Весь в тебя, папа, – и показал ему этюд со свадьбой. – Это ты, а рядом моя мама. Почему вы расстались?

Соловей уставился на рисунок и никак не мог отвести от него выпученных от изумления глаз.

– Давай, – подбодрил я его, – рассказывай!

Наверное, я глупо себя вёл. Такие дела при всех не обсуждаются. Но мы никого не видели в тот момент. Словно все остались в каком-то другом измерении, а мы перенеслись далеко назад, в прошлое.

– Я встретил другую женщину… Надю, – сказал Соловей.

– И вот так вот взял и бросил маму? Прямо после свадьбы?

– Да, – ответил он. – Увидел, полюбил и понял, что Надя – моя судьба. И уехал вместе с ней в Москву. С ней и с Викой. Ей тогда было четыре года. Она мне не родная дочь. Но любит, как…

– Родного отца! – закончил я за него.

А как же быть со мной?

– Мы никогда больше не виделись с Машей. Я не знал, что она родила сына.

– Теперь вот знаешь.

– Когда у тебя день рождения?

– Тридцать первого декабря. Через семь месяцев после того, как ты сбежал, я появился на свет. Зачем ты приехал через столько лет?

– Надя умерла… Вот и вернулись… Там делать уже нечего…

– А здесь, значит, есть что?

– Взрослый ты у меня, сын.

– Взрослее некуда, я ж без отца вырос. Приходится своей головой думать.

Он только тогда поднял глаза и посмотрел на меня. Взгляд у него был спокойный и совсем не виноватый.

– Жизнь, – сказал он, – твоё отдаст, если будешь с умом.

– Двадцать пять процентов? – спросил я.

Соловей улыбнулся.

Очень знакомая у него улыбка. Где-то я её раньше уже видел. Может быть, в зеркале?

Я засунул руку в карман и нащупал шахматного коня.

Я показал его Соловью и сказал:

– Лена мне рассказала легенду вашего… нашего рода. Что сундук – золотой. И что золото принесёт счастье только тому, кто не будет этими сокровищами владеть. Этот конь стоит дороже, чем всё золото мира. Но я его обменяю на то, что причитается мне. Ты же сам сказал, что жизнь моё отдаст, если буду с умом.

Соловей взял у меня коня и пошёл в дом.

Через месяц Гарику сделали операцию. Денег от моей доли клада хватило с лихвой.

А летом следующего года мы с ним собрались в горы. Мама с Розой Максудовной очень волновались, но Гарик показал им альпеншток и успокоил:

– Он меня больше никогда не подведёт. Да и Ваня со мной.

Мы нафоткали в горах полторы тысячи снимков. Я теперь фотографировал на отличный профессиональный фотоаппарат. Мне его прислали из Австралии. Ведь мои фотки, те самые, с мамой и вишнёвым деревом, заняли третье место на международной выставке. Кроме фотоаппарата я получил штатив и ноутбук.

А ещё мне неплохо заплатили за «Время Чародея». В главной роли меня так и не сняли, потому что актёр, болевший свинкой, всё-таки выздоровел. Но некоторые кадры со мной в фильм попали.

Как ни странно, я совсем забыл про рукопись волшебника. Но недавно дочитал её до конца. Многое, конечно, непонятно, потому что записи обрывистые. Может, вам они о чём-то расскажут.

…Как можно соединить в Единое то, чего нет? Зло без добра… добро без зла… К тому же, кто сказал, что зло не может существовать без добра, а добро без зла? Я глубоко ошибался. Но если попробовать одно из зол обратить в добро? К примеру, болезнь короля. Дать ему выздороветь и, таким образом, совершить доброе дело?..

…Сегодня меня посетил Чёрный маг Этхей! Он требует, чтобы я засучил рукава и взялся за его проблемы, раз уж я перестал выполнять работу Белого мага во всём её объёме! И добавил, что так решил Единый Совет Белых и Чёрных чародеев! Но я не могу тратить своё драгоценное время на всякую ерунду!

…Разум покидает душу мою! Я самый несчастный из несчастных, когда-либо пришедших на эту землю! Этхей настаивает, чтобы я отправился в прошлое и вернул на поле брани некоего трусливого капитана, бросившего свой отряд во время боя! И капитаном этим является, о горе мне, будущий дед Кристины! Но если я верну его на поле брани, капитан погибнет! Вражеская пуля пронзит его сердце, и он никогда не станет отцом, а тем более дедом… А значит, моя любимая не родится, не появится на этот свет и мы никогда не встретимся! Что же делать? Где справедливость?!

…Король выздоравливает! Его Величество назначил меня придворным лекарем. Но я не выполнил пожелания Этхея, и Единый Совет Белых и Чёрных чародеев постановил лишить меня волшебной силы.

Если через месяц я не одумаюсь, Сила Волшебства покинет меня!..

…Король прогнал меня со службы, потому что я не вылечил его любимого пса, когда он потерял нюх. Ох уж мне эти монархи!

…Я разучился летать. Я больше не волшебник…

…Мы с Кристиной любим друг друга всё так же, как и раньше. У нас свой домик на берегу озера. Я рыбачу, а она ждёт ребёнка и говорит, что у нас будет дочь.

Мы счастливы.

Тридцать первого декабря, в день моего четырнадцатилетия, отец позвонил мне на мобильник и пригласил вместе с мамой в кафе. Мама не отказалась. Мы пошли.

Я позвал Лену. Выяснилось, что мы с ней не такие уж и близкие родственники. То есть мы, вообще, друг другу не родственники, хоть у нас и есть общая родня.

Ленка-то – дочка внучатого племянника со стороны сына первой жены отца Глафиры, то есть Глафире этот брат родным не был, а я-то ей – родной правнук!

Правда, Лена на полгода старше меня.

– Но это ничего, – сказала она. – Ты младше, но умнее, хоть и Дурачок. Ты же у нас в Интернете кто? Иванушка Первый! Амбиций – выше крыши…

Ну что такое амбиции, я писать не буду. Кто не знает, загляните в Инет.

Р. S. Кстати! Я изобрёл полувечный чип!

Content

Карен Арутюнянц
Иванушка Первый, или Время чародея

Часть первая Зеркальце

Глава 1 В некотором царстве

Глава 2 Познаете то, чего не было доселе

Глава 3 Скольких красавиц спас рыцарь?

Глава 4 Синяки украшают мужчину

Глава 5 Горе луковое

Глава 6 У нас в стране почти все такие

Глава 7 Улыбка спасёт мир

Глава 8 Прописная истина

Глава 9 Свет мой, зеркальце, скажи…

Часть вторая Сундук

Глава 1 Страдания, которые мы выдумываем

Глава 2 Малиновый звон

Глава 3 Жёлтые огоньки Чёрного Кота

Глава 4 Жизнь – карусель!

Глава 5 Бурная жизнь

Глава 6 Розы из Австралии

Глава 7 Дублёр

Глава 8 Сплошные загадки

Глава 9 Тени

Часть третья Золото

Глава 1 День, отклонившийся от потока времени

Глава 2 Волшебный дар

Глава 3 Этюд на память

Глава 4 Вот уже тают призраки ночи…

Глава 5 Сказал «а», говори и «б»

Глава 6 Победы, ничьи, поражения…

Глава 7 Доброе великодушное сердце

Глава 9 Дурачок!

Эпилог

Полцарства за коня