Джеймс Клавелл

Гайдзин. Том 2

JAMES CLAVELL

Gai-Zin

© James Clavell, 1993

© Куприн Е., перевод на русский язык

© Издание на русском языке, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2008

* * *

Книга третья

32

Иокогама

Суббота, 29 ноября

– Мы обогнали флот два дня назад, мистер Малкольм, Джейми, – добродушно произнес капитан клипера, в глубине души потрясенный переменой, произошедшей с Малкольмом, которого он знал с пеленок и с которым совсем недавно, каких-нибудь три месяца назад, он шутил и смеялся в Гонконге за бокалом виски: желтовато-бледное изможденное лицо, странный отрешенный взгляд, эти трости, без которых он теперь не мог не только ходить, но даже стоять. – Мы шли под всеми парусами, шестибальный ветер дул нам прямо в корму, неслись как угорелые; они же никуда не спешили, и правильно делали, потому что никак им не след терять хоть одну из этих посудин с углем, которые они тащили на буксире. Его звали Шилинг, и он только что прибыл на берег со своего корабля «Танцующее Облако», появившегося в Иокогаме совершенно неожиданно. Этому высокому бородатому человеку с обветренным лицом было сорок два года, двадцать восемь из них он служил «Благородному Дому». – Мы просто поприветствовали их, не снижая хода.

– Чаю, капитан? – спросил Макфэй, механически наполняя его чашку: из долгого общения он знал, что это был любимый напиток капитана. В море он пил его постоянно, днем и ночью, тяжело нагружая чашку сахаром и концентрированным молоком. Они сидели в комнатах Малкольма за большим столом, и, как и тайпэн, Джейми едва слушал, приковавшись взглядом к запечатанному пакету с почтой под мышкой у капитана: на пакете был оттиснут герб «Благородного Дома».

Левая рука, которой Шилинг прижимал мешок, оканчивалась крюком. Когда он был гардемарином и они поднимались по Янцзы с грузом опиума, пираты из флота «Белого Лотоса» окружили их лодку, и в схватке ему отсекли левую кисть. После сражения он был награжден за проявленную храбрость. Его обожаемый идол, Дирк Струан, вернул его, калеку, к жизни, а потом приставил к главному капитану всего флота компании Горбуну Орлову, распорядившись, чтобы тот обучил его всему, что знал сам.

Шилинг фыркнул с широкой улыбкой и сделал большой глоток.

– Отлично, Джейми! Конечно, я бы предпочел изрядную порцию виски, но с этим придется обождать до Гонолулу – я планирую отплыть без промедления, здесь появился, только чтобы…

– Гонолулу? – произнесли Струан и Джейми почти в голос. Обычно их клипера, летевшие через Тихий океан в Сан-Франциско, чтобы потом тут же пуститься в обратный путь, там не останавливались.

– А какой у вас груз? – спросил Малкольм, едва не добавив по привычке «дядя Шилли» – так он звал его в добрые славные дни своей юности.

– Обычный, чай и пряности для Фриско, но у меня приказ сначала доставить почту нашим агентам на Гавайях.

– Приказ матери?

Шилинг кивнул, и его серые глаза доброжелательно посмотрели на него. Он уловил колючие нотки в голосе молодого человека, зная отчасти о той проблеме, которая существовала между матерью и сыном – помолвка Малкольма и ее противодействие этому браку были главной темой всех пересудов в Гонконге, но ему было строжайше приказано не заговаривать об этом.

– Как там дела, на Гавайях? – спросил Струан, чувствуя новый укол беспокойства. – Она говорила что-нибудь?

– Нет, миссис Струан просто приказала мне остановиться там.

Порыв ветра загремел ставнями кабинета. Они выглянули в окно. Клипер с тремя косыми мачтами стоял на якоре в заливе, красиво и легко качаясь на невысокой волне, готовый поднять паруса, чтобы скоро вновь ринуться в море и оседлать попутный ветер, или встречный, или своенравно-дикий – любой, какой ждал его впереди. Все трое, как паруса ветром, наполнились гордостью, а у Шилинга потеплело на душе от сознания, что он управляет таким королем морей и океанов. Он повернулся к Малкольму и почесал шею концом крюка.

– Сюда мне приказали зайти по той же причине: почта! – Он передал им пакет. – Могу я получить расписку?

– Разумеется. – Малкольм кивнул Джейми, который тут же начал ее писать. – Каковы последние новости?

– Я бы сказал, большую их часть вы найдете внутри, но я привез также свежие газеты, и гонконгские и лондонские – эту пачку я оставил внизу, в вашей конторе. – Шилинг глотнул чаю, ему не терпелось выйти в море. Это будет его четвертый заход на Гавайи за все годы, и он помнил красоту тамошних девушек и их редкую, всегда полную радости и любви природу и почти полное презрение к деньгам, что так отличало их от Гонконга, Шанхая или любого другого места, где ему доводилось бывать. В этот раз я куплю там немного земли, тайно. Под другим именем. На следующий год, когда придет мне время выходить в отставку, это будут Гавайи, именно туда я отправлюсь, и ни одна душа об этом не узнает. Мысль о том, что он уедет навсегда, бросив в Лондоне жену, которая извела его своей воркотней и вечными жалобами, и алчных, ненасытных детей, «папа купи мне то, папа купи мне это», – не то чтобы ему часто выпадало их видеть, – доставила ему удовольствие.

– Я имею в виду местные новости из Гонконга, – повторил Струан.

– О. Ну, во-первых, со здоровьем у вас в семье все благополучно, и миссис Струан, и брат, и сестры, правда, вот маленький Дункан опять сильно простудился, как раз когда я отплывал. Что же до Гонконга, то скачки хороши, как всегда, и пища тоже, заведение миссис Фортерингилл процветает, несмотря на спад, «Благородный Дом» идет своим курсом, ну, да вы об этом больше меня знаете, хотя, как обычно, ходят слухи, что не все больно хорошо, вероятно, это торговый дом Брока их распускает, только это все дело обычное и тут ничего никогда не меняется. – Он поднялся. – Сердечное вам спасибо, мне пора, нужно не пропустить отлив.

– Неужели вы не останетесь хотя бы отобедать с нами?

– Нет, спасибо. Не след мне задер…

– Что за слухи? – резко спросил Малкольм.

– Ничего, что стоило бы повторять, мистер Малкольм.

– Почему бы вам не называть меня «тайпэн», вместе со всеми остальными? – с раздражением произнес Малкольм, снедаемый страхом перед тем, что могло оказаться в пакете. – Я ведь тайпэн, не так ли?

Выражение лица Шилинга не изменилось, Малкольм нравился ему, он им восхищался и ему было жаль этого юношу, на чьи плечи легла такая тяжелая ноша.

– Да, так оно и есть, и вы правы, пора бы мне забросить это «мистер Малкольм». Но только, прошу прощения, ваш батюшка сказал в точности то же самое, когда стал тайпэном, через несколько дней после того, как тайфун убил тай… убил тайпэна, мистера Дирка. Как вы знаете, он был для меня особенным человеком, и я спросил у своего капитана, капитана Орлова, нельзя ли мне поговорить с мистером Кулумом, и он сказал, что, мол, пожалуйста. Так вот я и сказал вашему батюшке, что я всегда звал мистера Дирка тайпэном и, в качестве особого одолжения, не разрешит ли он мне называть его просто «сэр» или «мистер Струан». Он сказал, что можно. Это было как бы особое одолжение. Нельзя ли, чтобы то же…

– Мне говорили, что капитан Орлов называл моего отца тайпэном, а ведь мой дед был для него таким же особенным, может быть, даже больше, чем для вас.

– Это правда, – сказал капитан, стоя с прямой спиной. – Когда капитан Орлов пропал, ваш батюшка поставил меня командовать всем флотом. Я верой и правдой служил вашему батюшке, как послужу и вам, и вашему сыну, если доживу до тех пор. В качестве особого одолжения, пожалуйста, нельзя ли, чтобы все было так же, как с вашим батюшкой?

Шилинг был более чем ценной фигурой для «Благородного Дома». Все трое хорошо знали это. Знали и о его непреклонности. Малкольм кивнул, но все равно почувствовал себя глубоко уязвленным.

– Благополучного вам плавания, капитан.

– Благодарю вас, сэр. И… и удачи вам, мистер Струан, во всем. И вам, Джейми.

– Он повернулся и направился к двери, а Малкольм тем временем сломал печать на пакете, но прежде чем капитан успел коснуться дверной ручки, дверь открылась. На пороге стояла Анжелика. Капор, темно-синее платье, перчатки, зонтик от солнца. Она лучилась так, что у всех трех мужчин перехватило дыхание.

– О, прости, cheri, я не знала, что ты занят…

– Да нет, все хорошо, входи. – Малкольм неуклюже поднялся на ноги. – Позволь представить тебе капитана Шилинга с «Танцующего Облака».

– Ла, мсье, такой роскошный корабль, вам очень повезло.

– Да, да, так оно и есть, мисс, – сказал Шилинг, улыбаясь ей в ответ. Клянусь Господом, подумал он, не встречавшийся с нею раньше, кто стал бы винить Малкольма? – Всего доброго, мисс. – Он отдал честь и вышел, уже против своей воли: теперь он с удовольствием задержался бы ненадолго.

– Прости, что отрываю тебя, Малкольм, но ты просил зайти за тобой перед обедом, сегодня мы обедаем у сэра Уильяма, и ты не забыл, что сегодня днем у меня также урок фортепиано с Андре, и я договорилась, что в пять часов нам сделают дагеротип. Привет, Джейми!

– Наше с тобой изображение?

– Да, ты помнишь того смешного итальянца, который прибыл на сезон с Гонконга с последним пакетботом, он их и изготовляет, и он гарантирует, что мы получимся очень красиво!

Тревоги Малколма отступили куда-то на второй план, и он каждой своей частичкой ощущал ее присутствие, обожая ее до безумия, хотя расстался с ней всего лишь час назад – кофе в его комнатах в одиннадцать, порядок, который она завела и который доставлял ему огромное наслаждение. Ему казалось, что за последние две или три недели ее любящая нежность расцвела еще больше, хотя она проводила много времени катаясь верхом, стреляя из лука, занимаясь фортепиано, планируя званые ужины и вечера, делая записи в дневнике или составляя письма – обычное времяпрепровождение для всех них. Но каждый миг, который она проводила с ним, она была настолько внимательна и нежна, насколько этого только можно было ожидать от женщины. Ее любовь и его страсть к ней росли день ото дня, сила этих чувств была непреодолима.

– Обед назначен на час, дорогая, сейчас же лишь самое начало первого, – сказал он и, как ему ни хотелось, чтобы она осталась, добавил: – Ты не дашь нам еще несколько минут?

– Разумеется. – Она грациозно, словно танцуя, скользнула к нему через кабинет, поцеловала его и прошла к себе в соседние покои. Тонкий аромат ее духов остался в качестве восхитительного напоминания.

Его пальцы дрожали, когда он сломал последнюю печать. Внутри оказались три письма. Два от его матери: одно для него, второе для Джейми. Третье письмо было от Гордона Чена, их компрадора и его дяди.

– Держи, – сказал он, протягивая Джейми его письмо, сердце бешено колотилось у него в груди, и он от всей души жалел, что Шилинг привез их. Его два письма жгли ему пальцы.

– Я оставлю тебя пока, – ответил Джейми.

– Нет. Скверным новостям нужна компания. – Малкольм поднял глаза. – Открой свое. – Джейми подчинился и быстро прочел его. Его лицо покраснело. – Что-нибудь личное, Джейми?

– Здесь сказано: «Дорогой Джейми», – она впервые за последние годы воспользовалась этой старой формулой в письме ко мне, – вы можете показать это моему сыну, если пожелаете. Я посылаю Альберта Мак-Струана из нашей конторы в Шанхае сразу же, как только смогу это устроить. Вы должны сделать его своим заместителем и научить всему, чему можете, относительно всех наших операций в Японии, с тем, чтобы, если только не произойдут две вещи, он мог безболезненно для компании принять у вас дела, когда вы покинете торговый дом Струанов. Первая из этих вещей заключается в том, что мой сын будет в Гонконге до Рождества. Вторая – вы будете сопровождать его». – Джейми беспомощно посмотрел на него. – Это все. Только подпись.

– Это не все, – произнес Малкольм, его собственное лицо горело. – Как только Альберт прибудет, он может с тем же успехом проваливать отсюда.

– Не будет беды, если он побудет здесь несколько дней, посмотрит, что и как. Он хороший парень.

– Мать… я никогда не думал, что она может быть такой жестокой: если я не подчинюсь и не бухнусь ей в ноги, ты будешь уволен. А? – Взгляд Малкольма скользнул к бюро. Последние несколько недель он предпринимал огромные усилия, чтобы ограничить прием лекарства одним разом в день. Несколько раз это у него не получилось.

Умеренная доза лауданума, Малкольм, – сказал ему Бэбкотт, – является панацеей от любой боли. – Он настоял на том, чтобы Малкольм показал ему то, что он принимал, не для того, чтобы забрать у него лекарство, просто проверить содержимое. – Эта штука довольно крепкая. Помни, это не излечит тебя, а некоторые люди могут впасть в зависимость от такого настоя.

– Только не я. Мне он нужен против боли. Если вы остановите боль, я брошу пить лекарство.

– Извините, дружище, я бы очень хотел помочь, но пока не могу. Ваши внутренние органы серьезно пострадали, не слишком серьезно, хвала Создателю, но все же пройдет время, пока они залечатся.

Слишком много времени, думал Малкольм, неужели все обстоит хуже, чем Бэбкотт готов признать? Он посмотрел на письма, вскрывать их не хотелось. Это грязный трюк с ее стороны использовать Джейми, чтобы сильнее надавить на меня. Это гнусно.

– Она имеет определенные права, – заметил Джейми.

– Тайпэн я, а не она. В завещании отца все четко сказано. – Голос Малкольма звучал тускло, мысли разбредались. – Похоже, что дядя Шили был прав: этот титул необходимо заслужить, не так ли?

– Ты тайпэн. – Это было сказано с теплотой, хотя Джейми и знал, что это неправда. – Странно, что он вдруг заговорил об Орлове, я уже много лет о нем не вспоминал. Интересно, что с ним случилось.

– Да, – рассеянно произнес Малкольм. – Бедняга стал меченным, после того как разметал по волнам корабль Первого Сына Ву Сун Чоя. Орлов совершил глупость, когда один сошел на берег в Макао. Должно быть, его схватили пираты «Белого Лотоса». Макао – опасное место, оттуда легко проникнуть в Китай, а у «Белого Лотоса» всюду глаза и уши. Не хотел бы я оказаться в их черном списке… – Он умолк, не договорив. Потом опустил глаза на письма, погруженный в свои мысли.

Джейми ждал. Затем произнес:

– Крикни мне, если понадоблюсь. Я пойду займусь остальной почтой. – Он вышел.

Малкольм не слышал, как дверь закрылась за ним. В конце письма его матери стоял постскриптум «Я люблю тебя», значит, никакого секретного послания в нем не было:

Мой дорогой, любимый, но заблудший сын, я намеревалась приехать с «Танцующим Облаком», но в последний момент решила остаться, потому что Дункану стало хуже, у него опять круп. Возможно, то, что я хочу сказать, даже лучше изложить на бумаге, тогда не возникнет никаких неясностей.

Я получила твои сумасбродные письма о том, что ты будешь, а чего не будешь делать, о твоей «помолвке», Джейми Макфэе, мисс Ришо и так далее – и о пяти тысячах ружей. Я немедленно написала и отменила этот непомерный заказ.

Пришло время для открытых решений. Поскольку тебя здесь нет и ты не собираешься делать то, о чем я прошу, я приму их сама. Для твоей конфиденциальной информации: я имею такое право.

Когда твой отец умирал, бедный человек, времени ждать твоего возвращения не было, поэтому, чуть ли не с последним дыханием, он de facto сделал меня тайпэном в соответствии со всеми условиями, оговоренными в Завещании Дирка Струана – некоторые из них ужасны, – в соблюдении каждого из которых необходимо поклясться перед Богом до того, как ты узнаешь о них, и которые должны передаваться только от тайпэна к тайпэну. В то время мы ждали, что ты немедленно вернешься и я сразу же передам тебе власть. Один из законов Дирка гласит: «Долг тайпэна состоит в том, чтобы клятвенно подтвердить свою веру в пригодность своего преемника». В данный момент я не могу этого сделать в отношении тебя. Все это, вместе с тем, что последует ниже, опять же предназначено только для твоих глаз – придание этого огласке повредит дому Струанов, поэтому сожги письмо сразу же, как прочтешь его.

С сегодняшней почтой в Шотландию я предложила пост тайпэна твоему двоюродному брату Локлину Струану, сыну дяди Робба, оговорив при этом четыре условия: первое, что он немедленно прибудет в Гонконг и будет готовиться здесь три месяца – как тебе хорошо известно, он прекрасно знаком с операциями нашего дома, лучше, чем ты, если говорить о Великобритании, хотя в целом ты гораздо больше подходишь на этот пост и лучше подготовлен; второе, он соглашается держать все это в секрете; третье, в конце испытательного срока, как перед Богом, я сделаю окончательный выбор между им и тобой, мое решение, разумеется, будет обязательным; четвертое, что, если ты одумаешься, он соглашается, что я должна выбрать тебя, но он станет следующим тайпэном, если у тебя не будет сыновей, Дункан будет наследовать ему.

Одуматься для тебя, мой сын, означает без промедления вернуться в Гонконг, в самом крайнем случае не позже Рождества, одному, не считая Джейми Макфэя (и доктора Хоуга, если ты пожелаешь иметь его рядом), для обсуждения твоих планов на будущее, исполнения неотложных обязанностей и подготовки к той должности, на которую тебя прочили с самого твоего рождения. Если ты покажешь себя удовлетворительно, я сделаю тебя тайпэном в тот день, когда тебе исполнится двадцать один, 21 мая.

Я показала это письмо Гордону Чену и попросила его дать комментарии там, где это необходимо – наш компрадор должен, ДОЛЖЕН, по закону Дирка, участвовать в передаче власти. Твоя преданная мать.

P. S. Я люблю тебя и добавочный P. P. S.: Благодарю тебя за новости из парламента о еще одной из их обычных глупостей (полученные странным образом через посредство нашего архиврага Грейфорта. Берегись его, он замышляет недоброе, но, с другой стороны, ты знаешь это лучше меня). Да, до нас тоже дошли слухи, хотя губернатор отрицает, что ему что-либо известно об этом. Я уже написала нашим парламентариям об этих слухах и предложила положить конец подобной ерунде, если они окажутся правдой, а также в Бенгалию, чтобы предупредить их. После получения твоего письма я написала им еще раз. Тебе действительно пора возвращаться домой и приступать к исполнению своего долга и решению наших постоянно растущих проблем.

– Долга! – вскричал Малкольм, упершись взглядом в стену, скомкал письмо и со всех сил запустил им в нее, резкое движение причинило ему боль. Он поднялся на ноги, ринулся к бюро. Маленькая бутылочка содержала его вечернюю дозу. Он одним глотком осушил ее, с громким стуком поставил на дубовую крышку, выругался, доковылял до кресла и почти упал в него.

– Она не может! Не имеет права! Эта… эта сука не может так поступить! «Вернуться одному» означает только то, что я должен вернуться без Эйнджел, чтобы «обсудить»… я не собираюсь этого делать и не позволю ей вмешиваться… – он продолжал наполовину мысленно наполовину вслух сыпать проклятиями, пока опиат не вошел в его кровь и не наступило мертвящее успокоение.

Через некоторое время он заметил второе письмо, от компрадора Гордона Чена, сводного брата его отца, одного из многих незаконнорожденных детей Дирка Струана.

– Мы знаем о трех, – произнес он вслух.

Мой дорогой, дорогой племянник! Я уже писал о том, с каким прискорбием узнал о твоем плохом йоссе, ранах и происшествии. Еще горше мне слышать об отчужденности, возникшей между тобой и твоей матерью, которая обещает стать опасной и могла бы разрушить наш «Благородный Дом» – посему мой долг объяснить тебе все и дать совет. Она показала мне свое письмо к тебе. Я не показывал ей своего, и не буду этого делать. В своем я ограничусь лишь тем, что касается должности тайпэна, и кроме этого дам тебе свой очень личный совет по поводу девушки: будь китайцем.

Факты: хотя ты формально являешься наследником моего сводного брата, твоя мать совершенно справедливо указывает, что ты не прошел обязательных церемоний, аттестаций, не принес клятв и поставил подписей, указанных в Завещании моего досточтимого отца, которые являются необходимыми, прежде чем ты сможешь стать тайпэном, и которые признаются действительными только в том случае, если они лично засвидетельствованы и письменно подтверждены как выполненные в соответствии с Завещанием текущим компрадором компании, который должен происходить из моей ветви дома Ченов. Только тогда избранный становится тайпэном.

Перед смертью твой отец действительно сделал твою мать тайпэном. Это было сделано как подобает, во всех деталях. Я был тому свидетелем. Она – тайпэн по закону и имеет власть распоряжаться «Благородным Домом». Это правда, что твои отец и мать ожидали, что власть будет передана тебе без промедления, но она права и в том, что одна из обязанностей тайпэна засвидетельствовать перед Богом пригодность своего преемника, правда и то, что «Благородный Дом» управляется только теми решениями, которые принимает тайпэн, будь он мужчиной или женщиной, особенно в отношении выбора преемника и времени передачи власти.

Мой единственный совет: будь мудр, проглоти свою гордость, возвращайся немедленно, кланяйся, кланяйся и кланяйся, прими «испытательный» срок, вновь стань послушным сыном, почитающим своих предков, ради блага нашего Дома. Повинуйся тайпэну. Будь китайцем.

Малкольм Струан застывшим взглядом смотрел на письмо, его будущее – в руинах, прошлое – в руинах, все переменилось. Значит, она тайпэн! Мать – тайпэн! Если так говорит дядя Гордон, значит, это правда! Она обманом украла у меня мое право первородства, она сделала это, моя мать.

Но разве не к этому она стремилась все эти годы? Разве она не делала всегда всего необходимого, чтобы подчинить себе отца, меня, всех нас – где лестью, где мольбами, где слезами, где интригами. Эти ее сводящие с ума молитвы всей семьей и церковь дважды по воскресеньям, мы как на веревке тащимся следом, хотя одного раза более чем достаточно. А выпивка! «Пьянство есть мерзость» и чтение цитат из Библии весь день напролет до состояния полного безумия, никакого веселья в нашей жизни, неукоснительное соблюдение Великого и всех остальных постов, беспрестанное воспевание гениальности Дирка Струана, черт бы его побрал, вечные причитания, какой, мол, ужас, что он умер таким молодым, – и никогда ни словом не обмолвилась о том, что он погиб в тайфуне, сжимая в объятиях свою китайскую любовницу – факт, который был тогда и остается сейчас самым громким скандалом во всей Азии, – и вечные проповеди о греховности плоти, слабость отца, смерть сестры и близнецов…

Он вдруг сел прямо в своем кресле с высокой спинкой. Безумие? Именно! – подумал он. Не смог бы я упрятать ее в сумасшедший дом? Может быть, она действительно больна. Согласился бы дядя Гордон помочь мне… Ай-й-йа! Это я сошел с ума. Это я…

– Малкольм! Время обедать.

Он поднял глаза и увидел себя, увидел, как он разговаривает с Анжеликой, говорит ей, как она красива, но не будет ли она очень сильно против, если он попросит ее пойти туда без него, поскольку ему необходимо принять несколько серьезных решений, написать письма – нет, ничего, что затрагивало бы ее, вовсе нет, так, несколько деловых вопросов – и все это время в голове, как мельничные жернова, с тяжелым скрежетом вращались фразы «возвращайся один» и «кланяйся, она тайпэн».

– Прошу тебя, Анжелика.

– Конечно, если ты этого хочешь, но ты действительно чувствуешь себя хорошо, любовь моя? У тебя нет жара, правда?

Он позволил ей потрогать его лоб, поймал ее руку и притянул к себе, усадив на колени, поцеловал ее, а она поцеловала его и весело расхохоталась, потом поправила корсаж и сказала, что вернется после урока музыки, пусть он не беспокоится, и что для дагеротипа он должен будет надеть вечерний костюм, и, о, тебе так понравится мое новое бальное платье.

А потом он опять остался наедине со своими мыслями, и те же слова перемалывали его мозг: «возвращайся один… Она тайпэн.» Как смела она отменить заказ на ружья – что она понимает в здешнем рынке?

Тайпэн по закону. Значит, она действительно правит всем курятником, и мною. Безусловно, до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один, и кто знает, сколько еще потом. Пока не перестанет им быть. Пока…

А, не в этом ли ключ? Не это ли имел в виду дядя Гордон, когда писал: будь китайцем. Как это – быть китайцем? Как поступил бы китаец, оказавшись в такой ловушке, как я?

Как раз перед тем, как погрузиться в свой особый сон, он улыбнулся.

Поскольку была суббота и день выдался ясный, у обрыва назначили футбольный матч. Почти все Поселение наблюдало за игрой с обычными драками и истерией, и на поле, и за его пределами, всякий раз, когда та или другая команда забивала гол. Армия играла против флота, по пятьдесят человек с каждой стороны. Счет был 2:1 в пользу армии, и первая половина еще не кончилась. Удары по ногам разрешались, потасовки разрешались, разрешалось вообще почти все, и единственной целью было протолкнуть мяч между стоек противника.

Анжелика сидела у середины поля с сэром Уильямом и генералом в окружении остальных гостей, приглашенных им на обед, – Сератара и других министров, Андре и Филипа Тайрера, – которые потом решили все вместе прийти на матч. Их со всех сторон теснили, добиваясь ее внимания, французские и британские офицеры, среди них Сеттри Паллидар и Марлоу, единственный морской офицер-британец, – неподалеку стоял Джейми. Когда она поспешно вернулась к Малкольму сказать, что отменяет свое занятие фортепиано, которое было всего лишь предлогом, чтобы не сидеть с ним лишний час, и спросить его, не хочет ли он посмотреть игру, он все еще спал. Поэтому она попросила Джейми сопровождать ее.

– Да, не стоит будить его, я оставлю ему записку, – сказал Джейми, он был рад всему, что хотя бы на время позволяло ему забыть о надвигающейся катастрофе. – Жаль, что он не посмотрит игру, Малкольм был большим поклонником спорта, как вам известно, отличный пловец, прекрасный крикетист тоже, теннис, разумеется. Печально, что он, ну, не тот, каким был раньше.

Она видела, что он так же мрачен, как и Малкольм, но это не имело значения, решила она, мужчины обычно всегда так серьезны, а ей будет приятно иметь кого-то рядом, это собьет с толку остальных. С того великого дня, когда то, что росло внутри нее, перестало быть и к ней вернулось все ее здоровье и жизнерадостность – она никогда еще не чувствовала себя так прекрасно, – Анжелика решила, что ей неразумно оставаться наедине ни с одним из них. Кроме Андре. К ее восторгу он переменился, больше не угрожал ей и не намекал на то, что она в долгу у него – как бы она хотела забыть обо всем этом, – перестал смотреть на нее из-под тяжелых век откровенным взглядом, в котором слишком легко угадывалась жестокость, хотя она была уверена, что где-то в глубине жестокость еще бродила в нем.

Очень важно сохранить его дружбу, думала она, понимая, насколько уязвима. Слушай, но будь осторожна. Некоторое из того, что он говорил, было благотворно для нее: «Забудь о том, что случилось, этого никогда не было».

Андре прав. Ничего не было. Ничего, кроме того, что он мертв. Я действительно люблю Малкольма, и я рожу ему сыновей и буду идеальной женой и хозяйкой, а наш салон в Париже станет…

Рев на поле отвлек ее. Толпа игроков флота протолкнула мяч между стоек армии, но тем удалось буквально выкатить мяч обратно, и поднялась страшная неразбериха, футболисты от флота настаивали на том, что гол был, их противники кричали, что не было. Десятки моряков высыпали на поле и присоединились к спору, за ними последовали солдаты, и вскоре началась всеобщая потасовка. Торговцы и остальные зрители, хохоча и ободрительно покрикивая, с удовольствием наблюдали этот спектакль. Судья, им был Ланкчерч, отчаянно пытался уцелеть в этой куче-мале и одновременно восстановить какой-то порядок на поле.

– О, посмотрите… этого беднягу сейчас запинают насмерть.

– Не переживайте, Анжелика, это всего лишь игра, ясно, что никакого гола не было, – с уверенностью произнес генерал. «Бедняга» был моряком, поэтому его судьба мало его интересовала.

Сэр Уильям, сидевший от девушки по другую руку, был возбужден не меньше остальных, право, ничто так не поднимает настроение, как хорошая драка. Однако, учитывая присутствие Анжелики, он наклонился к генералу.

– Думаю, нам следует продолжить игру, Томас, что скажете?

– Совершенно с вами согласен. – Генерал сделал знак Паллидару. – Будьте добры, разнимите их всех – поговорите с ними.

Паллидар в мундире драгунского офицера вышел на поле, достал револьвер и выпалил в воздух. Все замерли и посмотрели на него.

– Так, ребята, – крикнул он, – все с поля, кроме игроков. Приказ генерала: еще одна подобная выходка, и матч будет отменен, а виновные – призваны к порядку. Шевелитесь! – Толпа на поле стала редеть, многие уходили хромая, особенно пострадавших соратники относили на руках. – Теперь, мистер судья, засчитывается этот гол или нет?

– Ну-у, капитан, и да и нет, видите ли…

– Гол или нет?

Настала гнетущая тишина. Ланкчерч понимал: что бы он сейчас ни ответил, он будет неправ. Он решил, что лучше сказать правду:

– Гол в пользу флота!

Посреди криков одобрения и протеста, угроз, сыпавшихся с обеих сторон, Паллидар прошагал назад, высокий и очень довольный собой.

– О, Сеттри, какая храбрость! – произнесла Анжелика с таким явным одобрением, что Марлоу и остальные едва не умерли от ревности.

– Неплохо сработанно, старина, – выдавил из себя Марлоу, когда игра-драка возобновилась с прежним пылом под радостные крики, быстро утонувшие в негодующем свисте, ругательствах и воплях «долой».

– Отличная игра, Томас, а, что скажете? – произнес сэр Уильям.

– Ясно, как день, что никакого гола не было, этот судья просто…

– Чепуха! Ставлю пять гиней на то, что флот победит.

Красная шея генерала побагровела еще больше, это доставило сэру Уильяму удовольствие и помогло ему забыть о своем скверном настроении. В Поселении и Пьяном Городе одни лишь нескончаемые ссоры, не прекращается поток раздражающих писем и жалоб от бакуфу и таможенников, и он еще не забыл, как глупо вел себя генерал во время недавних беспорядков.

В добавление ко всем этим горестям с последней почтой он получил еще одну порцию тревожных новостей и прогнозов из министерства: ожидалось, что недостаточная финансовая поддержка со стороны парламента повлечет за собой крупные сокращения в дипломатическом корпусе «даже хотя сундуки империи и ломятся от богатств, в этом году прибавки к жалованью не будет. Американская война обещает быть самой кровопролитной в истории из-за недавно изобретенных снарядов, латунных патронов, ружей и пушек, заряжающихся с казенной части, и пулеметов: после поражения северян у Шайло и во втором сражении у Булл-Рана теперь ожидается, что войну выиграют конфедераты, большинство «сведущих умов» в Сити уже списали президента Линкольна со счетов как человека слабого и недалекого, однако, дорогой Вилли, политика Ее Величества остается неизменной: поддерживать обе стороны, не высовываться и, черт подери, не дать втянуть себя в эту бойню…»

Новости из Европы были столь же безрадостны: русские казаки снова вырезали в Варшаве тысячи поляков, протестовавших против русского господства; князь фон Бисмарк стал министром-президентом Пруссии и, по слухам, готовился к войне против Франции, которая не оставила попыток расширить свои владения; Австро-Венгрия и Россия вновь балансировали на грани войны; новые неизбежные стычки на Балканах…

И так далее, и так далее, до тошноты, угрюмо подумал сэр Уильям. Ничего не меняется! И будь я проклят, если действительно верю в то, что бакуфу сдержат данные нам обещания, а сие означает, что мне придется показать здесь флаг. Придется преподать япошкам урок, они должны усвоить, что обещание есть обещание, если оно дается британскому радже, клянусь Богом; да и Сергееву, Сератару и остальным не мешает напомнить о том же.

Обстрелять Эдо было бы самым простым и легким решением, это быстро привело бы их в чувство. Правда, есть еще Кеттерер – возможно, он переменится, когда под грохот пушек и барабанный бой войдет в книги по истории. Брр! Надеяться на это…

– Да вы, сэр Уильям, не на пенни, а на целый рубль задумались, – с улыбкой произнес граф Сергеев и протянул ему плоскую серебряную фляжку с золотым фамильным гербом. – Водка помогает мыслям.

– Спасибо. – Сэр Уильям сделал глоток и почувствовал, как жидкий огонь скользнул в желудок, напомнив ему о тех чудесных временах, которые он знавал в Санкт-Петербурге. Ему тогда шел третий десяток, и он находился в центре власти, не на ее задворках, как здесь, в Иокогаме, пиры и веселые попойки, балы, балет, дачи, ночная жизнь и роскошь – для избранных, – огонь в крови, волнующие интриги, восхитительные ужины и Вертинская, мысли о ней никогда надолго не оставляли его.

Пять из семи лет, что он провел там, она была его любовницей – младшая дочь осыпаемого милостями придворного ювелира, благосклонно относившегося к их связи, натура творческая, как и ее отец. Собственная мать Уильяма, русская по происхождению, в ней души не чаяла и хотела, чтобы он женился на ней. «Извини, дорогая мама, об этом нечего и думать, как бы мне самому не хотелось, министерство никогда не одобрит этот брак. Моей женой станет дочь сэра Роджера, Дафна. Извини…»

Он еще раз приложился к фляжке: боль их расставания не притупилась с годами.

– Я думал о Вертинской, – сказал он по-русски.

– А! Да, таких девушек, как в матушке-России, больше нигде не встретишь, – сочувственно ответил Сергеев на том же языке. – Их любовь, если на вас проливается это благословение, длится вечность, и потом начинается снова. – Эта связь долго вызывала снисходительные улыбки в дипломатических кругах и была подробно задокументирована тайной царской полицией, то есть являлась частью досье на сэра Уильяма, с которым Сергеев, разумеется, был хорошо знаком. Девушка поступила глупо, покончив с собой, подумал он, так до конца и не уверенный в том, что сэр Уильям узнал о ее самоубийстве после того, как вернулся в Лондон. Это никогда не было частью большого плана и он не чувствовал себя обязанным рассказывать ему об этом. Почему она это сделала? Из-за этого мужлана? Нет, это, конечно, невозможно, но, какова бы ни была причина, жаль, она была бы полезна нам обоим еще много лет. – Может быть, ваше министерство вновь вас туда назначит – есть и другие Вертинские.

– Боюсь, шансов на это немного.

– Не будем терять надежды. Я также надеюсь, mon ami, что ваш лорд Палмерстон увидит логику в наших претензиях на Курилы. Как и Дарданеллы – и то и другое должно принадлежать России.

Сэр Уильям заметил блеск в его странных, чуть раскосых глазах.

– Боюсь, шансов на это немного.

Прозвучал свисток, возвестивший об окончании первого тайма, счет остался прежним: два – два; резкий звук потонул в буре упреков, похвал, подбадриваний и обещаний жестокой расправы для тех, кто проиграет. Марлоу тут же подошел к Джейми.

– Как вы думаете, мистер Струан и… э… мисс Анжелика не согласятся отобедать со мной днем на «Жемчужине» и совершить небольшую морскую прогулку? – спросил он, делая вид, что это только что пришло ему в голову. – Мне необходимо несколько раз опробовать корабль на море, сразу же как только вернется флот, и я буду рад, если они присоединятся ко мне.

– Думаю, они с удовольствием примут ваше приглашение, почему бы вам не спросить его самого?

– Какое время было бы на ваш взгляд подходящим?

– Любой день часов в одиннадцать или перед самым ужином.

– Спасибо, спасибо огромное. – Марлоу просиял, и только тут заметил, как Джейми бледен. – О, с вами все в порядке?

– Да, спасибо. – Джейми натянуто улыбнулся и отошел.

Последнее время он думал о своем будущем. Несколько недель назад он написал в Шотландию Морин Росс, своей невесте. Написал, чтобы она больше не ждала его – почти три года с их последней встречи, пять лет после помолвки, – что ему очень жаль, что он осознает, как ужасно поступает, заставив ее прождать так долго, но он абсолютно, окончательно уверился в том, что Восток не место для леди, и в равной степени убедился, что Азия была его домом, Иокогама, Гонконг, Шанхай, где-угодно, но здесь, и он не имеет намерения уезжать. Да, он понимает, что вел себя нечестно по отношению к ней, но их помолвка подошла к концу. Это письмо будет его последним.

Целыми днями его мутило от омерзения к самому себе, до того, как он написал это письмо, после его написания и после того, как он проводил взглядом вышедший в море пакетбот. Но он был уверен. Эта глава его жизни закончена. А теперь и глава со Струаном, которая казалась такой многообещающей, сулила несомненное повышение в следующем году, тоже заканчивается. Господь Всемогущий! Малкольм ни за что не уступит, поэтому у меня остается всего лишь несколько недель на то, чтобы решить, что делать дальше – и не забывай, что Норберт вернется до того времени. Что тогда? Они действительно будут драться? Если будут, значит, таков их йосс, но ты по-прежнему должен оберегать Малкольма в полную меру своих сил.

Стало быть, новая работа! Где? Я бы предпочел остаться здесь, здесь у меня есть Неми, здесь хорошая жизнь, широкие возможности строить свое будущее. Гонконг и Шанхай большей частью застроены, там всем заправляют «старики» – здорово, если ты Струан, Брок, Купер и так далее, но самому наверх прорваться трудно.

Предпочтительнее всего здесь. С кем? С Дмитрием у Купера-Тиллмана? Нужен ли я им? Да, но не как первое лицо. Компания Брока? О да, я думал об этом, когда измерил глубину ее несправедливости, но у меня никаких шансов встать наверху, пока жив Норберт, однако если бы Малкольм убил его, какой бы это был удар, какая месть! Ланкчерч? Да, несомненно, но кому захочется работать на этого неотесанного ублюдка? Как насчет того, чтобы открыть свое дело? Это было бы лучше всего, но крайне рискованно, и кто согласится поддержать тебя на первых порах? Мне понадобятся деньги; кое-что у меня отложено, но этого недостаточно. Мне сразу будут нужны большие суммы: чтобы начать, чтобы покрыть расходы за то время, которое уйдет на становление и расширение дела, на аккредитивы и страхование, время на поиск агентов в Лондоне, Сан-Франциско, Гонконге, Шанхае и по всей Азии – и в Санкт-Петербурге. Не забывай, русские покупают чай в огромных количествах и будут обменивать его на соболей и другую пушнину с великой выгодой для тебя, и потом у тебя есть свои люди на Русской Аляске и в их торговых форпостах на юге западного побережья Америки. Идея хорошая, но рискованная, слишком много времени проходит между закупкой и продажей с прибылью, столько опасностей подстерегают корабли, так много их тонет или попадает в лапы пиратов…

Немного дальше него стоял Филип Тайрер и тоже невидящими глазами смотрел в пространство. Он думал о Фудзико и едва не стонал вслух. Вчера вечером, взяв себе в помощники своего друга Накаму – Хирагу, он попробовал начать переговоры об исключительном для себя праве на ее услуги. Мама-сан Райко закатила глаза и затрясла головой, бормоча, что, пожалуйста, извините, но она, дескать сомневается, что это возможно, девушка слишком ценна для нее и ее постоянно спрашивают столь многие высокопоставленные гайдзины, высокопоставленные гайдзины, намекая, что даже сэр Уильям иногда бывал ее клиентом, хотя она и не называла его по имени, что обеспокоило Тайрера и сделало его еще более нетерпеливым.

Райко сказала, что даже, прежде чем начать обсуждение финансовых и других деталей, сначала спросит у Фудзико, согласится ли та подумать о его предложении, добавив, что ему вообще лучше всего не встречаться с ней до тех пор, пока не будет составлен контракт, чем совершенно ошеломила и расстроила Тайрера. Целый час ушел у него на то, чтобы добиться компромисса, который предложил Накама: за этот промежуточный период, встречаясь с Фудзико, он не станет упоминать об этом деле или обсуждать его с ней напрямую, это была обязанность мамы-сан.

Слава богу, что у меня есть Накама, сказал он себе, вновь покрываясь потом, я едва все не испортил. Не будь его…

Предметы вокруг обрели четкие контуры, и он увидел Сератара и Андре Понсена, погруженных в приватную беседу; неподалеку от них Эрлихер, швейцарский министр, так же уединенно разговаривал с Йоганном, Йоганн сосредоточенно слушал его, ловя каждое слово. Что за важные и срочные дела могу быть у этих людей, спросил он себя, что они не могут оставить их даже на время футбольного матча. И он напомнил себе, что должен быть взрослым, не мечтать среди бела дня, не забывать, что не все в Японии благополучно, и выполнять свой долг перед короной и сэром Уильямом – Фудзико может подождать до вечера, может быть, вечером он получит ответ.

Черт бы побрал Йоганна! Теперь, когда этот скользкий швейцарец оставлял свою должность переводчика, на его плечи ложился дополнительный груз, оставляя ему все меньше времени на сон или развлечения. Не далее как сегодня утром сэр Уильям накричал на него, незаслуженно, подумал он с горечью. «Ради всех святых, Филип, сидите над тетрадями подольше. Чем скорее вы свободно заговорите на их языке, тем лучше для короны, чем скорее Накама до конца выучит английский, тем лучше для короны. Отрабатывайте хлеб свой, не давайте себе расслабляться, нажмите на Накаму, заставьте его отрабатывать свой хлеб или пусть убирается!»

Хирага находился в миссии. Он читал вслух письмо, которое Тайрер написал для сэра Уильяма и с его помощью перевел на японский; завтра это письмо должны были доставить бакуфу. Хотя многие из слов были ему непонятны, чтение его раз от раза становилось все лучше. «У вас способности к английскому, Накама, старина», – постоянно слышал он от Тайрера. Это доставляло ему удовольствие, хотя, как правило, похвала или порицание со стороны гайдзина значения не имели. За эти недели большую часть времени он проводил запоминая бесконечные слова и фразы, повторяя их снова и снова до тех пор, пока язык его снов не стал наполовину английским.

– Зачем так напрягать голову, брат? – спросил его Акимото.

– Я должен выучить английский как можно быстрее. Времени слишком мало, этот вождь гайдзинов груб и нетерпелив, и я не знаю, как долго еще мне будет позволено оставаться с ними. Но, Акимото, если бы я мог читать, кто знает, какие сведения я мог бы раздобыть. Ты не поверишь, как они глупы во всем, что касается их секретов. Сотни книг, пособий, документов валяются повсюду, я до всего могу добраться, все могу прочесть, а этот Тайра отвечает на мои самые очевидные вопросы.

Этот разговор случился прошлой ночью в их тайном убежище в деревне. Он сидел, повязав голову холодным полотенцем. Его больше не держали взаперти в миссии. Теперь при желании он мог ночевать в деревне, хотя часто к вечеру он настолько уставал, что уже сил не было идти куда-то, и он ложился спать на свободной койке в домике, который Тайрер делил с Бэбкоттом. По необходимости Джордж Бэбкотт был посвящен во все его секреты. «Изумительно! Накама будет и мне помогать с японским, и с моим словарем тоже! Изумительно, я организую занятия и ускоренный курс!»

Подход Бэбкотта оказался весьма радикальным. В его представлении учеба должна была доставлять удовольствие, и скоро она превратилась почти что в игру, уморительно веселую игру, в которой они состязались друг с другом, кто быстрее и правильнее все запомнит. Это был совершенно новый стиль преподавания для Тайрера и Хираги, школа для них была делом серьезным и образование вживлялось в сознание с помощью зубрежки, повторения и березовых розог.

– Как быстро проходят уроки, Акимото. И с каждым днем учиться все легче – мы введем в наших школах то же самое, когда сонно-дзёи одержит победу.

Акимото рассмеялся.

– Добрые и мягкие учителя? Ни затрещин, ни палок? Никогда! Ладно, есть вещи поважнее, как насчет фрегата?

Он рассказал Акимото, что Тайрер пообещал ему поговорить со своим другом-капитаном, чтобы их двоих пустили на борт, представив Акимото сыном богатого корабела из Тёсю, который приехал к нему погостить на несколько дней и мог оказаться в будущем полезным другом.

Через открытое окно до Хираги доносились крики с футбольного матча. Он вздохнул, потом с благоговением раскрыл рукописный словарь Бэбкотта. Это был первый словарь, который он видел в своей жизни, и первый англо-японский и японско-английский словарь вообще. Бэбкотт составил его из списков слов и фраз, собранных им самим, торговцами и священниками, как католическими, так и протестантскими, часть слов была переведена с голландско-японских эквивалентов. На данный момент книга была короткой. Но с каждым днем она становилась все полнее, и это поражало его.

В преданиях говорилось, что лет двести тому назад некий священник-иезуит по прозванию Цукку-сан составил что-то вроде португальско-японского словаря. До этого словарей как таковых просто не существовало. Со временем появилось несколько голландско-японских, их тщательно охраняли и берегли от чужого глаза.

– Не нужно его запирать, Накама, – сказал накануне Бэбкотт к его огромному удивлению, – британцы так не делают. Несите слово людям, пусть все учатся, чем образованнее каждый, тем лучше для страны. – Он улыбнулся. – Конечно, не все со мной согласятся. Как бы то ни было, на следующей неделе с помощью наших печатных прессов я…

– «Печатный пресс», прошу прощения?

Бэбкотт объяснил:

– Скоро мы начнем печатать, и если ты пообещаешь мне написать историю Тёсю, я пообещаю отдать один экземпляр моего словаря в твое личное пользование.

Неделю или около того назад изумленный Хирага показал Акимото номер «Иокогама гардиан».

– Это новости дня, со всего света, и они готовят новый выпуск каждый день, столько экземпляров, сколько хотят, – тысячи, если потребуется…

– Невозможно! – возразил Акимото. – Наши лучшие печатники не могут…

– Я своими глазами видел, как они это делают! Это делают машины, Акимото. Они показали мне свои машины! Они располагают все слова в том, что называется у них набором, по строчкам, читают они слева направо, не как мы, справа налево и сверху вниз в наших колонках иероглифов, колонку за колонкой. Невероятно. Я видел, как человек, работающий с машиной, составляет слова из отдельных значков, которые называются «'ратинский шрифт» – они утверждают, что все слова любого языка можно написать всего двадцатью шестью такими значками и…

– Невозможно.

– Слушай! Каждая буква или значок всегда имеет один и тот же звук, поэтому другой человек может прочитать отдельные буквы или слова, составленные из них. Чтобы сделать эту «газету», печатник использует маленькие кусочки железа с вырезанной на конце буквой – прости, не железа, а такой штуки вроде железа, называется «ста'рь» или как-то так. Этот человек вставляет буквы в коробку, которая каким-то образом оказывается намазанной тушью, по ней прокатывают бумагу и вот получилась свежая отпечатанная страница, на которой было то, что я написал за минуту до этого. Тайра прочитал ее вслух, все совпало слово в слово! Чудо.

– Ииии, но как мы можем сделать то же самое на нашем языке, каждое слово – это отдельный иероглиф и произнести его иной раз можно пятью, а то и семью разными способами, и письмо у нас совсем другое, и…

– Этот Врачующий Великан слушает, когда я произношу японское слово, записывает его на бумагу этими их 'ратинскими буквами, потом Тайра произносит это же слово, просто глядя на бумагу!

Хираге потребовалось еще долго все это объяснять, чтобы убедить Акимото.

– Ииии, – обессиленно протянул он, – столько новых вещей, новых мыслей, так трудно их самому понять, не говоря уже о том, чтобы объяснить другому. Ори был таким дураком, что не хотел учиться.

– Для нас хорошо, что он умер, похоронен, и гайдзины забыли о нем. Мне тогда несколько дней казалось, что нам конец.

– Мне тоже.

Хирага нашел английское слово, которое искал «репарации». Японский перевод гласил: «деньги, которые должны быть выплачены за совершенное преступление». Это его озадачило. Бакуфу никакого преступления не совершали. Двое сацума, Ори и Сёрин, всего лишь убили гайдзина, оба они теперь мертвы, два японца за смерть одного гайдзина было, без сомнения, более чем справедливо. С какой стати им требовать «’ре-па-’ра-сии», произнес он вслух, стараясь выговорить длинное слово как можно лучше.

Он поднялся из-за стола, чтобы размять колени, – трудно сидеть весь день как гайдзины – и подошел к окну. Он был одет в европейское платье, но на ногах носил мягкие таб[е], потому что все еще никак не мог привыкнуть к английским сапогам. Погода не испортилась, корабли стояли на якоре, рыбацкие лодки и другие суденышки сновали во все стороны. Фрегат манил к себе. Его охватило возбуждение. Скоро они заглянут в его утробу, увидят огромные паровые машины, о которых рассказывал ему Тайра. На глаза ему попалась вырезанная из журнала и приклеенная на стену фотография великого корабля, гигантского железного корабля, строившегося в главном городе британцев Лондоне, самого большого из всех, какие видел свет, в двадцать раз больше, чем фрегат, стоявший в заливе. Такой огромный, что невозможно даже представить себе – сама «фо-то-гра-фия» была непостижима для его разума, от нее веяло чем-то зловещим, словно это было какое-то злое колдовство. Он вздрогнул всем телом и тут заметил, что дверь в коридор приоткрыта и напротив видна дверь сэра Уильяма. Насколько он знал, в миссии никого не было, все отправились на футбол и должны были вернуться только позже днем.

Бесшумно он открыл дверь в кабинет сэра Уильяма. На изящном столе лежало много бумаг, полсотни книг расположились на неопрятных полках, на стенах портрет их королевы и другие картины. На буфете появилось что-то новое. Фотография в серебряной рамке. Он увидел одно лишь уродство, причудливо одетую женщину-гайдзин с тремя детьми, и понял, что это, должно быть, семья сэра Уильяма, Тайрер как-то говорил, что их прибытия ожидали в скором времени.

Как мне повезло, что я японец, цивилизованный, культурный человек, что у меня красивые отец, и мать, и братья, и сестры, и Сумомо, на которой я женюсь, если моя карма иметь семью. Он подумал, что она сейчас дома, в безопасности, и на сердце у него потеплело, но потом, стоя там, как раз напротив стола, он почувствовал, как им быстро овладевает досада и гнев. Он вспомнил, сколько раз, замирая и мучаясь, он стоял здесь перед сидящим в кресле вождем гайдзинов, отвечая на вопросы о Тёсю, Сацуме, бакуфу, Торанага, вопросы, затрагивающие все стороны его жизни и жизни Ниппон – теперь такие беседы происходили почти ежедневно, – вспомнил рыбьи глаза, которые вытягивали из него всю правду, как ни хотелось ему лгать и путать.

Он был осторожен и ни к чему не прикоснулся, подозревая, что ему подстроена ловушка, как он сам непременно подстроил бы ее, случись ему оставить гайдзина одного в столь важном месте. Его ухо уловило сердитый голос снаружи, и он заторопился назад, чтобы выглянуть в окно комнаты Тайрера. С огромным удивлением он увидел у ворот Акимото, кланяющегося часовому, который держал его на мушке ружья с примкнутым штыком и орал на него. Его двоюродный брат был в рабочей одежде гайдзинов и явно сильно нервничал.

Он поспешил к воротам, нацепил на лицо улыбку и поднял шляпу.

– Добрый день, господин часовой, это мой друг.

Часовой знал Хирагу в лицо, знал, что он был здесь чем-то вроде переводчика и что у него есть постоянный пропуск в миссию. Он язвительно заговорил непонятными словами, прогоняя Акимото взмахом руки и приказывая Хираге сказать «ентой вот обезьяне, шоб катилась отседова, покуда ей ейную чертову башку-то не отстрелили».

Улыбка осталась на лице Хираги, будто приклеенная.

– Я уводить его, прошу прощения. – Он взял Акимото под руку и быстро повел его по улочке, которая вела в деревню. – Ты с ума сошел? Прийти сюда…

– Я согласен. – Акимото еще не оправился от страха, который испытал, когда штык заплясал в дюйме от его горла. – Я согласен с тобой, но сёя, деревенский староста, попросил меня разыскать тебя. Срочно.

Сёя знаком пригласил Хирагу сесть по другую сторону низкого столика. Эти личные покои позади нарочито бедной и заваленной хламом лавки были безукоризненно чистыми и аккуратными, татами и бумага, которой оклеили сёдзи, лучшего качества. Полосатая кошка удобно устроилась у него на коленях, ее глаза злобно взирали на незваного пришельца. Вокруг небольшого железного чайника стояли бело-зеленые фарфоровые чашки.

– Пожалуйста, чаю, Отами-сама, прошу извинить, что причинил вам неудобство, – произнес сёя, наливая чай и называя Хирагу именем, которое он себе выбрал, потом погладил кошку. Ее уши нервно дернулись несколько раз. – Пожалуйста, извините, что я оторвал вас от дел.

Чай был ароматным и отменно приготовленным. Хирага вежливо упомянул об этом, чувствуя себя неловко перед сёей в европейской одежде, сидеть в которой на коленях было трудно, и остро ощущая отсутствие мечей за поясом. После обязательных любезностей, сёя кивнул, наполовину сам себе, и посмотрел на своего гостя. Лицо являло собой маску благорасположенности, но глаза поблескивали холодно, как осколки кремня.

– Только что прибыли вести из Киото. Я подумал, что вам немедленно следует узнать о них.

Тревога Хираги возросла.

– Слушаю.

– Похоже, что десять сиси из Тёсю, Сацумы и Тосы напали на Сёгуна Нобусаду в Оцу. Попытка покушения не удалась, и их всех убили.

Хирага изобразил безразличие, но внутри у него все сжалось. Кто эти десять и почему у них ничего не получилось?

– Когда это было?

Сея не увидел ничего, что подсказало бы ему, знал Хирага об этом нападении или нет.

– Восемь дней назад.

– Как это возможно, что вы узнали об этом за такой короткий срок?

К его изумлению, сёя опустил руку в рукав и достал оттуда крошечный цилиндр. Внутри оказался скрученный в трубочку лист очень тонкой бумаги.

– Это прибыло сегодня. Для важных вестей у зайбацу Гъёкоямы есть почтовые голуби. – На самом деле послание прибыло еще вчера, но ему нужно было время, чтобы обдумать, как вести себя с Хирагой. – Очень важно иметь быстрые, точные сведения, neh?

– Упоминались какие-либо имена?

– Нет, никаких имен, прошу прощения.

– Это вся ваша информация?

Глаза сверкнули. И пораженный Хирага услышал:

– В ту же ночь, в Киото, князь Ёси и князь Огама и их воины напали на главное убежище сиси, застали их врасплох, уничтожили его и всех их. Сорок голов были насажены на пики вокруг пепелища. – Старик спрятал улыбку. – Отами-сама, большую ли часть наших храбрых сиси составят сорок человек?

Хирага пожал плечами и ответил, что не знает, надеясь, что сёя не сможет определить, лжет он или нет. Голова у него болела, он гадал, кто погиб, кто уцелел, кто предал их и как могло случиться, что два таких врага, как Ёси и Огама действовали заодно?

– Почему вы рассказываете мне все это?

На мгновение сёя опустил глаза на кошку, взгляд их смягчился и его пальцы принялись почесывать ее голову; кошка зажмурила глаза от удовольствия, без угрозы выпуская и втягивая когти.

– Похоже, что не все, угодившие в засаду, были пойманы, – тихо сказал он. – Двое бежали. Главарь, иногда его называли Ворон, настоящее же имя его Кацумата, доверенный советник правителя Сацумы князя Сандзиро, и сиси из Тёсю по имени Такеда.

Хирага был потрясен до основания тем, что столь много стало известно, и напряг мышцы, готовый броситься вперед и убить сею голыми руками, если понадобится. Его рот открылся, но он не сказал ничего.

– Вам не знаком этот Такеда, Отами-сама?

Гнев охватил Хирагу от подобного оскорбления, он почувствовал, как лицо его вспыхнуло, но сдержал себя усилием воли.

– Почему ты рассказываешь мне все это, сёя?

– Так приказал мне мой начальник из Гъёкояма, Отами-сама.

– Зачем? Какое мне дело до всего этого? А?

Сея, чтобы успокоить свои собственные нервы – хотя в кармане рукава у него и был спрятан маленький заряженный пистолет, – налил им обоим еще чаю, понимая, что ведет опасную игру и что этот сиси не из тех людей, с которыми можно шутить. Но приказ есть приказ, а непреложное правило зайбацу Гъёкояма гласило, что обо всем необычном, в любом из сотни их отделений, необходимо было докладывать немедленно. Особенно в иокогамском отделении, более важном теперь, чем Нагасаки, ибо именно здесь располагалась главная база гайдзинов и Иокогама стала главным постом наблюдения за гайдзинами, а его специально выбрали на эту высокую должность. Уступая необходимости, он передал с почтовыми голубями весть о появлении здесь этого человека, о смерти Ори, о всех последовавших событиях и предпринятых им действиях, все из которых были одобрены.

– Гъёкояма… – начал он, следуя наставлениям и соблюдая величайшую осторожность, ибо он видел, что Хирага весь кипит и известия потрясли его до глубины души, что и было их целью. Его повелители в Осаке написали: «Быстро посели смятение в этом сиси, чье настоящее имя Резан Хирага. Риск будет велик. Будь вооружен и говори с ним, когда при нем не будет…»

– … мои хозяева подумали, что, возможно, они могли бы пригодиться вам, как и вы могли бы иметь для них огромную ценность.

– Пригодиться мне? – проскрежетал Хирага, готовый взорваться. Его правая рука нервно искала у пояса рукоятку меча, которого там не было. – Я не могу никого облагать налогами. У меня нет коку. Какая мне польза от паразитов, какими являются все ростовщики, даже великий Гъёкояма! Neh?

– Это правда, что самураи считают так и считали так всегда. Но мы сомневаемся, согласится ли с вами ваш сэнсэй Тайра.

– А? – Хирага снова был обескуражен. Он пробормотал: – Причем здесь Тайра? Причем здесь он?

– Эй там! Саке! – выкрикнул сёя, потом обратился к Хираге: – Я прошу вашего терпения, но мое начальство… Я старый человек, – смиренно добавил он с открытым самоуничижением, зная, что его власть в зайбацу велика, что его ян до сих пор служит ему исправно и что он мог бы, при необходимости, застрелить этого человека или покалечить его и передать в руки блюстителей закона бакуфу, которые по-прежнему охраняли их ворота. – Я стар, а мы живем в опасные времена.

– Да, вы живете в опасные времена, – процедил Хирага сквозь зубы. Тут же появилось саке, прислужница быстро налила его в чашечки и исчезла. Хирага сделал большой глоток и был рад вину, хотя изобразил недовольство, принял еще и тоже осушил залпом. – Итак? Тайра? Тебе лучше объясниться.

Сея набрал полную грудь воздуха и начал разговор, который, как он понимал, мог бы обернуться его самым большим шансом в жизни, с огромными последствиями, прямыми и косвенными, для его зайбацу и для всех его будущих поколений.

– С того самого дня, как вы появились здесь, Отами-сама, вы все гадали и пытались разузнать, как и почему эти анг'рийские гайдзины правят большей частью мира за пределами наших берегов, хотя сами они – маленький островной народ, я так понимаю, меньше, чем наш… – Он замолчал, втайне забавляясь недоуменным выражением, которое вдруг возникло на лице Хираги. – А, прошу прощения, но вы должны знать, что ваши беседы с тем другом, который теперь мертв, и с вашим родственником подслушивались, прошу прощения. Я могу заверить вас, что ваши откровения останутся в тайне, ваши цели, цели Гъёкоямы и цели сиси одинаковы. Это могло бы оказаться важным для вас… Мы полагаем, что разгадали тот главный секрет, который вы пытаетесь раскрыть.

– А?

– Да, мы считаем, что главный секрет кроется в их заимодавческой, банковской, финансо…

Его слова утонули в пароксизме язвительного смеха, которым вдруг разразился Хирага. Кошка, грубо вырванная из своей мирной полудремы, тут же вонзила когти через шелковое кимоно сеи в его ноги. Он осторожно освободил когти из ткани и начал успокаивать ее, сдерживая охватившее его бешенство, жалея, что он не может вколотить хоть немного разума в голову этого непочтительного молодого человека. Но рано или поздно это стоило бы ему жизни – ему пришлось бы иметь дело с Акимото и с другими сиси. Он ждал, сжав зубы; задание, которое ему поручили его повелители, было полно неожиданных опасностей и препятствий: «Прощупай этого юношу, разузнай, каковы его истинные цели, истинные мысли, желания и привязанности, кому он верен, используй его, он может стать идеальным орудием…»

– Ты сошел с ума. Дело лишь в их машинах, пушках, несметных богатствах и кораблях.

– Именно. Если бы мы владели всем этим, Хирага-сама, мы могли бы… – В тот миг, как он нарочно произнес настоящее имя, смех разом оборвался и глаза угрожающе прищурились. – Те, кто стоят выше меня, повелели назвать ваше имя один только раз, и то лишь затем, чтобы вы знали, что нам можно доверять.

– Откуда-они-его-знают?

– Вы упомянули счет Синсаку Отами, это условное имя вашего досточтимого отца Тоё Хираги. Разумеется, оно записано в их самых тайных счетных книгах.

Хирагу обуял гнев. Ему никогда не приходило в голову, что ростовщики могут иметь тайные книги, и поскольку каждый, от низших до самых высокопоставленных самураев, время от времени нуждался в их услугах, заимодавцы получали доступ к самым различным частным сведениям, записанным сведениям, опасным сведениям, которые они могли использовать потом как угрозу или как приманку для получения других сведений, тех, что никак не их ума дело – как еще они могли узнать о наших сиси, если не с помощью каких-то подлых ухищрений, – так же, как этот пес сейчас смеет использовать их в разговоре со мной! Воистину справедливо все люди презирают купцов и ростовщиков и относятся к ним с подозрением, эту породу вообще следует вывести под корень. Когда сонно-дзёи станет реальностью, первое, о чем мы должны попросить императора, это отдать приказ об их уничтожении.

– Ну и?

Сея был готов, он понимал, что нить между внезапной бешеной атакой и здравомыслием натянута до предела и доверять сиси нельзя, и держал одну руку рядом с рукавом кимоно. Голос его звучал мягко, но в нем безошибочно угадывалась угроза, или обещание:

– Те, кто стоят выше меня, повелели мне сказать вам, что ваши тайны и тайны вашего отца, наших досточтимых клиентов, хотя и записаны на бумаге, останутся тайнами, полными тайнами… между нами.

Хирага вздохнул и сел прямо, угроза очистила его разум от ненужной злобы, и он задумался о том, что передал ему сёя, об угрозе или обещании и всем остальном, о том, насколько опасен сам этот человек, эти Гъёкояма и им подобные, взвешивая свой выбор и опираясь при этом на свое происхождение и воспитание.

Выбор был прост: убить или не убить, выслушать или не выслушать. Когда он был еще маленьким мальчиком, мать сказала: «Будь осторожен, мой сын, и всерьез запомни: убить легко, оживить убитого невозможно».

На какое-то мгновение все его мысли улетели к ней, всегда мудрой, всегда радующейся ему, всегда с открытыми ему навстречу руками, даже когда ломило суставы; сколько он помнил, эта боль никогда не оставляла ее и с каждым годом скрючивала ее чуть больше.

– Очень хорошо, сёя, я выслушаю тебя, один раз.

Сея в свою очередь вздохнул: мост лег через глубокое ущелье. Он наполнил чашечки.

– За сонно-дзёи и сиси!

Они выпили. Время от времени он наливал им еще.

– Отами-сама, пожалуйста, будьте терпеливы со мной, но мы считаем, что мы можем иметь все, что есть сейчас у гайдзинов. Как вы знаете, в Ниппоне рис является деньгами, торговцы рисом являются банкирами, под залог будущих урожаев они одалживают крестьянам деньги, чтобы те могли купить семена и так далее, без этих денег в большинство лет не было бы никаких урожаев вообще, значит, не было бы налогов, которые можно собрать; они одалживают деньги самураям и даймё на жизнь под залог будущих выплат, будущих коку, будущих налогов, без этих денег обычно прожить невозможно, пока не соберут урожай, который можно обложить налогом. Деньги делают возможным любой образ жизни. Деньги, в форме золота, серебра, риса или шелка, или даже навоза, деньги являются поворотным колесом жизни, прибыль является смазкой для этого колеса и…

– Переходи к делу. Секрет.

– А, прошу прощения, секрет заключается в том, что каким-то непостижимым, невероятным образом ростовщики, банкиры гайдзинов – в их мире это почетная профессия – сумели финансировать все их фабрики, машины, корабли, пушки, дома, армии – все и вся, с прибылью, не прибегая к настоящему золоту. Во всем мире не найдется такого количества настоящего золота. Каким-то образом они могут давать огромные ссуды, используя обещание настоящего золота или золото понарошку, и одно это делает их сильными, причем, судя по всему, они проделывают это, не обесценивая своих денег, как обесценивают их даймё.

– Золото понарошку? О чем ты говоришь? Выражайся яснее!

Сея стер капельку пота с верхней губы, охваченный возбуждением. Саке помогало ему говорить, но еще больше помогало то, что он начинал верить в возможность решения этой загадки с помощью этого юноши.

– Извините, если я выражаюсь так сложно, но мы знаем, что они делают, однако не знаем, как они это делают. Может быть, ваш Тайра, этот источник информации о гайдзинах, который вы так мудро осушаете, может быть, он знает, способен объяснить вам, как они проделывают это, все уловки, все секреты, тогда вы скажете нам, и мы сможем сделать Японию такой же могучей, как пять Англий. Когда вы осуществите сонно-дзёи, мы и другие ростовщики сможем объединиться и дать Ниппону столько кораблей и оружия, сколько понадобится…

Осторожно, шаг за шагом, он разворачивал эту тему, красноречиво отвечая на вопросы, направляя Хирагу, помогая ему, льстя, осмотрительно подливая саке и перемешивая вино со знаниями, поражаясь в душе его уму и сообразительности, час за часом направляя его воображение в нужное ему русло, – так продолжал он до захода солнца.

– Деньги, а? Я готов при… признать, сёя, – запинаясь проговорил Хирага, одурманенный вином, чувствуя, что голова его разрывается от огромного количества новых, не дающих покоя мыслей, которые противоречили не меньшему количеству глубоких убеждений, – признать, что деньги никогда не… не интересо… вали меня. Никогда, никогда я по… по-настоящему не понимал деньги, только их… отсутствие. – Он рыгнул и едва не подавился. – Я… мне кажется, я понимаю, да, Тайра мне все расскажет. – Он попытался встать, но у него не получилось.

– Сначала позвольте предложить ванну, и я пошлю за массажисткой. – Сея без труда уговорил его, крикнул на помощь служанку и передал Хирагу в сильные, но ласковые руки, чтобы тот вскоре захрапел, забыв обо всем на свете.

– Очень хорошо, Ити-тян, – прошептала его жена, когда это стало безопасно, лучезарно улыбаясь ему. – Вы провели беседу выше всяких похвал, neh?

Он широко улыбнулся ей в ответ и сказал, так же тихо:

– Он опасен, всегда будет опасен, но мы начинаем, и это самое важное.

Она кивнула, удовлетворенная тем, что он принял ее совет послать за Хирагой сегодня днем, вооружиться и не бояться использовать угрозу. Оба сознавали степень риска, но с другой стороны, напомнила она себе, все еще чувствуя в ушах гулкие удары сердца, сопровождавшие их словесный поединок, который она подслушивала, с другой стороны эту возможность послали им сами боги и выгода соизмерима с риском. Ииии, давилась она про себя, если удача будет сопутствовать нам, мы получим звание самураев, наши потомки будут самураями, а мой Ити станет одним из владык Гъёкоямы. – Вы поступили очень мудро, когда сказали, что бежавших сиси было двое, а не трое, и не раскрыли всего, что нам еще известно.

– Очень важно оставить что-то про запас. Чтобы вернее управлять им в будущем.

Она с материнской нежностью потрепала мужа по руке и еще раз сказала ему, как умно он поступил, не напоминая ему, что и это было ее предложением. На мгновение она отвлеклась мыслями от сегодняшнего вечера, все еще озадаченная новостью о том, что двое спасшихся сиси направляются в Эдо, безмерно увеличивая тем самым риск быть пойманными или преданными. И еще более озадачило ее известие о том, что Сумомо, невеста Хираги, остановилась в доме Койко, самой знаменитой куртизанки Эдо, услугами которой пользовался сейчас князь Ёси. Вот уж действительно есть над чем задуматься.

Некая случайная мысль вдруг распустилась изысканным цветком. – Ити-тян, – осторожно начала она, – я сейчас вспомнила кое-что из того, что вы говорили раньше, и мне захотелось спросить вас: если эти гайдзины такие умные и такие магические банкиры, не было ли бы мудро с вашей стороны осторожно начать свое дело с одним из них, очень, очень тихо. – Она увидела, как остановился его взгляд и на губах начала обозначаться серфическая улыбка. – Тоси сейчас девятнадцать, он самый умный из наших сыновей и мог стать номинальным главой такого предприятия, neh?

33

Понедельник, 1 декабря

Норберт Грейфорт поднялся на палубу пакетбота, когда тот только что обогнул мыс. Корабль шел из Гонконга через Шанхай, и теперь впереди виднелся берег Иокогамы. Грейфорт был свежевыбрит; прячась от утренней прохлады, он надел цилиндр и сюртук. Он увидел капитана и остальных на мостике перед трубой, от которой за корму тянулся шлейф черного едкого дыма. Матросы готовились к прибытию в порт; все паруса на трех мачтах пакетбота были свернуты. На баке, позади железной решетки, полностью отделявшей их от остального корабля, находились пассажиры четвертого класса, отбросы Азии, бродяги, лица без определенных занятий. Они теснились под парусиновыми навесами. Решетки стали обычным делом на пассажирских судах из-за попыток пиратских нападений с этой их части.

Ветер был бодряще холодным, Грейфорт с удовольствием вдыхал его запах и чувствовал на губах его чистый вкус. Совсем не то что внизу, где теснота была пропитана вонью масла и угольного дыма и никуда было не деться от пульсирующего грохота машины, сразу вызывавшего головную боль. «Королева Азии» шла на угле уже несколько часов наперекор встречному ветру. Норберт терпеть не мог пароходы, но на этот раз был доволен: на паруснике они добирались бы сюда еще много дней. Он откусил кончик сигары, сплюнул его за борт и, прикрыв ее от ветра, аккуратно раскурил.

Поселение выглядело таким же, как и всегда. С севера и с юга, если выйти за ограду и перейти маленький мостик, все так же стояли дома самурайской стражи и таможня, из нескольких труб поднимался дым, по набережной прогуливались люди, всадники тренировали лошадей на ипподроме, Пьяный Город выглядел все такой же свалкой, здесь почти ничего не расчистили и не восстановили после пожара и землетрясения, с ним резко контрастировали ровные ряды палаток армейского лагеря на обрыве, где солдаты были заняты обычной муштрой, резкие звуки горна плыли над водой. Поверх ограды, словно заглядывая через нее, виднелись крыши Ёсивары. Он ощутил ленивое шевеление в штанах; обычно он реагировал более живо, но сейчас в нем еще не прошло пресыщение после разгульных дней в Шанхае, самом богатом, веселом, безумном городе Азии с лучшими скачками, игорными домами, борделями, барами и европейской кухней на всем Востоке.

Ладно, подумал он, дам Сако штуку шелка, от этого у нее там сразу все размякнет, да и кто знает?

Его взгляд скользнул по флагштокам разных миссий, стал жестким, когда наткнулся на факторию Струана, потом нашел свою собственную. Норберт с удовольствием отметил, что за три недели, пока его не было, наружный ремонт на верхнем этаже был закончен, никаких следов пожара. Он был еще слишком далеко, чтобы разглядеть людей, входящих и выходящих из зданий на Хай-стрит, потом заметил в толпе голубые капор, кринолин и зонтик, которые пересекали улицу, направляясь к французской миссии. Это может быть только она, подумал он. Ангельские Грудки! Он словно чувствовал запах духов, окутывавший ее. Интересно, знает ли она о дуэли.

Морган Брок расхохотался во все горло, когда он рассказал ему о ней: «Даю тебе благословение разнести ему башку вдребезги или отстрелить то, что у него между ног. Вместо пистолетов выбери боевые цепы и по-настоящему отработай свои премиальные».

Посыльные суда уже спешили навстречу пакетботу. Он с досадой отметил, что паровой катер Струана стоял первым, покачиваясь на невысокой волне, Джейми Макфэй сидел на корме. Весельный баркас Норберта подошел вторым. Ладно, недолго осталось ждать и твой баркас будет моим, вместе с вашей факторией, а ты и все проклятые Струаны будут списаны на берег или мертвы, хотя, может быть, я и дам тебе работу, Джейми, может быть, так, развлечения ради. Тут он заметил, что Макфэй приложил к глазам бинокль, и понял, что тот его видит. Он небрежно махнул рукой, сплюнул за борт и спустился в свою каюту.

– Доброе утро, мистер Грейфорт, сэр, – произнес Эдвард Горнт с обаянием южанина. Он стоял в дверях каюты напротив, высокий, хотя и худоватый, красивый молодой человек из Виргинии с глубоко посаженными карими глазами и темными волосами. Ему было двадцать семь лет. – Я смотрел на берег с кормы. Это далеко не Шанхай, не правда ли?

– Различий больше, чем вы можете себе представить. Вы уже упаковались?

– Да, сэр, и готов приступить к делам. – Не считая легкого рокота в слове «сэр», акцент его был едва уловим, гораздо более английский, нежели обычно бывает у южан.

– Хорошо. Сэр Морган просил меня передать вам вот это, когда мы прибудем. – Он достал из портфеля конверт и протянул его Горнту. Чем больше он думал обо всей этой поездке, тем больше она его изумляла. Тайлер Брок в Шанхай не приехал. Вместо него Грейфорта ждала там сухая записка, в которой старик приказывал ему подчиняться его сыну так, как если бы он сам отдавал все распоряжения. Сэр Морган Брок был лысеющим мужчиной с большим животом, не такой грубый, как его отец, но точно такой же вспыльчивый и бородатый. В отличие от старика, он обучался в Лондоне на Треднидл-стрит, центре мировых рынков ценных бумаг, и до тонкости знал все вопросы международной торговли. Как только Грейфорт прибыл, Морган изложил ему свой план, как сокрушить дом Струанов.

План не оставлял места случайностям.

В течение года он, его отец и их сторонники в правлении гонконгского банка «Виктория» скупали долговые обязательства Струанов. Теперь, когда правление поддерживало их целиком, им оставалось лишь дождаться 30 января, чтобы лишить их права выкупа заложенного имущества. Ни при каких обстоятельствах торговый дом Струанов не мог расплатиться к этому сроку. В этот день банк станет владельцем компании Струанов со всем, что в ней есть, включая клиперы. Морган сделал корнер на гавайском сахаре, с большой хитростью вытеснив оттуда Струанов, которые рассчитывали на ежегодный доход от этого рынка, чтобы расплатиться с долгами, лишив их таким образом последней надежды на новые поступления. И еще одна, даже большая, удача: Морган с непревзойденной изворотливостью и дальновидностью заключил на этот сахар бартерные сделки с импортерами Севера и Юга, получив взамен промышленные товары республиканцев и хлопок южан для огромного британского рынка, который, по закону, по-прежнему мог обслуживаться исключительно британскими кораблями – их кораблями.

– Ваш замысел гениален, сэр Морган, мои поздравления, – сказал Норберт, пораженный до глубины души, ибо этот план делал Броков самым богатым торговым домом Азии, ее «Благородным Домом», и служил гарантией его нового жалованья в пять тысяч гиней в год.

– Мы выкупаем компанию Струана у банка по десять пенсов за фунт, на этот счет уже есть договоренность, Норберт, их флот, все, – сообщил ему сэр Морган, и его огромный живот затрясся от хохота. – Вам скоро на покой, и мы будем очень благодарны вам за службу. Если в Иокогаме все пройдет хорошо, мы подумаем о еще пяти тысячах для вас ежегодно, в качестве премии. Присмотрите за молодым Эдвардом и все ему покажите.

– С какой целью? – спросил он тогда, раздавленный столь непомерной суммой ежегодных выплат.

– С любой, какая мне заблагорассудится, – резко ответил сэр Морган. – Но раз уж вы спросили, может статься, я захочу, чтобы он занялся для нас Японией, занял ваше место, когда вы уйдете, ежели окажется достойным. Компания Ротвелла дает ему отпуск на месяц, – это был теперешний наниматель Горнта, одна из старейших компаний Шанхая и деловой партнер компании Купера-Тиллмана, крупнейшей американской торговой фирмы в Китае, на которую он и сам проработал три года и с которой как Брок, так и Струан имели широкие деловые связи, – этого времени парню хватит, чтобы принять решение, возможно, он займет ваше место, когда вы выйдите на пенсию.

– Вы полагаете, он достаточно опытен, сэр Морган?

– К тому времени, когда он уедет, позаботьтесь, чтобы таким он и был – это ваша работа, обучите его, закалите его. Только не ломайте его, я не хочу, чтобы Япония его отпугнула раз и навсегда, смотрите помните об этом!

– Как много я могу ему рассказывать?

Подумав немного, сэр Морган ответил:

– Все о нашем бизнесе в Япониях, планы насчет торговли оружием и контрабанде опиума, если эти ублюдки в парламенте настоят на своем. Поделитесь с ним своими мыслями об организации торговли опиумом и обходе любого эмбарго, если таковое будет наложено, но ни слова о подначивании Струана и о наших планах раздавить его. Парень знает о Струанах, у Ротвелла любви к ним не питают, он знает, какие это на самом деле подонки, знает и о том злодействе, которое сотворил старый Дирк, убив моего сводного брата, и о многом другом. Он славный парень, поэтому рассказывайте ему что хотите, но не про сахар!

– Как скажете, сэр Морган. Как насчет всей звонкой монеты и бумаг, что я привез? Мне понадобится замещение для уплаты за ружья, шелк и закупки товаров на этот год.

– Я вышлю его из Гонконга, когда вернусь, и, Норберт, умно ты это провернул, когда отпихнул Струана с дороги с этим старательским предложением джаппов – ежели это обернется деньгами, ты войдешь в долю. Что же до Эдварда, через месяц отошли его в Гонконг с секретным отчетом для Старика. Мне этот парень нравится, он на хорошем счету в Шанхае и у Ротвелла, к тому же сын старого друга.

Норберт задумался о том, что это за старый друг, и о том, чем сэр Морган ему так обязан, что взял на себя столько хлопот, добротой и заботой о ближних он никогда не отличался. Но он был слишком умен, чтобы задавать такие вопросы, поэтому промолчал, радуясь, что проблема как остаться в милости у Броков уже недолго будет его заботить.

Эдвард Горнт оказался достаточно приятным молодым джентльменом. Сам неразговорчивый, он хорошо умел слушать, был больше англичанином, чем американцем, имел острый ум и, вещь в Азии редкая, не пил вина. Первое впечатление Грейфорта было такое, что Горнт совершенно не пригоден к жесткой, авантюрной, крепко пьющей китайской торговле – легковес во всем, за исключением карт. Горнт слыл непревзойденным игроком в бридж, и ему везло в покер, в Азии это считалось большим достоинством, но даже и это имело для него скорее академический интерес, потому что он никогда не играл по-крупному.

Он был убежден, что Эдвард Горнт недолго будет устраивать Броков, и за время обратного путешествия не заметил ничего, что бы заставило его изменить свое мнение. Время от времени ему случалось подмечать странное выражение в глубине его глаз. Бедняга просто нервничает, он здесь чужой и знает это, подумал Грейфорт, наблюдая за его лицом, пока тот читал письмо Моргана. Ну да ладно, если уж кто и может заставить его повзрослеть, так это я.

Горнт сложил письмо и убрал его в карман вместе с пачкой купюр, которая лежала в конверте.

– Сэр Морган так щедр, не правда ли? – произнес он с улыбкой. – Я никогда не думал, что он… я жду не дождусь, когда можно будет начать учиться, мне нравится работа, живая работа, и я приложу все силы, чтобы угодить вам, но я все еще не уверен, стоит ли мне уходить от Ротвелла и… ну, я никогда даже не думал, что он может рассматривать меня как возможного кандидата на главу японского отделения компании Броков, если или когда вы выйдете на пенсию. Никогда.

– Сэр Морган хозяин жесткий, угодить ему трудно, как и нашему тайпэну, но поступает по справедливости, если делаешь, как сказано. Месяца хватит. Вы умеете обращаться с огнестрельным оружием?

– О да.

Неожиданная прямота ответа удивила его.

– С каким именно?

– Пистолеты, ружья, карабины. – Опять улыбка. – Я никогда никого не убивал, индейцев там или еще кого-нибудь, но четыре года назад я был вторым на соревнованиях по стрельбе навскидку в Ричмонде. – На его лицо набежала тень. – Это было в тот год, когда я уехал в Лондон, чтобы поступить на службу к Брокам.

– Вам не хотелось уезжать? Не понравился Лондон?

– Нет и да. Моя мать умерла, а отец, он полагал, что будет лучше, если я повидаю свет, Лондон же был центром всего мира, так сказать. В Лондоне было великолепно. Сэр Морган очень добр. Я не встречал человека добрее.

Норберт подождал, но Горнт больше ничего не сказал, погруженный в свои мысли. Сэр Морган сообщил ему только то, что Горнт провел удовлетворительный год в лондонском представительстве компании Броков с последним и самым младшим сыном Тайлера Брока Томом. По прошествии этого года он подготовил для него одну из младших должностей в компании Ротвелла.

– Вы знакомы с Дмитрием Сывородиным, который руководит здесь отделением Купера-Тиллмана?

– Нет, сэр. Я лишь слышал о нем. Мои родители знали Джудит Тиллман, вдову одного из партнеров, основавших компанию. – Глаза Горнта сузились, и Норберт заметил в них уже знакомую ему отчужденность. – Она тоже не любила Дирка Струана, по сути даже ненавидела его, винила его в смерти своего мужа. Грехи отцов все-таки переходят на их детей, не так ли?

Норберт рассмеялся.

– Переходят, что и говорить.

– Я перебил вас, сэр. Дмитрий Сывородин?

– Он вам понравится, он тоже южанин. – Звяканье корабельного колокола возвестило о том, что их путешествие окончено. Глаза Норберта заблестели от возбуждения. – Давайте сойдем на берег, живой работы будет хоть отбавляй, и очень скоро.

– Человек хочет тайпэн видеть, хейа? – спросила А Ток.

– Ай-й-йа, мать, говори на языке цивилизованных людей и оставь этот бред, – сказал ей Малкольм на кантонском. Он стоял у окна своего кабинета с биноклем в руке и наблюдал за пассажирами, покидающими пакетбот. Он заметил среди них Норберта Грейфорта и теперь чувствовал себя очень хорошо. – Что за человек?

– Чужеродный дьявол-бонза, за которым ты посылал, сквернопахнущий бонза, – пробормотала она. – Твоя старая мать работает так усердно, а ее сын ее не слушает! Нам нужно ехать домой.

– Ай-й-йа, я же говорил, чтобы ты не упоминала о доме, – резко ответил он, – сделай это еще хотя бы раз, и я отправлю тебя на следующей же вонючей лорке, где тебя будет рвать дорогой так, что сердце, если оно у тебя есть, выскочит из горла, и самой меньшей бедой будет, если бог моря проглотит тебя целиком! Пришли сюда чужеродного дьявола. – По его лицу пробежала улыбка: хорошее настроение понемногу возвращалось к нему.

Она, ворча, вышла. Целыми днями напролет она при всяком случае заводила речь о возвращении в Гонконг, сколько бы он ни грозил и не приказывал ей замолчать. Теперь он был уверен, что она получила распоряжения от Гордона Чена не оставлять его в покое, пока он не подчинится.

– Клянусь Богом, я никуда не уеду, пока не буду готов. – Он прохромал назад к столу, радуясь, что его счеты с Норбертом скоро будут сведены и он запустит в действие весь свой славный план. – А, доброе утро, преподобный отец Твит, благодарю, что вы так быстро откликнулась на мою просьбу. Шерри?

– Благодарю вас, мистер… э… тайпэн, благослови вас Господь.

Он прикончил шерри одним нервным глотком, хотя Струан специально выбрал бокал побольше. – Восхитительно… э… тайпэн. О да, благодарю, я выпью еще чуть-чуть, с вами благословение Божье. – Его неопрятная бесформенная фигура с тревожной улыбкой на лице устроилась в высоком кресле. В бороде виднелись табачные крошки. – Чем я могу быть вам полезен?

– Речь пойдет обо мне и о мисс Анжелике. Я хочу, чтобы вы обвенчали нас. На следующей неделе.

– А? – Преподобный Майклмасс Твит едва не выронил бокал. – Невозможно, – пробормотал он, стуча вставными зубами.

– Отнюдь. Существует много прецедентов, когда положенное троекратное оглашение в церкви имен лиц, предполагающих вступить в брак, в течение трех воскресений подряд проводилось всего лишь за одно воскресенье.

– Но я не имею права, вы несовершеннолетний, да и она тоже, и, что еще хуже, она католичка, и я не вижу никакой возможности… я не могу.

– Да нет, конечно же, можете. – С уверенным видом он протараторил ему все, что услышал от Хезерли Ская по прозвищу «Небесный Наш», единственного законника в Иокогаме, исполнявшего также обязанности коронера и страхового агента. – То, что я несовершеннолетний, применимо только на территории Соединенного Королевства, а не в колониях или за границей, и только в том случае, если жив отец. То, что она католичка, не имеет значения, если это не имеет значения для меня. Так что и говорить не о чем. Вторник, девятое число, подходящий день для бракосочетания, до того дня мы всё будем держать в секрете, а во вторник вы и свершите обряд.

Малкольм с затаенным весельем наблюдал, как рот Майклмасса Твита открывается и закрывается, как у рыбы, но ни звука из него не вылетает. Дрожа всем телом, священник поднялся на ноги, налил себе еще шерри, залпом выпил его и снова упал в кресло.

– Я не могу.

– О, но я обратился за советом к юристу, и меня заверили, что можете. Я также намереваюсь выделить вам и вашей церкви дополнительную стипендию – пятьсот гиней в год. – Он знал, что подцепил этого человека на крючок, потому что предложенная им сумма в три-четыре раза превышала его текущее жалованье и вдвое то, что посоветовал ему предложить адвокат: «Не балуйте этого старого пердуна!» – Мы будем в церкви в воскресенье, чтобы услышать оглашение имен, а вторник станет великим днем, во вторник же вы получите аванс в сто гиней за все ваши хлопоты. Благодарю вас, ваше преподобие. – Он поднялся, но Твит сидел не двигаясь в своем кресле, и Малкольм увидел, как его глаза наполнились слезами. – Что такое, в чем дело?

– Я просто не могу сделать то, о чем вы просите, – запинаясь, промямлил Твит, – это… это невозможно. Видите ли, ваша… даже если вам сказали все правильно, в чем я… э… сомневаюсь… ваша мать написала мне, прислала официальное письмо, с последней почтой, написала, что… что ваш отец сделал ее вашим законным опекуном и вам запрещено жениться. – Слезы текли у него по щекам, опухшие глаза покраснели. – Боже милостивый, иже еси на небеси, это такие большие деньги, мне столько даже не снилось, но я не могу, не могу пойти против закона или нее, Боже милостивый, нет!

– Тысяча гиней.

– О Боже, не надо, не надо, – выпалил усталый старик, – как бы я ни желал этих денег… неужели вы не понимаете, брак все равно будет недействительным, против законов церкви. Господь свидетель, я такой же грешник, как и любой другой, но я не могу, и если она написала мне, то, конечно же, она написала и сэру Уильяму, который должен дать свое разрешение на любой подобный брак. Господи, помилуй меня, я не могу… – Он шатаясь вышел из комнаты.

Малкольм не мигая смотрел ему вслед. Он потерял дар речи, все мысли улетучились, кабинет вдруг превратился в склеп. План, составленный вместе с «Небесным Нашим» Скаем, казался идеальным. Церемония пройдет тихо, будут только Джейми и, может быть, Дмитрий, потом, сразу после дуэли, он отправится в Гонконг и окажется там задолго до Рождества, как и просила его мать, и, безусловно, до того, как новость о женитьбе долетит до нее. Анжелика прибудет на следующем корабле.

– Тех, кого соединил Господь, да не разлучит рука мужчины или женщины, – протянул Скай, когда он обратился к нему за советом.

– Отлично! Просто отлично, Небесный Наш!

– Благодарю вас, тайпэн. Мой гонорар пятьдесят гиней. Не мог бы я… э… получить часть прямо сейчас, наличными, если можно.

Пятьдесят гиней были неслыханным гонораром. Но Малкольм Струан все равно выдал ему десять соверенов и расписки «Благородного Дома» на остальную сумму. Домой он не шел, а летел, уже много недель он не чувствовал в себе такой легкости.

– Ты сегодня в прекрасном настроении, Малкольм. Добрые вести?

– Да, моя дорогая Анжелика, но я поделюсь ими с тобой завтра. А тем временем, когда мы увидим нашу фотографию, твое платье было поистине волшебным.

– Так много времени уходит на то, чтобы проявить то, что там нужно проявлять. Может быть, завтра. Ты был таким красивым.

– Чудесно. Я думаю, нам нужно устроить званый вечер…

Вечер был назначен на сегодня, но теперь он уже не будет чудесным. Малкольм был совершенно подавлен. Может быть, есть какой-то способ принудить Твита? Может быть, ему следует нажать на него еще раз завтра, когда первый шок пройдет? Еще больше увеличить сумму? Сэр Уильям? Неожиданно в голову пришла идея. Он затряс колокольчиком.

– Варгаш, добегите до католической церкви и разыщите отца Лео. Спросите его, не может ли он заглянуть ко мне.

– Разумеется, Тайпэн. Когда ему прийти?

– Сейчас, как можно быстрее.

– Сейчас, Тайпэн? Но уже время обе…

– Сейчас, клянусь Богом! – взорвался Малкольм, так велико было его отчаяние от того, что ему приходилось просить других о самых простых вещах, с которыми он и сам без труда справился бы до Токайдо – будь прокляты эти свиньи, будь проклята Токайдо – для меня это все равно что жизнь до и после Рождества Христова, с той лишь разницей, что сейчас кругом мрак, а не свет. – Сейчас же. Поторопитесь!

Варгаш с побледневшим лицом бросился вон. Ожидая его возвращения, Малкольм углубился в раздумье, стараясь найти способы переубедить Твита. Он отпустил разум на свободу, минуты медленно текли, и с каждой из них росла его ярость и крепла решимость.

– Отец Лео, Тайпэн. – Варгаш ступил в сторону и закрыл дверь за собой.

Священник старался скрыть свою нервозность. Несколько раз он направлял сюда свои стопы, чтобы обсудить с сеньором обращение в католичество, но всякий раз останавливался, обещая себе пойти сюда завтра, но так и не решаясь на это, опасаясь совершить ошибку, чувствуя, что слова застревают в горле. В отчаянии он разыскал Андре Понсена, чтобы тот устроил ему встречу с Тайпэном, и был поражен тем, как Понсен, а потом и лично сам французский министр, который редко с ним разговаривал, отреагировали на его просьбу, объявив ему, что подобная беседа была преждевременной, напомнив, что труд во славу Господа требовал терпения и осмотрительности, запретив ему на время искать встречи со Струаном.

– Доброе утро, – произнес Малкольм слабым голосом.

Впервые кто-то из протестантских торговцев пригласил его в свой кабинет. Во всем протестантском мире отношение к католикам и католическим священникам было однозначно враждебным, их обвиняли в кровавых погромах и религиозных войнах, недавних и нестирающихся из памяти, напоминали им о железной узде, в которой католики держали всех вновьобращенных и те страны, где они устанавливали свое господство. Католики точно так же ненавидели протестантов и в соответствии со своей верой считали их еретиками.

– Благословение Господне да пребудет на вас, – осторожно пробормотал отец Лео. Перед тем как покинуть свой маленький домик, примыкавший к церкви, он наспех прочел молитву, чтобы причиной его вызова оказалась та, о которой он так долго и так усердно молился. – Да, сын мой?

– Пожалуйста, я хочу, чтобы вы обвенчали мисс Анжелику и меня. – Малкольм был поражен тем, что его голос звучал так спокойно, ужаснувшись вдруг, что он не только произносит эти слова, но и действительно послал за священником, ясно представляя себе при этом все последствия того, о чем попросил – с мамой случится удар, наши друзья, весь наш мир подумает, что я сошел с ума, взбесился…

– Хвала Создателю, – в экстазе выпалил на португальском отец Лео, глаза его закрылись, руки простерлись к небесам, – воистину чудесны пути Твои, Господи, благодарю Тебя, благодарю Тебя за то, что Ты ответил на мои молитвы, да буду я достоин милости Твоей!

– Что? – Малкольм недоуменно уставился на него.

– Ах, сеньор, сын мой, прошу, простите меня, – сказал он снова по-английски, – я лишь возблагодарил Господа за то, что он в милости Своей явил вам свет.

– О. Шерри? – это все, что Малкольм нашелся сказать.

– Ах, благодарю вас, сын мой, но сначала не помолитесь ли вы со мной? – Священник тут же подошел ближе и преклонил колена, закрыл глаза и сложил руки в молитве. Смущенный искренностью этого человека, хотя и считая его молитвы бессмысленными, и в любом случае не в состоянии опуститься на колени, Малкольм остался в кресле, тоже закрыл глаза и прочел короткую молитву, уверенный, что Господь поймет эту мимолетную провинность, стараясь убедить себя, что это вполне нормально: заставить этого человека сделать то, что требуется.

То, что церемония, вероятно, не будет признана законной в его мире, не имело значения. Она будет законной для Анжелики. Она взойдет к нему на супружеское ложе с чистой совестью. И как только первоначальная буря негодования в Гонконге уляжется и его мать будет побеждена, или даже если не будет, став совершеннолетним в мае, он тут же устроит венчание по всем правилам, которое исправит любые мелкие неправильности.

Он приоткрыл глаза. Отец Лео самозабвенно бормотал что-то на своей латыни. Молитва тянулась и тянулась, и вслед за ней благословение. Окончив, отец Лео поднялся на ноги; маленькие глазки, похожие на кофейные зернышки, сверкали на смуглом лице с обвисшими щеками.

– Позвольте мне подать вам шерри, избавить вас от мучений, сеньор; в конце концов, теперь я и ваш слуга тоже, – радостно сказал он. – Как ваши раны? Как вы себя чувствуете?

– Неплохо. Теперь… – Малкольм не мог заставить себя назвать его «отец». – Теперь, касательно венчания, я ду…

– Оно свершится, сын мой, это будет чудесная церемония, я обещаю. – Сколь удивителен промысел Господень, думал отец Лео. Я не нарушил слово, данное французскому министру, Бог привел ко мне этого несчастного юношу. – Не волнуйтесь, сеньор, то, что вы обратились ко мне, есть воля Божья, и венчание пройдет ко Славе Его. – Отец Лео протянул ему полный бокал и наполнил такой же для себя, пролив немного вина. – За ваше будущее счастье и за милость Божью. – Он выпил, потом сел в кресло с таким дружелюбным видом – то самое кресло, которое его предшественник занял с таким содроганием, – что Малкольм почувствовал еще большее беспокойство.

– Так. Ваша свадьба. Она будет самой лучшей, самой большой, невиданной, – заговорил священник. Его переполнял энтузиазм, слова теснились в горле, и настроение у Малкольма упало, ибо он хотел, чтобы эта временная церемония прошла тихо. – Нам обязательно понадобится хор и орган, и новые облачения, и серебряные кубки для причастия, но прежде всех этих деталей, сын мой, нам нужно обсудить столько чудесных планов. Дети, например, теперь они будут спасены, они будут католиками и избегнут чистилища и вечных мук в геенне огненной!

Малкольм прочистил горло.

– Да. Так вот, бракосочетание должно состояться на следующей неделе, вторник подходит лучше всего.

Отец Лео заморгал.

– Но ведь есть еще ваше обращение в истинную веру, сын мой. Это требует времени, и вы…

– Я, ну, я не хочу обращаться, пока еще нет, хотя согласен, согласен на то, чтобы дети были католиками. – Они получат подобающее воспитание и будут образованными, думал он, с каждой секундой все сильнее чувствуя дурноту. Они смогут сами сделать выбор, когда вырастут… Что за мысли лезут ко мне в голову? Еще задолго до этого мы поженимся как положено, в нормальной церкви. – Пожалуйста, на следующей неделе, вторник, самый подходящий день.

Глаза священнослужителя больше не улыбались.

– Вы не собираетесь принять истинную веру? А что станется с вашей бессмертной душой?

– Нет, нет, благодарю вас, не теперь. Я, я буду… я обязательно подумаю над этим. Души, души детей… вот что важно… – Малкольм постарался говорить более связно. – Да, так вот венчание, я бы хотел, чтобы оно прошло в узком кругу, скромная церемония, вторник не…

– Но ваша бессмертная душа, сын мой. Господь явил вам свет, ваша душа все же важнее, чем этот брак.

– Что ж, я обязательно подумаю об этом, непременно. Теперь о свадьбе. Вторник подойдет как нельзя лучше.

Священник поставил бокал на стол, в мозгу его теснились радости, надежды, вопросы, страхи, сигналы опасности.

– Но, сын мой, это невозможно, никак невозможно по многим причинам. Девушка ведь несовершеннолетняя, нет? Должно получить согласие ее отца, подготовить документы. Да и вы тоже, нет?

– Младший член семьи? – Малкольм выдавил из себя осторожный смешок. – В моем случае это не имеет значения, потому что мой отец умер. Таков… таков английский закон. Я навел справки у… у мистера Ская. – Он едва удержался, чтобы не сказать «Небесного Нашего», но все равно обругал себя за то, что упомянул это имя, потому что вдруг вспомнил: Анжелика рассказывала ему, как отец Лео ненавидит этого человека, ненавидит его прозвище, считая его, открытого агностика, язвой на теле общества.

– У этого человека? – голос отца Лео отвердел. – Его мнение, безусловно, должно получить одобрение вашего сэра Уильяма, доверять ему нельзя, что же касается отца сеньориты, он может приехать из Бангкока, нет?

– Он… полагаю, он вернулся во Францию. Его присутствие здесь необязательно, я уверен, мистер Сератар имеет право заменить его. Вторник замечательно нас устраивает.

– Но, сын мой, к чему такая спешка, вы оба молоды, вся жизнь впереди, следует задуматься о вашей душе. – Отец Лео попробовал улыбнуться. – То, что вы послали за мной, была воля Божья, через месяц или два вы…

– Нет, не через месяц или два, – сдавленно произнес Малкольм, готовый взорваться. – Вторник или среда, пожалуйста.

– Одумайтесь, сын мой, ваша бессмертная душа должна стоять для вас…

– Забудьте про мою душу… – Малкольм замолчал, пытаясь взять себя в руки. – Я намеревался одарить церковь, хотя пока она и не моя церковь, одарить ее достойно.

Отец Лео услышал слово «пока» и то, как было произнесено «достойно». Он никогда не выпускал из виду, что для исполнения воли Божьей на земле требовались практичные слуги и прагматические решения. И деньги. И влияние. А эти два главных условия исходили лишь от высокородных и богатых, и нет нужды напоминать себе, что тайпэн «Благородного Дома» олицетворял их оба. Или что сегодня уже был сделан огромный шаг в служении Господу: его попросили об услуге, и дети будут спасены, даже если сей несчастный грешник сгорит в адском пламени. Он вздрогнул всем телом, ужасаясь судьбе этого юноши и всех тех, кто без нужды обрекает себя на вечные муки, когда спасение обрести так просто.

Он оттолкнул эту проблему в сторону. На все воля Божья.

– Венчание состоится, сын мой, не волнуйся, я обещаю… но не на следующей неделе и не через неделю, препон тому слишком много.

Малкольм почувствовал, что его сердце сейчас разорвется.

– Господь Всемогущий, если оно не сможет состояться на следующей неделе или, в крайнем случае, через неделю, тогда проку в нем нет; он должно состояться, когда я сказал, или ничего не будет.

– Но почему? И почему только для близких, сын мой?

– Оно должно состояться, когда я сказал, или ничего не будет, – повторил Малкольм с искаженным лицом. – Вы, вы найдете мне хорошего друга… мне нужна ваша помощь… Ради всех святых, это же так просто – обвенчать нас!

– Да, да, это так, для Бога, но не для нас, сын мой. – Священник вздохнул и поднялся с кресла. – Я буду просить Господа направить меня. Я сомневаюсь, что… но может быть. Может быть. Я должен быть очень уверен.

Слова повисли в воздухе.

– Мне очень неприятно выливать помои на ваш букет из роз, Тайпэн, – произнес «Небесный Наш» Скай, сложив пальцы домиком. Он развалился позади рабочего стола в своей бедной тесной конторке. – Но раз уж вы спрашиваете моего профессионального совета, скажу, что вашему отцу Лео доверять нельзя, ни на грош нельзя, пока вы не обратитесь в католичество. С обращением же никак не успеть к сроку, да я бы и не советовал, Боже упаси. Он станет вертеть вами, водить за нос, а все жизненно важные для вас сроки тем временем пройдут, и тогда вы действительно очутитесь в полном дерьме.

– Так что же мне, черт подери, делать, Небесный Наш?

Скай нерешительно замолчал, высморкал свой картофелеобразный нос и протер пенсне с маленькими стеклышками – его любимая уловка, к которой он прибегал, чтобы выиграть время и прийти в себя, скрыть допущенный промах или, в данном случае, не дать расцвести на лице довольной всепроникающей улыбке.

В первый раз кто-то значительный обратился к нему после того, как он повесил свою собственную вывеску Х. Скай, эсквайр, некогда служивший в «Мудл, Патфилд и Лич, Адвокаты и Барристеры», «Судебные Инны», Лондон, сначала в Калькутте десять лет назад, потом в Гонконге и недавно здесь. И вот наконец у него появился, в перспективе, идеальный клиент: богатый, охваченный нетерпением, с простой проблемой, которая могла бы становиться все более запутанной, с каждым годом, от колыбели до могилы, открывая для него новые возможности. И роскошные гонорары – за решение, а решений было много, и хороших, и жестоких.

– Ну и попали вы в переплет, хуже и вообразить нельзя, – с торжественным видом произнес он, разыгрывая свою роль. Юноша, впрочем, ему нравился и вызывал восхищение, не только как клиент. – Он подбросил ключ: – Гордиев узел, не правда ли?

Малкольм чувствовал себя несчастным. «Небесный Наш», разумеется, прав, отцу Лео доверять нельзя. Даже если бы я обратился в католичество… я не могу, это было бы уже слишком… Он вдруг вскинул голову.

– Узел? Гордиев узел? Та проблема была решена! Одиссей разрубил его пополам. Нет, это был Геракл!

– Прошу прощения, Александр Великий в 333 году до нашей эры.

– Кто это был, значения не имеет, моя проблема заключается… Небесный Наш, помогите мне разрубить этот мой узел, и вы заслужите мою признательность до конца дней и пятьсот гиней…

Выстрел сигнальной пушки начальника гавани эхом прокатился по Поселению. Они выглянули из помутневшего от плесени окна – контора Ская, заваленная книгами, помещалась в здании Ланкчерча, на складе, выходила окнами на море. К их радости из-за мыса показались корабли флота, флагман впереди, все флаги подняты. Они испытали чувство гордости и облегчения. С берега и с кораблей загремели приветственные пушечные выстрелы, самые громкие с фрегата Ее Величества «Жемчужина», флот салютовал залпами своих кораблей.

Оба мужчины закричали «ура», и Скай сказал:

– Теперь мы сможем разобраться с джаппами и спать спокойно в своих постелях. – Незаметно он вернулся к их насущной проблеме, завидуя Малкольму, что у него есть Анжелика, и серьезно настроенный помочь ему. – С джаппами разобраться нетрудно, Вилли нужно вести себя просто и решительно, железный кулак в железной перчатке, или в бархатной, позволяет добиваться результата в большинстве, если не во всех случаях. Как и в вашем.

Малкольм Струан посмотрел на него.

– Как? Как? Если вы разрешите мою проблему, вы сможете – вы сможете сами назвать свою цену. – Усталым жестом он потянулся за своими палками. – В разумных пределах.

– Одну секунду, Тайпэн, – остановил его Скай, энергично протирая стекла пенсне. Цена моя выразится не в одних деньгах, не этого я жду от «Благородного Дома», ваше влияние может помочь мне стать судьей в Гонконге, ах, какое это будет счастье! Моя единственная дилемма заключается в том, выложить ли мне это решение прямо сейчас или подождать, рискуя потерять инициативу. Черта с два! Одна пичуга в постели стоит двух в Ёсиваре.

Оставив торжественный вид, он посадил пенсне на кончик носа, оно тут же стало самой заметной чертой его облика, похожее на двустворчатые двери, из всех щелей которых выливалось его младенчески розовое лицо.

– Мне вдруг пришла в голову одна мысль, Тайпэн. Она могла бы разрешить ваше затруднение в нужные вам сроки. Почему вам не поступить так же, как поступила ваша мать?

Малкольм на мгновение опешил, потом смысл сказанного дошел до него.

– О, о, вы хотите сказать, бежать и тайно обвенчаться? Ради Бога, я и сам думал об этом, – раздраженно произнес он, – но куда бежать, и кто обвенчает нас, отсюда до Макао миллион миль.

– Причем здесь Макао? – осведомился Скай.

– Все знают, что мать и отец убежали и обвенчались в английской церкви в Макао, церемонию провели тихо и быстро из-за влияния деда.

Скай улыбнулся и покачал головой.

– В таком виде эта история была опубликована, на самом деле все было не так. Ваш капитан Орлов обвенчал их на борту вашего клипера «Китайское Облако» на пути из Макао в Гонконг – ваш дед сделал вашего отца хозяином на время этого короткого путешествия, а, как вам известно, закон тайпэна гласит, что в море приказы хозяина исполняются беспрекословно.

У Струана от удивления приоткрылся рот.

– Я в это не верю.

– Первым качеством хорошего адвоката, а я хороший адвокат, мистер Струан, является умение слушать, вторым – нюх на факты и тайны, и третьим – умение держать язык за зубами. Очень важно знать по возможности больше о своих наиболее значительных потенциальных клиентах с тем, чтобы как можно успешнее помогать им в сложных ситуациях. – Он взял понюшку табаку, чихнул. – «Благородный Дом» является первым в Азии, о нем слагают легенды, поэтому, когда я прибыл в Гонконг, я пожелал отделить от легенд факты о Струанах, Броках, американцах Купере и его партнере Уилфе Тиллмане, даже о русском Сергееве. Полага… – Он замолчал. Взгляд молодого человека затуманился, глаза смотрели в пространство, он не слушал его, явно целиком поглощенный этим решением, возникшим из глубины и заполнившим его разум. – Мистер Струан!

– О, прошу прощения, о чем вы говорили?

– Я с отменным удовольствием дарю вам это решение. Сложности, несомненно, существуют, но у вас есть корабли, на кораблях есть капитаны, и капитан любого британского корабля, при определенных обстоятельствах, может совершить обряд венчания. Вы тайпэн, поэтому вы-можете-приказать! Quod erat demobstrandum.[1]

– Небесный Наш, вы бесподобны, – восторженно выпалил Малкольм, – бесподобны! Вы уверены, уверены, насчет моей матери и отца?

– Да. Одним из моих информантов был Морли Скиннер, владелец «Ориентл таймс», современник Дирка Струана, старик, любивший посплетничать о старых временах, другим – миссис Фортерингилл, когда она была еще жива, и… вы обратили внимание, как мало людей интересуются рассказами стариков, а ведь они были очевидцами самых всевозможных событий. Скиннер умер около восьми лет назад, вы его знали?

– Нет. – На счастливое лицо Малкольма вдруг набежала тень. – Если все случилось, как вы говорите, в Гонконге эту историю знал бы каждый.

– Дирк Струан решил замять ее, решил, что «тайное венчание в церкви» будет лучше для лица. Он был достаточно могуществен, чтобы устроить это, и даже Брока склонил принять его план. Все это правда.

– Но если он… – Малкольм замолчал – на его лицо было радостно смотреть. – Только мне не важно, правда это или вымысел, ведь так?

– Нет, не так. То, что это правда, имеет огромное значение, потому что дает вам несокрушимое оправдание перед вашей матерью. В конце концов, вы делаете только то, что сделала она, вы следуете ее примеру.

– Боже мой, Небесный Наш, вы опять правы. – Потом еще более взволнованно. – У вас есть доказательства?

Разумеется, глупыш, подумал Скай, но все сразу ты не получишь.

– Да, в Гонконге. Мне понадобятся деньги на расходы, чтобы немедленно туда отправиться – в счет моего предварительного гонорара. Скажем, пять тысяч, что включает доказательства… и всегда при условии, что мое решение разрубит ваш гордиев узел. К тому времени, когда вы прибудете туда, уже после свадьбы, у меня будут все доказательства, какие вам понадобятся.

– Господь милосердный, а я-то уже решил, что все, конец! – Малкольм откинулся на спинку кресла. Теперь его ничто не сможет остановить. И осознание этого прогнало из головы многих демонов, демонов ночи, демонов дня, демонов будущего. – Какие еще «факты» вам известны обо мне и о прошлом?

– Много всяких, мистер Струан, – с улыбкой ответил Скай. – Но сейчас они вам не пригодятся, хотя сами по себе они очень ценны.

Малкольм Струан направлялся к дому. Он не помнил, чтобы был когда-нибудь так счастлив. Ни трости, ни боль не беспокоили его так сильно, как обычно.

А почему бы нет? – едва не пел он. На следующей неделе я стану мужем самой прекрасной девушке на свете, мама будет усмирена безукоризненно – мне не терпится увидеть ее лицо, – сегодня я даю ужин, который теперь действительно превратится в праздник, и Норберт вернулся как нельзя более кстати, чтобы отправить его к праотцам. – Ай-й-йа!

С радостным видом он раскланивался и махал рукой прохожим. Его хорошо знали и очень жалели, уважали как тайпэна «Благородного Дома» и еще больше завидовали как будущему обожаемому супругу всеобщей любимицы Поселения.

Солнце прорвалось сквозь пелену облаков, словно в ответ на его настроение, и море заискрилось и заиграло в его ярком свете, пока корабли флота разбирались по местам стоянки в заливе. Гребной катер сэра Уильяма продвигался к флагману, другие катера облепили пакетбот. Их собственное торговое судно «Леди Тесс», ходившее между Иокогамой, Шанхаем, Гонконгом, потом всеми крупными портами до самого Лондона и назад, было готово к выходу в море: сегодня вечером оно отправлялось в плаванье.

Его капитан подошел бы, подумал он. Лавидарк Смит, большой и шумный, служит в компании много лет, как и большинство наших капитанов, вот только его я никогда особенно не любил. По мне бы лучше старый дядюшка Шили поженил и благословил нас. Жаль, что я не знал того, что знаю сейчас, когда он был здесь. Ну да ладно. Йосс! Я все равно не могу держать Лавидарка здесь, а даже и завтра еще ничего не получится, сначала необходимо уладить дело с Норбертом.

Как насчет Винсента Стронгбоу, капитана «Гарцующего Облака»? Корабль прибывает в воскресенье и отправляется назад в Гонконг в среду. У меня будет довольно времени, чтобы убить Норберта и проскользнуть на борт до того, как сэр Уильям меня хватится. Здесь мне задерживаться нельзя, гораздо безопаснее быть в Гонконге, где мы – реальная сила, а Анжелика… моя жена к тому времени… она сможет приехать ко мне через две-три недели.

Итак, все решено. И Небесный Наш снова прав: я должен быть очень осторожен, никому ни слова, даже Эйнджел, до самого момента. Ему я могу верить, он поклялся хранить тайну и его гонорар будет растянут на весь год, чтобы гарантировать его преданность. Ай-й-йа, пять тысяч! Ладно, бог с ними, он дал мне ответ, он действительно нашел его! Хвала Создателю!

Еще одно решение: я намерен сократить дозу лекарства, даже попробовать совсем от него отказаться. Это мой долг перед Эйнджел – поправиться и быть сильным без всяких хитростей и подпорок. И быть здоровым, чтобы возглавить «Благородный Дом». С Анжеликой рядом я смогу…

Протрусившие мимо лошади оторвали его от грез. Он помахал всадникам и тут увидел, что стоит неподалеку от церкви; солнце золотило ее шпиль, запах моря, лошадей, земли и жизни щекотал ему ноздри. В тот же миг душу его переполнило чувство признательности, и он направился туда, чтобы вознести благодарственную молитву, как вдруг заметил паровой катер, державший курс на причал компании. Джейми сидел на корме, с головой уйдя в газету, и это напомнило ему о почте. Он свернул с дороги и оказался у края причала как раз перед тем, как туда подошел катер.

– Джейми! – окликнул он, стараясь перекричать шум двигателя, и помахал рукой, когда катер начал медленно продвигаться вдоль свай причала, покрытых толстым слоем водорослей и ракушек. Он увидел, как Джейми прищурился против ветра, потом махнул рукой в ответ. Одного взгляда на его лицо было достаточно. – Я поднимусь на борт.

Он неуклюже ступил на палубу. Идти по наклонной поверхности, опираясь на две трости, было трудно, но он добрался до кормы и позволил Джейми подхватить его под руку и помочь спуститься на три ступеньки в каюту. Каюта была просторной, и здесь их никто не мог слышать. Вокруг морского стола стояли скамьи с запирающимися ящиками под ними. На столе аккуратными пачками была разложена почта: письма, газеты, журналы и книги – все отдельно. Сверху предназначенной для него пачки он сразу увидел письмо матери, ее почерк нельзя было не узнать. Еще одно ее письмо, адресованное Джейми, уже лежало вскрытым на столе.

– Я, я рад вас видеть, Тайпэн.

– Что там такое на этот раз?

– Вот мое письмо, прочтите сами.

Довожу до вашего сведения, что мой сын не может жениться, пока не достигнет совершеннолетия, ни при каких обстоятельствах. Я уже проинформировала преподобного Майклмаса Твита, сэра Уильяма (с этой почтой) и сделала осторожное заявление в «Ориентл таймс» от сего дня (прилагается). Также все наши капитаны всех наших кораблей, заходящих в ваши воды, получили соответствующее уведомление и приказ распространять далее эту информацию. Я также написала адмиралу Кеттереру (с этой почтой) на тот случай, если его будет искушать капитанская церемония. То, что мой сын станет делать после своего двадцать первого дня рождения, безусловно, его личное дело. До того же времени, как перед Богом, я буду защищать интересы его и наши в полную меру своих сил.

Воздух с шумом вырвался из груди Малкольма, и кровь отхлынула от лица. Он разорвал конверт своего письма. Оно почти в точности повторяло предыдущее, за исключением того, что было личным, начиналось Мой дражайший сын и заканчивалось:

Поверь, все это делается ради твоего собственного блага, мой сын. Мне жаль это говорить, но девушка из скверной семьи – до нас дошли слухи, что власти французского Индокитая сейчас преследуют ее отца за подлог, и ты уже знаешь, что ее дядя сидит в долговой тюрьме в Париже. Если она тебе необходима, сделай ее любовницей, хоть я и очень не одобряю этого, но ты лишь наживешь себе еще большие неприятности, в этом я уверена. Я, разумеется, никогда ее не приму.

Надеюсь, я буду иметь удовольствие видеть тебя до Рождества, когда эта печальная история будет уже позади. Я бы написала тебе о подлых Броках, но это следует улаживать здесь, а не в Иокогаме. Твоя любящая мать.

Слова «P. S. Я люблю тебя» стояли в конце, значит, никакого тайного послания не было.

Он медленно разорвал письмо на мелкие кусочки. То, что он настолько хорошо владел собой, доставило ему удовольствие, но не погасило в нем бешенства от того, что она объявила ему шах и мат.

– Эта женщина, – пробормотал он, не подозревая, что говорит вслух, – эта женщина ведьма… ведьма, порожденная дьяволом, колдунья, как она могла знать…

Макфэй смотрел и ждал, глубоко озабоченный.

Когда к нему вернулась способность рассуждать, Малкольм спросил:

– Что в газете?

Заметка была короткой:

Миссис Тесс Струан, исполняющая ныне обязанности главы торгового дома «Струан и Ко» объявила сегодня, что «Благородный Дом» проведет большое празднество по случаю исполнения ее старшему сыну Малкольму двадцати одного года и его официальному назначению тайпэном 21 мая будущего года.

– Что ж, Джейми, – произнес он с горькой улыбкой. – Не много осталось такого, что бы она еще могла сделать, дабы подорвать мой авторитет, а?

– Да уж, – ответил Джейми, всем сердцем сочувствуя ему.

Малкольм видел корабли и горизонт, а за ним – Гонконг, и Пик, и всех своих друзей, и врагов. Теперь она стояла первой в этом списке.

– По-своему это забавно. Несколько мгновений назад я летел на гребне волны… – Тусклым голосом он поведал Джейми о своей великой идее, об отказе Твита и все о замечательном плане Небесного Нашего. – Теперь это хлам.

Джейми был потрясен так же, как и Малкольм. Он словно никак не мог заставить свой мозг работать.

– Может быть, может быть, Твита еще можно уговорить. Может быть, подношение церкви…

– Он отклонил его. Как и отец Лео.

– Господи Иисусе, ты и его просил?

Малкольм рассказал ему об этой встрече, поразив Джейми еще больше.

– Боже всемогущий, тайпэн, если вы так настроены на это, что решились на такое… может быть… мы найдем другого капитана.

– Надежды на это немного, Джейми. В любом случае, Небесный Наш подчеркнул, чтобы я хранил все в тайне до самого конца, в особенности от сэра Уильяма, который имеет право запретить венчание, поскольку Анжелика и я несовершеннолетние. А если она официально известила его, ему придется рассказать обо всем Сератару. Она выиграла… Будь она проклята!

Он опять устремил взгляд за горизонт. В прошлом, когда случалась большое несчастье, когда, например, утонули близнецы – хотя она никогда не говорила этого прямо, ему всегда казалось, что она винит в этом его, что если бы он каким-то образом был там, трагедии бы не произошло, – он чувствовал, что к глазам подступают слезы, как сейчас, но прогонял их назад, и от этого боль становилась сильнее, а ощущение, что он задыхается, еще ужаснее. Он поступал так потому, что «тайпэн никогда не плачет». Она постоянно вбивала ему это в голову. Это были ее первые слова, которые он мог вспомнить: «Тайпэн никогда не плачет, он выше этого, он продолжает бороться, как Дирк, он несет свой крест». Она повторяла их снова и снова, хотя отец всегда так легко начинал плакать.

Я никогда не понимал, с каким презрением она к нему относилась.

Она никогда не плакала, я не помню ни единого раза.

Я не заплачу. Я буду нести свой крест. Я поклялся, что буду достоин называться тайпэном, и я буду достоин. Никогда больше она не будет для меня мамой. Никогда. Тесс. Да, Тесс. Я вынесу это.

Его взгляд остановился на Джейми, он чувствовал себя таким старым, таким одиноким.

– Пойдем на берег.

Джейми начал было говорить что-то, замолчал. Выражение его лица было странным. Потом он указал рукой на сиденье напротив. Там лежали еще пакеты с почтой.

– Что это?

– Это… это почта Крошки Вилли. Бертрам, новый порученец при миссии, заболел, поэтому я сказал, что… что захвачу им их почту. – Пальцы Джейми дрожали, как и его голос. Он поднял большую пачку писем. На бечевке, перевязывавшей ее крест-накрест, стояла в центре государственная печать, но, перебирая уголки, было, однако, легко найти два ее письма. Сэру Уильяму и адмиралу Кеттереру. – Мы… если у нас будет немного времени и… и удачи, вы бы могли… я… мне, возможно, удалось бы вы… вытащить их.

Малкольму показалось, что волосы у него на затылке выпрямились и стали как проволока. Ограбление королевской почты каралось повешением.

34

Оба мужчины в смятении смотрели на связку писем, охваченные ужасом. Стены и потолок каюты вдруг стали сжиматься, мешая дышать. Малкольм не говорил ни слова и смотрел на Джейми, который тоже молчал; силы оставили обоих. Потом, приняв за него решение, Джейми дрожащими пальцами потянул за веревку, но это подействовало на Малкольма словно гальванический разряд, он принял свое решение, протянул руку, схватил пачку и остановил его.

– Нет, Джейми, ты не должен.

– Это е… единственный способ, тайпэн.

– Нет, не единственный. – Малкольм поправил бечевку, с облегчением заметив, что печать осталась целой, потом подравнял письма и положил их на другую связку; прикосновение к ним было ему отвратительно. – Так просто нельзя, – проговорил он, голос его дрожал, как и колени. Он презирал себя за слабость – была ли это слабость? – Я никогда не простил бы себе, если бы ты… если бы тебя поймали, а… а у меня просто не хватило мужества – и потом это неправильно, так нельзя.

Лицо Джейми покрывали капли пота.

– Правильно или неправильно – никто об этом не узнает. Если мы этого не сделаем, у тебя не остается ни единого шанса. Может быть, нам еще удастся найти капитана – даже из компании Брока, они ждут корабль на следующей неделе.

Малкольм покачал головой, мысли все куда-то улетучились. Волна качнула катер, оплетенные веревкой кранцы заскрипели о причал. С усилием он заставил себя сосредоточиться. Все свою жизнь, оказываясь в трудных обстоятельствах, он всегда спрашивал себя, что сделал бы Дирк Струан, тайпэн – но никогда не находил настоящего ответа.

Он долго молчал, потом произнес устало:

– Как бы он поступил, Джейми? Дирк Струан?

В памяти Джейми тотчас же возник этот великан, которому сам черт был не брат, он видел его несколько раз и несколько раз был недолго в его компании – сам Джейми такой молодой и только что приехал.

– Он бы… – Он замолчал на секунду, потом губы начали складываться в улыбку. – Он… Дирк бы… да, именно. Я думаю, он бы отправил нас и боцмана на берег и один вывел бы катер в море «проверить его, потому что что-то, мне кажется, с ним не в порядке», а потом… потом, уже далеко от берега и на глубокой воде, он с полным спокойствием открыл бы кингстоны и, пока трюм наполняется водой, он убедился бы, что к этой пачке привязан добрый груз и она уже не всплывет, потом прошел бы на корму, закурил сигару и подождал бы, пока катер не пойдет ко дну, потом вплавь добрался бы до берега. Изымал ли он какие-нибудь из этих писем? «Да как тебе такое в голову могло прийти, парень». – Улыбка Джейми стала ангельской. – Почему бы нет?

До Токайдо Малкольм был отличным пловцом. Теперь он знал, что пойдет ко дну, как чугунный якорь.

– Мне ни за что не добраться до берега.

– Я бы мог это сделать, тайпэн, запросто.

– Да, но это не твоя проблема, Джейми, да даже если бы то это и сделал, я выиграл бы лишь неделю или около того, а мне нужно больше. Йосс. Королевскую почту трогать мы не имеем права. Давай забудем, что это случилось. А? – Он протянул руку. – Ты настоящий друг, лучшего у меня никогда не было. Извини, что я был с тобой так груб.

Джейми с теплотой пожал протянутую руку.

– Да что ты, я заслужил все, что ты мне тогда высказал. Только на пользу пошло. Тайпэн… пожалуйста, это было бы так легко.

– Спасибо, но нет. – В тысячный раз Малкольм понял, что он не Дирк Струан и никогда не сможет поступать так, как поступал Тайпэн: в данном случае не стесняясь вытащил бы письма или утопил их. До Токайдо я, возможно, еще бы осмелился, но сейчас… сейчас все было в пятьдесят раз хуже. Токайдо, всегда Токайдо, подумал он, это слово как клеймо впечаталось в его мозг. Ему хотелось кричать от отчаяния. – Я сам должен с этим справиться, один.

Он проковылял к берегу и отправился к себе. Маленькая бутылочка была полной, но он не выпил ни капли и твердой рукой убрал ее назад в ящик. Морщась от боли, он подтянул кресло ближе к окну и с облегчением опустился в него.

Я выиграю эту битву, подумал он. Прошу тебя, Господи, помоги мне. Я не знаю как, но Анжелика станет моей, я превозмогу боль, опиум, Токайдо, Тесс, и выйду победителем…

Сон его был спокойным и глубоким. Когда он проснулся, рядом сидела Анжелика и улыбалась ему.

– Добрый день, дорогой мой, ну и славно же ты поспал. Уже почти пора переодеваться к ужину! – Глаза ее сверкали. Она подошла к нему, поцеловала и опустилась на колени рядом с креслом. – Как ты себя чувствуешь?

– Я всегда так счастлив, когда вижу тебя. – Голос его был наполнен любовью, но не скрыл до конца его внутренней тревоги.

Это придало ей решимости. Было важно вывести его из обычной для него серьезности, он должен веселиться на сегодняшнем вечере, который, как он обещал, будет праздником.

– У меня для тебя сюрприз, – сказала она с озорным видом.

– Что?

Она поднялась на ноги и закружилась, словно в танце, шурша дневным платьем. Вдруг она хохотнула и крикнула: «Смотри!» и подняла подол и нижние юбки, показав длинные точеные ноги в шелковых чулках, игривые подвязки под коленями, пояс для чулок и трусики с многочисленными оборками. Он ожидал увидеть традиционные, все скрывающие панталоны. От вида ее у него захватило дух.

– Господь милостивый и всемогущий… – пробормотал он.

– Это для твоего удовольствия и только, мой дорогой, – сказала она, розовея от собственной смелости и хохоча над его покрасневшим лицом, потом с кокетливой улыбкой на мгновение подняла юбки над головой, так же внезапно уронила их и встала, обмахиваясь веером. – Это последняя мода, больше никаких панталонов! – чуть задыхаясь, объявила она. – С панталонами покончено. Репортер в «Фигаро» пишет, что теперь некоторые из самых знаменитых дам Парижа даже трусики не надевают в оперу – в особых случаях, – чтобы доставить тайное удовольствие своим возлюбленным.

– И думать не смей, – грозно проговорил он, хохоча вместе с ней, захваченный ее безудержной радостью. Он поймал ее за руку и усадил к себе на колени. – Одна мысль об этом свела бы меня с ума.

Она уткнулась лицом в его плечо, довольная тем, что ее план удался.

– Пожалуй, я стану шептать тебе на ухо за обедом, иногда, или во время танца, что забыла их надеть, просто чтобы подразнить моего сказочного принца, но лишь когда мы будем женаты и только ради шутки. Ты ведь не возражаешь, cheri, нет – против этой новой моды, без панталон?

– Ну конечно нет, – ответил он со светской улыбкой, в душе думая иначе. – Если это модно, значит, это модно.

– Ты говорил, что сегодняшний ужин должен стать праздником?

Тяжесть опять легла ему на сердце.

– Да, да, должен был. Но… наберись терпения, Анжелика. Через несколько дней я смогу открыть тебе истинную причину – просто мне нужно подождать немного. А пока знай, что я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя…

К вечеру погода испортилась, но это не подмочило настроения гостей Малкольма. Главная столовая фактории Струанов была построена специально для таких торжеств, и в сравнении с ней любые другие подобные помещения в Поселении, исключая разве что клуб, выглядели тесными каморками. Сверкающее серебро, хрустальные бокалы, тончайший пекинский фарфор, более тридцати гостей в вечерних платьях или парадных мундирах. Хоуг не принял приглашения, у него был жар.

Ужин по обыкновению был непомерным и в конце концов закончился. Сейчас, под одобрительный гул, длинный стол отодвинули к стене – случай редкий, но почти обязательный, когда присутствовала Анжелика: всем гостям хотелось танцевать с ней. Кроме Джейми, но только в этот вечер. По предварительной договоренности с Малкольмом Джейми незаметно удалился, пока все суетились, переставляя стол:

– Извини, но мне что-то не особенно хочется танцевать, я тихонько выскользну, тайпэн.

– Мы оба поклялись забыть на сегодня о катере.

– Дело не в этом, просто хочу собраться с мыслями.

Сегодня Анжелика была единственной леди на вечере, две других, как и Хоуг, с сожалением известили Малкольма о плохом самочувствии, поэтому, постоянно сменяя кавалеров, она кружилась в волнующих кровь ритмах вальсов и полек, исполняемых Андре Посеном на рояле, который под гром аплодисментов был доставлен сюда весной. По заведенному обычаю она танцевала один танец с каждым гостем, после каждых четырех танцев могла отдохнуть и могла перестать танцевать в любой момент по своему желанию. Ее лицо лучилось, она была в новом платье из красного и зеленого шелка, но ее кринолин был меньше обычного, что подчеркивало ее осиную талию и высокую грудь. Вырез платья едва прикрывал соски, как того требовала парижская мода; отсутствовавшие священники в голос осуждали подобное бесстыдство, зато каждый мужчина в зале пожирал ее глазами.

– Довольно, mes amis,[2] – сказала она по истечении часа под стоны и мольбы тех, кто еще не получил своего танца, и вернулась к Малкольму, обмахиваясь веером, разгоряченная и возбужденная.

Он сидел в огромном кресле резного дуба во главе стола, размякший от вина и бренди. Ему нравилось наблюдать за нею в танце, как и любому другому, хотя, как всегда, его глубоко огорчало то, что он не потребовал для себя первый танец или не потребует последний, положенные ему по праву жениха и хозяина. Раньше он был великолепным танцором.

Она присела на подлокотник кресла. Его рука легко обвила ее талию, ее – легла ему на плечи.

– Ты танцуешь божественно, Эйнджел.

– Ни один из них не сравнится с тобой, – прошептала она. – Это было первое, что привлекло меня в тебе, и, мой сказочный принц…

Радостные крики прервали ее. К ее смущению и досаде, пальцы Андре медленно и соблазнительно начали первые аккорды канкана. По настоящему раздраженная, Анжелика мотнула головой и не тронулась с места.

К ее удивлению, и под восторженный рев гостей, в центр круга вышли Паллидар и Марлоу. Поверх их мундиров были повязаны полотенца на манер дамских юбок. Заводная музыка набирала темп, и оба начали уморительно смешно пародировать этот танец, ставший скандалом всего цивилизованного мира, не считая Парижа, все быстрее и быстрее, задирая импровизированные юбки все выше и выше, выбрасывая ноги под несмолкающие крики захлебывавшихся от веселья зрителей, кулаками отбивавших ритм по своим столам, пока оба отважных офицера, с красными лицами, вспотевшие в тесных мундирах, не попробовали сесть на шпагат и не повалились кучей среди бури восторга, криков «анкор, анкор» и оглушительных рукоплесканий.

Хохоча вместе со всеми, Малкольм милостиво отпустил ее, и она подошла к танцорам, помогла им подняться, поздравляя их и благодаря за доставленное удовольствие.

Паллидар, часто дыша, изобразил мучительный стон.

– Кажется, моя спина уже навсегда вышла из строя.

– Шампанского для армии и рома для флота! – выкликнула она, взяла обоих под руку и подвела к Малкольму, чтобы он тоже похвалил их. Она улыбнулась ему. – Канкан не для меня, а, дорогой?

– О, это было бы слишком.

– Готов поручиться, – сказал Марлоу.

– Да уж, – кивнул Малкольм, приятно возбужденный, деля с ней улыбку, значение которой было понятно им одним.

Когда Андре заиграл снова, он выбрал вальс. Этого танца было достаточно, чтобы были видны ее щиколотки, когда она кружилась, но недостаточно, чтобы заметить смелое пренебрежение панталончиками. Это он показал ей статью в «Фигаро», поощрил ее смелость и делил теперь секрет с Малкольмом. Весь вечер он наблюдал за ней и за теми, кто вился вокруг нее – Бэбкотт, чья фигура возвышалась надо всеми, потом Паллидар и Марлоу в великолепных мундирах, пытавшиеся незаметно вытеснить его из внутреннего круга – смакуя одному ему известные тайны и ту жизнь внутри жизни, которую он вел. Анжелика сейчас танцевала с сэром Уильямом. Посмеиваясь про себя, он отпустил мысли на свободу, пока пальцы его продолжали играть. Как бы все они поступили, узнав то, что известно мне? Про серьги, выкидыш, про то, как я избавился от улик? Они бы отвернулись от нее, как от прокаженной, каждый из них, включая этого больного любовью Струана, он – в первую очередь.

Если бы все было по-другому и я был в Париже вместе с ней, а за ее спиной стояли могущество и деньги «Благородного Дома» и обожающий, но немощный муж, какие бы секреты сделались мне доступны! Ей, конечно, потребовался бы опытный наставник в более женских и не таких нежных искусствах, ее коготки нужно было бы отточить поострее, но в итоге она стала бы классическим образцом, любой салон и любая постель принимали бы ее с восторгом, а раз вкусив от Большой игры, этот, о, такой хитрый цыпленочек набросился бы не нее с отменным аппетитом.

А моя постель? Сейчас или позже – безусловно, если бы я пожелал затянуть винты, но я больше не хочу ее и не стану ее брать, разве что захочу отомстить. Она доставляет мне гораздо больше удовольствия как игрушка, а в этом мире так мало забавного…

– Замечательная идея, Андре! – Филип Тайрер улыбался ему, стоя у рояля. – Сеттри сказал, что вы подготовили все это вместе с ними.

– Что?

– Канкан!

– А, да, – кивнул Андре. Его пальцы продолжали играть вальс, потом закончили его. – Пора сделать перерыв, давайте выпьем, – сказал он, решив, что сейчас, когда их могли слышать столько людей, наступил подходящий момент, чтобы привести Тайрера к повиновению. – Я слышал, контракт на услуги некой дамы стоит министерского жалованья, – произнес он по-французски и увидел, как лицо Тайрера покраснело от смущения и он нервно посмотрел вокруг. – Бог мой, неужели я мог бы быть столь нескромен. Филип, не волнуйтесь, друг мой, я пекусь только о ваших интересах. – Он улыбнулся, вспомнив их разговор в замке Эдо. – Дела сердечные не имеют ничего общего с делами государственными, хотя я считаю, что Франция должна делить с Великобританией радости, отвоеванные у этого мира, нет?

– Я… я согласен, Андре. Да, я… боюсь, переговоры идут не слишком успешно, да, зашли в тупик.

– Лучше говорить по-французски, а?

– Да, да, вы правы. – Тайрер жестом денди извлек носовой платок, чтобы отереть внезапно выступивший пот. – Я даже представить себе не мог, что это будет так трудно.

Андре знаком подозвал его поближе.

– Послушайте, я могу сказать вам, как с этим справиться: не ходите к ней сегодня, даже хотя у вас и назначено свидание на вечер. – Он едва не рассмеялся вслух, увидев, как у Тайрера отвисла челюсть. – Сколько раз я вам говорил, что здесь почти не бывает секретов. Может быть, я смогу помочь… если вам нужна помощь.

– О да, да, нужна, пожалуйста, прошу вас.

– Тогда…

Оба они повернулись в сторону рулеточного стола, который поставили в другом конце комнаты, оттуда раздался взрыв смеха и хлопки в ладоши: Анжелика выиграла, поставив на двойное зеро – сегодня игра на деньги не велась, только на бронзовые китайские монеты, их все называли мелочью, и они не имели никакой ценности. Варгаш играл роль крупье.

Тайрер вздохнул.

– Ей везет в игре и везет в любви.

– Она работает над этим, – натянуто произнес Андре, радостный вид Анжелики раздражал его, – как и вам бы следовало. Послушайте, откажитесь от сегодняшнего свидания с Фудзико… о, я знаю, что Райко договорилась о нем специально по вашей просьбе. Кстати, Райко ничего мне не говорила, это была одна из ее прислужниц. Не ходите туда и не посылайте известить их, что не придете, просто отправляйтесь в другой дом, скажем, Дом Лилии, возьмите там любую девушку, самую красивую у них зовут Юко.

– Но Андре, я не хочу…

– Если вы не хотите спать с ней, просто скажите, чтобы она доставила вам удовольствие другим способом, или напейтесь пьяным, или притворитесь, что напились, поверьте, деньги вы зря не потратите. Завтра, когда Накама упомянет о Фудзико, или что-нибудь о контракте, или о Райко, ведите себя так, словно ничего не произошло, и завтра вечером повторите спектакль с другим домом.

– Но…

– Всякий раз, когда Накама заговорит о чем-нибудь, ведите себя естественно, не говорите ничего, кроме того, что Дом Лилии показался вам во много раз более обещающим, и в резком тоне запретите ему упоминать об этом, особенно Райко. Пока все ясно?

– Да, но вам не кажется, что…

– Нет, если только вы не хотите, чтобы вас довели до сумасшествия и чтобы Фудзико досталась вам за астрономическую сумму – из вас все равно выжмут больше, чем она стоит, Филип, но вы не переживайте, будет нечестно, если вас обдерут как липку, и это вопрос лица. Не обсуждайте этот план с Накамой и повторяйте все изо дня в день по крайней мере неделю.

– Боже, Андре, неделю?

– Три было бы лучше, дружище. – Андре забавляло несчастное выражение на лице Тайрера. – Это не только сэкономит вам огромные деньги, но и избавит вас от целого океана осложнений. Очень важно, чтобы вы вели себя так, будто вам решительно наплевать на все это, будто вас окончательно рассердили все эти задержки, назначенные и несостоявшиеся свидания и безумная цена, которую запросила Райко, особенно когда вы такой большой и важный чиновник! Хорошо бы раз или два указать на это Накаме. Но не больше, он сообразительный парень, нет?

– Да, весьма, и очень много знает.

Верно, подумал Андре, и скоро придет время поделиться всем этим со мной, и тем, что он рассказал тебе, и тем, что я разузнал сам. Интересно, что он говорит по-английски – благодарение Богу, мои шпионы держат открытыми не только глаза, но и уши. Это многое объясняет, хотя я не понимаю, почему он не говорит по-английски со мной, или даже по-японски, когда бы я ни оказывался с ним наедине. Наверно, Вилли приказал ему держаться от меня подальше.

– Теперь, – тихо продолжал он, – Райко раз десять попросит меня поговорить с вами и устроить вашу с ней встречу. Через неделю я с неохотой соглашусь. Не делайте этого через Накаму, вообще не посвящайте его в нашу игру, и когда встретитесь с Райко, держитесь жестко, и с Фудзико тоже. Вы должны быть очень убедительны, Филип.

– Но…

– Скажите Райко, что она была права, заботясь в первую очередь об интересах своего клиента, ваших интересах, особенно учитывая, какой вы большой человек и важный чиновник, почаще упирайте на это, и предоставив вам время тщательно все обдумать. Вы совершенно с ней согласны, лучше не спешить, покупка контракта этой женщины сейчас – не очень хорошая идея. Употребите именно это сочетание, не называйте Фудзико по имени, не забывайте, что с их точки зрения на этой стадии вы обсуждаете лишь приобретение вещи, а вовсе не даму сердца, которую вы обожаете. Выразите признательность Райко и скажите, что, благодаря ей, вы одумались и считаете теперь, что покупать контракт было бы ошибкой. Вы просто будете платить за услуги «этой женщины» время от времени, а если «эта женщина» окажется занятой, сигата га най – это не имеет значения, – жизнь слишком коротка и так далее.

Тайрер слушал внимательно, он понимал, что Андре прав, и внутренне стонал при мысли, что не увидит Фудзико целую неделю, уже рисуя себе, как она страдает под тяжестью каждого гайдзина в Иокогаме.

– Я… я согласен с тем, что вы говорите, но я не… мне кажется, я не смогу этого сделать, я имею в виду, не смогу сыграть, как надо.

– Но это необходимо, да потом почему бы и нет? Они ведь играют все время, все время! Разве вы не заметили, что они проживают в своей жизни ложь как правду, а правду как ложь? У женщин нет другого выбора, особенно в Плывущем Мире. Мужчины? Они еще хуже. Вспомните бакуфу, Совет старейшин, вспомните их и вспомните Накаму, особенно Накаму. Они непревзойденные мастера в этой игре, а это именно игра и ничто другое. Зачем же быть голубем в этой стае ястребов, зачем позволять Райко унижать вас и в то же время швыряться золотом, которого вы еще не заработали – никогда и не сможете заработать – и все лишь в попытке унять ту непреходящую боль, которую Господь поселил в нас.

Андре вздрогнул всем телом. Эта западня была ему слишком хорошо знакома. Он сам в нее попался. Райко выжала из него гораздо больше, чем позволяло его собственное финансовое положение. Нет, это не так, раздраженно одернул он себя. Можешь как угодно вертеть правдой и лгать перед другими, но не делай этого перед самим собой, перед истинным собой, или тебе конец. Правда заключается в том, что я с безоглядной радостью согласился отдать все, что имел, и даже больше. Семнадцать дней назад.

В тот миг, когда Райко впервые представила меня этой девушке…

В тот миг, когда я увидел ее, с алебастровой кожей, волосами цвета воронова крыла и манящими глазами, я понял, что отдам Райко свою душу и войду во врата ада, чтобы обладать ею. Я, Андре Понсен, слуга Франции, магистр шпионажа, убийца, знаток всех мерзостей человеческой природы, я, великий циник, в одно мгновение влюбился без памяти. Безумие! Но это так.

Едва лишь девушка вышла из комнаты, я, беспомощный и онемевший, с трудом произнес:

– Райко, пожалуйста. Сколько ни просить, я заплачу.

– Прошу прощения, Фурансу-сан, это дело будет стоить больших денег, чем я могу выговорить, даже если она согласится быть с вами – она еще не дала согласия.

– Какие бы ни были деньги, я заплачу. Пожалуйста, спросите. Спросите, согласна ли.

– Конечно. Пожалуйста, приходите завтра, к вечеру.

– Нет. Пожалуйста. Сейчас спрашивать – спросите сейчас, я ждать.

Ему пришлось ждать почти два часа. И все это время он изнывал от тревоги, молился, надеялся, умирал, воскресал и умирал снова. Когда Райко возвратилась и он увидел ее строгое лицо, он начал умирать еще раз, но метнулся к жизни, услышав:

– Ее зовут Хинодэ, что означает Восход Солнца. Ей двадцать два года, и она говорит «да», но есть условия. Помимо денег.

– Все, что хочет Хинодэ.

– Вам лучше сначала выслушать. – Он никогда не видел Райко такой серьезной. – Хинодэ говорит, что она будет вашей супругой, не куртизанкой, год и один день. Если в этот последний день она решит остаться с вами, она отдаст вам свой иноти, свой дух, и будет с вами еще один год, и еще, год за годом, пока не решит оставить вас или пока не наскучит вам. Если она захочет уйти, вы поклянетесь, что отпустите ее, не препятствуя.

– Согласен. Когда начинать?

– Подождите, Фурансу-сан, я еще многого не сказала. В вашем доме не будет никаких зеркал, и вы не станете их туда приносить, ни одного. Когда она будет снимать одежды, в комнате всегда будет темно – за исключением одного только раза, первого. Только один раз, Фурансу-сан, вам можно будет увидеть ее. Далее, как только появится любой… любой обезображивающий знак, или когда бы она ни попросила вас об этом, вы без колебания поклонитесь ей и благословите ее, и будете ее свидетелем, и подадите ей чашу с ядом или нож, и будете смотреть и ждать, пока она не умрет, чтобы почтить ее жертву.

Его разум взбунтовался.

– Умрет?

– Она сказала, что предпочла бы нож, но не знает, что выберет гайдзин.

Когда способность трезво мыслить вернулась к нему, он спросил:

– Я… я судить, какой… какой знак обезображивающий, какой нет?

Райко пожала плечами.

– Вы или она, это не имеет значения. Если она решит попросить об этом, вы должны сдержать свое обещание. Все это будет записано в контракте. Вы согласны?

После того, как он просеял это через свое сознание, весь этот ужас, и принял его, он сказал:

– Значит, болезнь ее ранняя, знаков еще нет?

Глаза Райко смотрели неумолимо, голос прозвучал так тихо, с такой ужасающей непреложностью, неподвижная тишина, разлившаяся по комнате, казалась бесконечной.

– У Хинодэ нет болезни, Фурансу-сан, ни одной. Она вся без единого изъяна.

Его голова словно взорвалась. Слова «она вся без единого изъяна» эхом отозвались где-то высоко в небе его сознания, перемешавшись с внутренним всепронизывающим воплем: «Но ты-то нечист!»

– Почему? Почему соглашаться? Почему? Почему она… она знает, знает мою скверну. Да?

Прислужница, ждавшая на веранде снаружи, отодвинула сёдзи, испуганная его ревом. Райко махнула ей рукой, и она послушно задвинула ее снова. Райко пригубила саке из своей чашечки.

– Разумеется, она знает, Фурансу-сан. Прошу простить меня.

Он вытер слюну, скопившуюся в уголках рта.

– Тогда почему… соглашаться?

Опять эта отчужденность.

– Хинодэ не сказала мне, прошу прощения. Одно из условий моего соглашения с ней заключается в том, что я не стану выпытывать у нее причину, как это будет частью и вашего с ней соглашения. Мы не должны заставлять ее, она говорит, что сама выберет время и скажет. – Райко тяжело выдохнула. – Прошу прощения, но вы должны принять это как часть контракта. Это последнее условие.

– Согласен. Пожалуйста, составьте контракт…

После мучительной вечности – всего нескольких дней – контракт был подписан и скреплен печатью, и он вошел к Хинодэ, он – Нечистый, был с ней – Чистой, во всей ее славе, и завтра он снова…

Андре едва не выпрыгнул из себя, когда чья-то рука потрясла его за плечо и он вновь очутился в большой гостиной Струана. Это был Филип.

– Андре, с вами все в порядке?

– Что? А, да… да… – Сердце Андре гулко стучало, от холодного пота по спине пробегали мурашки, в памяти горели «без единого изъяна» и «первый раз» и ужас всего этого и жил страх перед завтрашним днем. – Извините, я… это кошка прошлась по моей могиле. – Как-то сразу стены и потолок надвинулись на него, и он почувствовал, что ему необходимо вырваться на свежий воздух. Он поднялся на ноги, слепо двинулся вперед, бормоча: – Попросите… попросите Анри поиграть, я… я чувствую себя не… извините, мне нужно уйти…

Тайрер недоуменно смотрел ему вслед. Бэбкотт подошел к нему от рулеточного стола.

– Что это с ним? Бедняга выглядит так, словно встретился с привидением.

– Не знаю, Джордж. Только он был совершенно нормальным, а потом вдруг забормотал что-то несвязное, побелел, как простыня, и его бросило в пот.

– Может быть, вы говорили о чем-нибудь таком?

– Да нет, как будто. Он просто советовал мне, как быть с Фудзико и Райко, о нем речи совсем не было. – Они проводили его взглядом, Андре выходил из комнаты так, словно она была совершенно пустой. Бэбкотт нахмурился.

– На него это непохоже, обычно он так весел и жизнерадостен. – Бедняга, должно быть, это его болезнь – Господи, как бы я хотел дать ему лекарство, которое его вылечит, как бы я хотел, чтобы такое лекарство существовало.

– Кстати о жизнерадостности, – говорил Тайрер, – я и не знал, что вы такой прекрасный танцор.

– Я тоже, – ответил великан, раскатисто хохотнув. – На меня нашло вдохновение, она способна вдохновить любого. Обычно я танцую как носорог. – Они посмотрели на нее через зал. – Эта девушка поразительно сложена, а какой чудесный, заразительный смех.

– Да, Малкольм счастливчик. Извините, мне нужно попросить Анри подменить Андре у рояля… – Он отошел.

Бэбкотт продолжал наблюдать за Анжеликой. Любопытно, что врач может осматривать больную и не испытывать при этом возбуждения, подумал он, даже с такой пациенткой, как она. Я, по крайней мере, не испытывал за те несколько раз, что она обращалась ко мне в Канагаве и здесь, хотя сколь-нибудь интимного обследования никогда не проводилось, да и нужды в нем не было, за исключением, пожалуй, того необычно сильного кровотечения, которое было у нее во время последних месячных несколько недель назад; тогда тщательное обследование было безусловно необходимо, только она так и не позволила его провести. Я никогда не видел ее такой бледной: в лице ни кровинки, губы совершенно белые. Если разобраться, вела она себя тогда довольно странно: не позволила даже приблизиться к ней, просто впустила в комнату ненадолго. А ведь только накануне вечером – когда вернул ей крестик – я послушал ее сердце, простучал грудь, спину и живот, и она вела себя как нормальный пациент. Помню, пульс у нее был сильно учащен и как будто без всякой видимой причины. Странное поведение.

Может быть, я чего-то не заметил, пропустил, не понял? – спрашивал он себя, наблюдая за ней у рулеточного стола, брызжущей жизнью, с детской радостью хлопающей в ладоши, когда выпадало «красное» или «черное», на которое она ставила; Сергеев и другие подсказывали ей, обучая тонкостям искусства азартной игры. Странно, что она не надела своего крестика, как это сделали бы большинство католиков, особенно если это был подарок ее обожаемой матери.

– Великолепный вечер, Малкольм, – произнес сэр Уильям, подходя к нему и подавляя зевок. – Мне пора ложиться.

– Еще глоток бренди? – Малкольм сидел рядом с камином; огонь погас, и только угли тлели, распространяя мягкое тепло.

– Нет, спасибо, у меня в горле уже у самых зубов плещется. Дивная леди, Малкольм, столько обаяния.

– Да, – с гордостью согласился он, разомлевший от вина и нескольких бренди, которые приглушили боль и успокоили его лихорадочную тревогу за будущее. Правда, не так сильно, как лекарство, подумал он. Ну да ладно, это уже начало.

– Что ж, доброй ночи. – Сэр Уильям потянулся. – О кстати, – безмятежно заметил он, – вы не могли бы заглянуть ко мне завтра, в любое время, когда вам будет удобно.

Малкольм резко вскинул глаза, при мысли о письме матери в желудке вмиг намерзла ледяная глыба.

– Часов в одиннадцать?

– Отлично, в любое время. Если захотите прийти раньше или позже, приходите.

– Нет, в одиннадцать. А по какому поводу, сэр Уильям?

– Ничего спешного и срочного, дело может подождать.

– По какому поводу, сэр Уильям? – Он увидел жалость в изучающих его глазах, может быть, сочувствие. Его тревога возросла. – Речь пойдет о письме моей матери, не так ли, она сообщила, что написала вам с сегодняшней почтой.

– Да, но лишь отчасти. Меня предупредили, чтобы я ожидал его. На первом месте стоял Норберт, он ведь вернулся. Я надеюсь, вы оба выбросили из головы эту чепуху с дуэлью.

– Разумеется.

Сэр Уильям недоверчиво хмыкнул, но оставил пока этот разговор. В конце концов, он мог лишь предупредить обе стороны, а потом, если они ослушаются его, прибегнуть к силе закона.

– Вы оба предупреждены.

– Благодарю вас. А на втором?

– Меня официально известили о плане правительства объявить всякую торговлю опиумом британскими подданными вне закона, запретить перевоз опиума на любых британских кораблях, уничтожить наши плантации опиума в Бенгалии и начать выращивать там чай. Поскольку вы возглавляли делегацию, обратившуюся ко мне с вопросами и жалобами по поводу этих слухов, я хотел, чтобы вы узнали об этом первым.

– Это разрушит нашу торговлю в Азии, нашу торговлю с Китаем и совершенно расстроит британскую экономику.

– На первых порах это, безусловно, создаст серьезные трудности для казначейства, но это единственный моральный путь. Давно следовало сделать это. Конечно, я понимаю этот неразрешимый треугольник серебро-опиум-чай и представляю, какой хаос создаст в казначействе потеря дохода. – Сэр Уильям высморкался, уже уставший от этой проблемы, которая долгие годы тяжким бременем лежала на министерстве иностранных дел и мешала работать. – Я, кажется, подхватил простуду. Предлагаю вам созвать на следующей неделе совещание и обсудить, как мы можем свести панику и неразбериху к минимуму.

– Я займусь этим.

– Выращивать свой собственный чай – хорошая идея, Малкольм, – сказал сэр Уильям. – Замечательная идея! Вам, возможно, будет интересно узнать, что чай на первых пробных чайных плантациях в Бенгалии был выращен из семян, тайно вывезенных из Китая и доставленных в ботанический сад Кью-Гарденз самим сэром Уильямом Лонгстаффом, губернатором Гонконга при жизни вашего дедушки, когда он вернулся домой.

– Да, я знаю, мы даже пробовали этот чай. Он черный и горький и по тонкости вкуса не сравнится не то что с китайским, но даже и я японским, – нетерпеливо заметил Малкольм. Чай-то уж точно может подождать до завтра. – Что еще?

– Последнее, письмо вашей матери. – Сэр Уильям добавил более официальным тоном: – Политика правительства Ее Величества или ее чиновников заключается в том, чтобы не вмешиваться в личные дела ее подданных. Однако ваша мать указывает, что вы являетесь младшим членом семьи, она – ваш единственный родитель и законный опекун. Я обязан не разрешать никаких браков без одобрения законного опекуна, в данном случае с обеих сторон. Простите, но таков закон.

– Законы можно трактовать по-разному, в этом их суть.

– Некоторые законы, Малкольм, – с добротой произнес сэр Уильям. – Послушайте, я не знаю, что за проблема существует между вами и вашей матушкой, да и не хочу знать, – она, однако, привлекла мое внимание к некой статье в «Таймс», которую можно прочесть по-разному, и не всегда в хорошем смысле. Когда вы вернетесь в Гонконг, я уверен, вы сможете убедить ее, да и в любом случае в мае вы станете совершеннолетним, а до мая не так уж и далеко.

– Неверно, сэр Уильям, – ответил он, вспомнив тот же совет Гордона Чена – совет людей, которые не знали, что такое любовь, подумал он без всякой злобы, просто жалея их. – До него миллион лет.

– Что ж, раз так, то так. Я уверен, все сложится хорошо для вас обоих. Анри придерживается того же мнения.

– Вы обсуждали это с ним?

– Частным образом, разумеется. Французский консул в ГонконГе… э… знает об Анжелике и ее нежных чувствах к вам, о вашей взаимной привязанности. Она удивительная девушка и из нее получится замечательная жена, несмотря на все проблемы с ее отцом.

Малкольм покраснел.

– Вы знаете и о нем тоже?

Морщины на лице сэра Уильяма стали глубже.

– Французские чиновники в Сиаме крайне обеспокоены, – осторожно сказал он. – Естественно, они проинформировали Анри, который, как и следовало, поставил в известность меня и попросил нашего содействия. Извините, но мы формально заинтересованы в этом деле. Вы должны хорошо представлять себе, что, по сути, все, касающееся «Благородного Дома», представляет для нас интерес. Цена славы, а? – печально добавил он, потому что Малкольм ему нравился и он сожалел о том, что произошло на Токайдо, считая это варварством.

– Если… если вы узнаете что-нибудь, я был бы благодарен, услышав об этом первым, частным образом, сразу же, как… как только возможно.

– Хорошо, я могу держать вас в курсе. Частным образом.

Малкольм потянулся за бутылкой коньяка.

– Вы уверены, что не хотите глоточек?

– Нет, благодарю.

– Есть ли ответ на мои затруднения?

– Я уже дал его вам. – Сэр Уильям заставил свой голос звучать сухо и официально, чтобы скрыть внезапную волну раздражения. Словно несколько месяцев действительно что-то значили. Девушка ведь не мертва, как мертва Вертинская, и даже вполовину не так чудесна! – Ваш день рождения скоро наступит, а до Гонконга всего восемь-девять дней. Разумеется, я буду рад вас видеть завтра в одиннадцать или в любое другое время, но это все, о чем я хотел поболтать с вами. Спокойной ночи, Малкольм, и еще раз спасибо за вечер.

Минула полночь. Малкольм и Анжелика замерли в страстном поцелуе в коридоре, куда выходили их примыкающие друг к другу апартаменты. Коридор был темным, горело лишь несколько ночных ламп. Она пыталась сдерживаться, но он доставлял ей удовольствие, с каждым днем все большее, его жар согревал ее сильнее, чем вчера – сегодня его желание, и ее тоже, едва не задушило их.

– Je t'aime,[3] – прошептала она, прошептала искренне.

– Je t'aime aussi,[4] Эйнджел.

Она снова поцеловала его, ища и исследуя, потом вновь, пошатываясь, отступила от опасного края, прижалась к нему и осталась так стоять, пока дыхание ее не успокоилось.

– Je t'aime, и это был такой чудный вечер.

– Ты была как шампанское.

Она поцеловала его в ухо, обнимая за шею обеими руками. До Токайдо ей бы пришлось встать для этого на цыпочки. Она не обратила на это внимания, хотя он заметил.

– Мне так жаль, что мы спим отдельно.

– Мне тоже. Теперь уже недолго, – ответил он. Вдруг приступ боли пронзил его, но он терпел его на секунду дольше. – Ну вот, – сказал он, глядя на нее глубоким взглядом. – Спи хорошо, дорогая моя.

Они соприкоснулись губами, потом долго шептали друг другу «доброй ночи», потом она исчезла за дверью. Щелкнула задвижка. Он взял трости и потащился в свои комнаты, счастливый и опечаленный, встревоженный и совсем беспечный. Вечер прошел с успехом, Анжелика была довольна, гости развлеклись от души, он сдержал разочарование от крушения своего плана, и он сохранил лицо в этой истории с почтой, не позволив Джейми принять решение за него.

Мое решение было правильным, подумал он, хотя решение Дирка было бы лучше. Ладно, им я никогда не смогу быть, но он мертв, а я жив, и Небесный Наш обещал найти решение для проблемы ее писем и нового поворота моего йосса. «Ответ должен найтись, тайпэн», – сказал он, – «обязательно должен. Я придумаю что-нибудь до того, как отправлюсь в Гонконг; то доказательство вам понадобится в любом случае».

Его взгляд обратился к двери, соединяющей их спальни. Ночью по обоюдному согласию она постоянно была на запоре. Я не стану думать об Анжелике, о задвижке и о том, что она сейчас одна. Как и о постигшей меня неудаче с нашим браком. Я поторопился с этим обещанием, и я сдержу его. Завтрашний день позаботится о себе самом.

Обычные полграфина вина стояли на прикроватном столике вместе с фруктами – манго из Нагасаки, – английским сыром, холодным чаем, который он всегда пил вместо воды, стаканом и маленькой бутылочкой. Кровать была разобрана, сверху лежала его ночная рубашка. Дверь распахнулась.

– Хеллой, тайпэн.

Это был Чен, его бой номер один, со своей широкой зубастой улыбкой, которая всегда ему нравилась, – Чен ухаживал за ним с незапамятных времен, столько же, сколько А Ток была его амой; и тот и другая были абсолютно преданы, бескомпромиссно ревнивы и всегда на ножах друг с другом. Китаец был приземист и очень силен. На спине лежала роскошная косичка, тщательно умащенная и заплетенная. На круглом лице застыла постоянная улыбка, хотя глаза улыбались не всегда.

– Твой пир был достоин императора Куна.

– Ай-й-йа, – тут же с досадой отмахнулся Малкольм, поняв намек старика. – Пусть великая небесная корова помочится на твоих детей и детей их детей. Займись лучше работой и держи свое мнение при себе и не старайся вести себя так, словно ты родился под знаком Обезьяны. – Это был знак Зодиака, отмечавший умных людей.

Пустой комплимент Чена, как и большинство китайских фраз, имел двойной смысл: император Кун, правивший Китаем почти четыре тысячелетия назад, прославился тремя вещами: эпикурейскими вкусами, щедрыми пирами, которые он устраивал, и своей «книгой».

В те времена книг как таковых не существовало, только свитки. Император заполнил один свиток подробным исследованием, первая в истории человечества «книга о постели», ставшим первоисточником для всех остальных, которые по определению касались соединений мужчины с женщиной и содержали все связанные с ними возможности и опасности, советы как продлить момент высшего наслаждения, названия различных поз с их мельчайшими деталями, описания приспособлений, лекарств, техники – глубокие толчки и мелкие, – советы, как подобрать идеального партнера. Среди прочих мудростей книга говорила:

… воистину, мужчине, чей Одноглазый Монах имел несчастье уродиться маленьким, не следует вступать в поединок с Нефритовыми Вратами, подобными Вратам кобылы.

Да запомнят на все времена, боги положили так, что эти части, хотя и кажутся глазу одинаковыми, никогда таковыми не бывают, но имеют меж собой великие различия. Должно соблюдать крайнюю осторожность, дабы избежать ловушки, уготованной богами, которые, наградив мужчину средством, а также и надобностью, столь же сильной и постоянной, как у иглы, ищущей Северную Звезду, вкусить Небесной Радости на Земле – таково мгновение Облаков, Пролившихся Дождем, – в то же время для собственного развлечения, расставили многие препятствия на пути Яна к Иню. Некоторых из них избежать легко, большинства – невозможно, и все они сложны. Поелику мужчина должен вкусить на Земле от Небесного Блаженства столько, сколько возможно – кто знает, поистине ли боги являются богами – тао, Путь к Лощине Восторга, надлежит изучать, исследовать, разбирать с упорством большим, нежели превращение свинца в золото…

Чен суетливо заходил по комнате, обиженный, хотя и довольный познаниями господина. Он лишь исполнял свой долг, привлекая внимание к силе инь, особенно сегодня вечером, к тому, как она выставляла себя напоказ, к танцам и поцелуям, дразнящим ян господина, на каковой счет император высказывался очень определенно:

Нервничающий Ян, чей голод не утолен, в любом доме, если он принадлежит Господину, нарушит покой всех домашних, посему домочадцам следует делать все, дабы избавить мучащегося от мучений.

А наш дом в смятении, с отвращением подумал он. С А Ток ладить еще труднее, чем всегда, А Сом ворчит, что прибавилось работы и забот, повара жалуются на его пропавший аппетит, слуги стонут, что его ничто не радует, и все из-за этой, подобной корове, варварской шлюхи, которая не желает просто выполнить то, что является ее обязанностью. Все слуги в доме единодушно соглашались, что у нее, должно быть, одно из тех Ненасытных Ущелий, против которых предупреждал император Кун:

Есть такие, стенки которых боги выстлали демонами, их притягательная сила настолько велика, что сводит мужчин с ума и заставляет их забывать бессмертную правду о том, что один Инь стоит другого, когда надобность велика, и что хуже, когда наконец одно такое Ущелье раскрывается, дабы принять Ян, сия Небесная Радость становится Адской Мукой, ибо утоление не наступает никогда.

– Ай-йа, Тайпэн, – сказал Чен, помогая ему раздеться. – Этот человек говорил только, что ваш банкет всем понравился.

– Твой господин и повелитель в точности знает, что ты говорил. – Малкольм с трудом выбрался из рубашки. Его дядя, Гордон Чен, которым он очень дорожил, прочел ему лекцию об этом труде императора Куна, сказав, что все это и много других столь же важных сведений о яне и ини должно остаться между ними и держаться в секрете от его матери.

– Ты чудовищно нахальный сукин сын, – сказал Малкольм по-английски: это была его главная защита в спорах с Ченом и А Ток. Ему, пожалуй, ни разу не удалось переспорить их на кантонском, но они буквально выходили из себя, когда он заговаривал с ними на английском. – И я знаю, что ты пытался поизвить насчет госпожи, но, клянусь Богом, тебе лучше прикусить язык.

Круглое лицо перекосилось.

– Тайпэн, – произнес Чен на своем лучшем кантонском, помогая ему улечься в кровать, – этот человек заботится в первую очередь об интересах своего господина.

– Ай-й-йа! – насмешливо фыркнул Малкольм. – Слова, слетающие с раздвоенного языка, столь же драгоценны, как заплесневевшие рыбьи кости для умирающего с голоду. – Он заметил на бюро конверт, поставленный там вертикально. – Это что такое?

Чен поспешил принести его, радуясь, что перестал быть темой из разговора.

– Какой-то чужеземный дьявол приходил сегодня вечером повидать вас. Наш меняла Варгаш говорил с ним. Этот чужеземный дьявол сказал, что письмо срочное, поэтому меняла попросил этого человека поставить его здесь, на тот случай если наш светлейший господин пожелает прочесть его.

Почерк был незнакомый.

– Который из чужеземных дьяволов?

– Я не знаю, Тайпэн. Что-нибудь еще?

Малкольм покачал головой, зевнул, положил конверт на столик рядом и отпустил его. Бутылочка с лекарством манила.

– Не буду, – твердо сказал он и начал уворачивать фитиль в лампе, потом передумал и вскрыл письмо с неожиданной надеждой, что оно могло быть от Небесного Нашего или даже от отца Лео.

Дорогой мистер Струан: Позвольте мне представиться вам, Эдуард Горнт, служащий компании Ротвелла в Шанхае, уроженец Виргинии, в настоящий момент нахожусь здесь, в Иокогаме, на стажировке у мистера Норберта Грейфорта по просьбе сэра Моргана Брока.

Мистер Грейфорт обратился ко мне с просьбой быть его секундантом в том частном, хотя и весьма настоятельном вопросе дуэли, на которую вы его вызвали. Возможно, я мог бы посетить вас завтра? Устроит ли вас утро, скажем, в полдень или около этого? Имею честь быть, сэр, вашим почтительнейшим слугой, Эдуард Горнт.

Подпись была так же аккуратна, как и остальные, словно выгравированные, строки.

35

Вторник, 2 декабря

– Доброе утро, мистер Горнт. Позвольте представить вам мистера Макфэя, главу японского отделения дома Струана. Прошу вас, располагайтесь, присаживайтесь… Джейми, вы тоже. Кофе, чай, шерри, шампанское?

– Ничего, благодарю вас, мистер Струан.

– Мистер Макфэй – один из моих секундантов. Полагаю, детали должны оговариваться между секундантами. Да?

– Да, сэр. Я встретился с мистером Сывородиным, но ничего с ним не обсуждал, согласно пожеланиям мистера Грейфорта.

Оба молодых человека изучали друг друга. С первого мгновения оба испытали одно и то же странное ощущение: сильную симпатию друг к другу. Каждый думал: как это странно, когда некоторые люди нравятся тебе с первого взгляда, без какой-либо определенной причины, тогда как другие, наоборот, не нравятся, некоторые вызывают отвращение, многие просто остаются незамеченными. Впрочем, и в этом случае ни тот, ни другой не сомневались, что как бы сильно ни разгорелась сначала их привязанность друг к другу, она ничего не изменит. Скоро – сегодня, завтра, даже через несколько минут – что-нибудь столь же быстро вернет их к нормальности, к привычной и удобной старинной вражде, которая связывает их фирмы и продлится века, и они отмахнутся от промелькнувшего между ними дружелюбия как от некоего непостижимого отклонения от нормы.

– Чем я… мы… можем быть вам полезны? – спросил Малкольм.

Улыбка Горнта была искренней; зубы у него были белые, как у Малкольма. Он был примерно такого же роста, но более легкого сложения, не так элегантно одет, волосы темные, в отличие от рыжевато-каштановых волос Струана и глаза карие, а не голубые, как у шотландца.

– Господин Грейфорт хотел подтвердить день, оружие и так далее.

– Вам известно, что все это противозаконно, мистер Горнт, – сказал Джейми, – и что сэр Уильям официально запретил эту дуэль?

– Да, мистер Макфэй.

Джейми неуютно пошевелился в кресле. Ему как никогда было противно, что он оказался замешанным в это дело, и еще больше его беспокоила странное настроение, установившееся в комнате. Он никак не мог в нем разобраться. Вместо естественной вражды и ледяной холодности все было больше похоже на придворную церемонию, причудливо приятную и заранее предопределенную.

– Раз с этим все ясно, что у Норберта на уме?

– Сегодня вторник. Через неделю от сегодняшнего дня вас устроит?

– Я бы предпочел среду, десятое, – тут же ответил Малкольм. В предрассветные часы у него возник план. Сон бежал от него. Он сражался с драконом, который жил в маленькой бутылочке, и одержал победу, хотя борьба не прошла бесследно и утренняя доза исторгла у него глубокий вздох облегчения.

«Гарцующее Облако» прибудет в воскресенье и должно отправиться в обратный путь в среду вечером. Он тайно договорится с капитаном выйти в море сразу же, как только сумеет попасть на борт после дуэли. К тому времени он уже либо проведет Анжелику на корабль, либо организует все так, чтобы Джейми сопровождал ее домой на следующем корабле – это решение будет принято в последнюю минуту. Возможно, будет лучше всего, если Джейми приедет с Анжеликой. Он послушно выполнит одно из желаний матери, и это отчасти погасит ее гнев в отношении Джейми и, будем надеяться, заставит ее отменить приказ о его увольнении – он был в долгу перед Джейми и обязательно испробует все, чтобы защитить его. Если Анжелика окажется на борту, может быть, ему и удастся найти способ уговорить капитана Стронгбоу забыть о распоряжении его матери.

Вероятность невелика, подумал он, очень невелика, но с трусливым сердцем красавицы не завоюешь, а большего я сделать не могу. Йосс.

– Я бы предпочел среду.

– Полагаю, возражений не будет, сэр. Что же до места, мы предлагаем на рассвете на Ничейной Земле между деревней и Пьяным Городом. Не на ипподроме, поскольку там слишком людно: первые всадники и так далее.

Малкольм рассмеялся, сам не зная почему.

– Хороший выбор, – сказал он, прежде чем Джейми успел открыть рот. Гораздо удобнее для меня, там спокойнее, ближе к морю, гораздо проще проскользнуть на клипер с причала Пьяного Города, чем с нашего. – Мне очевидно, что вы уже много знаете о Иокогаме, а ведь вы здесь всего один день.

– Это было предложение мистера Грейфорта, но я сегодня рано утром побывал и там и там. Ничейная Земля лучше, безопаснее.

– Значит, об этом мы договорились. Мне будет трудно пройти мои десять шагов. Я предлагаю, чтобы мы сразу заняли свои позиции и по чьему-нибудь слову, вашему, если пожелаете, прицелились и выстрелили.

– Я проконсультируюсь с мистером Грейфортом.

– Что еще?

Горнт нерешительно помолчал, потом взглянул на Джейми.

– Мы можем оговорить детали позднее, как участники прибудут на место дуэли, какими маршрутами, кому из врачей мы можем доверить присутствовать и так далее. И наконец, последнее…

– У меня сложилось впечатление, что вы хорошо осведомлены о правилах дуэлей, мистер Горнт, – натянуто произнес Джейми. – Вам доводилось участвовать в одной?

– В нескольких, мистер Макфэй. Один раз в качестве участника и дважды секундантом, пока я учился в Ричмондском университете. – Опять эта улыбка, теплая, дружеская и искренняя. – Мы на юге очень серьезно относимся к вопросам чести, сэр.

Приятная нереальность этих вопросов и ответов и уверенность Джейми в том, что Грейфорт подставил тайпэна, несмотря на все упрямство Малкольма, заставили его потерять контроль над собой.

– Тогда вы должны знать, что Норберт был неправ, – сердито заговорил он. – Норберт из кожи лез, чтобы спровоцировать тайпэна, оскорбил его несколько раз, и нет никакого сомнения в том, что ему следует извиниться, и тогда мы сможем прекратить все эти глупости.

– Джейми! – резко остановил его Малкольм и приказал бы ему выйти, если бы не вчерашний день. Вчерашний долг был огромен и бессрочен, поэтому он обратился к нему как к настоящему другу, каким Джейми был для него: – Это не ваша забота, и мне известны ваши чувства. – Он повернулся к Горнту. – Он, знаете ли прав, поведение Норберта было очень трудным. – Горнт промолчал, Малкольм пожал плечами и улыбнулся. – Йосс. Вас это также не должно заботить, мистер Горнт. Так значит, вы один раз были дуэлистом и дважды секундантом. Ясно, что вы победили. А ваш противник?

– Я не убил его, сэр, не пытался убить его. Я просто ранил его.

Они смотрели друг на друга, оценивая один другого.

– Тогда мы обо всем договорились, – нервно произнес Джейми.

– Да, кроме оружия. Мистер Грейфорт выбирает сабли. – Малкольм ошеломленно раскрыл рот, а Джейми побледнел.

– Мы договорились о дуэльных пистолетах, – сказал Джейми. – Договорились.

– Прошу прощения, сэр, такой договоренности не было. В качестве стороны, получившей вызов, мистер Грейфорт имеет право на выбор оружия.

– Но мы согла…

– Джейми, позвольте я сам с этим разберусь, – прервал его Малкольм, поражаясь собственной отрешенности, ожидая подвоха от Норберта. – Всегда считалось, что мы джентльмены и будем драться на пистолетах.

– Прошу прощения, но я получил иные указания, сэр. Что же до ваших слов о джентльменах, мой участник считает себя таковым и предпочитает защищать свою честь саблей, что является вполне обычным.

– Это явно невозможно.

– Мистер Грейфорт также сказал – должен признаться, я этого не одобряю, о чем ему и заявил, – он также сказал, что, если вы пожелаете, он согласится на ножи, мечи или боевые цепы.

Джейми начал было подниматься, но Малкольм остановил его.

– В моем нынешнем состоянии это невозможно. – Малкольм собрался с мыслями и твердо добавил: – Если это трюк, с помощью которого Норберт намеревается приобрести лицо, унизить меня и добиться отмены дуэли, то я плюю ему в глаза и буду продолжать плевать и впредь.

Джейми вспыхнул от этой бравады, восхищаясь и ненавидя ее, потом вдруг осознал, что это может явиться идеальным предлогом для обоих противников, чтобы избежать дуэли и сохранить лицо.

– Тайпэн, вам не кажется…

– Нет. Мистер Горнт, совершенно очевидно, что я не могу, в данное время, даже пользоваться саблей. Пожалуйста, попросите Норберта согласиться на пистолеты.

– Что ж, сэр, я, разумеется, попрошу. Без сомнения, первым долгом секунданта является попытаться примирить противников, и мне кажется, что в Азии довольно места для вас обоих, джентльмены. Я попрошу его.

– Мистер Горнт, – сказал Джейми, – я буду здесь. Если я могу что-то сделать, чтобы остановить это безумие, только скажите.

Горнт кивнул, начал вставать, но остановился при словах Малкольма.

– Не мог бы я поговорить с вами наедине, мистер Горнт? Вы ведь не будете возражать, Джейми, не правда ли?

– Конечно, нет. – Джейми пожал руку Горнту, потом повернулся к Малкольму. – Сегодня в полдень в клубе собрание всех торговцев для обсуждения этой бомбы, которую нам подкинул сэр Уильям.

– Я приду, Джейми, хотя большого обсуждения там не будет, одни вопли да пьяная горячность.

– Согласен. До встречи, Тайпэн. – Джейми вышел.

Оставшись одни в изящном кабинете, молодые люди еще раз посмотрели друг на друга.

– Вы уже в курсе очередной глупости, придуманной нашим парламентом?

– Да, сэр. Все правительства глупы.

– Не выпьете ли вы со мной бокал шампанского за компанию?

– Есть повод?

– Да. Не знаю почему, но мне приятно знакомство с вами.

– А, значит, и вы почувствовали то же самое? Как-то неправильно, вам не кажется?

Малкольм покачал головой и позвонил в колокольчик. Появился Чен и, когда шампанское было открыто, он разлил его в бокалы и вышел; молодые люди сидели молча, и его маленькие глазки метались от одного к другому.

– Ваше здоровье!

– Ваше здоровье, – ответил Горнт, смакуя охлажденное вино.

– У меня было впечатление, что вы хотите поговорить со мной приватно.

Горнт рассмеялся.

– Я и вправду хотел. Опасно, когда противник способен читать твои мысли, а?

– Очень, но нам не обязательно быть противниками. Комапния Ротвелла – хороший клиент, ненависть и кровная вражда между Струанами и Броками вовсе не обязательно должна касаться и вас тоже, что бы там ни говорили Тайлер или Морган.

Горнт опустил глаза на граненый хрусталь и пузырьки вина, спрашивая у них, прав ли он, считая, что момент настал, или ему следует подождать. Карие глаза внимательно посмотрели на Струана. Он решил забыть об опасности.

– У вас репутация человека, которому нравятся тайны, которому можно доверять.

– А вам?

– В вопросах чести, да. О вас говорят… вы любите истории, легенды?

Малкольм собрался с мыслями: нереальность происходящего разговора и этот человек мешали ему сосредоточиться.

– Некоторые нравятся, другие – не очень.

– Я проник сюда обманным путем. – Неожиданная улыбка Горнта осветила всю комнату. – Господи Иисусе, я поверить не могу, что действительно сижу здесь с будущим тайпэном «Благородного Дома». Я так долго ждал и подготавливал эту встречу, и вот она состоялась. До того, как я пришел сюда, у меня не было намерения говорить ничего, кроме того, что просил передать мистер Грейфорт. Но теперь… – Он поднял бокал. – За отмщение.

Малкольм подумал об этом, заинтригованный и без тени страха в душе, потом выпил и налил снова.

– Это хороший тост для Азии.

– Для любого места. Первое: мне нужно ваше слово чести, чести тайпэна «Благородного Дома», как перед Богом, что все, что я расскажу вам, останется нашей тайной, пока я не освобожу вас от данной клятвы.

Малкольм некоторое время колебался.

– До тех пор, пока это всего лишь история. – Он поклялся.

– Благодарю вас. Теперь история. Здесь можно говорить? Нас может кто-нибудь подслушать?

– В Азии обычно да. Мы знаем, что у дверей есть уши, как и у стен, но я могу решить эту проблему. Чен! – позвал он. Дверь открылась в ту же секунду. Малкольм отдал распоряжение на кантонском: – Отойди от двери и никого к ней не подпускай, даже А Ток!

– Слушаюсь, Тайпэн. – Дверь закрылась.

– Теперь ваш секрет в безопасности, мистер Горнт. Я знаю Чена всю свою жизнь, и он не говорит по-английски, кажется. Вы говорите на шанхайском?

– Немного, как и на диалекте нинь по.

– Итак, я вас слушаю.

– Я в первый раз рассказываю эту историю, – сказал Горнт, и Малкольм поверил ему. – В давние-давние времена, – начал американец, и голос его сразу стал строгим, – некая семья отправилась в Англию из городка Монтгомери в штате Алабама, который был домом для нескольких поколений этой семьи: отец, мать и двое детей, мальчик и девочка. Девочке было пятнадцать, ее звали Александра и ее отец был младшим из пяти братьев, старшим был Уилф Тиллман.

– Соучредитель компании «Купер-Тиллман»? – спросил Малкольм, потрясенный.

– Он самый. Отец Александры был мелким чайным и хлопковым маклером, одним из вкладчиков компании брата Уилфа, и вот теперь ехал в Лондон, чтобы работать у Ротвелла по контракту на три года в качестве консультанта по хлопку – «Купер-Тиллман» была их основным поставщиком. Семья пробыла в Англии чуть меньше года. К несчастью, родители тяжело заболели, что неудивительно, а? Туманы и эта погода, я сам едва не умер, пока жил там, – я провел в Лондоне два года, стажируясь у Броков, один – у Ротвелла. Как бы там ни было, Тиллманы решили вернуться домой. На полпути через Атлантический океан Александра обнаружила, что беременна.

– Ай-й-йа, – пробормотал Малкольм.

– Да. Шок, добавившийся к болезни ее обожаемого отца, убил его. Ему было тридцать семь лет. Его похоронили в море. В свидетельстве о смерти, выданном капитаном, значился просто «припадок безумия», но и она и ее мать знали, что истинной причиной явилась это страшное открытие. Александре только что исполнилось шестнадцать, она была прелестна, как картинка. Это случилось в 1835 году, двадцать семь лет назад. Александра родила сына, меня. Для незамужней девушки иметь внебрачного ребенка, быть падшей женщиной… в общем, мистер Струан, мне не нужно вам рассказывать, какая это катастрофа и позорное пятно, при том что в Алабаме всегда строго чтили Писание, в нашей части, и Тиллманы были аристократами. Ранее мы говорили с вами о чести, я говорил правду, когда сказал, что мы серьезно относимся к чести и к бесчестью. Вы позволите? – Горнт показал на шампанское.

– Пожалуйста. – Малкольм не знал, что ему еще сказать. Голос американца звучал ровно, приятно, бесстрастно – просто рассказчик, повествующий историю былого. Пока что, мрачно подумал он.

Горнт налил Струану, потом себе.

– Общество отвернулось от моей матери и ее матери, как и семья Тиллманов, даже ее брат обратился против нее. Когда мне было три года, моя мать встретила виргинца, переселившегося в Америку из Англии – Роберта Горнта, джентльмена, экспортера табака и хлопка, большого любителя карт из Ричмонда. Он влюбился в нее, а она в него. Они уехали из Монтгомери и обвенчались в Ричмонде. Они сочинили историю о том, что она вдова, вышедшая замуж в шестнадцать лет за кавалерийского офицера-янки, которого убили в войнах с индейцами сиу. Ей в ту пору было девятнадцать.

Несколько лет все шло более-менее нормально. До 1842 года – через год после того, как Дирк Струан практически в одиночку основал Гонконг, за год до вашего рождения. 1842 год был тяжелым годом для Гонконга: смертельная лихорадка Счастливой Долины, малярия, «опиумная война» с Китаем, страшный тайфун, уничтоживший город на острове, и он был стократ тяжелее для «Благородного Дома», потому что тот же самый тайфун убил великого Дирка Струана. – Глоток шампанского. – Он был виновен в смерти Уилфа Тиллмана и в разорении семьи Тиллманов.

– Я ничего не знаю об этом. Вы уверены?

Горнт улыбнулся своей улыбкой, в ней не было и намека на враждебность.

– Да. Уилф Тиллман был болен лихорадкой Счастливой Долины. Дирк Струан раздобыл хинную корку, которая могла бы излечить его, но он не дал и не продал ее Тиллману, желая его смерти, как и Джефф Купер. – В его голосе зазвенела сталь. – Этот бостонский янки хотел, чтобы он умер.

– Почему? И зачем Тайпэну было желать смерти Тиллмана?

– Он ненавидел его – у него были другие взгляды на жизнь, чем у Уилфа. Среди прочих причин, Уилф владел рабами, что ни в те времена, ни сейчас не является противозаконным в Алабаме. И еще чтобы помочь Куперу стать единоличным владельцем компании. После того, как Уилф умер, Джефф Купер за гроши выкупил его долю и прекратил переводить остававшиеся деньги моей семье. Дирк был виновен в этом.

– Мы действительно имеем совместное предприятие с компанией «Купер-Тиллман» по добыче хинной корки, мистер Горнт, – сказал Малкольм, – и мы старые друзья. Что же до остального, мне ничего не известно об том, и я в это не верю. Я проверю вашу историю сразу же, как только вернусь в Гонконг.

Горнт пожал плечами.

– Много лет назад Купер сам признался, что никогда не одобрял Уилфа Тиллмана. Вот его собственные слова: «Послушайте, молодой человек, Уилф заслуживал всего, что получил, он был работорговцем и помощи от него я не видел никакой, он за всю свою жизнь и одного дня не проработал, ваш благородный южанин был никчемным человеком. Дирк был прав, когда отдал то малое количество хинной корки, что у него оставалось, другим, кто, по его мнению, того заслуживал. Это моим трудом, только моим, была создана компания, которая кормила и одевала вашу мать, отчима и вас все эти годы…

Лицо Горнта исказилось, потом опять стало спокойным. Внешне.

– Он сказал еще несколько вещей, сэр, которые… это сейчас не важно. Но то, что он прекратил переводить деньги, наши законные деньги, было очень важным. Именно тогда начались ссоры между мамой и отчимом, и мы переехали на юг. Лишь много лет спустя я узнал, что он женился на ней из-за денег, что его хлопковый и табачный бизнес не стоили ни гроша, что он был просто картежником и игроком, к тому же неудачливым, и она постоянно оплачивала его долги. Умирая, мама рассказала мне все это. Но ко мне он относился не плохо, не делал мне зла, просто не замечал меня. Всю мою жизнь на меня никто не обращал внимания. Теперь пришло время мести.

– Я не понимаю, почему вы должны винить во всем меня.

– Я и не виню.

Малкольм удивленно посмотрел на него.

– Я полагал, вы начали с «боевых цепов или сабель».

– Это была не моя идея, я же говорил вам. Я сказал мистеру Грейфорту, что это не сработает. Над ним будут смеяться, если он попробует настаивать.

Помолчав недолго, Малкольм сказал:

– Можно подумать, что вы его недолюбливаете.

– Я не испытываю к нему ни любви, ни неприязни. Я здесь для того, чтобы учиться у него в течение одного месяца и потом занять его место на будущий год, когда он уйдет из компании. Таков план, если я решу работать на Броков.

– Вам, возможно, придется занять его место раньше, чем вы думаете. – Голос Малкольма стал твердым. – В следующий четверг, будем надеяться.

– Вы решительно настроены на эту дуэль?

– Да.

– Могу я спросить о подлинной причине?

– Он из себя выходил, чтобы спровоцировать меня. Без сомнения, по указанию Брока. Для дома Струанов будет лучше, если он исчезнет.

– Вы и меня постараетесь убрать, когда я выступлю против вашей компании?

– Я буду противостоять вам, соперничать с вами, остановлю вас, если смогу, – драться с вами мне бы не хотелось. – Малкольм по-доброму улыбнулся. – Это сумасшедший разговор, мистер Горнт. Безумие быть столь откровенным и открытым, но именно так мы себя ведем, и это факт. Вы говорили об «отмщении». Вы намерены ополчиться и на нас из-за того, что мой дед якобы сделал с Уилфом Тиллманом?

– Да, – с улыбкой ответил Горнт. – В свое время.

– А как насчет Джеффа Купера?

Улыбка исчезла.

– Он тоже. В свое время. – Потом, на одно короткое мгновение, голос Горнта напитался ядом. – Но это не та месть, которой я ищу больше всего. Я хочу разорить Моргана Брока, и для этого мне нужна ваша помощь… – Он расхохотался. – Бог мой, мистер Струан, сэр, прошу прощения, но если бы вы только могли сейчас себя видеть.

– Моргана? – ошеломленно выдавил из себя Малкольм.

– Да. – Горнт просиял. – В одиночку мне этого сделать не удастся, мне необходима ваша помощь, какая ирония, не правда ли?

Малкольм с трудом поднялся на ноги, встряхнулся, как собака, потянулся и сел снова. Сердце его стучало так, словно было готово выскочить из груди. Он налил себе еще бокал, пролив немного шампанского на стол, залпом осушил его, и все это время Горнт смотрел и ждал, довольный тем эффектом, которое произвели его слова. Малкольму потребовалось некоторое время, чтобы ответить.

– Морган? Но ради Бога, почему?

– Потому что он соблазнил мою мать, когда ей было всего пятнадцать, он разрушил ее жизнь и бросил ее. В Библии сказано, что отцеубийство является сатанинским деянием – мама заставила меня поклясться, что я не сделаю этого, когда на своем смертном одре рассказала мне правду об отце. Поэтому я не стану убивать его, просто разорю. – Это было произнесено ровным голосом без всяких эмоций. – Чтобы добиться этого, мне нужен дом Струана.

Малкольм сделал глубокий вдох и снова потряс головой. Все это не укладывалось в его сознании, хотя он и верил всему, что услышал, даже о поведении Дирка Струана. Ай-й-йа, надо же, сколько мне еще предстоит узнать, подумал он, и стал внимательно слушать продолжение рассказа. Горнт сказал, что Моргану в то время было двадцать лет, он работал у Ротвелла и жил в их бухгалтерии, служившей одновременно и жилым помещением, поэтому ему было нетрудно проникнуть в ее спальню:

– Что может знать девушка в пятнадцать лет, классическая южная красавица, которую выращивали, как цветок в оранжерее? Когда Ротвелл узнал обо всем, он выгнал его, разумеется, но Старик Тайлер Брок только расхохотался и тайно и без шума скупил контрольный пакет фирмы и…

Малкольм был потрясен.

– Брок контролирует компанию Ротвелла?

– Контролировал некоторое время, как раз достаточное, чтобы уволить Ротвелла и всех его директоров и назначить новых. Когда все это дошло до Джеффа Купера, у того оказалось достаточно сил и влияния, чтобы заставить Старика Брока пойти на сделку: пятьдесят на пятьдесят и чтобы держался подальше. В обмен на это Джефф будет управлять компанией и хранить сделку в секрете, особенно от Струанов. Это соглашение по-прежнему в силе.

– А Дмитрий знает?

– Нет. Как и мистер Грейфорт. Я наткнулся на детали случайно, когда был в Лондоне.

Мозг Малкольма деятельно работал. На протяжении последних лет дом Струана вел дела с компанией Ротвелла, и ни одна сторона никогда не жаловалась, что с ней обошлись плохо или несправедливо. Потом нечто сказанное Горнтом вдруг выступило в его голове на первый план.

– Моргану известно, что вы о нем знаете?

– Я написал ему в Лондон, когда мама умерла. Он ответил, что впервые об этом слышит, и все отрицал, но пригласил меня, если я когда-нибудь буду в Лондоне, зайти повидать его. Я был у него. Он снова все отрицал. Он там был совершенно ни при чем, сказал он мне, на него свалили всю вину за безобразия какого-то другого ученика, он к этому не имел никакого отношения. Положение у меня в то время было отчаянное, поэтому он подыскал мне кое-какую работу, потом помог устроиться к Ротвеллу. – Горнт вздохнул. – Мама рассказала мне, что когда Ротвелл вызвал Моргана к себе для прямого разговора, то сказал, что «женится на этой шлюхе, ежели за ней дадут десять тысяч в год приданого. – Дрожь пробежала по его телу, хотя выражение лица не изменилось и голос продолжал звучать все так же ровно. – Я все мог бы простить Моргану, может быть, но это – никогда, «шлюху» – никогда. Все это описано самим Ротвеллом, он мертв, но его письмо сохранилось. Спасибо, что выслушали. – Он встал, размял ноги и направился к двери.

– Погодите, – окликнул его пораженный Малкольм, – вы не можете остановиться на этом!

– Я и не имею такого намерения, мистер Струан, но такая беседа, возможно, слово «исповедь» будет более уместно, идет на пользу душе, но очень изматывает. Кроме того, я не могу проводить здесь слишком много времени, иначе у мистера Грейфорта могут зародиться подозрения. Я договорюсь насчет пистолетов и о том, чтобы стреляться с двадцати шагов, потом вернусь.

– Ради бога, подождите минуту! Какая помощь вам нужна? Вообще, почему я должен помогать вам? Что вам от меня нужно?

– Не много, если разобраться. Вы можете убить Норберта Грейфорта, но это не так уж и важно, – произнес Горнт с улыбкой, потом снова стал серьезен. – Более важно то, что я могу сделать для вас. До конца января Броки раздавят компанию Струанов, но это вы и так знаете, по крайней мере должны бы знать. Я могу остановить их, за свою цену. Господь мне свидетель, я могу предоставить вам такую информацию, которая обернет их гений против них самих же и уничтожит торговый дом Броков навсегда.

Малкольм почувствовал, как сердце у него перевернулось. Если он стащит их компанию с этого крюка, мать пойдет для него на любые уступки. Он слишком хорошо знал ее. Она даст мне все, что я пожелаю, кричал он про себя, если я захочу, чтобы она стала католичкой, она пойдет даже на это!

Во что бы это ни встало, он знал, что заплатит, и заплатит с радостью.

– Цена – помимо мести?

– Когда я вернусь.

Малкольм прождал весь день, но незнакомец не вернулся. Это его не встревожило. В тот вечер он ужинал один. Анжелика сказала, что устала, слишком много праздников и развлечений допоздна, она ляжет пораньше, это будет ей полезно.

– Поэтому, мой дорогой Малкольм, я просто перекушу слегка у себя в комнате, расчешу волосы и потом – спать, спать, спать. Сегодня вечером я люблю тебя и оставлю тебя… ты покинут.

Он не расстроился. Душа его была так полна надеждой, что он опасался, что расскажет ей обо всем, если она останется с ним, и когда Джейми заглянул к нему рано вечером, ему пришлось напрячь все силы, чтобы фантастическая новость не слетела у него с языка.

– Небесный Наш отыскал ответ? – спросил Джейми.

– Нет, Боже милостивый, нет, еще нет. Почему ты спрашиваешь?

– Ты выглядишь таким, таким… словно тяжесть всего мира упала с твоих плеч. За последние недели ты еще ни разу так хорошо не выглядел. Но ты получил какую-то добрую весть?

Малкольм широко ухмыльнулся.

– Может быть, я пережил кризис и теперь по-настоящему поправляюсь.

– Надеюсь, что так. Это несчастье с тобой в добавление ко всему остальному… Я просто не представляю, как это тебе удается. После всего, что произошло за эти недели, я действительно вымотался, а сегодня еще этот Горнт – последняя соломинка. Есть в нем что-то, что пугает меня.

– Как это?

– Не знаю, просто такое чувство. Возможно, он не так безобиден, как кажется. – Джейми нерешительно помолчал. – У тебя найдется минута для разговора?

– Конечно, присаживайся. Бренди? Наливай себе сам.

– Спасибо. – Джейми плеснул себе немного бренди из буфета, потом подтащил к огню еще одно кресло с высокой спинкой и сел напротив Малкольма. Шторы были задернуты на ночь, в комнате было уютно. Легкий запах дыма от потрескивающих в камине дров и звяканье корабельных колоколов флота в заливе добавляли к атмосфере покоя. – Пара вещей: тем или иным способом я хочу вернуться в Гонконг на несколько дней – перед Рождеством.

– Чтобы повидаться с матерью?

Джейми кивнул и пригубил бренди.

– Я бы хотел попасть на «Гарцующее Облако». Клипер придет… чему ты улыбаешься?

– Ты опередил меня на один шаг. Я тоже планировал быть на его борту.

Джейми заморгал, потом расплылся в блаженной улыбке.

– Ты передумал и собираешься сделать то, о чем она просит?

– Не совсем. – Малкольм рассказал ему о своем плане относительно «Гарцующего Облака» и увидел, как радость испарилась с лица Джейми. – Не беспокойся, я гораздо лучший стрелок, чем Норберт, и при условии, что он согласится стреляться на двадцать шагов без сближения, он мертв, как кусок дерьма, если я решу убить его. Забудь о Норберте. Анжелика: если нам не удастся тайно провести ее на борт, я говорю «нам», потому что ты всегда был частью плана, ты привезешь ее на следующем корабле, так что в любом случае окажешься в Гонконге до Рождества.

Джейми колебался.

– Миссис Струан все равно будет очень раздражена, когда узнает, что Анжелика с нами.

– Предоставь мне беспокоиться на этот счет.

– Хорошо. Что приводит меня к главному: я подумывал о том, чтобы открыть свою фирму, когда я уйду из компании Струанов, по сути, именно об этом я и хотел поговорить. Не возникнет ли у тебя возражений.

– Напротив, я пойду на все, наша компания пойдет на все, чтобы помочь тебе как только можно. Но до этого еще далеко.

– Я думаю, она уже решила, что я должен уйти.

– Я буду возражать против этого изо всех сил, – пообещал Малкольм, пораженный. – Тебя пора повысить, дать прибавку к жалованью, и компания пострадает, если потеряет тебя, это-то она должна понимать. Что за сумасшедшая мысль пришла тебе в голову.

– Да. Но если это станет необходимо… выслушайте меня, Тайпэн, если это будет необходимо, станете ли вы возражать?

– Против того, чтобы ты начал свое дело? Нет. Но мне даже думать об этом не хочется, и компания от этого проиграет, клянусь Всевышним. Этого не случится, а если… если ты попросишь отпустить тебя, я найду способ заставить тебя остаться – уговорить тебя остаться. Найду обязательно.

– Спасибо, огромное спасибо. – Джейми сделал большой глоток и почувствовал себя немного лучше. Не от коньяка, а от той теплоты, с которой говорил Малкольм. Последние несколько недель дались ему тяжело. Вчера, из-за письма миссис Струан к нему, он оказался лицом к лицу с бессмертной истиной: как бы предан компании ты ни был, как бы верно ей ни служил, компания может выплюнуть, и выплюнет тебя по собственной прихоти, бессовестно возьмет и выплюнет. Да и что такое «компания»? Всего лишь группа мужчин и женщин. Людей. Миссис Струан, например.

Люди – это «компания», и те, кто управляют ею, могут и всегда прячутся за этим фасадом: мол, «компания должна выжить» или «это делается на благо компании» и так далее, низвергая или вознося людей по личным причинам, привязанностям, неприязни или ненависти.

И не забывай, что большинство компаний в наши дни являются семейными компаниями. В самом конце выигрывает именно «семья». Кровь оказывается гуще, чем компетентность. Они могут грызться между собой, но в конце обычно объединяются перед лицом врага, которым будет кто угодно не из семьи, и вот появляется Альфред Струан, которого готовят занять мое место в Японии. Я ничего не могу с этим поделать и даже не хочу пытаться. Может быть, семейный бизнес и более человечен, может быть, он лучше, чем обезличенные бюрократические учреждения, но и там, возможно даже в большей степени, ты попадаешь в ту же систему протекционизма. Что там, что тут, ты в проигрыше…

Прошлой ночью, что было ему не свойственно, он вдрызг напился в своем маленьком домике в Ёсиваре, не найдя успокоения в объятиях Неми. Каждый раз, когда он задумывался об истине «компании», добавляя ее к преступлению, за которое его могли повесить и которое он едва не совершил, несправедливости Тесс Струан, упрямству Малкольма и своей собственной глупости, понимая, что если бы Малкольм не остановил его, он сорвал бы бечевку, порвал письма и выбросил их за борт – в голове у него начинало кружиться, и только новый стакан рома мог остановить это кружение, пока не вызывал свое собственное. Неми ничем не могла ему помочь: «Дзами, что твое такое? Дзами, Дзами!»

– Лучше всех сказал об этом Макиавелли, – ответил он, едва ворочая языком, – «Не доверяйте проклятым государям, они всегда могут найти оправдание в целесообразности». Проклятым государям, тайпэнам, матерям проклятых тайпэнов, сыновьям Дирка Струана и их сыновьям… – и тут он заплакал.

Айа, подумал он, морщась про себя, это случилось со мной впервые за много лет, последний раз я плакал, когда только что приехал в Гонконг, двадцать лет назад, и узнал, что ма умерла, пока я был в море. Она, должно быть, знала, что умирает, когда я уезжал. «Отправляйся, мой красавчик, зарабатывай свое состояние, да смотри пиши каждую неделю…» Если бы не она, мы бы все умерли, – только ее сила поддерживала в нас жизнь до тех пор, пока главный Струан не приехал и наш йосс не переменился.

В тот день я плакал навзрыд. Как и вчера ночью, только эти слезы были другими. Я плакал по моей утерянной невинности. Даже поверить не могу, каким я был наивным, что верил в «компанию». А вот Дирк, предал бы он меня? Никогда. Тайпэн так не поступил бы, никак не мог бы так поступить, но он всего лишь легенда. Я должен найти мужество и начать свое собственное дело – мне тридцать девять, для Азии это уже старик, хотя я себя стариком не чувствую, только кораблем без руля. Как и Малкольм… или я ошибаюсь?

Он посмотрел на него, перемена в молодом человеке была все еще заметна. Малкольм стал другим, больше похожим на того, которого я знал раньше. Повзрослевшим, возможно ли это? Не знаю, но в любом случае его йосс предопределен так же, как и мой.

– Я рад, что мы не вскрыли… Я выразить не могу, как мне жаль, что она отрезала тебе все пути.

– Мне тоже. – Малкольм рассказал Джейми о том, что сэр Уильям уже ожидал это письмо, а также об опиуме и об их плантациях в Бенгалии – эта новость сегодня утром буквально взорвала Поселение, вызвав яростное негодования. Собрание днем в клубе прошло более бурно, чем обычно, в результате его была принята, единогласно, резолюция, согласно которой сэра Уильяма надлежало вздернуть или по крайней мере отстранить от должности, если он попытается силой заставить их подчиниться глупости парламента. Малкольм видел, как глубоко несчастен Джейми, и он снова почувствовал искушение выплеснуть на него новость о чудесном избавлении по имени Горнт. Но вспомнил о клятве. – Я теперь чувствую себя очень уверенно, Джейми. Не волнуйся. Ты идешь в Ёсивару?

– Не сразу, хотя мне необходимо увидеть Неми. – Джейми покаянно улыбнулся. – Вчера ночью я ей навесил разок, надо бы отнести ей подарок. Это не обязательно, но она славная девушка, такая хохотушка. Сначала я встречаюсь с Накамой. Филип попросил меня провести с ним полчаса. Похоже, японец расспрашивал Филип а о бизнесе и банковском деле, капитале и прочих таких вещах – Филип попросил меня объяснить основы.

– Это любопытно.

– Да. Ум у этого джаппа пытливый, что и говорить. Жаль, что он с нами не так откровенен.

– Обменяй свои знания на что-нибудь, что может нам пригодиться. Думаю, завтра мне надо поговорить с Филипом. Попроси его зайти ко мне, хорошо? – Голос Малкольма стал твердым. – Мы ведь должны были делить всю информацию, разве не такое у нас было соглашение?

– Да, да, именно такое. – Джейми допил коньяк. – Спасибо. И спасибо за беседу. – Он встал и от души сказал: – Я всем сердцем надеюсь, что у тебя все сложится хорошо, Малкольм.

– Да, я знаю, Джейми. И у тебя все тоже будет нормально. Спокойной ночи.

В тишине своей комнаты Малкольм с удовольствием вытянул ноги в сторону камина, с нетерпением ожидая завтрашнего дня и новых сведений от Горнта. Какова могла бы быть цена? – размышлял он, глядя на угли. До него доносились голоса изнутри здания и снаружи, с прайи. Время от времени смех и несколько пьяных песен. Сегодня днем заходил Джон Марлоу с посланием от адмирала, который приглашал его завтра к себе на флагман или, если это неудобно, к сэру Уильяму.

– Я мог бы встретиться с ним у сэра Уильяма. В какое время?

– Полдень?

– Хорошо. Зачем я ему понадобился?

– Не знаю, – ответил Марлоу. – Готов поспорить, он не просто хочет скоротать день. – С тех пор как адмирал Кеттерер вернулся после стычки в заливе Мирс и захода в Гонконг, он кипел от возмущения по поводу враждебных и критических сообщений в газетах и все еще был в бешенстве от того, что по его кораблям стреляли из британских пушек. – Мне кажется, он не благосклонно отнесся к некоторым из более грубых замечаний, прозвучавших на сегодняшнем собрании.

– Прямо беда, – сказал Малкольм и расхохотался, все еще возбужденный информацией, полученной от Горнта.

Марлоу рассмеялся вместе с ним.

– Ради бога, не повторите этого на юте его флагмана, а то весь корабль взлетит на воздух! Кстати, я получил разрешение на испытания в открытом море, в понедельник или во вторник, если позволит погода. Какой из дней больше всего устроит вас обоих?

– А сколько времени мы проведем в море?

– Выйдем примерно на рассвете, вернемся самое позднее к заходу солнца.

– Вторник.

Уголек выпал из камина, но не опасно. Он задвинул его кочергой под корзину и пошевелил тлеющие угли. Голубовато-зеленые и оранжевые язычки пламени поднялись немного и снова угасли, образовав для него картину. Самые настоящие картины. Про него и про нее. Он бросил взгляд на дверь в ее спальню. За весь вечер из-за нее не донеслось ни звука.

Горнт станет ключом к Тесс.

Есть своя ирония в том, что я нужен ему так же, как и он нужен мне, и при этом мы враги. У меня есть предчувствие, что мы всегда ими будем. Какова же его цена? Это будет что-то, что я смогу ему дать. Он достаточно умен, чтобы не требовать большего. Почему ты так уверен? Месть – слишком сильный мотив, я знаю.

В доме Лилии Филип а Тайрера массажировала мускулистая японка с толстыми руками, ее стальные пальцы отыскивали точки на его теле, она надавливала на них, словно играя на клавишах, и он стонал от удовольствия. Этот дом не был таким утонченным или таким же дорогим, как Три Карпа, но массаж здесь оказался лучшим из всех, какие ему делали; процедура отвлекла его мысли от Фудзико, Накамы, Андре Понсена и сэра Уильяма, который негодовал все утро. Его негодование достигло пика к полудню, когда ураган бушующей злобы из клуба едва не посрывал все крыши в Иокогаме.

– Словно это моя вина, что парламент ополоумел, – кричал сэр Уильям за обеденным столом. Адмирал был так же взвинчен. – Моя, Филип?

– Разумеется, нет, сэр Уильям, – ответил он, приглашенный на обед против своей воли. Третьим гостем был генерал.

– Парламент всегда был своевольным и глупым! Почему, дьявол их забери, они не предоставят Министерству иностранных дел управлять колониями и разом не покончат со всей этой головной болью. А уж от этого сброда, который здесь зовется торговцами, любой кровью харкать начнет.

– Пятьдесят ударов кошкой-девятихвосткой живо привели бы их в чувство, клянусь Создателем! – прорычал адмирал. – Выпороть каждого охламона, особенно газетчиков. Все они мерзавцы, до последнего человека.

Генерал, у которого на душе все еще саднило после разноса, устроенного ему сэром Уильямом за его поведение во время бунта, высокомерно произнес:

– Но что вы можете поделать, мой дорогой сэр Уильям? Остается лишь принять это как подобает мужчине. И, адмирал, старина, вы, право, сами на это напрашивались, публично выступая с политическими заявлениями. Я всегда считал, что первая заповедь для тех, кто носит мундир адмирала или генеральские звезды, это пониже пригнуть седую голову, быть осмотрительным насчет публичных выступлений и нести свой крест в молчании.

Шея адмирала Кеттерера побагровела. Сэру Уильяму удалось упредить следующий бортовой залп, быстро вставив:

– Филип, я уверен, у вас полно работы, ради бога, позаботьтесь, чтобы вся корреспонденция была переписана, и жалоба бакуфу должна быть отправлена сегодня!

Тайрер с благодарностью поспешил к себе. Накама встретил его дружелюбной улыбкой:

– А, Тайра-сама, я надеюсь вы лучче чувствуете. Мама-сан Райко спросил меня, как здоровье, потому что вы не приходили к Фудзико, которая была в слезы… которая была в слезах, и…

– Со здоровьем у меня все прекрасно. Вчера ночью я… я очень приятно провел время в доме Лилии, – ответил он, пораженный тем, что предсказания Андре оказались такими точными. – Фудзико? Мне кажется, я немного поспешил с ее контрактом, клянусь Богом, я решил еще раз заново все обдумать! – Он был в восторге, увидев, как Накама ошеломленно мигнул, и еще больше был доволен тем, что сумел использовать страх, который на него нагнало скверное настроение сэра Уильяма с утра и за обедом, чтобы разыграть план Андре.

– Но, Тайра-сама, я ду…

– И мы сегодня больше не говорим по-английски и никаких вопросов про бизнес. Вы можете поговорить с Макфэем-самой из «Благородного Дома», а меня больше не трогайте…

Массажистка надавила сильнее и он громко застонал. Ее пальцы тут же остановились.

– Ийе, додзо… Нет, пожалуйста, не останавливайтесь, – сказал он по-японски, и женщина рассмеялась и ответила:

– Не волнуйтесь, господин, когда я закончу с этим вашим бледным, немощным телом, похожим на рыбье брюхо, вы будете готовы принять трех лучших Лилий в этом доме.

Тайрер тупо поблагодарил ее; слов он не понял, но ему было все равно. После трех часов беседы с Накамой на японском языке и уклончивых ответов на новые замечания японца о Райко и ее доме – все в точности, как предсказывал Андре, – голова у него шла кругом.

Через некоторое время опытные руки женщины, смазанные благоухающим маслом, начали мягкие, успокаивающие движения, потом она закончила массаж, завернула его в теплое полотенце и ушла. Он задремал, но вскоре проснулся от звука открывающейся сёдзи. В комнату вошла девушка и опустилась на колени рядом с ним. Она улыбнулась, он улыбнулся ей в ответ и, вновь следуя наставлениям Андре, сказал, что устал и пусть она, пожалуйста, просто посидит рядом, пока он не проснется. Девушка улыбнулась и кивнула, вполне довольная. Свою плату она все равно получит.

Андре гений, подумал Тайрер, довольный не меньше нее, и, счастливый, погрузился в сон.

Сегодня для Андре настало время второго свидания с Хинодэ. Ровно десять дней, двадцать два часа и семь минут назад он видел ее во всем ее великолепии, та ночь навсегда отпечаталась в его памяти.

– Добрый вечер, Фурансу-сан, – застенчиво сказала она, ее японский звучал как музыка. Передняя комната начиналась сразу за маленькой верандой; их дом стоял в саду Трех Карпов, благоухающим в этот вечер, как благоухала она сама. Золото с коричневым – цвета зимы – изысканно заиграли на ее кимоно, когда она поклонилась ему и показала на подушечку напротив себя. Позади нее сёдзи в ее спальню была приоткрыта, позволяя видеть край футонов и покрывал, которые станут их первой постелью. – Саке подано так, как, мне сказали, вы любите. Прохладным. Вы всегда пьете саке прохладным?

– Да, да я… я люблю вкус более хорошо. – Он обнаружил, что запинается, его японский звучал грубо, руки словно мешали ему, он не знал, куда их деть, ладони были влажными от пота.

Она улыбнулась.

– Странно пить холодные напитки зимой. Ваше сердце остается холодным и зимой, и летом?

– Ииии, Хинодэ, – ответил он, сердце стучало у него в ушах и в горле. – Мне кажется, мое сердце как камень уже так долго, думаю о тебе, не знаю, горячее или холодное или какое. Ты прекрасна.

– Это только для вашего удовольствия.

– Райко-сан рассказала тебе обо мне, да?

Ее раскосые глаза спокойно смотрели с белого лица, брови были выщипаны и на их месте нарисованы две ровные дуги, высокий лоб, линия волос мыском спускалась посередине – примета, предвещавшая раннее вдовство, – черные волосы, убранные в высокую прическу и закрепленные черепаховыми гребнями, как ему хотелось распустить их.

– Что Райко-сан сказала мне, я забыла. Что вы сказали мне, перед тем как поставить подпись, принято и забыто. Сегодня мы начинаем. Это наша первая встреча. Вы должны рассказать мне о себе – все, что вы хотите, чтобы я знала, – в ее глазах появился огонек, и они весело прищурились, – времени будет довольно, да?

– Да, пожалуйста, я надеюсь, вечность.

После того как по прошествии дней условия контракта были оговорены, записаны, прочитаны, перечитаны и изложены в простых словах, которые он мог понять, он был готов подписать бумагу в присутствии ее и Райко. Тогда он призвал на помощь все свое мужество:

– Хинодэ, пожалуйста, извинить, но должен сказать… должен сказать правду. О скверне.

– Пожалуйста, в этом нет нужды, Райко-сан рассказала мне.

– Да, но… но, пожалуйста, извините меня… – Слова давались ему с трудом, хотя он повторил их перед этим дюжину раз; к горлу вновь подступила тошнота. – Должен сказать один раз: я заразился дурной болезнью от своей любовницы, Ханы. Излечиться невозможно, прошу прощения. Никак. Вы заразитесь… должны заразиться, если… когда… должны заразиться, если станете супругой, прошу прощения. – Ему показалось, что небо, которого он не видел, разлетелось на куски, пока он ждал.

– Да, я понимаю и принимаю это, и я настояла, чтобы в моем контракте было записано, что я снимаю с вас всякую вину, касающуюся нас, всякую вину, вы понимаете?

– А, вина, да, понимаю вину. Благодарю вас и…

Выдавив из себя слова извинения, он бросился вон из комнаты и его вырвало так, как не рвало еще никогда в жизни, сильнее, чем когда он обнаружил, что заразился, сильнее, чем когда он нашел Хану мертвой. Вернувшись, он не стал извиняться, да от него и не ждали этого. Женщины все понимали.

– Прежде чем я подпишу, Фурансу-сан, – сказала она, – как для вас есть важные вещи, так и мне важно спросить, обещаете ли вы дать мне нож или яд, как это записано в контракте?

– Да.

– Благодарю вас. Об обеих важных для нас вещах не нужно упоминать впредь или обсуждать их. Вы согласны, пожалуйста?

– Да, – ответил он, мысленно благословляя ее.

– Тогда все решено. Вот, я подписала, пожалуйста, подписать и вы, Фурансу-сан, а Райко-сан будет нашей свидетельницей. Райко-сан говорит, что наш дом будет готов через три дня. На четвертый день от сегодняшнего я почту за честь принять вас.

На четвертый день, сидя напротив нее в их маленьком убежище, он был поглощен ее красотой; масляные лампы горели ярко, но не слишком.

– Этот дом нравится вам, Хинодэ? – спросил он, стараясь придать голосу заинтересованный тон, но одержимый одним лишь желанием скорее увидеть ее нагой.

– Более важно, чтобы он нравился вам, Фурансу-сан.

Он понимал, что она делает только то, чему ее обучали; ответы и жесты выходили у нее механически, она изо всех сил старалась, чтобы он почувствовал себя легко и свободно, не выдавая при этом своих собственных чувств. В отношении большинства мужчин-японцев он обычно мог сказать, что они думают, в отношении японских женщин – почти никогда, с другой стороны, то же самое можно было бы сказать и о француженках. Женщины настолько скрытнее нас, настолько практичнее.

Хинодэ выглядит такой спокойной и довольной, сидя передо мной, подумал он. Кипит ли она внутри, как вулкан, печалится или ужасается или наполнена таким страхом и отвращением, что все ее чувства словно онемели.

Матерь Благословенная, прости меня, но мне все равно сейчас – все равно позже, возможно, я посмотрю на это иначе, но не сейчас.

Почему она согласилась? Почему?

Но этого вопроса он не должен задавать никогда. Тяжело выполнить это условие, и все же оно добавляет остроты, или является тем, что уничтожит меня, нас. Мне все равно, скорее!

– Не хотите ли вы поесть? – спросила она.

– Сейчас я… я нет голодный. – Андре не мог оторвать от нее взгляда, не мог скрыть своего желания. По лицу сбежала капелька пота.

Ее полуулыбка осталась прежней. Легкий вздох. Потом, лениво продлевая каждое мгновение, тонкие пальцы развязали оби, она встала и верхнее кимоно упало на пол. Все это время она смотрела на него, невозмутимая, как статуя. За верхним кимоно последовало нижнее, потом первая рубашка, за ней – вторая и, наконец, набедренная повязка. Она неторопливо повернулась раз, потом второй, показывая себя ему, затем подошла и встала перед ним. Безукоризненная во всем.

Чуть дыша, он смотрел, как она опускается на колени, берет в руки чашку с чаем, делает глоток, второй – тяжелые пульсирующие удары в голове, в шее, в паху толкали его за грань самообладания.

Долгие дни он строил планы, собирался предстать перед ней галантным в словах, движениях, жестах, таким французом и японцем, светским и опытным, лучшим любовником из всех, какие у нее были, который никогда не заставит ее жалеть о случившемся, – их первая встреча должна была стать волшебным и запоминающимся событием. Она была запоминающейся, но совсем не волшебной. Он не совладал с собой. Он потянулся к ней, схватил и подтолкнул к футонам, где был наполовину животным.

С той ночи он ее не видел. Не видел он и Райко, избегая их и Йосивары. На следующий день, он послал записку Хинодэ, в которой написал, что известит ее отдельно о своем намерении посетить ее снова. Тем временем он передал Райко еще одну часть золота. Чтобы выплатить стоимость контракта, ему пришлось заложить свое жалованье на два года вперед, а сколько еще придется потратить кроме этого.

Вчера он сообщил ей, что придет сегодня.

Андре замер в нерешительности на пороге их веранды. Содзи не пускали ночь в дом. Золотистый свет внутри манил его. Сердце у него колотилось, как и в первый раз, горло сдавило. Внутренние голоса изливали на него потоки ругани, кричали ему, чтобы он ушел, убил себя – все что угодно, лишь бы не видеть снова ее глаз и того омерзительного отражения самого себя, которое в них застыло в ту ночь. Оставь ее в покое!

Всем своим существом он хотел убежать и всем существом хотел вновь обладать ею, любым способом, всеми способами, подлее, чем раньше, любой ценой. Он ненавидел себя, лучше умереть и покончить с этим, но сначала она. Я должен.

Он заставил себя снять туфли и отодвинул сёдзи в сторону. Она сидела на коленях точно так же, как и тогда, в том же кимоно, такая же прекрасная, тот же изящный жест рукой пригласил его сесть рядом с ней, тот же нежный голос произнес:

– Саке подано так, как, мне сказали, вы любите. Прохладным. Вы всегда пьете саке прохладным?

Он посмотрел на нее, разинув рот. Глаза, наполненные такой ненавистью, когда он, не видя, куда ступает, уходил от нее, теперь улыбались ему с той же ласковой застенчивостью, что и в первый раз. – Что?

Снова, словно ничего еще не было сказано, она повторила тем же самым тоном:

– Саке подано так, как, мне сказали, вы любите. Прохладным. Вы всегда пьете саке прохладным?

– Да, я… я… пью, – ответил он, едва слыша собственный голос из-за рева, стоявшего в ушах.

Она улыбнулась.

– Странно пить холодные напитки зимой. Ваше сердце остается холодным и зимой, и летом?

Как попугай, он бормотал правильные ответы – так легко было вспомнить все, что было, каждое слово, неизгладимо запечатлевшееся в памяти – и хотя голос его звучал нетвердо, она словно не слышала этого, просто продолжала, как и раньше, спокойно глядя на него раскосыми глазами.

Ничего не изменилось.

– Не хотите ли вы поесть? – спросила она.

– Сейчас я… я нет голодный.

Ее улыбка осталась той же. Как и легкий вздох. Она встала. Но сейчас она увернула фитиль в масляных лампах и прошла в спальню, которую он опоганил, где погасила лампы совершенно.

Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел, что сквозь панели сёдзи проходит чуть уловимый свет от лампы на веранде, едва достаточный, чтобы разглядеть ее силуэт. Она раздевалась. Через мгновение раздался шелест откидываемого покрывала.

Когда он смог подняться и встал на ноги, шаря вокруг руками, он вошел в комнату и опустился на колени рядом с постелью. Он уже давно понял, что он пыталась сохранить лицо, его лицо, вычеркнуть то, что никогда нельзя было вычеркнуть.

– Из моей памяти – никогда, – с болью пробормотал он; лицо его было мокрым от слез. – Я не знаю про тебя, Хинодэ, но из моей – никогда. Мне жаль, мне так жаль. Mon Dieu, как бы я хотел, о, как бы я хотел…

– Нан дэсу ка, Фурансу-сама?

Ему потребовалось некоторое время, чтобы перейти на японский, и он сказал, задыхаясь:

– Хинодэ, я говорить… просто спасибо, Хинодэ. Пожалуйста, извините меня, мне так жаль…

– Но жалеть совсем не о чем. Сегодня мы начинаем. Это наше начало.

36

Среда, 3 декабря

Хирага мельком увидел свое отражение в витрине мясной лавки и не узнал себя. Прохожие на главной улице едва обращали на него внимание. Он вернулся на несколько шагов и уставился на тусклый образ и новый наряд. Цилиндр, высокий воротник и галстук, с широкими плечами, в талию сюртук из темного сукна, голубой шелковый жилет, поперек него цепочка из нержавеющей стали, прикрепленная к карманным часам, тесные брюки и кожаные сапоги. Все было преподнесено ему в дар правительством Ее Величества, за исключением часов, которые подарил ему Тайрер за оказанные услуги. Он снял шляпу и еще раз оглядел себя, поворачиваясь то одним боком, то другим. Выбритый некогда верх головы теперь покрывали волосы, они изрядно отрасли – конечно, не такие длинные, как у Филипа Тайрера, но определенно достаточной длины, чтобы сойти за европейца. Лицо гладко выбрито. Качество и дешевизна английских бритв сильно поразили его – еще один ошеломляющий пример мастерства, которого они достигли в промышленном производстве.

Он улыбнулся отражению, довольный своим маскарадом, потом достал часы, полюбовался ими и посмотрел время: одиннадцать часов шестнадцать минут. Словно шестнадцать минут имели какое-то значение, язвительно подумал он, довольный, однако, тем, что так быстро освоился с системой измерения времени гайдзинов. Я много узнал. Еще не достаточно, но это уже начало.

– Желаете прикупить славную мороженую ножку австралийского барашка, прямо с пакетбота, из ихнего ледника, милорд, или, может статься, немного этого чудного жирного бекона, копченого в Гонконге? – Мясник был лысым, толстобрюхим, с огромными руками, похожими на корабельные пушки, и в заляпанном кровью переднике.

– О! – Только тут Хирага заметил куски мяса, ливера и дичь, висевшие по другую сторону стекла, и рой облепивших их мух. – Нет, нет, спасибо. Я просто смотреть. До свидания, сэр, – ответил он, скрывая отвращение. Размашистым жестом он водрузил цилиндр на голову, лихо заломив его на ухо, как это делал Тайрер, и двинулся дальше по главной улице к Пьяному Городу и деревне, вежливо приподнимая шляпу при встрече с другими прохожими или всадниками, которые отвечали ему тем же. Это доставило ему еще большее удовольствие, потому что означало, что его принимают, означало по их стандартам, столь отличным от японских обычаев – от стандартов культурных людей.

Дураки. Только потому, что я пользуюсь их платьем и начал носить его, как они, эти глупцы считают, что я изменился. Все они по-прежнему враги, даже Тайра. Тайра сделал глупость, передумав насчет Фудзико, что это на него нашло? Это совсем не укладывается в мой план.

Хирага заметил Струана, выходившего из своей фактории. Британец тяжело опирался на палки. Его сопровождал Джейми Макфэй. Женщина Ори шла между ними, увлеченно беседуя с обоими. Это напомнило ему о его встрече с человеком номер два из «Благородного Дома». У него все еще кружилась голова от цифр и фактов о Западе и подгибались колени при мысли о том, сколько информации выжал из него Макфэй о заимодавцах и торговцах рисом, вроде Гъёкоямы. «Дзами-сан, мозет, вазмозный вам встречать один из эти 'рюди, ес'ри сикретный, – в отчаянии предложил он тогда, лишь бы его отпустили, – я переводить, ес'ри сикретный».

Сея ожидал его. Почуяв желание сеи узнать то, что узнал он, Хирага начал играть с ним, принял предложенный массаж. Затем отдохнувший, в чистой юкате, за изысканным обедом из риса, сушеных кальмаров, выловленного утром морского окуня, нарезанного тонко, как бумага, с соей, дайконом – хреном – и саке, он сказал, что имел беседу с важными гайдзинами и они ответили на его вопросы. Он пригубил саке и замолчал. Важная информация требовала поощрения. Взаимности.

– Какие новости из Киото?

– Все странно и непонятно, – ответил сёя, радуясь, что ему дали повод заговорить об том. – Мои повелители сообщили мне, что сёгун и принцесса Иядзу прибыли благополучно и поселились во дворце. Патрули Огамы устроили еще три засады на сиси… нет, прошу прощения, пока неизвестно, скольких убили. Князь Ёси и князь Огама почти не выезжают за ворота своих резиденций… Но Врата теперь охраняются самураями Сёгуната, как и в прошлые годы.

Глаза Хираги округлились.

– В самом деле?

– Да, Отами-сама. – Сея был в восторге от того, что рыбка проглотила наживку. – Странно, правда, то, что совсем недалеко от каждых Врат расставлены тайные заставы из самураев Огамы, и время от времени военачальники двух кланов тайно собираются вместе.

Хирага фыркнул.

– Любопытно.

Сея кивнул и, будучи старым и опытным рыбаком, резко подсек.

– И да, вот еще что. Вас это вряд ли заинтересует, но мои повелители полагают, что двое сиси, о которых я упоминал раньше, Кацумата и сиси из Тёсю по имени Такеда, избежали пленения в Киото и сейчас путешествуют по Токайдо.

– В Эдо?

– Мои повелители не сказали. Ясно, что эта новость ничего не стоит. – Сея поднес к губам чашечку с саке, с тайным весельем наблюдая за попыткой Хираги не выдать снедавшего его нетерпения. – Все, что касается сиси, может иметь значение.

– А, ну, в этом случае… хотя и неразумно пересказывать слухи, – заговорил сёя, изображая смущение: он решил, что момент вытаскивать рыбу на берег созрел. – Говорят, что по постоялым дворам Киото бродит слух, будто после первой засады уцелел еще один человек. Женщина, женщина-самурай, искусно владеющая сюрикеном… что с вами, Отами-сама?

– Ничего, ничего. – Хиарга отчаянно пытался сохранить самообладание, тысячи вопросов, как шарики, запрыгали у него в голове. Только одна женщина из школы Кацуматы освоила это искусство. – Так вы говорили, сёя? Женщина самурайского происхождения уцелела?

– Это всего лишь слух, Отами-сама. Глупость. Саке?

– Благодарю вас. Эта женщина, было о ней еще что-нибудь?

– Нет. Столь пустые разговоры едва ли заслуживают того, чтобы их пересказывали.

– Может быть, вы смогли бы выяснить, есть ли в этой чепухе доля правды. Я бы хотел знать. Пожалуйста.

– В таком случае… – сказал сёя, отметив про себя это «пожалуйста» как большую уступку и добавив в голос подобострастия: – Гъёкояма почтут за честь оказать вам и вашей семье, нашим досточтимым клиентам, любую услугу.

– Благодарю вас. – Хирага допил свое саке. Сумумо была в Киото вместе с Кацуматой… Где она сейчас, почему она не отправилась в Симоносеки, как я приказал, что она там делала, если ей удалось ускользнуть, где она?

Чтобы отплатить за полученные новости, он сделал над собой усилие и отложил эти и другие вопросы на потом и сосредоточился. Он достал связку исписанных листов и начал объяснять, местами дословно, все, что Тайра и Макфэй рассказывали ему на протяжении часов. Сея слушал внимательно, благодарный жене, которая подслушивала их и тайком записывала каждое слово.

Когда Хирага закончил говорить о займах, финансировании и банковском деле – не понимая большей части того, что ему сообщали, сёя, поражаясь памяти Хираги и той цепкости, с которой юноша удерживал в голове вещи, совершенно ему чуждые, сказал серьезно:

– Замечательно, Отами-сама.

– Еще одна важная вещь. – Хирага сделал глубокий вдох. – Макфэй сказал, у гайдзинов есть особый рынок, сёя, фондовый рынока, где единственным товаром, за который торгуются, который покупают или продают, являются маленькие отпечатанные бумажки, называемые акци, которые каким-то образом представляют деньги, огромное количество денег, и каждая акци – это часть компени.

Он выпил немного чая. Видя по лицу сеи, что тот не все понимает, он сделал еще один глубокий вдох.

– Скажем, даймё Огама отдал все Тёсю, всю землю и все, что на ней производят, некой компени, Тёсю Компени, и издал указ, что эта компени должна быть поделена, по договору, на десять тысяч равных частей, десять тысяч акци, понимаете?

– Я… кажется, да. Продолжайте, прошу вас.

– Таким образом, фонда Тёсю Компени составляет десять тысяч акци. Дальше, даймё от имени этой компени предлагает все или любую часть или количество акци кому угодно, у кого есть деньги. За свои деньги этот мужчина или женщина получает особый лист бумаги, на котором сказано, сколько акци Тёсю Компени он купил. Этот человек затем становится владельцем этой части компени и, следовательно, той же доли ее богатств. Деньги, которые он и другие заплатили компени, становятся тогда ее кайпита'ром, так, кажется, этот гайдзин Макфэй сказал, теми деньгами, которые нужны, чтобы управлять и увеличивать богатство компени, чтобы выплачивать содержания, или отвоевывать землю у моря, или покупать оружие, или семена, или улучшать рыбацкие лодки – платить за все, что нужно, чтобы Тёсю росло и процветало и чтобы стоимость Тёсю Компени становилась выше.

Макфэй объяснил, что… Он сказал, на любом рынке, сёя, цены меняются, в голодное время часто каждый день, нет? То же самое и на этом ежедневном фондовом рынке, где сотни разных компени, где есть покупатели и продавцы. Если урожай в Тёсю огромный, что цена каждой части Тёсю Компени будет большой, если голод, то низкой. Цена каждой акци тоже меняется. Понятно?

– Кажется, да, – медленно ответил сёя, на самом деле очень хорошо уловивший суть и сгоравший внутри от восторга и вопросов, требовавших ответов.

– Хорошо. – Хирага устал, но был заинтригован этими новыми идеями, хотя временами и терялся в их лабиринте. Ему никогда, за всю свою жизнь, не приходилось торговаться на рынке или в гостинице, он просто платил, что спрашивали и когда спрашивали, никогда в жизни он не спорил из-за цены чего-то или из-за суммы счета до тех пор, пока не стал ронином. Счета всегда посылались тем, кто получал ваше содержание, если вы были самураем. Обычно матери, если вы были неженаты. Покупки и все денежные вопросы были уделом женщин, ни в коем случае не мужчин.

Вы ели, что она – мать, тетя, бабушка, сестра или жена – покупала на ваше содержание, точно так же одевались и вооружались. Без содержания вы голодали, вы и ваша семья, или становились ронином, или вам приходилось добровольно отказываться от звания самурая и становиться крестьянином, поденным рабочим или, что было гораздо хуже, торговцем.

– Сея, – сказал он, морща лоб. – Цены меняются на рынке, где торгуют едой или рыбой. Но кто назначает цену?

Гильдия рыбаков или крестьян, мог бы ответить сёя, или скорее всего купцы, которым на самом деле принадлежат все эти продукты, поскольку они одалживали всем деньги на покупку сетей или семян. Но он был слишком осторожен, большая часть его энергии расходовалась на то, чтобы оставаться спокойным перед лицом такого обилия бесценной информации, пусть и не исчерпывающей.

– Если рыбы много, она дешевле, чем когда ее мало. Все зависит от улова или от урожая.

Хирага кивнул. Сея явно хитрит, пряча от него правду или искажая ее. Но чего еще можно ждать от купцов и заимодавцев, подумал он, неожиданно решив держать любую встречу между этим человеком и Макфэем в запасе, а также приберечь на потом последнее правило компени, которое, он не мог понять почему, заинтриговало его больше, чем все остальные: если вы оказывались тем, кто образовывал компени, вы решали, сколько акци вы оставляли себе, без всякой платы, и если это количество достигало пятидесяти одной или больше из каждой сотни, вы удерживали власть над всей компени. Но зачем…

Голова его едва не разорвалась, когда он вдруг понял: без всякой платы вы становились Сёгуном этой компени, чем крупнее компени, тем значительнее Сёгун… без всякой платы!

Когда сонно-дзей станет реальностью, мы – совет самураев – мы будем рекомендовать императору, чтобы только наш совет мог образовывать компени, тогда наконец-то мы обретем власть над всеми паразитами, купцами и заимодавцами!

– Отами-сама, – говорил между тем сёя, не заметивший перемены в Хираге, поскольку сам был вне себя от радости, выудив столь дивные сведения. – Мои повелители будут очень признательны вам, как и я. Когда нам удастся просеять все ваши блестящие мысли и идеи, возможно, мне представится случай задать вам несколько незначительных вопросов?

– Разумеется, – ответил Хирага, восторженно рисуя свое будущее в розовых красках. Чем больше вопросов, тем лучше, они заставят меня понять все первым. – Возможно, когда вы услышите еще что-нибудь об Огаме и Ёси, или о сиси, или о той женщине. Сюрикен, вы сказали?

– Я приложу все усилия, – пообещал сёя, понимая, что сделка состоялась. Потом разум вернул его к недостающей и очень важной части этой загадки. – Пожалуйста, позвольте спросить, что есть эта компени? Что это такое, как она выглядит?

– Я не знаю, – ответил Хирага, глядя на него столь же озадаченно.

– Это хорошо, что вы так пунктуальны, мистер Струан, – неприветливо буркнул адмирал Кеттерер, – такую точность редко встретишь среди… э… торговцев. – Он собирался сказать «торгашей», но решил что времени впереди достаточно и он еще успеет дать залп всем бортом. – Присаживайтесь. Шерри?

– Немного сухого сака, благодарю вас, адмирал.

Адъютант поднес ему сак, налил адмиралу еще портвейна и вышел. Они подняли бокалы, испытывая друг к другу искреннюю неприязнь. Рабочий стол адмирала был свободен от бумаг, за исключением какого-то официального документа, вскрытого конверта и письма, написанного почерком его матери.

– Чем я могу быть вам полезен? – спросил Малкольм.

– Вам известно, что несколько моих матросов были убиты китайскими пиратами, обстрелявшими нас с берега из британских пушек во время стычки в Мирс-Бэй. Британских пушек.

– Я читал отчеты в газетах, но не знаю доподлинно, были ли они британского производства.

– А я знаю. Лично убедился в этом. – Адмирал с кислой миной взял документ со стола. – Первичное расследование, проведенное губернатором, предполагает, что наиболее вероятным виновником была либо компания Струанов, либо компания Броков.

Малкольм невозмутимо посмотрел на своего более старшего краснолицего собеседника.

– Губернатор может предполагать, что ему угодно, адмирал Кеттерер, но любому официальному обвинению лучше быть подкрепленным доказательствами, в противном случае мы будем очень расстроены, а с Броком вообще случится апоплектический удар. Я ничего не знаю о подобной сделке, да и в любом случае продажа оружия не запрещена парламентом. А Норберт Грейфорт знает? – Джейми предупредил его, что Грейфорт тоже получил приглашение к адмиралу на десять тридцать, но прибыл только в одиннадцать, и что вся беседа продолжалась не более трех минут.

Шея Кеттерера покраснела, когда он вспомнил оскорбительный ответ Грейфорта.

– Нет. Этот… этот нахал отказался обсуждать эту тему. Вы тоже отказываетесь?

– Я не знаю, что вы хотите обсудить, адмирал.

– Вопрос о вывозе и продаже пушек и оружия здешним туземцам. И боевых кораблей. И опиума.

– Мы в доме Струана – китайские торговцы и торгуем по британским законам, – осторожно заметил Малкольм. – Ни один из этих товаров не запрещен законом.

– Опиум скоро будет запрещен, – отрезал адмирал.

– Когда это случится, торговля им прекратится.

– Торговля опиумом сейчас противоречит закону Китая и здешнему закону тоже!

– Наша компания, я повторяю, не торгует здесь опиумом, даже несмотря на то что это, я повторяю, не противоречит британским законам.

– Но вы признаете, что эта торговля пагубна и аморальна.

– Да, но на данный момент она одобрена правительством Ее Величества и, к сожалению, является единственным товаром, который мы можем обменять на китайский чай, приносящий парламенту огромные доходы в виде налогов.

– Я хорошо знаком с китайской проблемой. Я бы хотел, чтобы вы и ваша компания пошли навстречу новому закону уже теперь и добровольно отказались от ввоза опиума в Японию.

– Здесь мы им не торгуем.

– Хорошо. Если я обнаружу какие-нибудь корабли, перевозящие опиум, я намерен конфисковать весь груз и сам корабль.

– Я бы сказал, что юридически вы будете действовать на свой страх и риск, адмирал. Сэр Уильям согласился с вашим намерением или одобрил его?

– Еще нет. Я бы хотел, чтобы вы и все остальные торговцы… остальные торговцы сделали это по собственной воле. То же касается новых ружей, заряжающихся с казенной части, патронов к ним, пушек и боевых кораблей.

– А Грейфорт согласился на столь ошеломляющее предложение?

Шея побагровела совершенно.

– Нет.

Малкольм задумался на мгновение. Они с Джейми заранее рассчитали, что именно это и должно быть на уме у адмирала. Помимо письма его матери.

– Через несколько дней у нас назначена встреча с сэром Уильямом, – сказал он. – Я почту за честь, если вы будете присутствовать в качестве моего личного гостя. Все торговцы вас выслушают.

– Мои взгляды уже хорошо известны. Уж кто-кто, а вы, торговцы, должны бы знать, с какой стороны ваш кусок хлеба намазан маслом, что без флота, который защищает вас и ваши торговые пути, вы беспомощны. Поставляя туземцам пушки, вы угрожаете Королевскому флоту, вы поможете топить свои собственные суда, убивать своих сограждан и себя в придачу!

– Если вы возьмете пример Индии или любого дру…

– Как раз об этом я и говорю, мистер Струан! – обрушился на него адмирал. – Если бы индийцы не были вооружены нашим оружием, восстания никогда бы не произошло, бунты в любом месте подавлялись бы быстрее, воспитание дикарей по всему миру шло бы легче и как подобает, полезная торговля шла бы мирно и мировой порядок расцвел бы в благоволении Британии. А подлым, трижды растреклятым пиратам не из чего было бы стрелять по моему флагману, клянусь Богом! А если Королевский флот не будет править морями, тогда, клянусь Богом, настанет конец Британской империи, всей торговле и мы окажемся опять в мрачном средневековье!

– Если говорить конфиденциально, вы совершенно правы, адмирал, – произнес Малкольм с напускным жаром и почтительностью, следуя совету дяди Чена: «Когда мандарин в ярости на тебя, какова бы ни была причина, не мешкая согласись конфиденциально, что он прав, ты всегда можешь подослать к нему убийц позже, когда он будет спать».

Все эти годы он постоянно участвовал в этом споре с армией, флотом и правительственными чиновниками. И был свидетелем ссор отца с матерью: отец выступал за свободную торговлю, мать – за мораль, отец негодовал по поводу неразрешимости опиумного треугольника, мать и в этом случае была яростной противницей опиума и торговли оружием – обе стороны были правы, ни одна не уступала другой и ссора неизменно кончалась тем, что отец напивался до отупения, а его мать улыбалась своей застывшей, приводящей в бешенство улыбкой, которую ничто не могло стереть с ее лица; и последним уколом отца всегда было: «мой Старик – и твой Волшебный Принц – сам Великий Зеленоглазый Дьявол Дирк начал эту торговлю, она привела нас к процветанию и посему да поможет нам Бог!»

Много раз он гадал, но никогда не осмеливался спросить, любила ли она на самом деле отца, а не сына, согласилась на сына только потому, что отец был недосягаем. Он знал, что никогда не задаст ей этого вопроса, а если бы и задал, она просто улыбнулась бы этой своей невозможной улыбкой и сказала бы: «Малкольм, не говори глупостей».

– Говоря конфиденциально, вы правы, адмирал, – повторил он.

Кеттерер взахлеб прикончил свой портвейн и налил еще.

– Ну, это уже что-то, клянусь Господом! – Он поднял глаза. – Значит, вы позаботитесь о том, чтобы компания Струанов на занималась здесь продажей оружия?

– Я, безусловно, приму все сказанное вами к сведению и посоветуюсь с моими коллегами-торговцами.

Кеттерер достал носовой платок и шумно высморкался, взял понюшку табаку, чихнул и высморкался снова. Когда в голове у него просветлело, его злобный взгляд уперся в молодого человека: адмирала раздражало то, что он не видел никаких признаков слабости.

– Тогда я скажу это по-другому. Говоря конфиденциально, вы согласны, что помогать джаппам приобретать пушки, английские пушки, любые, черт подери, пушки или британские военные корабли есть глупость?

– Сравнимый по силе флот в их руках был бы большой ошиб…

– Катастрофой, сэр-р! Полной катастрофой и сущей глупостью!

– Я согласен.

– Прекрасно. Я бы хотел, чтобы вы склонили всех остальных торговцев к своему мнению: никакой торговли оружием здесь, особенно пушками, и, разумеется, никакого опиума. Конфиденциально, конечно.

– Я буду рад изложить это мнение, адмирал.

Кеттерер фыркнул. Малкольм начал подниматься, не желая, чтобы его загнали в угол.

– Одну минуту, мистер Струан, есть еще один вопрос, прежде чем вы уйдете. Частный вопрос. – Адмирал махнул рукой на конверт и письмо на столе. – Вот. От миссис Струан. Вы знаете, что в нем?

– Да, да, знаю.

Кеттерер передвинул письмо на центр стола.

– Считается, что ваш «Благородный Дом» – первая компания в Азии, хотя я слышал, Броки вас сейчас обходят. Какое бы место вы ни занимали, вы могли бы послужить проводником добра. Я бы хотел, чтобы вы и ваша компания помогли мне в этом правом деле. Правом, мистер Струан.

Расстроенный Малкольм промолчал. Он считал, что отвечал на вопросы пространно и не был готов еще к одной лекции.

– Конфиденциально, между вами и мной, – с ударением произнес Кеттерер, – я обычно не обращаю внимания на подобные письма гражданских лиц, обычно не обращаю. Самой собой разумеется: правила и законы Королевского флота принадлежат Королевскому флоту. – Глоток портвейна и сдавленная утробная отрыжка. – Юный Марлоу пригласил вас и… вашу невесту на «Жемчужину» во время испытаний в открытом море. Во вторник. На весь день. – Пристальный взгляд впился в его лицо. – Не так ли?

– Так, сэр, – пробормотал Струан. Голову сдавило, ему показалось, что слух подвел его.

– Разумеется, для этого необходимо мое разрешение. – Адмирал выдержал паузу, потом сказал: – Кстати, мистер Струан, эта предполагаемая дуэль – скверная затея, да, совершенно неразумная. – Малкольм моргнул при столь неожиданной смене темы и постарался сосредоточиться, а адмирал продолжал: – Как бы этот… этот Грейфорт ни заслуживал скорейшего перехода в мир иной, дуэли запрещены законом и неразумны, к тому же могут произойти ошибки, серьезные ошибки. Ясно?

– Да, сэр, благодарю вас за совет, но вы говори…

– Благодарю вас, мистер Струан, – гладко прервал его адмирал, вставая. – Благодарю вас за то, что навестили меня. До свидания.

В смятении Малкольм поднялся на ноги, не уверенный, правильно ли он все понял.

– Должен ли я заключить из ваших слов, что я мо…

– Мои слова не означают ничего, кроме того, что я сказал, сэр. – Голос звучал холодно, отчетливо, как с квартердека. – Точно так же, как вы говорили мне, конфиденциально, что примите мои слова к сведению, так и я в ответ говорю вам, конфиденциально, что приму все, что вы скажете, и сделаете, к сведению – до полуночи понедельника. До свидания.

Снаружи на променаде воздух был свежим, чистым и свободным от всяких сложностей. Малкольм глубоко вдыхал его до тех пор, пока его живительная сила не уняла тяжелые удары в висках и груди. Обессилевший и окрыленный, он рухнул на ближайшую скамью и устремил взгляд на флот перед собой, не видя его.

Правильно ли я понял Кеттерера, спрашивал он себя снова и снова, в который раз ослепленный надеждой, что Кеттерер мог бы, именно мог бы попробовать забыть о письме матери и дать Марлоу разрешение принять нас на борту и не запрещать Марлоу поженить нас?

– «Конфиденциально», Кеттерер повторил это несколько раз, – пробормотал он, – а также «между нами» и «в ответ». Означает ли это, что он будет вести себя тихо, если я выполню то, что зависит от меня? Что, во имя Создателя, мог бы я сделать и сказать до ночи понедельника, чтобы убедить этого мерзавца, потому что именно мерзавец он и есть, подлый шантажист без совести и чести!

Чепуха! Это сделка – он предложил сделку, «ты – мне, я – тебе» – замечательную сделку для меня и неплохую для него. Мне придется действовать очень осторожно, остальные торговцы встретят в штыки любое добровольное эмбарго. Мне придется вести игру честно, потому что этот сукин сын хитер и не удовлетворится одними лишь обещаниями.

Кому я могу доверить этот новый кончик в том запутанном клубке, в какой превратилась моя жизнь? Небесному Нашему? Джейми? Марлоу? Разумеется, не ему. Эйнджел? Нет. Ей – нет. Если бы здесь был дядя Чен, лучшего нельзя было бы и желать, но его здесь нет, так кому же? Некому. Тебе лучше никому ничего не говорить!

Ты должен нести все это в одиночку – разве не это, как рассказывала мне мать, Дирк всегда говорил отцу о жизни тайпэна. «Быть одному и в одиночку нести всю ответственность – в этом заключается вся радость и вся боль этого звания». Что я могу сделать насчет пушек и ру…

– Добрый день, мистер Струан.

– О! О, здравствуйте, мистер Горнт.

– Вы выглядели таким печальным, что я просто должен был прервать вас.

– Нет, не печальным, – устало проговорил Малкольм, – я просто задумался.

– А, извините, в таком случае я оставлю вас, сэр.

– Нет, прошу вас, присаживайтесь. Вы сказали, за свою цену?

Эдвард Горнт кивнул.

– Я приношу извинения за то, что не встретился с вами раньше, но мистер Грейфорт все никак не мог… понять. Теперь он согласен на пистолеты, двуствольные дуэльные пистолеты, и один выстрел или два по вашему выбору с двадцати шагов.

– Хорошо. И?

– И я попытался отговорить его от дуэли, но он сказал: «Только если Малкольм Струан публично извинится», что-то в этом роде.

– Хорошо. Но тот, другой вопрос, здесь нет ни дверей, ни стен. – Малкольм показал рукой на почти безлюдный променад. – Цена?

– Это место и мне казалось идеальным, но мы не можем находиться вместе слишком долго и должны быть осторожны: мистер Грейфорт, возможно, сейчас разглядывает нас в бинокль.

– Он следит за нами?

– Я не знаю наверняка, сэр, но готов поспорить, что да.

– Тогда где-нибудь в другом месте? Позже?

– Нет, это место подходит, но он очень хитер, и я не хочу, чтобы у него возникли подозрения. Цена: Если моя информация поможет вам блокировать план Моргана пустить вас ко дну и сделает Броков банкротами.

– Вам известны детали?

Горнт тихо рассмеялся.

– О да, и гораздо больше, хотя ни Морган, ни Старик Брок не знают, что я знаю, как не знает и мистер Грейфорт. – Он заговорил еще тише, едва шевеля губами. – Все это должно остаться нашей тайной, тайной двух человек, но цена заключается в следующем: вы разорите Моргана Брока, будете преследовать его, пока он не окажется банкротом, посадите в тюрьму, если сможете. Если будет необходимо разорить и Тайлера, мне все равно, но после их падения вы гарантируете, что я получаю принадлежащие им пятьдесят процентов в компании Ротвелла безвозмездно и безо всяких условий; вы поможете мне получить в банке «Виктория» такую сумму, которая понадобится, чтобы выкупить половинную долю Джеффа Купера. В течение десяти лет вы не станете преследовать меня иначе как обычного конкурента, предоставляя мне условия наибольшего благоприятствования в любых сделках – все это будет иметь вид предварительной договоренности, составленной и подписанной вами. После десяти лет мы снимаем перчатки.

– Согласен, – тут же сказал Малкольм, ожидавший более жестких условий. – Но эти ублюдки в «Виктории» вовсе не наши друзья, Брок основал этот банк и все это время не допускал нас туда, так что здесь мы не многим сможем помочь.

– Они скоро будут ими, сэр. Скоро вам будет достаточно сказать «дерьмо», и весь совет директоров сядет на корточки и спустит штаны. Все это, разумеется, должно сохраняться в глубочайшем секрете. Каковы ваши планы после дуэли?

Малкольм не колебался ни секунды, находя очень странным то, что мог с такой быстротой довериться этому человеку. Он рассказал ему о «Гарцующем Облаке».

– Это предполагает, что я выйду победителем или не буду серьезно ранен. Как только я доберусь до Гонконга, я смогу замять шум, который поднимется, – произнес он доверительным тоном.

– Как вы намерены стрелять? Я имею в виду, вам же необходимы палки?

– Одной будет достаточно, чтобы не упасть, за такой промежуток времени. – Малкольм холодно улыбнулся. – Я практиковался.

– Теперь, я предлагаю хитрость, чтобы избежать судебного преследования в том случае, если один из вас будет убит. Она хорошо срабатывала в Виргинии, должна сработать и здесь. Вы оба пишете друг другу письмо, которое будет доставлено вечером накануне дуэли и помечено той же датой. В письме вы напишете, что пришли к взаимному согласию отменить дуэль «при встрече завтра на Ничейной Земле, где вы оба примите, как джентльмены, взаимные одновременные извинения друг от друга». – Горнт улыбнулся. – Мы, секунданты, засвидетельствуем, что когда вы показывали друг другу свои пистолеты, один из них по трагической случайности выстрелил.

– Тонко придумано. Норберт согласился?

– Да. Я доставлю вам его письмо во вторник, пошлите ему свое с мистером Макфэем, но лучше держать все в секрете, я имею в виду, что это лишь уловка.

В голове у Малкольма не умолкая звучало «вторник, вторник…», но он заставил себя не думать об этом. Горнт продолжал, словно говорил о чем-то самом обычном:

– После дуэли – будет лучше всего, если вы убьете его, а не раните – я отправлюсь на клипер вместе с вами. В обмен на письменный контракт я подробно объясню вам, как вы можете полностью разрушить сеть, гарантирующую финансовое благополучие Брока, сопроводив рассказ пакетом официально заверенных копий писем и документов, достаточных для любого суда, а также другие, которые вложат в вашу руку хорошую дубину в разговоре с «Викторией».

Малкольм почувствовал поднимающееся из глубины теплое сияние.

– Почему не сейчас, зачем ждать до среды?

– Мистер Грейфорт может убить вас, – спокойно ответил Горнт, – тогда эта информация окажется растраченной впустую, а я подвергну себя напрасному риску.

Помолчав немного, Малкольм спросил:

– Скажем, он меня убьет или тяжело ранит, как вы тогда осуществите свою месть?

– Я поговорю с миссис Струан, сэр, безотлагательно. Я ставлю на то, что это не понадобится. Я ставлю на вас, а не на нее.

– Я слышал, вы не играете в азартные игры, мистер Горнт.

– В карты на деньги, нет, сэр, никогда – я понял бесполезность этого, глядя на своего отчима. С жизнью? По самым большим, предельным ставкам. – Горнт почувствовал на себе чей-то взгляд и сказал тихо: – Кто-то наблюдает за нами. – Он обернулся. Это была Анжелика, выходившая из фактории Струана напротив. Она помахала рукой. Малкольм помахал ей в ответ и поднялся. Оба мужчины смотрели, как она приближается к ним.

– Привет, Эйнджел, – тепло приветствовал ее Малкольм; слова адмирала плясали у него в голове. – Позволь представить тебе мистера Горнта из кампании Ротвелла в Шанхае. Моя невеста мадемуазель Ришо.

– Мэм! – Горнт поднес к губам ее руку и галантно поцеловал.

– Мистер Горнт, – пробормотала она, читая его взгляд. В следующий момент возникло странное молчание, потом без всякой видимой причины все трое громко расхохотались.

– Что это? – спросила она, и сердце ее учащенно забилось.

– Joie de vivre,[5] – ответил Горнт.

Она посмотрела на него; ей понравилось то, что она увидела, его улыбка согревала ее, потом она взяла Малкольма под руку, уже мысленно пересказывая эту встречу в письме, которое прервала:

Признаюсь, дорогая Колетта, я подсмотрела их на променаде, поэтому надела свой самый красивый капор, и застала их врасплох и взяла моего Малкольма под руку (ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ СЕБЯ), потому что этот прибывший джентльмен высок и красив, с самым озорным блеском в глубине глаз, который я тут же заметила, хотя Малкольм наверняка его не разглядел, иначе был бы еще ревнивее, чем обычно, милый мой бедняжка! Я хотела встретиться с этим высоким незнакомцем как бы случайно. У него легчайший акцент южанина, широкие плечи, узкая талия, – вероятно, фехтовальщик – и он божественно танцует. Я от души надеюсь, что он станет другом, они так нужны мне здесь…

– Ла, cheri, – сказала она и обмахнулась веером, тут же почувствовав, как внутри разливается приятное тепло – неосознанная кошачья реакция на мужское обаяние Горнта. – Извините, я не хотела прерывать важную встречу…

– Ты ничего не прервала, Эйнджел, – возразил Малкольм.

– Я как раз собирался уходить, – добавил Горнт. Он счел ненужным скрывать всю глубину своего восхищения. – Для меня большое удовольствие познакомиться с вами, мэм. – Он поклонился. – Всего доброго, сэр, я свяжусь с вами.

Они проводили его взглядом.

– Кто он, этот мистер Горнт?

Он объяснил ей, но не сказал ни слова о настоящем мистере Горнте. Сознание его было затуманено мыслью о вторнике.

– Еще свинины в бобовом соусе, Младшая Сестра? – предложила А Ток, пережевывая кусочек рыбы.

– Спасибо. – А Со вытянула руку и палочками наполнила свою чашку, потом ловко подхватила отборную, обжаренную в масле креветку, на которую уже давно зарилась. – Пожалуйста, продолжайте, Старшая Сестра.

Обе женщины сидели в комнате А Ток, их обед был разложен на многих блюдах, под рукой стоял чайник со свежим жасминовым чаем.

– Ай-й-йа, это очень трудно. Светлейший Чен не прислал никаких четких указаний.

– Это на него не похоже. – А Со взяла несколько кусочков сочной говядины в устричном соусе. – Никак не похоже, просто совсем.

– Я согласна, но, наверное, его новая наложница, эта шлюха из Сучжоу, забирает себе все его внимание.

– Ай-й-йа! Это правда, что ей четырнадцать лет и на лобке у нее еще нет волос?

А Ток взяла еще один костистый кусочек рыбьей головы и с удовольствием принялась обсасывать его.

– Только Чесночные Люди из страны Чосон не имеют волос на лобке. – Она сплюнула кости на пол и выбрала новый кусочек.

– Интересно. Неужели это все из-за чеснока, который они едят? Можно мне перечитать его письмо, Старшая Сестра?

Оно гласило:

Приветствую тебя, А Ток, Шестая Сестра Во Втором Колене, ты поступила очень правильно, тут же обратившись ко мне за советом. Пробка бутылочки обнаружила явные следы Лунной Тьмы, что может быть только Изгонителем Собачьей Земли в Восточном Море. Выкидыш! Эта шлюха поступила мудро и не мудро, что воспользовалась им, господин поступил мудро и не мудро, что посоветовал это. До тех пор, пока мы не узнаем, сам ли он принял это решение или она сделала это без его ведома, вы не должны ничего предпринимать. Сестра, послушай за ним, когда он спит – он всегда разговаривал во сне, с самого детства, – возможно, ты узнаешь еще что-нибудь. Скажи А Со, чтобы она поступила так же, и будьте обе как летучие мыши. Беспрекословно подчинитесь.

– Ай-й-йа, что он хочет этим сказать: «быть как летучие мыши»? – раздраженно спросила А Со. – Летучие мыши не разговаривают, но они пищат. Они могут летать в темноте, но ничего не видят днем. Ночью они невидимы, днем – беспомощны. Их помет имеет большую ценность, но от него разит до Небес. Что он имеет в виду, хейа?

– Держи глаза, уши и ноздри открытыми, как у летучей мыши, и смотри, куда роняешь свой помет! – весело осклабившись, прокудахтала А Ток. – Десять тысяч лет жизни Чену из «Благородного Дома», без него мы бы не узнали, что ее Нефритовые Врата висели на двери моего сына!

– А откуда мы знаем, что это был он? – спросила А Со, звучно рыгнув. – Откуда мы знаем, что это был господин, а не еще кто-нибудь? – Она понизила голос и огляделась вокруг, словно опасаясь чужих ушей, и палочки А Ток замерли в воздухе. – Кто-нибудь вроде Длинного Острого Носа, чужеземный дьявол того же рода, что и она, хейа? Эти двое неразлучны, как вошь и промежность нищего. И разве это не он утопил бутылочку и все улики в море, помнишь?

А Ток уже больше не смеялась.

– Фан-пи! – выдохнула она, воспользовавшись этим редким ругательством. – Так вот от чего предостерегал нас Светлейший Чен! Летучие мыши никогда не летают прямо, никогда не садятся на первую же ветку и даже когда садятся, висят головой вниз. Он приказывает нам узнать, какой ян обладал этой инь! Ай-й-йа, да, я согласна, это возможно, возможно, что Длинный Острый Нос заставил моего сына носить зеленую шляпу!

– Наш господин обманут! – А Со возвела глаза горе. – Это правда, Длинный Острый Нос проводил в ее комнате достаточно времени, чтобы… – Она охнула. – Ай-й-йа! Помнишь, много недель назад, когда она отослала меня, а потом закричала, потому что ей показалось, будто кто-то лезет к ней в комнату снаружи, а оказалось, что это только ветер стучал ставнями? Я теперь вспомнила, я тогда примчалась к ней быстрее летучей мыши, но Длинный Острый Нос уже был там и оба они… да, да, я припоминаю, оба они были белее, чем мертвец на пятый день! Неужели в тот самый раз его ян…

– Когда это было, Младшая Сестра? В какой день? Когда?

– Это было… это было на следующий день после того, как к господину приводили эту туземную шлюху из борделя по ту сторону канала.

Обе женщины принялись высчитывать, цифры щелкали в их головах, как костяшки на счетах. Сегодня был двенадцатый месяц, пятый день.

– Получается… получается десятый месяц, восемнадцатый или девятнадцатый день, Старшая Сестра.

– Не выходит. Пожалуй, времени получается недостаточно, разве что эту Лунную Тьму принимают раньше. – А Ток рассеянно взяла в рот новый кусочек рыбьей головы, задумчиво пососала его, потом с убежденным видом выплюнула кости: – Должно быть, они спали вместе до этого. Возможностей у этой блудодейки было сколько угодно, хейа? Она всегда была в доме этого варвара, еще до того, как вы обе там поселились.

– Ты права, ты права, как всегда, Старшая Сестра! Мы должны немедленно известить Светлейшего Чена.

– Но зачем ей отдавать свои Нефритовые Врата такому уродливому чужеземному дьяволу, когда мой сын уставился на них, пуская слюни?

А Со картинно пожала плечами.

– Варвары! Кто знает, что у них на уме? Мы должны рассказать господину!

Слабея от возбуждения, А Ток посмотрела на свой бар. Мадера, виски, бренди.

– Нам нужны силы! – Она выбрала виски и налила две щедрых порции. – За работу! Мы должны разработать план, интригу и придумать, как сделать так, чтобы эта шлюха и ее любовник раскрыли правду!

– Хорошо, очень хорошо! Вместе мы добьемся этого!

– Но ни намека моему сыну, с нашей стороны будет неразумно, если мы принесем ему дурные вести. Раньше, чем будем уверены. – Они чокнулись бокалами. – Клянусь всеми богами, большими и малыми, я никому не дам обмануть моего сына, заставить его носить зеленую шляпу и при этом самому жить долго и счастливо!

– Добрый вечер, отец Лео, – вежливо приветствовала священника Анжелика, опустилась на колени и поцеловала ему руку, чувствуя, что ей с трудом удается сдержать отвращение, которое вызывала исходившая от него вонь. Они были одни в маленькой церкви, неф был тускло освещен, горело только несколько свечей, свет умирающего солнца проникал через маленькое, плохо сработанное витражное окно. Католиков в Поселении было мало, доход церкви – мизерный, но и в этом случае алтарь и распятие были богатыми. Снаружи, в закатных сумерках, ждал Варгаш, чтобы проводить ее домой.

– Вы хотели меня видеть? – спросила она с невинным видом, зная, что снова пропустила мессу в это воскресенье. Ее розовый капор был подобран специально к случаю, как и длинная кашемировая шаль поверх ее самого скромного девичьего дневного платья из неяркого шелка. – Как хорошо вы выглядите, святой отец.

– Я рад видеть вас, сеньорита, дитя мое, – ответил он с тяжелым португальским акцентом. – Вы опять не приходите к мессе.

– Это все ваперы, святой отец. Я еще не вполне оправилась после расстройства… доктор Бэбкотт предписал покой, – ответила она, раздумывая, что ей надеть сегодня на банкет, посвященный дню рождения русского министра, и что можно придумать, чтобы Малкольм не скучал в течение вечера. – Я уверена, что к следующей неделе я буду чувствовать себя лучше.

Я рад, моя юная и совсем не столь обессилевшая лгунья, подумал отец Лео, сокрушаясь о вероломстве человечества. Это нечестиво – танцевать по ночам и вскидывать ноги так, что становятся видны ничем не прикрытые исподние части.

– Ладно, я выслушаю твою исповедь сейчас.

Анжелика едва не зевнула, он был так предсказуем. Она смиренно проследовала за ним в исповедальню, опустилась на колени и начала привычный обряд, радуясь тому, что их разделяет ширма, бездумно бормоча литанию, успокоенная тем пактом, который заключила с Девой Марией, как всегда с жаром повторяя слова, истинное значение которых было понятно им одним: –… и, святой отец, я забыла попросить прощения у Благословенной Матери в своих молитвах.

Она быстро получила отпущение, скромную епитимью из нескольких «Богородиц» и почувствовала себя лучше. Она начала подниматься с колен…

– А теперь, личный вопрос, дитя мое. Два дня назад мистер Струан послал за мной, частным образом, и попросил меня поженить вас.

Она охнула, потом расцвела в улыбке.

– О, святой отец, как чудесно!

– Да, дитя мое, да. «Пожалуйста, обвенчайте нас как можно скорее», сказал юный сеньор Струан, но это по-настоящему трудно. – День и ночь он боролся с этой проблемой. В тот же день срочное послание отправилось к епископу Макао, духовному главе католиков в Азии, в котором отец Лео молил о совете, столь же срочном. – Очень трудно для нас.

– Почему, святой отец?

– Потому что он не католик и…

– Но он же согласился, что наши дети будут воспитываться в истинной вере, он обещал.

– Да, да, дитя мое, он обещал, обещал, он и мне сказал то же самое, но он еще слишком молод, чтобы жениться, не получив разрешения, как и вы, но я хотел сказать вам, что и в этом случае я все равно испросил у его преосвященства разрешения провести церемонию к вящей славе Божьей, даже так – с… одобрения вашего отца или без него. Я слышал, что ваш отец… что он пропал, где-то во Французском Индокитае, или Сиаме, или еще где-то. – Детали мошенничества и подлогов, совершенных ее отцом, и его побег облетели Поселение, но из уважения к ней новость раздувать не стали, как не стали сообщать ее Струану. – Если его преосвященство даст свое согласие, я уверен, что сеньор Сератар, in loco parentis,[6] он тоже согласится, несмотря ни на что.

Стеснение в ее груди не прошло.

– Сколько времени понадобится его преосвященству, чтобы ответить, дать свое одобрение?

– До Рождества, около Рождества, может быть, раньше, если он в Макао, а не путешествует, навещая истинно верующих в Китае, и если на то будет воля Божья. – Как обычно, он сидел, отвернувшись от ширмы и приблизив к ней ухо, чтобы слышать шепот, повествующий о сокровенном, но сейчас он взглянул сквозь решетку и смутно увидел ее лицо. – Я бы хотел обсудить с вами, приватно, один вопрос, речь пойдет об обращении сеньора.

Она опять тихонько ахнула.

– Он сказал, что готов обратиться?

– Нет, он еще не увидел Свет, как раз об этом я и хотел поговорить. – Отец Лео наклонился ближе к ширме, наслаждаясь близостью девушки, задыхаясь от желания, которое, как он знал, было нечистивым и посланным сатаной, того же самого желания, с которым он денно и нощно, на коленях, вел отчаянную борьбу – как, испытывая те же муки, он сражался с ним с тех самых пор, как стал принадлежать Церкви.

Господи, укрепи меня, помилуй меня, Господи, думал он, едва не плача, страстно желая протянуть руку и ласкать ее груди и всю ее, скрытую от него ширмой, и шалью, и одеждой и гневом Господним.

– Вы должны помочь, помочь ему принять истинную веру.

Анжелика отодвинулась от ширмы как можно было дальше. С огромной осторожностью она приоткрыла занавеси, чтобы уменьшить чувство клаустрофобии, которое вызывала в ней эта тесная кабинка. Таинство исповеди никогда не было для нее таким тяжелым, подумал она, содрогнувшись всем телом. Все началось лишь после того… после того, чего никогда не было.

– Я помогу, святой отец, помогу, как только смогу, обязательно, – проговорила она, нервничая все больше и больше, и вновь приготовилась уйти.

– Подождите!

Резкость окрика поразила ее.

– Святой отец?

– Пожалуйста… подождите, прошу вас, дитя мое, – ответил голос, теперь уже мягко, но мягкость эта звучала принужденно, и Анжелика почувствовала страх, ибо это был уже не голос служителя церкви, священный в священном месте, но голос чужого человека. – Мы должны поговорить об этом браке, и о его обращении, дитя мое, и остерегаться дурных влияний, да, мы должны… обращение – это обязательное условие, обязательное условие как первый шаг к… к вечности.

– «Обязательное условие», святой отец? – пробормотала она. – Не собирались ли вы сказать: «обязательное условие как первый шаг к браку»?

– К… к вечности, – повторил голос.

Она впилась взглядом в тень позади ширмы, уверенная, что он лжет, в ужасе от того, что подобная мысль могла даже прийти к ней в голову, не говоря уже о том, чтобы она поверила в нее.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала она, встала и, слепо шаря рукой, отодвинула занавеску, спеша на воздух.

Но он преградил ей дорогу. Она заметила капли пота у него на лбу и то, как он возвышался над ней, высокий, толстый.

– Это ради его собственного… его собственного спасения. Его, дитя мое. Было бы лучше… лучше до того.

– Вы хотите сказать, святой отец, что его обращение является обязательным условием, прежде чем вы обвенчаете нас? – спросила она, замирая от ужаса.

– Не я ставлю условия. Что решит его преосвященство будет законом для нас, мы – верные слуги!

– В церкви моего жениха, он не говорил, что я должна стать протестанткой. Разумеется, и я не могу его заставить.

– Он должен прозреть к правде! Это Богом ниспосланный дар, ваш брак. Протестанткой? Служить этой ереси? Стать вероотступницей? Немыслимо, вы бы погибли навечно, были обречены, отлучены от церкви, ваша бессмертная душа была бы отдана на нескончаемые муки в геенне огненной, чтобы гореть там, гореть вечно!

Не поднимая глаз, она пробормотала невнятно:

– Для меня – да, для него… миллионы считают иначе.

– Они все сумасшедшие, обречены погибели и вечно будут гореть в аду! – Голос отвердел еще больше. – Будут! Мы должны обращать язычников. Этот Малкольм Струан должен обра…

– Я постараюсь, до свидания, святой отец, благода… я постараюсь, – пролепетала она, шагнула в сторону и заспешила прочь. У двери она оглянулась на мгновение, преклонила колена и вышла на свет, и все это время он стоял в проходе, спиной к алтарю и голос его звенел под сводами:

– Станьте орудием Господним, обратите неверного, если вы любите Господа, спасите этого человека, спасите его от чистилища, если любите Господа, спасите его, помогите мне спасти его от адского пламени, спасите его ко славе Божьей, вы должны… прежде чем вы обвенчаетесь, спасите его, давайте спасем его… спасите его…

В тот вечер патруль самураев вышел из караульного помещения у Северных ворот. Десять воинов, в полном вооружении, с мечами и в легких доспехах, с офицером во главе. Он провел их через мост и миновал заграждение у входа в Поселение. Один из воинов нес высокое узкое знамя с начертанными на нем иероглифами. Самурай, шедший первым, держал высоко над головой факел, отбрасывавший причудливые тени.

Вечер был приятным, и Хай-стрит и набережная были все еще полны народа. Торговцы, солдаты, моряки, владельцы лавок прогуливались или стояли группами то здесь, то там, разговаривая и смеясь, несколько человек горланили песни, тут же слонялись пьянчуги и один или два мужчины-проститутки, настороженно поглядывавшие по сторонам. Ближе к воде, на пляже, несколько моряков развели костер и, подвыпив, танцевали вокруг него хорнпайп в компании с трансвеститом. Издалека доносился приглушенный шум Пьяного Города.

Зловещее присутствие не осталось незамеченным. Люди останавливались как вкопанные. Разговоры повисали на полуслове. Потом смолкали совсем. Все глаза повернулись в сторону Северных ворот. Те, кто оказались ближе всех к патрулю, пятились, давая дорогу. Немало людей потянулись рукой к револьверам и чертыхнулись, не обнаружив их в карманах или кобурах. Другие отступили, а находившийся в увольнительной солдат припустил по боковой улочке за ночным нарядом морских пехотинцев.

– В чем дело, сэр? – поинтересовался Горнт.

– Ничего страшного, пока, – ответил Норберт, лицо его было мрачным. Они стояли в группе торговцев на променаде, но все еще были довольно далеко от самураев, которые не обращали ни малейшего внимания на притихшую толпу, уставившуюся на них, и продолжали идти не в ногу, как это было у них принято.

К ним бочком приблизился Ланкчерч.

– Вы вооружены, Норберт?

– Нет, а вы?

– Нет.

– У меня есть оружие, сэр, – Горнт достал свой крошечный пистолет, – только большой дыры он в них не проделает, если они поведут себя враждебно.

– Если есть сомнения, молодой человек, – хрипло произнес Ланкчерч, – давайте тягу, говорю я всегда. – Он сунул свою руку Горнту, прежде чем торопливо уйти. – Барнаби Ланкчерч, мистер Горнт, рад познакомиться с вами, добро пожаловать в Йокопоко, до встречи в клубе, слышал, вы играете в бридж, так это в любое время.

Все потихоньку отодвигались подальше. Пьяницы неожиданно протрезвели. Все держались настороже, слишком хорошо зная, с какой молниеносной быстротой самураи орудуют мечами и опасаясь внезапного нападения. Норберт уже наметил путь отступления, буде это окажется необходимым. Потом вдруг увидел наряд морских пехотинцев под командой сержанта, выбежавших из проулка с ружьями наготове. Они быстро заняли главенствующую, хотя и не вызывающе воинственную позицию, и он расслабился.

– Теперь все в порядке. Вы всегда носите это с собой, Эдвард?

– О да, сэр, всегда. Мне казалось, я говорил вам об этом.

– Нет, не говорили, – заметил Грейфорт, довольно резко. – Позволите взглянуть?

– Разумеется. Он, конечно, заряжен.

Пистолет был крошечным, но тем не менее смертоносным. Два ствола. Два бронзовых патрона. Рукоятка с серебряными накладками. Он вернул пистолет Горнту, глаза его смотрели жестко. – Отличная вещь. Американский?

– Французский. Мой отец дал его мне, когда я отправился в Англию. Сказал, что выиграл его в карты на пароходе. Единственный подарок, который он сделал мне за всю жизнь. – Горнт тихо рассмеялся; они оба наблюдали за приближающимися самураями. – Я не расстаюсь с ним даже на ночь, сэр, но стрелял из него лишь однажды. В некую леди, которая пыталась ускользнуть с моим бумажником в глухой полуночный час.

– Вы попали в нее?

– Нет, сэр, даже не пытался. Просто причесал ей волосы на пробор, чтобы попугать. Леди не должны красть, не так ли, сэр?

Норберт хмыкнул и устремил взгляд на самураев, увидев Горнта в новом свете, опасном свете.

Японский патруль шел по середине дороги; часовые перед британской, французской и русской миссиями – единственными, имевшими постоянную охрану, – потихоньку взводили курки ружей, уже предупрежденные.

– На предохранители! Никакой стрельбы, ребятки, пока я не скажу, – глухо проворчал сержант. – Граймс, отправляйся предупреди его вашество, он у русских, третий дом по улице, тихо давай.

Солдат скользнул прочь. Уличные фонари на променаде потрескивали. Все тревожно ждали. Семенящий офицер-японец приблизился с бесстрастным лицом.

– Ну и подлая же рожа у этого ублюдка, а, сержант? – прошептал часовой, ружье у него под ладонями стало влажным от пота.

– У всех у них рожы подлые. Спокойно теперь.

Офицер поравнялся с британской миссией и дал отрывистую команду. Его люди остановились и построились лицом к воротам, а он, громко топая, вышел вперед и обратился на гортанном японском к сержанту. Пронзительное молчание. Опять нетерпеливые высокомерные слова, явно приказ.

– Что тебе, колобок? – сквозь зубы спросил сержант, возвышаясь над ним на полметра.

Снова эти уродливые предложения, в тоне прибавилось злости.

– Кто-нибудь понимает, чего он тут говорит? – выкрикнул сержант. Никакого ответа, потом Йоганн, переводчик, осторожно отделился от края толпы, поклонился офицеру, который слегка кивнул в ответ, и заговорил с ним по-голландски. Офицер ответил на том же языке, с трудом подбирая слова.

– У него послание, – перевел Йоганн, – письмо для сэра Уильяма, должен вручить его лично.

– Насчет этого не знаю, мистер, уж никак, пока эти чертовы мечи болтаются у него на боку.

Японец двинулся к воротам миссии, и на всех ружьях щелкнули предохранители. Он остановился. Яростная тирада в сторону сержанта и часовых. Все самураи на четверть вытащили мечи из ножен и встали в оборонительную позицию. Дальше по дороге наряд морских пехотинцев перестроился в боевой порядок. Все ждали, кто первый совершит ошибку.

В этот момент из соседнего здания русской миссии торопливо вышли Паллидар и два драгунских офицера в парадных мундирах, при парадных шпагах.

– Я принимаю командование, сержант, – сказал Паллидар. – В чем дело?

Йоганн рассказал ему. Паллидар, уже изрядно поднаторевший в японском этикете, подошел к офицеру, поклонился и проследил, чтобы офицер поклонился ему как равному.

– Скажите ему, я приму письмо. Я адъютант сэра Уильяма, – преувеличил он.

– Он говорит, прошу прощения, ему приказано сделать это лично.

– Скажите ему, я имею полномочия…

Голос сэра Уильяма остановил его:

– Капитан Паллидар, одну минуту! Йоганн, от кого это письмо? – Он стоял на пороге русской миссии, Сергеев и остальные теснились в проходе рядом с ним.

Офицер указал на знамя, резко произнес еще несколько слов, и Йоганн крикнул со своего места:

– Он говорит, от… оно от тайро, но мне кажется, он имеет в виду родзю, старейшин. Ему приказали вручить его немедленно, из рук в руки.

– Хорошо, я приму его, скажите ему, пусть подойдет сюда.

Йоганн перевел. Офицер повелительным жестом показал сэру Уильяму, чтобы тот подошел к нему, но сэр Уильям крикнул, еще более резко и даже с еще меньшей любезностью:

– Скажите ему, я обедаю. Если он не подойдет немедленно, он может вручить его завтра.

Йоганн был слишком опытен, чтобы переводить дословно, и подчеркнул лишь самую суть сказанного. Самурай с шумом втянул в себя воздух, потом затопал к воротам русской миссии, миновал двух огромных бородатых часовых, слегка задев обоих, и встал перед сэром Уильямом, явно ожидая от него поклона.

– Кэйрэй! – рявкнул сэр Уильям. Поклонитесь! – одно из немногих слов, которые он позволил себе запомнить. – Кэйрэй!

Офицер вспыхнул, но автоматически поклонился. Он поклонился как равному и вскипел еще сильнее, когда увидел, что сэр Уильям просто кивнул ему, как подчиненному, но с другой стороны, подумал он, этот гнусный человечек является главным гайдзином и злобность его известна всем, как и его мерзкий запах. Когда мы нападем, я лично убью его.

Он извлек свиток, шагнул вперед, протянул его, отступил назад, безукоризненно поклонился, подождал, пока на его поклон ответят, пусть и грубо, полностью удовлетворенный тем, что превзошел своего врага. Чтобы избавиться от злобы, он обругал своих людей и двинулся прочь, словно они не существовали. Они последовали за ним, возмущаясь грубости гайдзина.

– Где Тайрер, дьявол его забери? – спросил сэр Уильям.

– Я пошлю кого-нибудь, чтобы его разыскали, – сказал Паллидар.

– Нет, будьте любезны, попросите Йоганна присоединиться ко мне.

– В этом нет нужды, сэр Уильям, – заметил Эрлихер, швейцарский министр, – если послание на голландском, я могу прочесть его вам.

– Благодарю вас, но это лучше сделать Йоганну, поскольку он немного говорит и по-японски тоже, – ответил сэр Уильям, не желая заранее ничего делить ни с одним из иностранцев, особенно с этим, который открыто представлял небольшую, но растущую, высоко специализированную военную промышленность, активно ищущую рынки сбыта, репутация которой была основана на невероятном, уникальном мастерстве их часовщиков – одна из немногих областей, где британские производители не могли кого-то обойти.

В столовой, самой большой комнате в здании, стоял стол на двадцать человек, уставленный приборами и блюдами из тонкого серебра. Присутствовали все министры, за исключением фон Хаймриха, который все еще был болен, Струан, Анжелика, которой отвели место во главе стола, несколько французских и британских офицеров. За каждым креслом стояли два ливрейных лакея, еще больше слуг сновало вокруг стола.

– Могу я воспользоваться приемной, граф Сергеев? – спросил сэр Уильям по-русски.

– Разумеется. – Граф Сергеев открыл дверь. Они подождали, пока Йоганн торопливо вошел, и русский закрыл ее.

– Добрый вечер, сэр Уильям, – сказал Йоганн, довольный тем, что его вызвали. Он первым узнает, в чем тут дело, и сможет и далее быть полезным, с выгодой для себя, министру своей собственной страны. Он сломал печать на свитке и тоже присел. – Голландский и японский. Послание короткое. – Он быстро пробежал его глазами, нахмурился, перечитал снова, потом еще раз и нервно рассмеялся: – Оно адресовано вам, британскому министру, и гласит: «Я обращаюсь к вам с депешей. По приказу Сёгуна Нобусады, полученному из Киото, все порты должны быть закрыты без промедления и все иностранцы изгнаны и выдворены за не…»

– Выдворены? Вы сказали «выдворены»? – Рев проник через дверь. Тревожное молчание охватило гостей за столом.

Йоганн поморщился.

– Да, сэр, прошу прощения, но именно так тут говорится: «и выдворены за ненадобностью и нежелательностью каких бы то ни было сделок между иностранцами и нашим народом. Я посылаю вам это, прежде чем назначить приказом немедленную встречу для окончательного определения условий вашего срочного оставления Иокогамы. Направлено с уважением».

– С уважением? Клянусь Создателем, это, в господа бога мать, растреклятая наглость…

Тирада продолжалась. Когда сэр Уильям остановился, чтобы перевести дух, Йоганн вставил:

– Письмо подписано «Нори Андзё. Тайро». Насколько я понимаю, сэр Уильям, это почти как диктатор, он высоко поднялся в этом мире.

37

Киото

Четверг, 4 декабря

Торанага Ёси был мертвенно бледен.

– Когда было утверждено назначение тайро?

– Позавчера, господин, почтовым голубем к князю Андзё в Эдо, – гладко ответил Вакура, Первый канцлер, глава всех придворных чиновников. Его оставляла равнодушным открытая злость его гостя, и он скрывал свою радость – он долго предвкушал эту встречу, которую устроил в своих покоях во дворце. – Официальный свиток, подписанный Сёгуном по просьбе Сына Неба, был, если не ошибаюсь, отправлен для срочного вручения князю Андзё в тот же день.

Это разозлило Ёси еще больше. Его предок, Сёгун Торанага, сделал почтовых голубей исключительной собственностью Сёгуната. За два с половиной столетия этот способ общения оказался почти забытым как ненужный, и теперь им пользовались только для возвещения о событиях крайней важности, таких как смерть Сёгуна или императора. Бакуфу предпочли не обращать внимания на то, что уже много лет некоторые зайбацу ростовщиков в Осаке потихоньку пользовались голубями, оставив это как удобный предлог для проведения карательных мер, вымогания дополнительных поборов или услуг на случай, если бакуфу решат все же следить за соблюдением этого закона.

– А этот высокомерный ультиматум гайдзинам? Когда должны вручить его? – спросил Ёси.

– Безотлагательно, господин. Императорская просьба отправилась с тем же почтовым голубем, господин, утвержденная Сёгуном Нобусадой и помеченная: «Вручить немедленно».

– Этот приказ бака, а спешка – еще большая бака! – Ёси поправил на плечах плотную верхнюю накидку. Моросящий дождь, мягко стучавший по листьям в саду снаружи, добавлял влажности в холодный воздух. – Пошлите еще одного голубя и отмените этот приказ.

– Если бы это зависело от меня, господин, я сделал бы это немедленно, поскольку предложение исходит от вас. Как только вы уйдете, господин, я испрошу разрешения, но мне кажется, ваши желания будут слишком запоздалыми: глава гайдзинов уже получит распоряжение, оно могло быть вручено ему еще вчера.

Вакура радостно изобразил смиренное раскаяние на лице и в манерах. Это была кульминация долгих лет интриг в поддержку желаний императора, мнения большинства даймё, большинства придворных аристократов, Огамы, который ныне правил в Киото, хотя Врата будто бы опять охранялись ненавистным всем сёгунатом, но только с разрешения Огамы, а также принцессы Иядзу и, что было важнее всего, в поддержку его собственных взглядов.

Его восхищало то, как умело и мудро он выбрал момент несколько дней назад. Он подстерег принцессу во время ее утренней прогулки в дворцовом саду и одним ходом нейтрализовал Сёгунат, бакуфу и Ёси, самого опасного из своих противников:

– Принцесса, я слышал, некоторые придворные из приближенных к Божественному, имея в сердце ваши интересы, шепчут, что повелителю, вашему супругу, следует назначить князя Нори Андзё тайро, и сделать это как можно скорее.

– Андзё? – не веря своим ушам, переспросила она.

– Мудрые люди полагают, принцесса, что это следует проделать быстро и тихо. Заговоры в Эдо полнятся, и это устранит вмешательство… честолюбивых врагов, – осторожно заметил он, – врагов, которые постоянно стараются принизить вашего высокочтимого супруга, которые также должны иметь связи с проклятыми сиси. Вспомните Оцу!

– Словно я могу когда-нибудь это забыть! Но Андзё – не то чтобы я имела какое-то влияние устроить это – тупица и дурак. Как тайро он станет еще высокомернее.

– Это так, но возвысить его над остальными старейшинами, возможно, будет небольшой ценой за то, чтобы ваш повелитель сёгун чувствовал себя спокойно до своего совершеннолетия и чтобы заткнуть рот его… его единственному сопернику, князю Ёси.

– А тайро мог бы сместить его с должности опекуна?

– Вероятно, принцесса. Еще один довод в пользу Андзё, шепчут мудрые, заключается в том, что он является идеальным инструментом, чтобы использовать его против гайдзинов: он простоват, но послушен просьбам императора. Божественный заметит такую преданность и, без сомнения, не оставит такую услугу без награды. Чем быстрее и тише это сделать, слышал я от мудрых, тем лучше.

Так легко было посеять это зерно, которое проросло и распустилось, как одна из орхидей в моей оранжерее на почве, удобренной сверх меры, – как мудро я поступил, устроив ее брак. Несколько слов, которые она шепнет на ухо этому юному полудурку, мнение нескольких зависимых от меня придворных, мой собственный совет, за которым он тут же обратиться ко мне и так же быстро получит, – и дело сделано.

Ну а теперь ваша очередь, Торанага Ёси, радостно думал он, Ёси Прекрасный, Ёси Хитрый, Ёси Сильный, высокородный узурпатор, выжидающий и сопящий в крылья власти, готовый развязать гражданскую войну, которой страшатся и я, и все, кроме кучки радикальных аристократов, войну, которая покончит с возрождением власти императора и снова бросит императорский двор под пяту любому новому грабителю-военачальнику, который оседлает Дворцовые Врата и поэтому сможет лишить нас содержания и опять превратить в нищих.

Он подавил нервную дрожь. Не так много поколений тому назад тогдашний император был вынужден продавать свою подпись на улицах Киото, чтобы заработать денег на еду. Не так много поколений тому назад придворные браки устраивались с честоюбивыми выскочками-даймё сомнительного происхождения, чьими единственными правами на более высокий ранг были успехи в войне и деньги. Не так много лет назад…

Нет, подумал он, ничего этого не случится. Как только сонно-дзёи станет реальностью, наши преданные друзья-сиси разойдутся по домам, все даймё склонятся перед ним, мы при дворе будем править и наш золотой век настанет вновь.

Он кашлянул и раскинул широчайшие рукава своего богатого придворного одеяния так, чтобы они легли более, на его взгляд, изысканно, наблюдая за Ёси. Его глаза прищурились на тяжелом лице, накрашенном согласно придворным обычаям.

– Приказ изгнать гайдзинов послужит на благо всем нам, господин, с этим нельзя не согласиться. Давно известное и мудрое отвращение, которое император испытывает к гайдзинам и Соглашениям, найдет выход, и наша Земля Богов будет избавлена от них навсегда. Это должно радовать и вас также, князь Ёси.

– Если бы этот приказ имел смысл, то да. Если бы ему подчинились, то да. Если бы мы располагали средствами добиться его выполнения, то да. Но ничего из этого не произойдет. Почему со мной не посоветовались?

– С вами, господин? – Нарисованные брови Вакуры взлетели вверх.

– Я опекун наследника по императорскому назначению! Мальчик не достиг совершеннолетия и не отвечает за свою подпись.

– О, прошу прощения, господин… будь это предоставлено мне, разумеется, вашего одобрения искали бы в первую очередь. Прошу вас, не вините меня, господин, я ничего не решаю, лишь даю предложения, я всего лишь слуга двора, слуга императора.

– Со мной должны были посоветоваться!

– Я согласен, прошу прощения, мы живем в странные времена.

Лицо Ёси напряглось. Вред был нанесен. Ему придется вытаскивать Сёгунат из их собственного дерьма. Идиоты! Как?

Сначала Андзё – тем или другим способом… Моя жена была права.

Ах, Хосаки, мне недостает твоих советов. Вспомнив о семье, он устремил взгляд в даль, и как-то сразу обуревавшая его ярость будто улетучилась. По ту сторону окна-сёдзи он видел своих стражников, ожидавших его под изящной крышей, позади них сады, мягкий дождь, рассыпавший искры по тщательно спланированным и соразмеренным пятнам красного, золотого и коричневого, обращая все в картину, столь приятную глазу и душе, столь непохожую на Эдо, подумал он, очарованный. Хосаки с удовольствием жила бы здесь, все это так непохоже на нашу суровую жизнь. Она умеет ценить красоту, ей бы здесь понравилось.

Так легко оказаться поглощенным этой погодой и садами, благосклонным небом и нежным дождем, лучшей музыкой, поэзией, экзотической пищей, изобилием шелков и портных, изысканно красивыми карпами и певчими птицами, придворными красавицами с алебастровой кожей и Плывущим Миром Киото, Симибарой, куда стремились со всего Ниппона, не заботясь ни о чем в целом мире, кроме поиска новых удовольствий.

Со времени приезда в Киото, помимо временного примирения с Огамой, он мало в чем преуспел, не считая приятного времяпрепровождения – столь редкого для него. Наслаждался с Койко, каждый день упражнялся в фехтовании и воинских искусствах, получал чудесный массаж – Киото славился этим, – играл в го и шахматы, сочинял стихи, банкеты утром, днем, вечером.

Как мудро поступил мой предок, заточив императора и этих разодетых лизоблюдов в Киото и построив свою собственную столицу в Эдо, подальше от этих искушений и подлых интриг, и как мудро было запретить Сёгуну приезжать в эту медоточивую ловушку.

Я должен уехать. Но как я могу без Нобусады?

Двор разве что не полностью отвернулся от него. Как и Нобусада. Дважды юноша в последний момент отменял назначенную встречу, ссылаясь на недомогание. Врач Сёгуна официально подтвердил простуду, но глаза его согласились, что это был предлог.

– Однако здоровье повелителя тревожит меня, князь Ёси. Сложения он слабого, а его мужские достоинства оставляют желать много лучшего.

– Это вина принцессы?

– Нет, нет, господин. Она сильная и живая, и ее инь достаточно вместителен и сочен, чтобы удовлетворить самый разборчивый ян.

Ёси подробно расспросил врача. Нобусада никогда не был фехтовальщиком или охотником, не любил проводить время на воздухе, как его отец и братья, предпочитая соколиную охоту или стрельбу из лука как состязания более легкие, или еще чаще состязался в поэзии и каллиграфии. Но в этом не было ничего дурного.

– Его отец по-прежнему крепок, как старое седло, а его семья известна своим долгожительством. У вас нет причин для тревоги, доктор. Дайте ему один из ваших настоев, скажите, чтобы ел побольше рыбы, поменьше полированного риса и поменьше тех экзотических блюд, которые так любит принцесса.

Она присутствовала на той единственной беседе, которая состоялась у него с подопечным несколько дней назад. Она прошла плохо. Нобусада отказался подумать о возвращении в Эдо, отказался даже обсудить возможную дату отъезда, отклонил его советы по всем другим вопросам, тыча ему в глаза Огамой:

– Тёсю контролируют улицы, люди Огамы уничтожают повсюду подлых сиси, братец. Даже в окружении наших воинов я больше не в безопасности. Мне не грозит ничего только здесь, под защитой императора!

– Это миф. Единственное место, где вы в безопасности, это замок Эдо.

– Прошу простить, князь Ёси, – голос принцессы был сладким и гладким как шелк, – но в Эдо так сыро, погоду там никак не сравнить с Киото, а кашель моего мужа нуждается в сухом климате.

– Правильно, Иязу-чан, к тому же мне здесь нравится, братец, впервые в жизни я свободен, не заключен в этом ужасном замке! Здесь я могу бродить где хочу, петь и играть и чувствовать себя в безопасности, мы здесь в безопасности. Я могу остаться здесь навсегда! Почему нет? Эдо – вонючий, паршивый город, править отсюда было бы великолепно.

Ёси попытался вразумить его, но ничего не добился. Потом Нобусада выпалил:

– Что мне больше всего нужно, пока я не стану совершеннолетним – а ждать уже недолго, братец, – что мне нужно так это сильный вождь, тайро. Нори Андзё подошел бы идеально.

– Это было бы очень плохо для вас и для Сёгуната, – ответил он и терпеливо объяснил еще раз, но его слова не произвели никакого эффекта. – Неразумно назна…

– Я не согласен, братец, Андзё слушает меня, меня, чего вы никогда не делаете. Я сказал о своем желании поклониться Божественному, моему шурину, он согласился, и вот я здесь, а вы были против! Он слушает меня! Меня! Меня, Сёгуна! И не забывайте, что кто угодно будет лучше, чем вы. Вам никогда не стать тайро, никогда!

И он оставил их обоих, так и не поверив, несмотря на презрительный, выводящий его из себя смех Нобусады ему вслед, – что тайро Андзё когда-нибудь действительно станет фактом.

Но теперь это факт, угрюмо подумал он, чувствуя на себе пристальный взгляд первого канцлера Вакуры.

– Я покину Киото в течение нескольких следующих дней, – объявил он, придя к неожиданному решению.

– Но вы здесь почти совсем нисколько не пробыли, господин, – сказал Вакура, молча поздравляя себя. – Конечно, наше гостеприимство не могло быть таким ужасным?

– Нет, не ужасным. Итак, какая еще гнусная новость есть у вас для меня?

– Никакой, господин. Прошу простить, что я пересказал что-то, расстроившее вас. – Вакура позвонил в колокольчик. Тут же вошел паж с раскрашенным лицом, неся чай и тарелочки с финиками; его зубы тоже были вычернены. – Спасибо, Оми. – Мальчик улыбнулся ему в ответ и вышел. – Эти финики самые сладкие из всех, какие я когда-либо пробовал. Из Сацумы.

Финики были большие, их облили медом и высушили на солнце. Глаза Ёси сузились. Он взял один; то, что они оказались из Сацумы, не было совпадением.

– Они превосходны.

– Да, действительно. Жаль, что даймё Сандзиро не так приятен, как фрукты, которые выращивают его крестьяне-воины. Любопытно, что самураи в Сацуме могут быть и теми и другими, оставаясь при этом самураями.

Ёси выбрал себе еще один.

– Любопытно? Это просто их древний обычай. Скверный обычай. Пусть уж лучше люди будут самураями или крестьянами, выбирают либо одно, либо другое, в соответствии с Завещанием.

– Ах да, Завещание. С другой стороны, Сёгун Торанага позволил этому роду сохранить свои земли и свои головы после Секигахары, хотя они сражались против него. Возможно, он тоже любил финики. Интересно, neh?

– Возможно, он удовлетворился тем, что они пали перед ним ниц прямо в грязь, смиренно передали ему власть над Сацумой, смиренно поклялись в вечной покорности и, еще более смиренно, поблагодарили его, когда он вернул им Сацуму в качестве родового удела.

– Он был мудрым правителем, очень мудрым. Но теперь Сацума под властью Сандзиро уже не ведут себя так смиренно.

– Это справедливо и в отношении других, – язвительно заметил Ёси.

– Как я сказал, мы живем в странные времена. – Вакура не спеша выбрал еще один финик. – Ходят слухи, что он готовит свои отряды, и свое княжество к войне.

– Сацума всегда готовы к войне. Еще одна из их древних традиций. Вы должны назвать мне имя своего поставщика фиников, – сказал Ёси. – Нам пригодился бы поставщик в Эдо.

– С радостью. – Вакура назвал ему имя, зная, что никогда не передаст ему свою сеть шпионов, никогда. – Некоторые мудрые советники полагают, что на этот раз Сандзиро действительно принесет войну на большую землю.

– Войну против кого, первый канцлер?

– Я полагаю, против тех, кого он считает своими врагами.

– И кто же они? – терпеливо продолжал Ёси, желая заставить Вакуру говорить в открытую.

– Ходят слухи, что это Сёгунат, прошу прощения.

– Он очень и очень пожалеет, если развяжет войну против закона этой страны, первый канцлер. Эти мудрые советники, о которых вы упомянули… возможно, им следует быстро посоветовать ему не быть таким глупцом. Советники тоже могут быть глупцами, neh?

– Я разделяю ваше мнение. – Вакура улыбнулся одними губами.

– Я согласен, что у Сандзиро воинственный нрав, но он не глупец. Тоже можно сказать и про Огаму из Тёсю. И Ёдо из Тосы. Все повелители Внешних Земель воинственны и постоянно маневрируют – всегда были такими… как и некоторые недалекие, не в меру честолюбивые чиновники двора.

– Даже если бы это было правдой, что горстка чиновников могла бы сделать против великого сёгуната, господин, когда весь двор не имеет ни армии, ни земель, ни коку, когда все они зависят от щедрости сёгуната, определяющего их содержание?

Ёси улыбнулся, также без всякого веселья.

– Они сеют недовольство среди честолюбивых даймё… О, кстати, это мне напомнило, – сказал он, решив, что Вакура зашел слишком далеко и заслуживает кнута, – возможно, в этом дивном уединенном уголке вы этого еще и не знаете, но в этом году и в следующем во всем Ниппоне будет голод, даже в моем Кванто. Ходят слухи, что содержание двора будет урезано, в этом году и в следующем, думаю, наполовину. – Он с радостью наблюдал, как Вакура едва не окосел от злости. – Прошу прощения.

– Да, прошу прощения, это будет печальный, печальный день. Уже и сейчас времена достаточно тяжелые. – Вакура подавил в себе желание кричать и угрожать, стараясь оценить, хватит ли у Ёси власти выдвинуть такое предложение и добиться его принятия. Не он один этого желает, даймё постоянно жалуются, и Совет старейшин, конечно, согласится с ним. Но тайро Андзё отменит их решение, зачем же еще он там, как не выполнять нашу волю. Огама? Этот высокомерный пес одобрил бы уменьшение содержания, как и Сандзиро, как и все остальные! Андзё лучше взять верх над ними!

Вакура нацепил любезнейшую из своих улыбок.

– Принц-советник спрашивает, не поделитесь ли вы с ним письменно своими взглядами на Сацуму, Тёсю и Тосу, особенно на ту опасность, которую представляет Сацума, и как в будущем двор мог бы помочь сёгунату и избежать недопониманий.

– Я с радостью сделаю это, – сказал Ёси, светлея лицом. Это была бы для него чудесная возможность.

– И последнее, для меня честь уведомить вас, что Божественный пригласил вас в качестве его личного гостя, Сёгуна Нобусаду, некоторых даймё и даймё Тосы, Тёсю и Сацумы на праздник Зимнего солнцестояния. Приглашения Тосе и Сацуме уже отправлены, ваше и князя Огамы будет вручено с подобающей церемонией завтра, но я не хотел лишаться удовольствия первым сообщить вам.

Ёси был поражен, ибо это была высочайшая честь для любого, кто не входил во внутренний круг. Солнцестояние наступало в этом месяце – двенадцатом месяце – на двадцать второй день. Через шестнадцать дней. Празднества будут продолжаться по меньшей мере неделю, возможно, дольше. После этого он смог бы уехать, времени разделаться с Андзё будет еще довольно.

Погоди-ка! Ты забыл, что говориться в Завещании: «Остерегайся останавливаться в Обители Небес. Она не для нас. Мы – люди, они – боги. Боги как люди, они ревнивы, как люди, и близость к ним порождает в них отвращение. Смерть нашего рода доставила бы этим ложным богам огромную радость. Это может случиться только в их обители».

Ёси вдруг почувствовал страх. Отказаться от приглашения было невозможно.

– Благодарю вас, – сказал он и поклонился.

В полдень дозорный сиси, чей пост находился напротив казарм Торанаги, лениво смотрел, как сорок самураев и знаменосцев вышли из ворот и направились вдоль по улице к Восточным Вратам дворца. Это была самая обычная полуденная смена караула. Большинство несли с собой копья, все имели при себе два меча и были облачены в плащи и широкие конические шляпы, защищавшие от дождя, все из соломы.

Сиси зевнул и поправил на плечах собственный плащ, когда заморосил мелкий дождь, передвинув свой табурет под навесом уличной палатки, где подавали лапшу, суп и чай, и чей владелец им сочувствовал. Скоро прибудет и его смена. Он находился на посту с рассвета. Ему было восемнадцать, и у него было густая борода. Ронин из Сацумы.

Прежде чем выскользнуть из Киото, их вождь Кацумата приказал постоянно вести наблюдение за резиденциями Торанаги и Огамы. «Как только появится возможность напасть на любого из них – это должно произойти снаружи их стен и иметь разумный шанс на успех, – немедленно произвести нападение одним человеком. Одним, не больше. Сиси необходимо беречь, но мы должны быть готовы. Незапланированное нападение – наш единственный способ отомстить».

У ворот несколько носильщиков с тюками свежих овощей и корзинами свежей рыбы остановились у барьера. Бдительные стражи внимательно их осмотрели, потом взмахом руки показали, что те могут пройти; каждый из носильщиков был осмотрен с равной тщательностью.

Юноша снова зевнул. Через часовых не проскользнуть, бесполезно. Он задумался на мгновение, сумела ли эта девушка, Сумомо, проникнуть внутрь и остаться там, как согласился Кацумата. Ииии, просто чудо, что эти трое смогли бежать через подземный ход, чудо. Только где они теперь? О них ничего не было слышно после того невероятного побега. Впрочем, какое это имеет значение? Они должны быть в безопасности, как и мы, – у нас есть высокие покровители. Позже мы перегруппируем силы. Мы отомстим. Сонно-дзёи наступит.

Он видел, как стражники завернули за угол и исчезли из виду. Теперь он почувствовал усталость, но мысль о теплых футонах и ожидающей его любовнице прогнала ее почти целиком.

Патруль сёгуната достиг Восточных Врат. Приземистое караульное помещение прижималось к стенам и тянулось в обе стороны от Врат; при необходимости оно могло вместить пятьсот человек. Сами Врата имели шесть метров в высоту и были сделаны их тяжелых, окованных железом бревен, с одного боку стояли распахнутыми ворота гораздо меньшего размера. Стены поднимались еще выше, они были древними, каменными.

На мгновение новый караул шумно перемешался со старым, хотя экипировка каждого воина была предусмотрена так, чтобы производить как можно меньше шума. Офицеры осмотрели людей и оружие, потом старый караул начал строиться, а офицер и один асигару, пеший воин, из новой смены двинулись через дорогу. Дождь прекратился. Немного солнца пробилось через завесу облаков. Оба самурая свернули на другую улицу и вошли в еще одну казарму, похожую на многие другие в Киото. Здесь располагались двести самураев Огамы – на большом удалении от Врат, но все же достаточно близко.

– Сорок воинов, вот их имена, – сказал офицер такому же офицеру из Тёсю и поклонился. – Ничего нового для сообщения нет.

– Хорошо. Вы оба, пожалуйста, пройдите со мной. – Офицер Огамы миновал кордон из своих людей и повел прибывших по коридору, изучая на ходу список имен. Дверь, за ней пустая комната, закрытая дверь в противоположной стене. Офицер постучал в нее, потом открыл. Внутренняя комнатка была голой, не считая низкого столика и татами на полу. Огама стоял у окна, вооруженный, настороженный, но один. Оба офицера отошли в сторону и поклонились.

Асигару снял свою большую шляпу и превратился в Ёси. Он молча передал свой длинный меч своему офицеру, короткий оставил при себе и вошел в комнату. Дверь закрылась за ним. Оба офицера выдохнули. Оба были покрыты потом.

В комнате Ёси поклонился.

– Благодарю вас за то, что вы согласились на эту встречу.

Огама поклонился и знаком пригласил Ёси сесть напротив.

– Что случилось такого срочного и к чему такая секретность?

– Плохие новости. Вы сказали, что партнеры должны делиться особо важной информацией. Прошу прощения, Нори Андзё назначен тайро.

Это известие заметно потрясло Огаму, и он внимательно выслушал все, что Ёси рассказал ему. Когда Ёси заговорил об императорском приглашении, часть его гнева растаяла.

– Какая честь, и признание! Ииии, и в самое время.

– Вот и я подумал то же самое. Пока не вышел из дворца. Тогда мне открылась вся глубина этой западни.

– Какой западни?

– Заполучить правителя Сацумы, Тосы, вас и меня – всех в одном месте и в одно время! В церемониальных облачениях! Внутри дворцовых стен. Без оружия или охранников!

– А что мог бы предпринять Вакура? Любой из них? У них нет самураев – ни армий, ни денег, ни оружия. Ничего!

– Да, но подумайте: когда мы четверо окажемся все вместе перед Сыном Неба, это будет идеальный момент для кого-нибудь – Вакуры, принца Фудзитаки, Сёгуна Нобусады или принцессы – предложить, чтобы «в этот столь удобный час в качестве подарка Божественному четыре величайших даймё страны выразили ему свою преданность, предложив ему свои державы».

Лицо Огамы потемнело.

– Ни один из нас не согласился бы, ни один! Мы бы тянули время, изворачивались, даже солгали бы и…

– Солгали? Сыну Неба? Никогда. Слушайте дальше: предположим, принц-советник, до церемонии, тайно, скажет вам что-нибудь вроде: «Князь Огама, Сын Неба желает усыновить вас, сделать вас принцем Огамой, капитаном императорской стражи, военным хранителем Врат, членом Нового императорского совета десяти, который будет править вместо Сёгуната Торанаги, незаконно захватившего власть. Взамен…»

– А? Что за Совет десяти?

– Подождите. «… взамен, вы просто признаете его тем, кто он есть: Сын Неба, император Ниппона, хранитель священных регалий – Меча, Зеркала и Ожерелья – ведущий свое происхождение от богов и возведенный надо всеми людьми; взамен вы посвятите свое княжество и своих самураев его службе и его желаниям, которые будут выполняться через Императорский совет десяти!»

Огама неподвижно смотрел на него, капли пота выступили на верхней губе.

– Я… я никогда не отдам Тёсю.

– Может быть. Может быть, нет. Возможно, императорский вестник скажет: кроме того, император утвердит вас в вашем княжестве как правителя Тёсю, победителя гайдзинов, хранителя проливов, отвечающего только перед ним и перед Императорским советом десяти.

– Кто еще войдет в этот Совет? – хрипло спросил Огама.

Ёси вытер пот с собственного лба. Весь этот замысел вдруг отчетливо представился ему, когда он достиг своих казарм. Этому помогло случайно оброненное генералом Акедой замечание о том, насколько коварны люди в Киото, будто сам воздух здесь питает их злокозненные мысли, и то, что в первый миг представляется даром, через мгновение оборачивается удавкой.

Ему тогда стало физически плохо, потому что он понимал, что его можно было бы соблазнить так же легко, как любого другого, так и случилось сегодня, несколько мгновений назад, когда он, убаюканный, поверил в ложь, что ему ничего не грозит, и чувствовал бы себя в безопасности до тех пор, пока не очутился бы в полной изоляции и не получил бы приглашения в мир иной.

– Вот видите, Огама-сама, вы уже почувствовали искушение. Кто еще войдет в этот Совет? Словно их посулы имели бы какое-то значение. Вы оказались бы один против тех, кого они назначат, и Сандзиро тоже. Первый канцлер Вакура и ему подобные возобладали бы над всеми и стали править.

– Мы бы не согласились. Я бы ни…

– Прошу прощения, вы бы согласились – они способны нагородить почестей, которые соблазнят даже камни – и самым большим искушением будет то, что они притворятся, будто заменяют Сёгунат Торанаг Сёгунатом Совета десяти! Разумеется, мне не предложат места в Императорском совете, как и никому из нашего рода, за исключением Нобусады, а он уже и так всецело принадлежит им из-за этой принцессы, как я и предупреждал. – Ёси сплюнул от злости. – Андзё – их первый ход.

Чем больше они размышляли о других ходах и тонкостях этого плана, тем отчетливее виделись им колья в бесчисленных ловчих ямах впереди.

– Празднества продлятся несколько недель, а то и дольше – мы будем обязаны устраивать пиры для двора и для друг друга. Можно было бы воспользоваться медленными ядами.

Ёси содрогнулся. Всю жизнь он носил в себе глубинный страх, что его отравят. Его любимый дядя умер в страшных мучениях, от «естественных причин», как сказал врач, но его дядя был острой занозой в боку враждебного бакуфу и его смерть была очень удобна. Возможно, его отравили, возможно, нет. Смерть предыдущего Сёгуна в тот год, когда вернулся Перри: в один день он был здоров, на другой – скончался; опять так удобно для тайро Ии, который ненавидел его и хотел посадить на его место пустоголовую куклу – Нобусаду.

Одни только слухи, никаких доказательств, но отравление было древним искусством в Ниппоне, и в Китае. Чем больше Ёси успокаивал себя – что, если смерть от яда была его кармой, – тем тщательнее он следил за тем, чтобы его повара были людьми надежными, и ел всегда с большой осторожностью. Только это все равно не избавляло его от панического страха, который время от времени овладевал им.

Огама вдруг сжал руку в кулак и ударил им в ладонь другой руки.

– Андзё тайро! Я не могу в это поверить.

– Я тоже. – Посылая человека с письмом, чтобы договориться об этой тайной встрече, он подумал, какая ирония заключается в том, что теперь ему и Огаме на самом деле придется действовать заодно, если они хотят выжить. Порознь это стало невозможным. В данный момент.

– Как нам остановить все это? Я вижу, что они смогли бы совратить меня. – Огама с отвращением сплюнул на татами.

– Они могут совратить кого угодно, Огама-доно.

– Они как волки-ками, это я понимаю. Мы в ловушке. Если Божественный пригласит нас, его гнусные приспешники уничтожат нас. Давайте схватим тех, о ком вы говорили, или… я пошлю за Басухиро, у него ум змеи!

– Мы окажемся в ловушке только в том случае, если примем приглашение завтра. Я предлагаю нам обоим покинуть Киото сегодня ночью, тайно. Если нас здесь не будет… а? – На лице Огамы вдруг расцвела серафическая улыбка, но она так же быстро погасла. Ёси понял почему и добавил: – Такой ход потребует от нас большого доверия друг к другу.

– Да, да, именно. Что вы предлагаете, чтобы уберечь нас от… от любых ошибок?

– Я не могу предугадать все варианты, но это будет лишь на время: мы оба выскользнем из Киото сегодня ночью, согласившись не возвращаться по меньшей мере двадцать дней. Я немедленно отправлюсь в Эдо и разберусь… или нейтрализую Андзё и останусь там, пока это не будет сделано. Генерал Акеда, как обычно, останется вместо меня. Он скажет, что мне неожиданно пришлось вернуться в Зуб Дракона, тяжелая болезнь в семье, но он скоро ждет меня назад. Вы отправитесь в Фусими и проведете ночь там. Завтра на закате, после того как приглашение не сможет дойти до вас, – потому что никто, даже Басухиро, не будет знать, где вы, а?

– Слишком опасно не предупредить его, но продолжайте.

– Я предоставляю это на ваше усмотрение, но завтра на закате вы доставите послание принцу Фудзитаке, приглашая его встретиться с вами наедине на следующее утро, скажем, у развалин Моноямы. – Это была одна из любимых достопримечательностей для жителей Киото. – Встретившись с ним, вы притворитесь, что поражены этим Приглашением, и выразите сожаление, что отсутствовали и потому не смогли принять его. А тем временем ему лучше позаботиться, чтобы до вашего возвращения никаких приглашений больше не было. «А когда это случится?» Вы не знаете точно. Гайдзины угрожают высадиться в Осаке. Вы должны прибыть туда и решить, что предпринять, на месте. И во время разговора дайте ему ясно понять, что вам не нужны никакие неожиданные императорские приглашения – сколь смиренно бы вы ни ценили оказанную вам честь, – пока вы не решите, что готовы их принять.

Огама фыркнул. Он неподвижно смотрел на татами, погруженный в мысли. Потом сказал:

– А как быть с Сандзиро, и Ёдо из Тосы? Они-то прибудут, с церимониальным отрядом, но все же с отрядом.

– Скажите Фудзитаке, чтобы он добился отсрочки их приглашений – он должен подсказать Божественному, что солнцестоянию в этом году сопутствуют дурные знамения.

– Прекрасная мысль! Но если приглашения не отложат?

– Фудзитака проследит, чтобы отложили.

– Если это так легко, почему не остаться, даже и с приглашениями? Я просто скажу Фудзитаке, чтобы он упомянул о дурных предзнаменованиях. Празднества будут отменены, а? Это предполагает, что Фудзитака имеет власть предлагать или отменять предложения.

– Вместе с Вакурой, имеет. Мне кажется, что коварство Киото растворено в воздухе, которым мы дышим… нас заманят в силок. – Больше он ничего не мог сделать. То, что Огама останется здесь один, никак не отвечало его целям, а ведь оставалась еще проблема Дворцовых Врат.

– Я мог бы пробыть в Фудзими или в Осаке двадцать дней, – медленно произнес Огама. – Я не смог бы вернуться в Тёсю, это оставило бы… это оставило бы меня открытым для нападения.

– С чьей стороны? Не с моей – мы союзники. Хиро здесь не будет, Сандзиро тоже. Вы могли бы отправиться в Тёсю, если бы пожелали. Басухиро можно было бы доверить охранять здесь ваши позиции.

– Ни одному вассалу нельзя доверять настолько, – желчно проговорил Огама. – Как быть с сиси?

– Басухиро и мой Акеда продолжат преследовать их – наши шпионы бакуфу не прекратят их выискивать.

Огама выругался.

– Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне все это нравится. Слишком много опасностей, Ёси-доно. Фудзитака обязательно сообщит мне, что ваше приглашение тоже не было вручено.

– Вы будете искренне удивлены, я предлагаю вам сказать ему, что моя отговорка про болезнь в семье должна быть не более чем прикрытием и я, вероятнее всего, лечу в Эдо, чтобы решить, что можно сделать, дабы не дать гайдзинам осуществить свою угрозу прибыть в Киото и проследить, чтобы они ушли из Иокогамы. – Его лицо стало жестким. – Они не уйдут.

– Тогда мы их заставим, – грубо ответил Огама.

– В свое время, Огама-доно. – Ёси посуровел еще больше. – Сбылось все, что я предсказывал. Поверьте мне, гайдзинов не прогнать силой. Пока еще нет.

– Но когда же?

– Скоро. Эту проблему должно пока оставить. В первую очередь мы обязаны защитить себя. Два условия: мы должны уехать вместе и вернуться вместе. Мы остаемся тайными союзниками, пока официально, лицом к лицу и наедине, не решим иначе. – Огама рассмеялся, но ничего не сказал. – Последнее, пока меня не будет, наше соглашение относительно Врат остается в силе.

– Ваш разум скачет, как кот с колючками в лапах. – Огама прочистил горло и поменял положение колен, чтобы было удобнее. Может быть, я соглашусь, может быть, нет. Это слишком важный вопрос, чтобы дать ответ немедленно. Я должен поговорить с Басухиро.

– Нет. Поговорите со мной. Я могу дать лучший совет, потому что знаю больше и, что очень важно, в этом деле ваши интересы являются и моими тоже… и я не вассал, который ищет грошевых милостей.

– Только больших. Вроде Врат.

Ёси рассмеялся.

– Это маленькая милость в сравнении с теми, которые вы окажете мне, а я вам, когда вы станете тайро.

– Тогда подарите мне одну, пока я им еще не стал: голову Сандзиро.

Ёси посмотрел на него, скрывая удивление. Он не забыл того, что Инэдзин, владелец постоялого двора на дороге к Зубу Дракона и его шпион, рассказал ему об Огаме и «Багряном Небе». Инэдзин говорил о том, как, при поддержке Сандзиро или хотя бы его невмешательстве, Огама одержит верх над Сёгунатом, прибегнув к древней тактике, столь любимой даймё: скрытому нападению.

– А яйца его вас не устроят? – спросил Ёси и выложил план, который оттачивал в течение месяцев.

Огама начал смеяться.

Колонна стражников, сменившихся с караула, двигалась к дому по четыре человека в ряд; Ёси шел среди них, по-прежнему переодетый пешим воином. Хотя их предупредили заранее, чтобы они обращались с ним как с таковым, солдатам было трудно не бросить на него взгляд украдкой или не извиниться, когда они оказывались слишком близко. Один из солдат по имени Ватака был осведомителем сиси. Он никак не мог предупредить их об этой редкой возможности устроить засаду.

Ёси устал, но был доволен. В конце концов Огама согласился на все, поэтому теперь он мог оставить Киото: Врата будут в безопасности в руках Сёгуната и сам Сёгунат будет в безопасности.

Некоторое время – достаточное время, подумал он. Я иду на огромный риск, и мой план пестрит дырами, которые встревожат Огаму, если он их заметит. Это не важно; ясно, что он все равно собирается меня предать. Ладно, это было лучшее, что я мог сделать, и все должно сработать. Мне никак нельзя принимать приглашение.

День стал ярче, солнце сражалось с облаками за обладание небом. Он едва замечал это и то, что происходило вокруг; его голова была занята деталями сегодняшнего отъезда, кого посвятить в этот план, как быть с Койко и генералом Акедой, кого взять с собой и самая главная забота – успеет ли он вовремя, чтобы исправить вред, нанесенный Эдо?

Сначала ванна и массаж, решения потом…

Он отвлекся от раздумий, все вокруг вновь обрело очертания, и он стал видеть улицы, по которым они шли, прохожих, лавки, лошадей, кага, паланкины, дома, лачуги, палатки, детей, продавцов рыбой, торговцев с тележками, гадальщиков, писцов и всю толчею рынков. Это было совершенно новое для него ощущение: оказаться одним из многих, человеком без имени в колонне воинов, и он начал наслаждаться этим чувством, столь отличным от всего, к чему привык. Вскоре он уже разевал рот, как какой-нибудь крестьянин, на картины, звуки и запахи города, каких никогда не видел раньше. Он испытывал желание смешаться с толпой, почувствовать ее изнутри, узнать, о чем эти люди думают, что делают, что едят, где спят.

– Солдат, – обратился он шепотом к молодому человеку рядом с ним. – Куда ты ходишь, когда не стоишь в карауле?

– Я, г-г-господин? – заикаясь, пробормотал тот и едва не выронил копье, цепенея от ужаса, что высочайший заговорил с ним, и желая тут же упасть на колени. – Я… я иду и выпиваю, господин…

– Не зови меня «господин», – прошипел Ёси, пораженный тем внезапным смятением, которое его вопрос вызвал во всех, кто шел рядом: некоторые из самураев сбились с шага и едва не расстроили ряды. – Веди себя обычно… не смотри на меня! Все не смотрите!

Солдат забормотал извинения, а остальные постарались делать все, как было приказано, обнаружив, что это им почти не под силу теперь, когда их повелитель Ёси разрушил окружавший его покров невидимости. Сержант обернулся и встревоженно поспешил к ним.

– Все в порядке, господин? Что…

– Да, да, сержант. Возвращайтесь на место!

Сержант механически поклонился и подчинился, солдаты снова подхватили ритм и двинулись дальше – до казарм оставалась сотня метров. Ёси с облегчением заметил, что это небольшое замешательство осталось незамеченным для толпы, которая низко кланялась, когда колонна проходила мимо.

Но на него обратили внимание два человека дальше по улице. Это были соглядатай сиси Идзуру и пришедший сменить его молодой ронин из Тосы по имени Русан, который только что вошел в палатку на улице перед воротами резиденции Торанаги.

– Я что, пьян, Русан? Сержант кланяется пешему солдату. Сержант?

– Я тоже видел это, Идзуру, – прошептал второй. – Посмотри на этого солдата. Вот, теперь его хорошо видно, вон тот высокий ближе к хвосту колонны, посмотри, как он несет свое копье. Он не привык это делать.

– Верно, только… Что это с ним такое, а?

– Смотри, как остальные смотрят на него, не поворачивая головы!

С возрастающим волнением они пристально всматривались в асигару, пока колонна приближалась. Хотя вооружение солдата было самым обычным, как и одежда и все остальное, нельзя было не заметить большой разницы: в походке, осанке, физических качествах этого человека, как бы прилежно он ни сутулился.

– Князь Ёси, – вырвалось у обоих одновременно, и Русан тут же добавил: – Он мой.

– Нет, мой, – возразил Идзуру.

– Я первый его увидел! – прошептал Русан, приняв решение. Его охватило такое нетерпение, что он едва мог говорить.

– Если мы нападем вместе, у нас будет больше шансов.

– Нет, говори тише. Один человек за раз, таков был приказ Кацуматы, и мы все согласились. Он мой. Дай мне знак, когда нападать! – Чувствуя, как колотится сердце, Русан начал осторожно пробираться через прохожих и других посетителей палатки, чтобы занять более удобную позицию для атаки. Они вежливо кланялись, принимая его за одного из многих – обыкновенного самурая низкого звания из какого-нибудь церемониального гарнизона, отдыхающего от службы, – и больше не обращали на него внимания, готовясь склониться перед приближающейся колонной.

Русан теперь расположился у самого края дороги. Он бросил последний взгляд на самураев, найдя глазами свою жертву. Потом сел на табурет спиной к колонне, глядя на своего друга Идзуру, совершенно спокойный. Его посмертное стихотворение для родителей хранилось у сеи их деревни, переданное ему много лет назад, когда он и еще десять учеников-самураев взбунтовались. Все они были госи и восстали, когда им было отказано в поступлении в школу для продолжения образования – их родители не смогли собрать необходимую мзду для местных чиновников. Они убили чиновников, объявили себя ронинами, выступающими за сонно-дзёи, и бежали.

Из десяти человек только он еще оставался в живых. Скоро умрет и он, подумал он с ликованием, зная, что был готов к этому, обучен, достиг вершины своей силы и что Идзуру будет его свидетелем.

Идзуру был охвачен тем же пылом. Он уже обдумал свой собственный план нападения, если Русан потерпит неудачу. С уверенностью он передвинулся на более удобное место. Его взгляд оторвался от колонны и перешел на ворота. Стража готовилась к ритуалу проверки и пропуска караула внутрь. Он сразу заметил, что суеты и отрывистых приказов было больше, чем обычно; люди были раздражены и явно нервничали.

Он выругался про себя. Они знают! Конечно, они знают, знали с тех самых пор, как колонна вышла из ворот! Это объясняет, почему они все утро так тряслись и без дела цеплялись к торговцам. Все они знали, что князь Ёси находился снаружи, сам по себе и переодетый. Но зачем ему это понадобилось? И где он был? Огама! Но зачем? Они готовили новую засаду против нас? Нас опять предали?

Все это время глаза его метались туда-сюда. Он ни на мгновение не забывал о Русане, прикидывая расстояние и рассчитывая время. Уже многие пешеходы и покупатели недалеко от них склонились в поклоне. Офицер вот-вот остановит колонну, а офицер у ворот выйдет ему навстречу, оба поклонятся, вместе осмотрят входящих людей, а потом все пройдут в ворота.

Офицер поднял руку. Колонна с шаркающим звуком остановилась.

– Пора, – сказал Идзуру почти вслух и сделал знак рукой. Русан увидел сигнал и метнулся к хвосту колонны в двадцати метрах от него, держа длинный меч обеими руками.

Он прорвался сквозь первых двух воинов, отшвырнув их, прежде чем они или кто-то рядом успели сообразить, что на них напали, и обрушил меч на Ёси, который недоуменно смотрел на него какую-то долю секунды. Лишь отточенный инстинкт Ёси заставил его нырнуть вперед, навстречу смертельному удару, и отвести его на ошеломленного самурая рядом с ним, который вскрикнул и упал, обливаясь кровью.

Испустив пронзительное «сонно-дзёи» в поднявшейся вокруг неразберихе, Русан рывком освободил свой меч, пока солдаты отчаянно пытались развернуться, отталкивая друг друга с дороги. От ворот бежали новые стражники, прохожие повсюду замерли с открытыми ртами, парализованные страхом. Ватаки, осведомитель сиси, был поражен не меньше остальных. Он пришел в ужас, что окажется замешанным или этот неведомо откуда взявшийся сиси, которого он знал в лицо, выдаст его.

Ватаки увидел, как Русан рубанул снова, и затаил дыхание. Но Ёси уже обрел равновесие, хотя пока у него не было времени обнажить меч, поэтому он воспользовался древком копья, чтобы отразить удар. Меч Русана с легкостью рассек его, но лезвие при этом повернулось и слегка замедлилось; это дало Ёси достаточно времени, чтобы броситься вперед и левой рукой ухватиться за рукоятку меча противника.

В тот же миг правая рука Русана метнулась к короткому мечу, вырвала его из ножен и нанесла удар в живот – классический гамбит в рукопашной схватке. Ёси опять оказался готов. Он отпустил копье и ударил предплечьем по кисти Русана, отведя клинок в складки плаща, где тот и запутался. Русан сразу же отпустил рукоятку и его рука, превратившаяся в смертельное оружие с пальцами, похожими на твердые, как камень, когти, нацелилась на глаза Ёси. Ногти не попали в глаза, но глубоко вонзились в щеку чуть ниже.

Ёси ахнул. Менее подготовленный человек ослабил бы хватку на рукояти длинного меча противника и был бы убит. Полуслепой от боли, он обхватил нападавшего, теперь уже обеими руками, и тот забился, тщетно пытаясь вырваться и не в состоянии предпринять новую атаку. Это дало солдату позади Русана возможность схватить его за горло, и Ватаки, понимавший, что схватка проиграна и опасавшийся, что сиси может быть захвачен живым, с благодарностью погрузил свой короткий меч в спину Русана на уровне поясницы. Сила удара была такова, что клинок пронзил тело насквозь. Русан вскрикнул. Из уголка рта сбежала струйка крови, но он продолжал сражаться, уже ослепленный смертью, которая взмыла кверху и вовне, а потом оборвалась. Едва минута прошла с начала нападения.

Хотя его собственные железы качали в кровь панику, Ёси почувствовал, как жизнь уходит из его врага. И ощутил внезапную тяжесть тела, навалившегося на него. Но он не разжимал рук до тех пор, пока не уверился окончательно, что человек действительно мертв. Даже тогда он подождал, пока другие оттащили от него труп и уронили его на землю.

Его покрывала кровь. Он быстро установил, что кровь чужая. Сопутствовавшая ему удача не уменьшила его гнева на тех солдат, что находились рядом и не сумели быть начеку, не сумели образовать вокруг него защитный заслон, предоставив ему самому сражаться. Он обрушился на них с руганью, приказав всему отряду войти и остаться во внутреннем дворе, на коленях, со сломанными мечами; исключение было сделано только для тех двух самураев, которые помогли ему. Затем, тяжело дыша, он огляделся. Шумная улица была почти пустынна.

Когда стало понятно, что означает эта кричащая и толкающаяся свалка, которая образовалась вокруг одинокого сиси с мечом, а через несколько секунд с Ёси сорвало шляпу и он был узнан, ошеломленный гул прокатился по толпе простолюдинов. Тотчас же двое или трое из них боком засеменили прочь. За ними последовали другие. Осторожный ручеек быстро превратился в настоящий поток, никто не хотел, чтобы его задержали как свидетеля или даже обвинили в сообщничестве.

Идзуру ушел одним из первых, когда увидел, что ожидать успеха от второго нападения практически невозможно. Русан все испортил, думал он, шагая по заранее намеченному переулку, надежно прикрытый толпой, спешившей прочь от площади. Этому дураку следовало снести голову одному из первых двух самураев, чтобы отвлечь внимание, а потом, не замедляя движения, использовать ту же самую текучую свирепую силу, чтобы с разворота атаковать главную цель, сбоку на уровне пояса. Невероятно, чтобы Ёси смог увернуться от такого удара. Ни единого шанса. Кацумата был бы в ярости, он демонстрировал этот прием достаточно часто и достаточно часто наставлял нас. Какая возможность упущена! А уж позволить Ёси перехватить рукоятку меча и парировать удар в живот…

Русан заслуживал того, чтобы его схватили живым и практиковались на нем в фехтовальном зале! Погоди, может быть, оно и к лучшему, что с ним все случилось так, как случилось. Если Русан показал себя столь неспособным в главной схватке своей жизни, он, вероятно, не вынес бы пыток и выдал все наши убежища, те, о которых знал. Нельзя доверять людям из Тосы, сиси они или нет!

Но почему Торанага Ёси пошел на такой риск?

Позади него раздались крики. Солдаты преследовали остатки толпы, чтобы захватить несколько свидетелей. До него им уже никак не добраться, можно не спешить.

Снова начался дождь. Поднялся ветер. Он плотнее закутался в плащ, радуясь, что надел его и шляпу. Еще один покрытый лужами переулок, потом другой, через мост, ноги скользили по деревянным доскам. Вскоре он оказался в безопасности в лабиринте маленьких, скользких от грязи улочек, которые вели к неприметной калитке в стене большого поместья. Стражник у калитки узнал его, пропустил, махнув рукой в сторону дома, терявшегося в огромных садах и служившего сиси тайным убежищем. На мундире стражника был изображен герб первого канцлера Вакуры.

На улице перед резиденцией Торанаги владельца палатки тычками подгоняли к караульному помещению. Он громко протестовал, крича, что ничего не знает, что сам он человек маленький, и умолял отпустить его – он не осмелился исчезнуть вместе с остальными, потому что его здесь слишком хорошо знали. Нескольких недостаточно расторопных прохожих гнали за ним следом. Навес палатки, намокший от дождя, жалобно хлопал на ветру.

Койко накладывала последние мазки макияжа, глядя на себя в ручное зеркало из полированной стали. Ее пальцы слегка дрожали. Вновь она сделала сознательное усилие, чтобы освободить разум и распределить свои страхи по ячейкам: она боялась за Ёси и боялась Ёси, боялась за себя и боялась самой себя. Две другие женщины, Тёко, ее майко – ученица, – и Сумомо внимательно наблюдали за ней. Комната была маленькой и содержала лишь самое необходимое, как и весь покой, примыкавший к комнатам Ёси, достаточный для нее, когда она спала одна, и одной прислужницы. Другие комнаты, для ее слуг, находились дальше.

Закончив, она долгим взглядом посмотрела на свое отражение. Ей не удалось заметить ни одной морщинки, которая выдавала бы ее тревогу, и когда она попыталась улыбнуться, кожа ее лица сморщилась только в правильных местах. Глаза ее были белыми там, где им должно быть белыми, темными там, где им должно быть темными, и она не уловила в них даже намека на глубину своей озабоченности. Это доставило ей удовольствие. Тут она заметила в зеркале Сумомо. Девушка не подозревала, что на нее смотрят, и лицо ее на короткое мгновение открылось. Койко почувствовала, как сжалось ее сердце, прочтя на этом юном лице столько боли и внутренней борьбы.

Подготовка, подготовка, подготовка, подумала она, что бы мы делали без нее, и повернулась к ним. Тёко, немногим больше ребенка, приняла зеркало, не дожидаясь, пока ее попросят об этом, и ловко поправила выбившийся локон крошечной ручкой.

– Как это прекрасно, госпожа Койко, – сказала Сумомо, околдованная. Сегодня ее в первый раз допустили в личные покои Койко. Секреты рождения красоты явились для нее откровением, за всю жизнь она не переживала ничего подобного.

– Да, действительно, – ответила Койко, думая, что девушка говорит о зеркале: совершенство поверхности делало эту вещь почти бесценной. – И к тому же это доброе зеркало. А таких немного, Сумомо, – в этой жизни женщине просто необходимо иметь доброе зеркало, в которое она могла бы смотреть.

– О, я имела в виду тот образ, который вы создали, не это, – смущенно призналась Сумомо. – От вашего кимоно до прически, ваш выбор цветов и как вы красите губы и брови – все. Благодарю вас, что вы позволили мне присутствовать при этом.

Койко рассмеялась.

– Надеюсь, что с этим, или без этого, результат оказывается приблизительно одинаков!

– О, вы самая прекрасная женщина, какую я когда-либо видела, – вырвалось у Сумомо. В сравнении с Койко она чувствовала себя деревенской простушкой, неотесанной, неуклюжей, коровоподобной, одни пальцы, локти да большие ступни; впервые в жизни она ощущала в себе недостаток женственности. Что мой возлюбленный Хирага может видеть во мне, спрашивала она себя, совершенно расстроенная. Я ничтожество, некрасивая, ничего из себя не представляю, я даже не тёсю, как он. Я не принесу ему ни лица, ни почета, ни денег, и я уверена, что в душе его родители не одобряют его выбор. – Вы… вы самая прекрасная из всех, кого мне когда-либо суждено встретить! – сказала она, думая про себя: неужели все дамы Плывущего Мира похожи на вас? Даже майко будет поразительно красива, когда вырастет, хотя и не так красива, как ее госпожа! Неудивительно, что мужчины женятся на женщинах вроде меня, чтобы те управляли их домом и рожали им детей, потому что им так легко поклоняться красоте в другом месте, наслаждаться ею в другом месте и, о, гораздо сильнее.

Вместе с искренностью Койко прочла в ее взгляде расстроенность и зависть, которые девушка не могла скрыть.

– Вы тоже прекрасны, Сумомо, – сказала она, давно привыкнув к тому, что производит такой эффект на многих женщин. – Тёко-тян, ты теперь можешь идти, но приготовь все на потом… и проследи, чтобы нас не беспокоили, Сумомо и меня.

– Да, госпожа. – Тёко было одиннадцать лет. Как и с Койко, ее контракт был заключен с мамой-сан дома Глицинии ее родителями-крестьянами, когда ей было семь. Она начнет зарабатывать, когда ей исполнится четырнадцать или пятнадцать. До тех пор, и так долго, сколько пожелает мама-сан, контракт делал маму-сан ответственной за ее содержание и обучение для жизни в Плывущем Мире, а также, если у нее разовьются наклонности, различным искусствам этого Мира: музыке, танцам, поэзии, умению вести беседу или всем сразу. Если майко оказывалась бестолковым или трудным ребенком, мама-сан имела право перепродать ее контракт по собственной воле, но если выбор был сделан мудро, как в случае с Койко, весьма значительные финансовые затраты мамы-сан и весь риск окупались сторицей деньгами и репутацией. Не все мамы-сан были заботливыми, или добрыми, или терпеливыми.

– Ну, беги теперь и поупражняйся с цветами, – сказала Койко.

– Да, госпожа. – Тёко понимала, как ей невероятно повезло, что ее определили ученицей к Койко, которую она обожала, и она прилагала все силы, чтобы та была ею довольна. Девочка безукоризненно поклонилась и, окруженная, как облачком, безудержно рвущимся наружу очарованием, вышла.

– Итак. – Койко взглянула на Сумомо, поражаясь ей, ее прямому взгляду и манерам, ее силе. С тех пор как она согласилась оставить ее у себя пять дней назад, у них почти не было возможности поговорить наедине. Теперь это время пришло. Она открыла в голове потайную ячейку: Кацумата.

О, друг мой, что же вы сделали со мной?

Он подстерег ее, когда она навещала маму-сан в Киото, которая, по просьбе Мэйкин, ее собственной мамы-сан в Эдо, нашла ей прислужниц, массажисток, парикмахершу на то время, что она пробудет здесь. Только Тёко и одна прислужница проделали с ней путь от Эдо.

– Я прошу об услуге всей жизни, – сказал тогда Кацумата.

– Нет, вы не должны! – ответила она, в шоке от того, что видит его, от того, что он решился подвергнуть ее опасности, встретившись с ней украдкой, и от того, что просит о такой услуге: последствия ее обязательно будут ужасными. Единожды получив такую услугу, к тому же человеку нельзя было обращаться больше ни с единой просьбой, и сам просящий оставался потом его неоплатным должником. – Мы договорились, когда князь Торанага Ёси почтил меня своим выбором, что все личные контакты между нами должны прекратиться, за исключением экстренных случаев. Мы же договорились.

– Да, потому-то я и прошу об услуге всей жизни.

Семь лет назад, в Эдо, когда ей было пятнадцать, Кацумата был ее первым клиентом. Очень быстро он стал для нее гораздо большим: другом, гуру и самым мудрым учителем. Он открыл ей глаза на этот мир, на важность реального мира, так же, как и Плывущего Мира. За долгие годы он обучил ее чайной церемонии, искусству ведения споров, каллиграфии, рассказал о поэзии и о скрытом смысле в литературе, политике и посвятил ее в свои идеи и планы относительно будущего, как его маленький круг учеников-самураев будет править страной, добьется, несмотря на все преграды, победы сонно-дзёи, и, со временем, показал ей, какое жизненно важное место она может занять в той головоломке, которую представляло из себя движение сонно-дзёи: «Как куртизанка высшего ранга, вы удостоитесь доверия самых могущественных людей в качестве жены одного из них, вы выйдите замуж за правителя, можете не сомневаться в этом, ваши сыновья будут самураями, и вы станете незаменимой в этом новом будущем и существенной частью его могущества, никогда не забывайте об этом!»

Мейко, ее мама-сан, была сторонницей движения, поэтому Койко, конечно же, согласилась помогать Кацумате, слепо восторгаясь его мужеством, смелостью планов и его отрядом сиси, сопутствующей им удачей.

– Наш источник удачи иссяк, – сказал он ей и поведал о засаде прошлой ночью и о том, как ему удалось бежать вместе с еще двумя людьми. – Нас предали… я не знаю, кто, но мы должны разойтись, рассыпаться на время.

– Головы сорока сиси посажены на копья? – прошептала она в ужасе.

– Да, сорок человек. Большинство из них начальники. Спаслись только мы трое, еще один сиси и девушка, моя воспитанница. Послушайте, Койко-тян, времени у нас мало. Услуга всей жизни, о которой я прошу, заключается в том, чтобы вы охраняли эту девушку, пока будете здесь, в Киото, возьмите ее к себе в услужение, даже заберите с собой в Эдо и…

– О, но как бы мне ни хотелось помочь, прошу прощения, это было бы очень трудно, генерал Акеда очень щепетилен в отношении слуг. Он захочет лично побеседовать с ней – так было со всеми моими другими помощницами, – ответила она так любезно, как только могла, внутренне ужасаясь тому, что он посмел сделать ей столь опасное предложение: приютить у себя беглого сиси, пусть даже это невинная девушка. – Это было бы очень труд…

– Разумеется, это будет трудно. Но вы сумеете устроить все это без того, чтобы он разговаривал с ней.

– Я не думаю, что это возможно, и к тому же есть еще князь Ёси… – Она остановилась, не договаривая дальше, в отчаянной надежде, что он откажется от этой услуги, но он мягко продолжал, глядя на нее напряженным, подчиняющим себе взглядом, говоря, что Сумомо будет с нею в безопасности, что она самурай, невеста очень важного сиси, женщина, достойная доверия:

– Прошу прощения, но я прошу вас сделать это для сонно-дзёи. Если возникнут проблемы, отошлите ее. Любое задание она выполнит… прошу извинить, Койко-тян, я должен идти. Услуга всей жизни, как старому другу.

– Подождите. Если… мне придется посоветоваться с генералом Акедой, но даже если его и можно избежать, я все равно должна буду спросить у своих слуг, мне, разумеется, необходимо знать их мнение, но что мне рассказать о ней? Генералу или им. Я не знаю этих людей из Киото, и о них ничего не знаю.

– Их мама-сан ручается, что им можно верить, – ответил он с полной убежденностью. – Я спросил ее, одобрит ли она все это, иначе я не предложил бы подобного. Скажите им правду, что Сумомо просто упрямая девушка и ее опекун – ваш старый, старый клиент – хочет, чтобы ее обуздали и обучили полезным женским искусствам. Я не могу взять ее с собой и хочу, чтобы о ней позаботились. У меня есть обязательства по отношению к ее жениху. Она будет подчиняться вам во всем.

Койко дрожала от опасности, которой подвергала себя, а также тех, за кого несла ответственность, Тёко и своих помощниц: четырех прислужниц, парикмахершу и массажистку. По счастью, они согласились принять незнакомку в свой круг и помочь ей измениться к лучшему, и Акеда после долгой беседы не смог найти ни одного недостатка.

Ах, Кацумата, вы знали, что я ни в чем не могу вам отказать, подумала она. Любопытно, как быстро вам перестало быть нужно мое тело, всего через несколько месяцев, и вы пожелали вместо этого владеть моим разумом и расширять его. Я все еще скована железным обручами, в глубоком долгу перед вами. Без вас и тех знаний, которые вы мне дали, я не достигла бы вершины пика, где нахожусь сейчас, и не смогла бы очаровать величайшего человека в стране.

– Садитесь, Сумомо, – пригласила она. – У нас есть немного времени, прежде чем мне нужно будет уйти. Здесь нас не могут подслушать.

– Благодарю вас.

– Мои слуги переживают из-за вас.

– Пожалуйста, извините меня, если я делаю что-то неправильно.

Койко улыбнулась.

– Прислужницы сомневаются, есть ли у вас вообще язык. Все соглашаются, что вам не мешало бы быть более обходительной, и все понимают, почему ваш опекун хочет, чтобы вы стали лучше.

– Мне нужно стать лучше, – сказала Сумомо с улыбкой.

Глаза Койко прищурились. Молодая женщина напротив нее была по-своему привлекательной, тело гибкое и сильное, лицо не накрашено, цвет юности и здоровья восполнял этот недостаток. Волосы у нее в хорошем состоянии, но их нужно красиво уложить, критически подумала она. Стиль Киото подойдет ей, побольше дорогих масел на руки и кисти, слегка оттенить ее изящные скулы, чуть-чуть добавить цвета губам. У этой девушки хорошие задатки. Мы должны сходить в баню вместе, тогда я буду знать больше, хотя сомневаюсь, что она смогла бы привыкнуть к нашей жизни, даже если бы хотела. – Вы девственница, да?

Она увидела, как девушка вспыхнула, и громко рассмеялась.

– Ах, прошу прощения, ну конечно, вы девственны, я на мгновение забыла, что вы не принадлежите к нашему Миру. Прошу вас, извините меня, но мы так редко встречаемся с чужими, особенно с женщинами-самураями, а иметь одну в своем доме, пусть даже ненадолго, это почти неслыханно.

– Вы всегда нас так называете – чужими?

– Да. Наш Плывущий Мир разделяет нас. Возьмите маленькую Тёко. Скоро ее другая жизнь исчезнет, и она будет знать только мою. В этом состоит моя обязанность: обучить ее и сохранить ее нежной и доброй, приносящей себя в жертву мужским удовольствиям – не по своему порыву. – Глаза Койко глянцево заблестели. – Ведь именно это делает мужчин счастливыми и всем довольными, удовольствие во всех его проявлениях, neh?

– Прошу прощения, я не понимаю, что вы подразумеваете под «проявлениями»?

– О, прошу прощения, это означает различные виды и качества, показать удовольствие во всех его формах и степенях.

– А, благодарю вас, – произнесла она, пораженная. – Пожалуйста, извините меня, но я никогда не знала, что дамы… Плывущего Мира такие… конечно, я предполагала, что они прекрасны, но никогда, никогда не думала, что они могут быть так прекрасны, как вы, и никогда даже не представляла себе, что они могут быть так хорошо образованы и совершенны во всем. – За те несколько дней, что она провела здесь, Сумомо слышала, как Койко поет и играет на сямисэне, и ее вдохновило несравненное исполнение и репертуар – она сама играла на сямисэне, совсем немного, и знала, как это трудно. Она слышала, как Койко учила Тёко искусству хокку и других видов поэзии, учила обыгрывать фразу, рассказывала о шелках, о том, как их изготовляют, об основе и утке и других тайнах ремесла, о начале истории и прочих столь же чудесных вещах – широта ее знаний была огромна. Сумомо почтительно поклонилась. – Вы поражаете меня, госпожа Койко.

Койко тихо рассмеялась.

– Учение – самая важная часть нашей работы. Легко удовлетворить тело мужчины – этот восторг столь мимолетен, – но трудно доставлять ему удовольствие бесконечно долгое время, интриговать его и сохранять его расположение. Это должно исходить из чувств разума. Чтобы достичь этого, необходимо заниматься крайне тщательно. Вам тоже следует начать делать это.

– Когда можно восхищаться цветами вишни, кто станет смотреть на морковную ботву?

– Когда мужчина голоден, он ищет морковь, а не вишневый цвет, а голод он испытывает чаще, чем бывает сыт. – Койко ждала с лукавым интересом. Она увидела, как Сумомо опустила глаза, не зная, что сказать.

– Морковь – это пища крестьян, госпожа Койко.

– Вкус к ягодам вишни нужно развивать, как и к ее цветам. Вкус моркови может иметь самые разные оттенки, если ее приготовить подобающим образом. – Снова она выжидательно замолчала, но Сумомо по-прежнему не поднимала глаз. – Отбросив загадки, чтобы они не сбивали вас с толку, я скажу, что в действительности не плотских утех ищут мужчины в нашем Мире, но возвышенной любви – нашего самого запретного плода.

Сумомо была поражена.

– Запретного?

– О да, для нас. Он отравлен, этот плод. Мужчины ищут любви и в вашем Мире тоже, и вам она не запрещена, не правда ли?

– Правда.

– Ваш будущий супруг такой же, как все, он тоже ищет высокой любви, везде, где ее можно найти. Будет лучше, если он найдет ее дома – столько, сколько вы сможете ему дать, и так долго, как только сможете. – Койко улыбнулась. – Тогда у вас будет и вишня, и тонко приготовленная морковь. Оттенков вкуса можно добиться без труда.

– Тогда, пожалуйста, научите меня.

– Расскажите мне об этом человеке, вашем будущем муже.

– Его зовут Ода, Рокан Ода, – тут же ответила Сумомо, используя вымышленное имя, которое ей дал Кацумата. – Его отец госи… и он родом из Канагавы в провинции Сацума.

– А ваш отец?

– Все, как я говорила, госпожа Койко. Он из ветви Фудзахито, – сказала она, воспользовавшись своим новым именем, – он тоже живет в деревне неподалеку и тоже госи.

– Ваш опекун говорит, что этот Рокан Ода важный человек.

– Он слишком добр, госпожа Койко, хотя Ода-сама сиси и принимал участие в нападении на князя Андзё у ворот замка Эдо, а также убил старейшину Утани. – Кацумата сказал ей, что безопаснее говорить правду, где это возможно, тогда меньше лжи приходится запоминать.

– Где он сейчас?

– В Эдо, госпожа Койко.

– Как долго вы хотите пробыть со мной?

– Что касается меня, госпожа Койко, то так долго, как смогу. Мой опекун сказал, что в Киото мне грозит опасность. Домой я вернуться не могу, отец сердит на меня, как он вам рассказывал, так же как родители Оды-самы сердиты на него, прошу прощения, из-за меня.

Койко нахмурилась.

– Это сделает жизнь невыносимой.

– Да. Карма есть карма, все будет так, как должно быть. Хотя я не имею ни для кого никакой ценности и полагаю, что бакуфу обо мне не знают, сэнсэй Кацумата с одобрением относится к Оде-саме, он взял на себя ответственность. Он сказал, что я должна подчиняться вам во всем.

– Лучше подчиниться родителям, Сумомо.

– Да, я знаю, но Ода-сама запрещает мне это.

Хороший ответ, подумала Койко, видя ее гордость и твердость. Опечаленная, она взглянула на полуоткрытое окно. Нет сомнения, что эта запретная любовь окончится так же, как столь многие до нее. Самоубийством. Вместе, если боги будут милостивы к Сумомо. Или в одиночестве, когда этот Ода, следуя своему долгу, подчинится родителям и возьмет жену, приемлемую для них.

Она вздохнула. В садах снаружи сумерки переходили в ночь. Легкий ветерок.

– Листья перешептываются друг с другом. О чем они говорят?

Сумомо скрыла свое удивление и прислушалась. По прошествии некоторого времени она сказала:

– Прошу прощения, я не знаю.

– Слушайте, пока меня не будет. Это очень важно: знать, что шепчут листья. Сегодня вы останетесь здесь, Сумомо. Может быть, я вернусь, может быть, нет. Если вернусь, то мы поговорим еще, и вы расскажете мне, что услышали. Если нет, то мы продолжим на следующий день и вы расскажете мне завтра. Когда Тёко вернется, чтобы приготовить футоны, скажите ей, я хочу, чтобы вы обе сложили хокку. – Она подумала мгновение и улыбнулась. – Хокку про улитку.

– Здравствуй, Койко, – апатично произнес Ёси. Он сидел спиной к стене, рука рядом с мечом, в юкате из пурпурного шелка. Внешне он казался спокойным, но она видела его насквозь и знала, что он сейчас чувствует себя одиноким, испуганным и нуждается в других умениях.

Ее улыбка могла бы осветить самый черный день. Она тут же увидела, что его взгляд смягчился. Хорошо, первый барьер.

– Вот, – сказала она с притворной серьезностью, – у меня есть для вас стихотворение:

Нелегко сказать,

Где голова, где конец

У улитки, что на листе

Отдыхает!

Его хохот заполнил всю комнату.

Хорошо, второй барьер.

– Я так довольна, что вы позволили мне приехать с вами в Киото. – Его глаза засветились другим светом, и на душе у нее потеплело. Инстинктивно она изменила то, что собиралась сказать: что он был так красив в мерцающем свете ночных фонарей. Вместо этого она высказала то, что жило глубоко в ней:

Печальны были времена,

Когда, не зная вас,

Я наблюдала: вот настанет день

И снова пропадет!

Она сидела на коленях напротив него, он потянулся вперед и нашел ее руку. Слова были не нужны. Ни для него, ни для нее. Теперь он обрел покой, напряжение пропало, пропало чувство одиночества и весь страх. И она тоже была спокойна. Столько энергии потрачено, чтобы извлечь его из себя самого. Столько тайного открыто. Неразумно открывать так много.

Ты очень важна для меня, говорил он, не произнося этого вслух, как разговаривают влюбленные.

Вы оказываете мне слишком большую честь, отвечала она едва заметной тенью, легшей на лоб. Потом ее пальцы легко погладили тыльную часть его ладони, говоря, я обожаю вас.

Глаза неотрывно смотрели в глаза. Она поднесла его руку к лицу и прикоснулась к ней губами. Молчание охватывало их, сжимая все сильнее, причиняя боль, а потом одним быстрым движением она скользнула к нему под бок и крепко обняла его. Ее смех зазвенел серебристой трелью.

– Слишком много серьезности вредно для меня, Тора-тян! – Она обняла его снова, уютно устроившись в его объятиях. – Вы доставляете мне столько счастья.

– Ах, не больше, чем ты мне, – мягко проговорил он, радуясь, что напряжение было разрушено так красиво. – Тебя обожают, и твои стихотворения тоже.

– То, что про улитку, принадлежало Кэраи.

Он рассмеялся.

– Оно принадлежит Койко Белой Лилии! Принадлежит, не принадлежало.

Она опять придвинулась теснее, наслаждаясь его теплотой и силой.

– Я чуть не умерла, когда услышала про сегодняшнее утро.

– Жизнь, – ответил он просто. – Мне следовало бы быть более готовым, но меня поразила улица. – Он рассказал ей, какой необычной она показалась ему. – Это было редкое ощущение – чувствовать себя невидимкой, – слишком богатое, чтобы не испытать его снова, какими бы опасностями это ни грозило. Не добавляет ли опасность остроты в это блюдо? Я посмотрю, как это получится в Эдо. С наступлением темноты риск будет меньше, и я подготовлю специальную охрану, чтобы она сопровождала меня.

– Пожалуйста, извините меня, но я бы предложила не злоупотреблять этим наркотиком.

– Я и не собираюсь им злоупотреблять. – Его руки сжали ее, им было так удобно вдвоем. – Это могло бы стать наркотиком, да, очень легко.

Комната примыкала к его спальным покоям. Как и все помещения казарм, она была мужской, с минимумом обстановки, татами самого высокого качества, но уже потершиеся. Мне не будет неприятно покинуть это место, подумал он. Их уши уловили мягкое шлепанье приближающихся ног, его рука скользнула к рукоятке меча. Они оба напряглись.

– Повелитель? – произнес приглушенный голос.

– Что такое? – спросил Ёси.

– Прошу простить, что нарушаю ваш покой, господин, только что прибыло письмо из Зуба Дракона.

Койко не нужно было ни о чем просить: она подошла к двери и встала сбоку от нее на страже. Ёси приготовился.

– Откройте дверь, часовой, – выкрикнул он. Дверь отъехала в сторону. Часовой нерешительно остановился, увидев Ёси в наступательно-оборонительной позиции с мечом, на четверть вытащенным из ножен. – Передайте свиток госпоже Койко. – Часовой подчинился и пошел назад. Когда он достиг конца коридора и закрыл за собой ту дверь, Койко закрыла дверь в комнату. Она протянула ему свиток и опустилась на колени на свое место напротив. Он сломал печать.

В письме жена справлялась о его здоровье и сообщала, что его сыновья и остальные члены семьи чувствовали себя хорошо и с нетерпением ожидали его возвращения. Затем шла информация:

Старатели прилежно трудятся и переходят с места на место с вашим вассалом Мисамотой. Золота они пока что не нашли, но сообщили о больших – они употребили слово «огромных» – залежах высококачественного угля у самой поверхности, которые легко разрабатывать. Насколько я понимаю, они называют его «черным золотом» и его можно было бы с выгодой предлагать гайдзинам вместо денег. Они продолжают поиски. До нас дошло, что Андзё назначили тайро и он хвастается, что вас скоро заставят выйти из Совета старейшин. Далее, доверенный человек, которого вы посетили на пути в Киото, сообщает следующее: кодовое слово, которое он дал вам относительно одного из ваших врагов, является правильным и подобный план уже готов в качестве государственной политики этого врага.

Багряное Небо. Стало быть, молниеносное нападение является теперь государственной Политикой! Продержится ли мое соглашение с Огамой?

Он отложил этот вопрос на потом и продолжил чтение:

Тот ронин, Ори, ставший шпионом гайдзинов, убит в их лагере. Полагают, что второй ронин, Хирага, тоже там. Ваш шпион также доносит, что он, согласно приказу, перехватил «прислужницу», которую вы отослали назад и отправил ее далеко на север в очень бедный дом для увеселений. Ее любовник-ронин был убит.

Ёси улыбнулся. Это была служанка Койко, которая нашептала своему ронину-сиси о тайном ночном свидании Утани. На полпути к Киото он отпустил ее, отправив назад в Эдо с каким-то придуманным поручением – Койко, разумеется, не возражала. Хорошо, подумал он. В малой степени, но Утани отомщен.

Дальше, Гъёкояма: я завершила денежные дела. Могу я использовать эту возможность с углем как дополнительный залог при любых заказах оружия? Возможно, нам следует попробовать договариваться с гайдзинами напрямую, возможно, через Мисамото? Пожалуйста, дайте мне ваши наставления. Господин, вашего присутствия и мудрых советов очень не хватает. И последнее, прошу прощения, голод начался.

Ёси перечитал послание. Очень хорошо зная Хосаки, он понял, по тому как она написала «дополнительный залог», что переговоры были жесткими и цена высокой. Ладно, на следующий год голода не будет и мы расплатимся со всеми этими Гъёкоямами, если они проживут так долго в землях, которыми я правлю.

Он поднял глаза на Койко. Она смотрела в пространство, погруженная в мечты, которыми, он знал, она никогда с ним не поделится.

– Койко?

– О. Да, господин?

– О чем вы думали?

– Что листья шепчут листьям.

Заинтригованный ее ответом, он заметил:

– Это зависит от дерева.

Она мило улыбнулась.

– Клен, кроваво-красный клен.

– В какое время года?

– Девятый месяц.

– Если они наблюдали за нами, они прошептали: «Скоро мы опадем, чтобы никогда уже не вернуться. Но они благословенны. Они растут на древе жизни. Их кровь наша кровь».

Она захлопала в ладоши, улыбаясь ему.

– Превосходно. А если бы это была сосна весной?

– Не сейчас, Койко-тян, позже.

Увидев, как он вдруг посерьезнел, она тоже стала серьезной.

– Плохие вести, господин?

– И нет, и да. Я уезжаю на рассвете.

– В Зуб Дракона?

Он заколебался, и она спросила себя, уж не сделала ли она ошибку, задав этот вопрос. Но он размышлял о том, как ему быть с ней. Ранее, взвесив необходимость еще одного форсированного марша, он решил не брать ее и предоставить ей следовать за ним так быстро, как она только сможет. Ее паланкин будет сдерживать их. Она умела ездить верхом, но недостаточно хорошо, а подобное путешествие будет очень трудным.

В любом случае план, на котором они остановились с Акедой, останется прежним:

– Первый отряд из сорока человек с моим двойником в моих легких доспехах выедет из ворот сразу перед рассветом и, без спешки и не скрываясь, направится к Северной дороге. Проделав половину пути к Эдо, они повернут назад и вернутся сюда, а мой двойник исчезнет. Второй отряд, мой, из тех людей, что я привел из Эдо, отправится вскоре после первого и устремится к Токайдо. Форсированный марш под командованием того же капитана – я переоденусь обычным конным самураем и останусь в этом обличье, пока благополучно не достигну замка Эдо.

– Очень опасно, господин, – тяжело произнес генерал Акеда.

– Да. Вы должны присматривать за Огамой и надеяться. Ему на руку, чтобы я преуспел в обуздании Андзё.

– Да. Но, оказавшись снаружи, вы превращаетесь в мишень, и в легкую мишень, к тому же это искушение, перед которым нельзя устоять. Вспомните, что случилось сегодня. Позвольте мне поехать с вами.

– Невозможно. Послушайте, если Огама решит нанести удар, он будет атаковать прежде всего здесь – вам лучше быть готовым к этому. Вы должны отразить его нападение, чего бы это ни стоило.

– В этом я не подведу вас, господин, – сказал старый генерал.

А я обязательно доберусь до Эдо, подумал Ёси с той же уверенностью. Что же до сегодняшнего нападения, оно лишь напоминает мне, что оно не было первым и не будет последним.

Он заметил, что Койко наблюдает за ним. Мне легче сохранять равновесие, когда она рядом со мной. Свет лампы блестел на ее губах и в ее глазах, он видел изгиб ее скул и колонну шеи, иссиня-черные волосы, безупречно заложенные складки ее кимоно и нижние кимоно, чуть заметные на фоне ее белой кожи. Нежные изгибы, безупречная поза, кисти рук на коленях, как цветы поверх бирюзового шелка.

Ей придется путешествовать налегке. Никаких прислужниц. И довольствоваться тем, что смогут предложить придорожные постоялые дворы. Это расстроит ее, потому что она любит совершенство во всем. Возможно, она воспротивится такой суровой и, в ее случае, ненужной спешке. Он вспомнил, как предложил ей нечто подобное в первый раз.

Это случилось не так давно, сразу после того, как он решил оставить ее исключительно для себя и сказал ее маме-сан, Мэйкин, отправиться с ней в Зуб Дракона, чтобы немедленно договориться обо всем с его женой – Хосаки справедливо полагала, что будет разумно, если она сама встретиться с мамой-сан и Койко, поскольку финансовые обязательства будут огромны.

Мэйкин ответила ему, что по крайней мере неделя уйдет на подготовку такого путешествия, Койко, разумеется, возьмет с собой свою собственную парикмахершу, массажистку и трех прислужниц.

– Это смешно, – нетерпеливо заявил он. – Для такого короткого переезда вовсе не нужна такая свита, это лишь повлечет ненужные расходы. Вы обе выедете немедленно.

Они подчинились тут же. Без слуг. Им понадобилось три дня, чтобы добраться до первой придорожной станции за пределами Эдо, еще три, чтобы добраться до второй. Разозленный, он проделал тот же путь верхом с рассвета до наступления темноты.

– Князь Ёси, – радостно встретила его Мэйкин, изображая удивление. – Как приятно вас видеть.

– Почему все эти задержки?

– Задержки, господин? Нам было приказано выехать немедленно. Мы в точности выполняем ваш приказ.

– Но почему вы едете так долго?

– Так долго, господин? Но вы же не приказывали совершить форсированный марш.

– Вы поторопитесь, – резко бросил ей он, заметив, как она упирает на слово «приказать». – Скажите Койко, что я желаю видеть ее.

Мама-сан поклонилась и поспешила в комнаты Койко, оставив его кипящим от гнева. Вернувшись после продолжительного отсутствия, она радостно объявила:

– Койко-сан почтет за честь принять вас, господин, незамедлительно, господин, сразу же, как только сможет найти подходящую прислужницу, чтобы помочь ей уложить волосы. Она сожалеет, но было бы неприлично принимать вас, не подготовившись должным образом, ибо столь досточтимый и почетный гость, как вы, не может ожидать меньшего, и смиренно добавляет, пожалуйста, будьте так добры подождать, когда служанки прибудут, она закончит прическу так быстро, как это только возможно…

Он досадливо уставился на нее, зная, что сколько бы он ни настаивал, ему все равно придется подождать. Единственное, что он мог сделать, – это ворваться в комнату Койко силой и полностью потерять лицо и вместе с ним все надежды на то, что в будущем она хотя бы раз будет для него доступна.

Да кем она себя возомнила? – хотелось зареветь ему.

Он не заревел. Он улыбнулся про себя. Когда ты покупаешь редкий меч, ты ждешь, что он окажется сделанным из прочнейшей стали, с лучшей режущей кромкой и своим собственным огнем внутри. Он холодно кивнул.

– Пошлите за ее собственными прислужницами, а также за массажисткой и парикмахершей из Эдо, и очень быстро. Это ваша вина, что их здесь нет, вы должны были сказать мне, что они важны для госпожи Койко. Она права, что не принимает меня в неподобающем виде. Я ожидаю, что в будущем такого никогда не повторится!

Мэйкин обрушила на него целый поток извинений и проводила униженными поклонами, а он хохотал всю дорогу до Эдо, перехитрив их, заставив потерять лицо и твердо предупредив обеих: не пытайтесь еще хотя бы раз играть со мной.

Глаза Койко ни на миг не отрывались от его лица, наблюдая и выжидая.

– Когда вы улыбаетесь, господин, это делает меня очень счастливой.

– А чему я улыбаюсь?

– Мне, господин, – ответила она просто. – Я думаю, потому что я помогаю вам смеяться над жизнью, и хотя земной срок человека – лишь короткая охота в поисках укрытия от дождя, прежде чем он прольется, вы позволяете мне время от времени давать вам укрытие от дождя.

– Да, это так, – сказал он умиротворенно. Если я оставлю ее здесь, я не увижу ее несколько недель, а жизнь лишь цветок вишни во власти бродяги-ветра, который не знает хозяина, – моя жизнь, ее, вся жизнь. – Я не хочу оставлять тебя здесь.

– Будет хорошо снова вернуться домой.

В самой глубине сердца он подумал о Мэйкин. Я не забыл, что она собирает сведения для сиси, как это делала твоя служанка. Глупо, что мама-сан рискует тобой, заставляет меня думать, что ты тоже имела отношение к этим подлым головорезам.

– Кто-нибудь из твоих прислужниц ездит верхом, Койко?

– Я не знаю, господин. Думаю, по крайней мере одна ездит.

– Если ты поедешь со мной, тебе тоже придется ехать верхом, всего лишь с одной прислужницей. И путешествовать налегке, паланкин будет задерживать меня. Я без труда могу устроить так, что ты проделаешь этот путь приятно и неторопясь со всей своей свитой, если тебе это больше по душе.

– Благодарю вас, но поскольку вы предпочли бы, чтобы я была с вами, ваше выбор, разумеется, и мой выбор. Если я стану обузой, тогда вы легко сможете принять решение. Я почитаю за честь, что вы спросили меня.

– Но есть ли прислужница, подходящая прислужница, которая при этом ездит верхом? Если нет, то ты должна выехать следом за мной как можно скорее, – сказал он, снова давая ей возможность отказаться, не обидев его.

– Да, есть одна, господин, – ответила она, поддавшись внезапному порыву, – новая майко, не совсем прислужница, но ученица и немного сверх того. Ее зовут Сумомо Фудзахито, она дочь госи из Сацумы, воспитанница старого друга, клиента, который был добр ко мне много лет назад.

Он выслушал все, что она рассказала ему о Сумомо, и слишком хорошо знал обычаи Плывущего Мира, чтобы расспрашивать ее о другом клиенте. Заинтригованный, он послал за девушкой.

– Итак, Сумомо, твой отец не одобряет вашего будущего брака?

– Нет, господин.

– Это непростительно не подчиняться воле родителей.

– Да, господин.

– Ты будешь послушна им.

– Да, господин. – Она без страха посмотрела на него. – Я уже сказала им, смиренно, что подчинюсь их воле, но умру, прежде чем выйду замуж за другого.

– Твой отец должен был отправить тебя в монастырь за подобную дерзость.

После паузы она пробормотала:

– Да, господин.

– Почему ты здесь, в Киото, а не дома?

– Я… меня послали к опекуну, чтобы он перевоспитал меня.

– Он отнюдь не преуспел в этом, не так ли?

– Мне очень жаль, господин. – Она коснулась лбом татами, вежливо и грациозно, но, он был уверен в этом, без тени раскаяния.

Почему я попусту трачу свое время, подумал он. Возможно, потому, что я привык к беспрекословному повиновению ото всех, кроме Койко, которой я должен управлять, как неустойчивой лодкой в бурном море. Возможно, потому, что меня может развлечь обуздание этой юной особы. Почему не приучить ее к перчатке, как едва оперившуюся соколицу, какой она мне кажется, не использовать ее клюв и когти для моих целей, а не для ее повелителя вселенной, Оды.

– Что ты будешь делать, когда этот Ода, этот госи из Сацумы, в конце концов решит подчиниться своим родителям, как велит ему долг, и возьмет в жены другую женщину?

– Если он примет меня как супругу, даже без интимности, я буду довольна. Как женщину, к которой станет приходить время от времени, я буду довольна. Когда я надоем ему или он прогонит меня, прошу прощения, это будет день, когда я умру.

– Ты глупая молодая женщина.

– Да, господин. Пожалуйста, извините меня, это моя карма. – Она опустила глаза и замерла неподвижно.

Забавляясь, он бросил мимолетный взгляд на Койко, которая ждала его решения.

– Скажем, твой суверенный правитель, князь Сандзиро, прикажет тебе выйти замуж за другого человека и прикажет не совершать сеппуку.

– Я самурай, я подчинюсь без возражений, – гордо ответила она, – как подчинюсь и моему опекуну и Оде-саме. Но по дороге на свадебный пир может произойти печальное происшествие.

Он фыркнул.

– У тебя есть сестры?

Она вздрогнула от удивления.

– Да, господин. Три.

– Они такие же глупые и трудные, как ты?

– Они… нет, господин.

– Ты умеешь ездить верхом?

– Да, господин.

– Достаточно хорошо, чтобы совершить путешествие до Эдо?

– Да, господин.

– Койко, ты уверена, что она сумеет услужить тебе, если я соглашусь?

– Думаю, что да, господин. Я только боюсь, что могу подвести вас из-за своей неопытности.

– Ты никогда не сможешь подвести меня, Койко-тян. Итак, Сумомо, ты уверена, что сумеешь услужить госпоже Койко?

– Да, господин, и я буду охранять ее ценой собственной жизни.

– Согласны ли ты также исправить свои манеры, стать менее высокомерной, более женственной и менее похожей на Дому Годзэн? – Это была знаменитая женщина-самурай, возлюбленная Сёгуна, не знавшая жалости убийца, которая, столетия назад, неслась в битву вместе со своим столь же жестоким любовником Сёгуном.

Он увидел, как глаза ее округлились и она стала еще моложе.

– О, я не похожа на нее, господин, совсем не похожа… Я бы отдала все, чтобы быть хоть самую капельку походить на госпожу Койко. Все на свете.

Он скрыл свой смех, наблюдая, как алчно Сумомо вцепилась в этот первый кусочек, который он ей бросил.

– Ты можешь идти. Я приму решение позже.

Когда они остались одни, он весело хмыкнул.

– Предлагаю заклад, Койко. Новое кимоно за то, что Сумомо будет обучена к тому времени, когда мы достигнем Эдо… если я решу взять вас обеих с собой.

– Обучена в каком отношении, господин?

– Она спокойно согласится вернуться к своим родителям и подчиниться их воле и выйти замуж без сеппуку.

Койко с улыбкой покачала головой.

– Прошу прощения, каков бы ни был заклад, я боюсь, что вы проиграете, господин.

То, что она могла подумать, будто он способен ошибиться в человеке, отчасти испортило ему настроение.

– Кимоно против услуги, – резко проговорил Ёси, не собираясь быть таким резким.

– Я принимаю, – тут же сказала она со смехом, – но только при условии, что подарив мне это кимоно, вы примите в ответ ту услугу, о которой намеревались попросить.

Его глаза прищурились от восхищения тем, как она обратила его промах в ничего не значащую любезность. Ошибкой было предлагать этот заклад, вообще любой заклад. И ошибается тот, кто уверен, что сможет разгадать все женские уловки – это верный путь к гибели.

38

Деревня Саконосита

Суббота, 6 декабря

На Токайдо, примерно в сорока милях к востоку от Киото, в горах, стояла Шестая придорожная станция, деревня Саконосита, и когда начало темнеть, последние путешественники и носильщики, сгибаясь навстречу студеному ветру, спешили миновать дорожную заставу прежде, чем она закроется. Все они устали, и всем не терпелось добраться до горячей еды, подогретого саке и уютного тепла комнат, даже полудюжине стражников-самураев, которые притопывали на месте, чтобы разогреть окоченевшие в соломенных сандалиях ноги, и проверяли бумаги лишь выборочно.

– К ночи пойдет снег, – проворчал один из них. – Как я ненавижу зиму, ненавижу холод, ненавижу этот пост.

– Ты все ненавидишь.

– Нет, не все. Я люблю есть и люблю совокупляться. В следующей жизни я хочу родиться сыном торговца рисом из Осаки, дающего деньги в рост. Тогда я смогу есть и пить и крыть все только самое лучшее, и быть в тепле, пока мой отец покупает мне звание хиразамурая или по крайней мере госи, – не просто вонючего асигару, на которого все плюют.

– Мечтай больше! Ты возродишься безземельным крестьянином или подставляющим свой зад мальчиком в борделе десятого ранга. Закрывай барьер.

– Еще не стемнело.

– Пусть отставшие замерзают или платят, как обычно.

– Если капитан тебя услышит, в миг очутишься на Северном острове, где, говорят, член отмерзает, когда попробуешь помочиться. – Стражник посмотрел на дорогу, убегавшую к Киото. Теперь она была пуста; над нею зловеще хмурилось темнеющее небо. Порыв ветра дернул их накидки из соломы. – Потарапливайся, олух! – нетерпеливо крикнул он последнему человеку, полуголому носильщику, который тяжело прошлепал мимо, сгибаясь под тяжелой ношей. Стражник опустил первую перегородку, чувствуя лицом уколы ветра, потом вторую, закрыв заставу, и повернул к караульному помещению и горячему супу.

– Эй, погляди-ка! – Из-за дальнего поворота показалась шеренга всадников. – Открывай!

– Пускай подождут. Они опоздали. – Стражник тыльной стороной ладони вытер под носом, из которого постоянно текло, и прищурился от ветра, вглядываясь в даль. Вместе с остальными стражниками он пробежал глазами по всадникам; человек тридцать-сорок, прикинул он, слишком уставший, чтобы пересчитывать их. Знамен нет, стало быть, мелкая сошка. Все заляпаны грязью, лошади в мыле. Всадники ехали, плотным кольцом окружив двух женщин в середине. Женщины путешествовали верхом и были в одежде из толстой материи и широких шляпах с вуалью, подвязывавшейся под подбородком. Он рассмеялся про себя. Сегодня ночью комнат им не раздобыть и уютного сна не видать, деревня полнехонька. Ну и черт с ними.

Когда отряд подъехал к заставе, капитан Абэ впереди крикнул:

– Эй там, открывай!

– Иду, иду, – проворчал стражник, лениво переставляя ноги, и тут же пожалел, что не был более расторопен. Абэ в один миг соскочил с лошади. Удар – и стражник рухнул как подкошенный.

– Немедленно открыть заставу! – проскрежетал Абэ. Два всадника спешились рядом с ним, один из них Ёси, его лицо было замотано шарфом, другой – Ватаки, которого Ёси наградил за то, что тот помог спасти его жизнь. Из караульного помещения выбежал офицер и, разинув рот, уставился на своего человека, не подававшего признаков жизни.

– Что здесь происходит? Вы арестованы!

– Открывайте заставу!

– Вы арестованы.

Абэ обошел заставу сбоку; его грозный вид не оставлял сомнений в его намерениях.

– Открывайте заставу. Пошевеливайтесь. – Стражники бросились выполнять приказ, но их офицер выпалил:

– Предъявите проездные бумаги и…

– Слушай, обезьяна. – Капитан Абэ круто повернулся к нему лицом, и тот застыл на месте. – К важным гостям следует обращаться вежливо и не задерживать их в холодный вечер; к тому же и солнце еще не зашло. – С этими словами он ударил его кулаком сбоку по голове, офицер пошатнулся и после второго сокрушительного удара упал. Абэ рявкнул опешившим часовым: – Передайте этому болвану, чтобы пришел ко мне на рассвете, или я разыщу его и изрублю, как чучело, и вас всех заодно! – Он махнул своим людям рукой, чтобы те проезжали, вскочил в седло и легким галопом поспешил за ними следом.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы заполучить лучшие комнаты в лучшей гостинице. Те, кто заняли их первыми, с благодарными поклонами исчезли, почитая за высокую честь освободить их – торговцы рисом и другие самураи, никто из которых не был готов к поединку насмерть, чем неминуемо кончилось бы дело, вздумай они артачиться.

Ёси снял шляпу и шарф, когда дверь-сёдзи закрылась. Округлый хозяин этой гостиницы Приятных Снов, сидел на коленях рядом с дверью, уткнувшись лбом в пол и ожидая приказаний. Мысленно он обрушивал тысячи проклятий на своих осведомителей, не предупредивших его об этих поздних гостях, которых он проклинал за то, что они нарушили его покой и, без сомнения, будут нарушать его и далее, кто бы они там ни были. Он не узнавал ни одного из них в лицо и находил в высшей степени странным то, что они путешествовали без знамен, носили простые мундиры и знаки бакуфу и не назвали вслух ни одного имени. Даже этот самурай, отметил он про себя, к которому их злобный капитан, едва они остались наедине, стал относиться с таким почтением, уступив ему самые дорогие комнаты, не был назван ни по имени, ни по званию. И кто эти две женщины? Жена какого-нибудь даймё и ее прислужница? Или всего-навсего две блудницы высокого ранга? Новость об их прибытии облетела всю гостиницу. Он тут же назначил награду той служанке, которая сумеет вызнать, кто они такие.

– Ваше имя, хозяин? – спросил Ёси.

– Итидзё, владыка. – Он решил, что обращение «владыка» ничем не может ему грозить.

– Сначала ванну, потом массаж, потом есть.

– Незамедлительно, владыка. Могу я иметь честь самолично показать вам дорогу?

– Будет достаточно банной прислужницы. Есть я буду здесь. Благодарю вас, вы можете идти.

Хозяин льстиво поклонился, с трудом оторвал от пола свое грузное тело и засеменил прочь.

Капитан Абэ проверил посты: часовые будут окружать этот одноэтажный дом из восьми комнат со всех сторон. Койко отвели комнаты дальше вдоль веранды, которая будет охраняться все время. Покои ее и Ёси разделяла еще одна комната, в которой безотлучно находились еще два стражника.

– Хорошо, капитан. Теперь идите и поспите.

– Благодарю вас, но я не устал, господин.

Ёси приказал, чтобы с ним обращались как с обычным госи, и только разговаривая с ним без посторонних самураям разрешалось добавлять «господин».

– Вы пойдете и поспите. Вы нужны мне бодрым. У нас впереди еще много дней пути. – Ёси заметил, как какая-то мысль промелькнула в глубине глаз молодого человека, покрасневших от усталости. – Да?

– Пожалуйста, извините меня, – нерешительно заговорил Абэ, – но если вам необходимо срочно достичь Эдо, было бы вернее, если бы вы отправились с отрядом вперед госпожи.

– Идите спать, – сказал Ёси. – Уставшие люди совершают ошибки. Также ошибкой было ударить офицера. Часового было достаточно. – Он знаком отпустил его.

Абэ поклонился и вышел, ругая себя за глупость: нет смысла советовать то, что и так очевидно. Сегодня им пришлось сделать три ненужных остановки, вчера – две. Он еще раз проверил часовых и вытянулся на футонах в своей комнате. Через несколько мгновений он крепко спал.

После бани, массажа и ужина, который он съел медленно, хотя был очень голоден, Ёси направился вдоль коридора. Решение взять с собой Койко было легким. Он вдруг понял, что она окажется идеальным прикрытием, и приказал Акеде проследить, чтобы каждый знал, что он просто отправляет ее в Эдо с отрядом самураев, а сам поедет отдельно.

– Безупречный план, – кивнул Акеда.

Ёси вошел в ее внешнюю комнату. Она была пуста, сёдзи во внутренние покои закрыта.

– Койко? – позвал он и устроился на одной из двух подушек. Содзи скользнула в сторону. Сумомо сидела на коленях, держа ее открытой для Койко, опустив глаза на татами. Ее волосы были убраны в высокую прическу в стиле Киото, брови выщипаны, губы слегка подкрашены. Что ж, отрадное улучшение во внешности, подумал он.

Едва увидев его, Койко опустилась на колени, и обе женщины одновременно поклонились. Он обратил внимание, что Сумомо поклонилась безупречно, в точности скопировав изящество Койко, и это тоже ему понравилось. Он не заметил, чтобы долгая езда верхом хоть как-то отразилась на Сумомо. Ёси поклонился в ответ. Кровати из пуховых футонов были уже готовы.

Койко с улыбкой вошла в комнату, и Сумомо закрыла за ней сёдзи.

– Ну, Тора-тян, как вы себя чувствуете? – Голос ее звучал нежно, как обычно, прическа была верхом совершенства, как обычно, но, вещь небывалая, она вышла к нему в том же кимоно, что и вчера.

Койко устроилась на подушке напротив, и он с тревогой заметил, как на ее лице промелькнула невольная гримаска боли.

– Езда верхом – для тебя это слишком?

– О нет, первые несколько дней всегда бывает немного трудно, но скоро я стану такой же выносливой, как… – Ее глаза смеялись. – Как Дому Годзэн.

Он улыбнулся, но в душе понимал, что совершил ошибку. Вчера они проехали три придорожных станции, то же самое сегодня, но ни вчера, ни сегодня они не проехали столько, сколько он хотел бы. Езда верхом отнимала у нее все силы. Я сделал ошибку, которой не должен был делать. Она не произнесет ни слова жалобы и будет держаться до последнего, может быть, даже повредит себе.

Нужно ли мне спешить? Да. Будет ли она в безопасности в паланкине с десятью человеками охраны? Да. Будет ли разумно сокращать на столько число моих телохранителей? Нет. Я мог бы послать сегодня за подкреплением из Эдо, но это будет стоить мне еще пять или шесть дней. Мой инстинкт подсказывает мне, что нужно спешить. Гайдзины непредсказуемы. Как и Андзё. Как и Огама – разве он не угрожал мне: «Если вы не справитесь с ними, я справлюсь».

– Койко-тян. Давай ляжем. Завтра будет завтра.

Ночью Сумомо лежала под покрывалом на теплых футонах в их внешней комнате, положив одну руку под голову, сонная, но не усталая, и с умиротворением в сердце. Из внутренней комнаты доносилось ровное дыхание Ёси; дыхание Койко было таким легким, что его почти не было слышно. Снаружи дом окружали звуки ночи: лай собаки в отдалении, писк комаров, шум ветра в листве, приглушенные голоса телохранителей, изредка переговаривавшихся друг с другом, стук горшков и сковородок из кухни, где уже начала работать утренняя смена.

Ее первый сон был спокойным и глубоким. Два дня постоянного напряжения физических сил, энергичный массаж и свобода наполнили каждую клеточку ее тела пульсирующей радостью жизни. К тому же Койко похвалила сегодня ее прическу – Тёко перед отъездом показала ей, как укладывать волосы и подкрашивать губы, и это тоже доставило ей удовольствие.

Все получалось лучше, чем она могла даже мечтать. Ее ближайшая цель была достигнута. Ее приняли в дом. Они направлялись в Эдо. К Хираге. Она оказалась среди ближайшего окружения Ёси и была наготове. Кацумата наставлял ее:

– Не поступай необдуманно. Ни при каких обстоятельствах не рискуй собой, если только не будет верного шанса ускользнуть. Находясь рядом с ним, ты имеешь огромную ценность, не лишай нас этого преимущества и не допусти, чтобы на Койко пала тень подозрения.

– Она не будет знать обо мне?

– Только то, что я рассказал ей. То же самое, что известно тебе.

– Тогда она уже вовлечена в этот план, нет? Прошу прощения, я хочу сказать, что если Ёси примет меня, он сделает это из-за нее.

– Решение будет принимать он, а не она. Нет, Сумомо, она не твоя сообщница. Если бы ей довелось узнать о твоих подлинных связях, особенно о Хираге, она бы помешала нам – ей бы пришлось помешать нам.

– Возможная цель? Пожалуйста, в чем заключается моя главная обязанность?

– Быть готовой. Меч, ожидающий, когда им воспользуются, лучше остывшего трупа.

Меча у меня нет, подумала она. Возможно, мне удалось бы выхватить его у одного из телохранителей, если сделать это внезапно. У меня есть три сюрикена с отравленными остриями в узелке, который я всегда держу под рукой, и, разумеется, при мне всегда мой нож, который я ношу за оби. Более чем достаточно, если действовать неожиданно. Ииии, жизнь – очень странная вещь. Удивительно, что мне больше нравится быть самой по себе и иметь свое собственное задание – это так чуждо нашему привычному образу жизни, где ты всегда часть группы, где все думают как один, соглашаются как один; вся наша культура зиждется на всеобщем согласии. Мне нравилось быть частью отряда сиси, и все же…

И все же, если быть честной – «Всегда будь честной сама с собой, Сумомо-тян, – не уставал повторять ей отец, – таков твой путь в будущее, путь вождя», – если быть честной, мне всегда с трудом удавалось сдерживать стремление вести за собой, даже сиси, и силой воли склонять их на верный путь в поступках и мыслях.

Неужели это моя карма, вести за собой? Или она заключается в том, чтобы умереть, ничего не достигнув, ибо поистине глупа та женщина, которая желает быть вождем в мире Ниппона. Странно это – желать невозможного. Почему я такая, почему не похожа на других женщин? Или причина в том, что у отца никогда не было сыновей и он обращался с нами, своими дочерьми, как с сыновьями, говоря нам, чтобы мы были сильными, не склоняли головы под ударами судьбы и никогда не ведали страха. Он даже позволил мне, вопреки совету матери, последовать за Хирагой и его столь же недостижимой звездой…

Она на мгновение села на футонах и тряхнула волосами, пытаясь очистить разум и прогнать из головы все эти новые, не знающие узды мысли, потом опять легла. Но сон не шел к ней, лишь образы Хираги, Койко, Ёси, Кацуматы и ее самой сменяли один другой в ее сознании.

Странно получается с Ёси: «Мы должны убить его и Сёгуна, – говорил Каумата из года в год, так много раз, и Хирага тоже, – не из-за них самих, а из-за того, что они олицетворяют. Власть никогда не вернется к императору, пока они живы. Поэтому они должны умереть, особенно Ёси – он тот клей, который не дает развалиться сёгунату. Наш светоч – сонно-дзёи, мы должны принести в жертву все, чтобы достичь его!»

Жаль убивать князя Торанагу. Жаль еще и потому, что он хороший человек, не злобный и не низкий, не такой, как Андзё, которого я, правда, никогда не видела. Возможно, Андзё тоже добрый человек, и все, что о нем говорят, лишь выдумки завистливых дураков.

За это короткое время я увидела Ёси таким, какой он есть: стремительный в делах и мыслях, добрый, сильный, мудрый и страстный. А Койко? Какая она чудесная, хотя такая грустная, как печально быть такой обреченной.

Помнишь, как она говорила:

– Проклятие нашего Мира состоит в том, что сколько бы ты ни готовила себя, не тренировала, не вооружала решимостью относиться к клиенту просто как к клиенту, наступает время, когда появляется такой, от которого голова твоя становится мягкой, как тело медузы, решимость обращается в пену, а лоно – в огненный шар. Когда такое случается, это пугающе ослепительно ужасно. Ты погибаешь, Сумомо. Если боги благосклонны к тебе, вы умираете вместе. Или ты умираешь одна, когда он уходит, или позволяешь себе жить дальше, только ты все равно уже мертва.

– Я не допущу, чтобы такое случилось со мной, когда я вырасту, – вставила Тёко своим тоненьким голоском, услышав их разговор. – Только не со мной. А вы становились мягкой, как тело медузы, госпожа?

Койко рассмеялась.

– Много раз, дитя, и ты забыла один из наших самых главных уроков: закрывать ушки, когда другие беседуют. Ну-ка, быстро ложись спать.

Стала ли голова Койко мягкой, как тело медузы? Да.

Как женщина, я знаю, что для нее князь Ёси больше чем клиент, как бы тщательно она не пыталась это скрыть. Чем это кончится? Печально. Как печально? Он никогда не возьмет ее к себе в дом.

А я? Неужели и со мной будет то же самое? Да, наверное, да – то, что я сказала князю Ёси, было правдой: у меня не будет другого мужа, кроме Хираги.

– Это правда… – прошептала она вслух, и это вытолкнуло ее наверх из черного водоворота мыслей. – Прекрати, – пробормотала она, следуя детской привычке, воспитанной в ней матерью и ее постоянными увещеваниями: «Думай только о хорошем, маленькая, ибо это Мир Слез, и ты скоро сама узнаешь это. Подумай о чем-то дурном, и в мгновение ока ты рухнешь в бездонную пропасть отчаяния. Думай всегда о хорошем…»

Она сделала над собой усилие и развернула течение своих мыслей: только Хирага придает смысл ее жизни.

Она вздрогнула всем телом, когда ослепительное открытие ворвалась в ее сознание с потрясающей силой реальности: глупости это сонно-дзёи! Всего лишь еще один лозунг. Словно оно способно что-то изменить. Вместо одних у власти станут другие, только и всего. А будут ли новые лучше? Нет, разве что, да, если Хирага станет одним из них, возможно, да, если Кацумата станет одним из них, только, ах, прошу прощения, им никогда не дожить до этого.

Тогда зачем вообще следовать за ними?

Слеза скатилась по ее щеке. Затем, что, когда я думаю о Хираге, голова моя становится мягкой, как тело медузы, а лоно…

На рассвете Ёси выскользнул из постели и вышел в наружную комнату, подоткнув ночную юкату; его дыхание было заметно в холодном воздухе. Койко пошевелилась, увидела, что с ним все в порядке, и снова заснула. В наружной комнате футоны Сумомо и постельное белье уже были аккуратно убраны в ящик у стены, низкий столик стоял, готовый к их завтраку, две подушки аккуратно лежали на своих местах по обе стороны от него.

Снаружи холод чувствовался еще сильнее. Он вступил в соломенные сандалии и прошел вдоль веранды к отхожему месту, кивнул ожидавшему его там слуге, выбрал в ряду свободное ведро и начал мочиться. Струя была тугой и сильной, и это доставило ему удовольствие. Рядом стояли другие мужчины. Он не обращал на них никакого внимания, как и они на него. Ёси лениво направил струю на вечно роящихся здесь мух, не надеясь, впрочем, утопить хотя бы одну из них.

Закончив, он перешел в другую часть нужника и присел на корточки над свободной дырой в скамье. По обе стороны от него сидели еще мужчины и несколько женщин, среди них Сумомо. В своих мыслях он был один, его уши, глаза и ноздри были плотно закрыты от чужого присутствия, как и их – друг от друга.

Эту жизненно важную способность тщательно развивали в нем с самого детства.

– Ты должен работать над этим, как ни над чем другим, малыш, должен, или жизнь твоя будет невыносимой, – вдалбливали ему в голову, как и любому другому ребенку. – Здесь, где мы живем щека к щеке, дети, родители, старики, прислужницы и многие другие в каждом из крошечных домиков, где стены сделаны из бумаги, уединенность приходится создавать в голове, только там она может существовать, и твоя собственная, и это также главный признак вежливости по отношению к другим. Только так ты сможешь сохранять спокойствие души, только так ты сможешь стать культурным, только так ты сможешь сохранить рассудок.

Он рассеянно помахал рукой, отгоняя мух. Однажды, когда он был еще молод, он вышел из себя и набросился на двух или трех мучительниц, донимавших его с противным жужжанием, отчаянно молотя ладонями. И тут же получил шлепок по лицу. Щека горела, но не столько от боли, сколько от стыда за то, что он расстроил мать и ей пришлось применить это наказание.

– Прошу прощения, мой сын, – тихо проговорила она. – Мухи подобны восходу и закату, они будут всегда, за исключением того, что мухи могут стать мучением, если ты позволишь им это. Ты должен научиться не замечать их. Каждый день, так долго, как это будет необходимо, пожалуйста, стой там неподвижно, и пусть они ползают по твоему лицу и рукам. До тех пор, пока не обратятся для тебя в ничто. Они должны стать для тебя ничем, тогда они не заставят тебя разрушить свою внутреннюю гармонию или, что еще хуже, гармонию других людей…

Теперь, сидя здесь, он чувствовал, как мухи время от времени садятся на его спину и лицо. Они не причиняли ему беспокойства.

Он управился быстро. Рисовая бумага была хорошего качества. Чувствуя себя очень бодрым и здоровым, он протянул руки слуге, который полил на них водой. Когда руки были чисто вымыты, Ёси поплескал себе в лицо из другого сосуда, поежился, принял маленькое полотенце, насухо вытерся, вступил на веранду и только здесь сознательно открыл свои органы чувств.

Вокруг него гостиница зашевелилась: нескольких лошадей седлали и чистили, мужчины, женщины, дети, носильщики уже завтракали, шумно болтая, или выходили на дорогу, чтобы отправиться дальше по своим делам, в Киото или оттуда. На общем дворе рядом с главными воротами гостиницы Абэ проверял людей и вооружение. Увидев Ёси, он присоединился к нему.

Поскольку вокруг были люди, он не поклонился, хотя это стоило ему больших усилий. Его кимоно было чистым и аккуратным, и сам он выглядел отдохнувшим.

– Доброе утро. – Он едва успел проглотить готовое сорваться с языка слово «господин». – Мы готовы выехать сразу же, как пожелаете.

– После завтрака. Приготовьте паланкин для госпожи Койко.

– Немедленно. Для лошадей или носильщиков?

– Для лошадей. – Ёси прошел в свои покои и сообщил Койко, что сегодня она не поедет верхом, что он посмотрит, какой путь они смогут проделать за день, и тогда, вечером, примет решение. Сумомо поедет верхом, как обычно.

К вечеру они едва успели добраться до второй за день станции.

Хамамацу

Для ночевки Ёси выбрал гостиницу Журавлей, не самую лучшую и не самую худшую в деревне Хамамацу – живописном скоплении домов и гостиниц по обе стороны Токайдо, славящимся своим саке. Дорога здесь поворачивала вниз, к морю.

Поев по обыкновению в одиночестве, Ёси отправился к Койко – если они ели вместе, то, неизменно следуя обычаю, она почти ни к чему не притрагивалась, намеренно поев заранее, чтобы иметь возможность целиком сосредоточиться на том, чтобы услужить ему как можно лучше. Сегодня вечером он изъявил желание сыграть в го. Это была сложная игра, где нужно было много думать. В нее играли фишками, и она немного напоминала шашки.

Они оба считались хорошими игроками, но Койко была настоящим виртуозом и могла, почти всегда, выигрывать или проигрывать по своему желанию. Это делало игру вдвойне сложной для нее. Он приказал ей никогда не поддаваться ему, но сам проигрывать не умел. Если она одерживала победу в неподходящий день, он мрачнел и обижался. Выигрыш же в один из тех дней, когда все шло из рук вон плохо, мог прогнать с его чела самую темную тучу.

В этот вечер он выиграл. Едва-едва.

– О, владыка, вы разгромили меня! – сказала она. – А я-то думала, что уже побила вас! – Они сидели в ее внутренней комнате, опустив ноги в небольшое углубление под низким столиком, где стояла крошечная жаровня с углями. Поверх столика лежало плотное стеганое одеяло, подоткнутое вокруг них, чтобы удерживать тепло и не пускать внутрь холодный воздух. – Вам достаточно тепло?

– А, спасибо, Койко. Как твоя ноющая спина и ноги?

– О, у меня ничего не болит. Массажистка сегодня была очень хорошей. – Она позвала: – Сумомо, саке и чай, пожалуйста.

Во внешней комнате Сумомо достала бутылочку саке и чайник с другой жаровни, отодвинула сёдзи и внесла их к ним. Она хорошо обслужила обоих, и Койко кивнула с удовлетворением.

– Ты научилась чайной церемонии, Сумомо? – спросил он.

– Да, господин, – ответила она, – но… но, боюсь, мне не хватает умения.

– Князь Ёси – мастер чайной церемонии, – сказала Койко и с благодарностью пригубила саке. Ее седалище и спина болели от долгой тряски в паланкине, бедра – от двух дней верховой езды, а голова – от усилий, которых ей стоил проигрыш со всеми внешними признаками упорной борьбы за победу. Все это она скрывала, вместе с глубоким огорчением по поводу того, как мало проехали они сегодня. Это явно разочаровало его. Но с другой стороны, подумала она, мы оба понимали, что еще один форсированный марш невозможен. Он должен ехать вперед, а я отправлюсь следом. Будет хорошо побыть какое-то время без него. Эта жизнь отнимает слишком много сил, какой бы чудесной она ни была.

Они мирно выпили. Потом он сказал:

– Завтра, рано утром, я двинусь дальше с тридцатью воинами, оставив с тобой десять человек во главе с Абэ. Ты не спеша последуешь за мной в Эдо.

– Разумеется. С вашего позволения, могу я ехать так быстро, как это только возможно.

Он улыбнулся.

– Это порадовало бы меня, но только в том случае, если у тебя не будут болеть ни тело, ни душа, когда ты прибудешь.

– Даже если и будут, ваша улыбка излечит меня в один миг. Еще одну партию?

– Да, но не в го!

Она рассмеялась.

– Тогда я должна приготовиться.

Она встала и вышла в соседнюю комнату, задвинув сёдзи за собой. Он слышал, как она заговорила с Сумомо, но не стал прислушиваться к их беседе. Его ум был занят завтрашним днем, Эдо и гайдзинами.

Голоса замерли, когда обе девушки вышли. Он допил саке, смакуя вино, потом прошел в самую дальнюю комнату, где на безупречно чистых татами лежали футоны и стеганые покрывала. Зимние пейзажи и цвета были здесь главными украшениями. Он снял свою утепленную юкату, поежился и скользнул под пуховое одеяло.

Когда Койко вернулась, он услышал, как она походила немного туда-сюда во внешней комнате, потом вошла к нему и направилась прямо в ванную, где стояли сосуды с водой, на случай, если они понадобятся ночью, кувшины с питьевой и другие – для мытья.

– Я отослала Сумомо спать во внешней комнате, – крикнула она ему, – и попросила Абэ поставить снаружи охранника с приказом не беспокоить вас до рассвета.

– Зачем ты это сделала?

Она вернулась в комнату.

– Это наша последняя ночь на какое-то время – я упомянула ему, что не поеду с вами утром, – и я хотела, чтобы вы были безраздельно моим. – Кимоно упало к ее ногам, она медленно выступила из него и уютно устроилась у него под боком.

Хотя он много раз видел ее нагой, много раз испытывал прикосновение ее тела и много раз спал с ней, эта ночь была во много раз лучше всех, что были раньше.

Киото

Во дворце Киото один из шпионов главного канцлера постучал в дверь его спальни, разбудив Вакуру, и протянул ему трубочку с посланием, которая привязывалась к почтовому голубю.

– Только что перехвачено, господин.

Крошечный цилиндр был адресован главному придворному советнику бакуфу, Сайто, и запечатан личной печатью тайро Нори Андзё. Вакура поколебался мгновение, потом сломал печать длинным накрашенным ногтем.

Андзё послал голубя на рассвете:

Вождь гайдзинов нагло отказался подчиниться приказу императора оставить Иокогаму, и они готовятся к вторжению. Подготовьте приказ о всеобщей мобилизации на подпись императору. Затем срочно разошлите его копии всем даймё. Подготовьте все для немедленного возвращения Сёгуна Нобусады, который возглавит наши войска. Принцесса Иязу может, предпочтительно должна, остаться в Киото. Князя Ёси официально просят немедленно возвратиться.

Главный канцлер ненадолго задумался, высокомерно решил, что распоряжения Сайто будут отменены и императору посоветуют никогда не подписывать приказа о мобилизации. С большой острожностью он поместил послание внутрь цилиндра и запечатал его своим тайным дубликатом печати.

– Верните на место, позаботьтесь, чтобы оно было доставлено, – распорядился он и, оставшись один, усмехнулся. Война! Хорошо. Андзё был идеальным выбором на должность тайро. Все они захлебнутся в собственной моче, вместе со всеми гайдзинами, и Ёси, и всеми остальными.

Кроме принцессы. Она останется, чтобы стать вдовой – чем скорее, тем лучше.

39

Деревня Хамамацу

Понедельник, 8 декабря

Сумомо проснулась задолго до первых лучей солнца. Ее мучили кошмары. Она больше не ехала по Токайдо с Койко и князем Ёси, она снова была в Киото, солдаты бакуфу под командой Абэ загоняли ее в ловушку, в горящий дом сиси, кругом кровь, жуткие крики, сухой треск мушкетов, в панике она протискивалась вперед узким подземным ходом, вслед за Такедой и Кацуматой, она едва помещалась в нем, пробираясь ползком за ними следом, стены, пол, потолок надвигались, царапая ее, становясь все уже. Не хватало воздуха, пыль набивалась в нос, в рот, не давая дышать. Перед ее лицом дергались ноги Такеды, который пыхтя и извиваясь полз впереди, кто-то или что-то ползло сразу вслед за ней, потом Такеда превратился в Ёси, который стал пинать ее, остановил, потом пропал бесследно – и ничего впереди, кроме разверстой могилы.

Когда биение сердца утихло и предметы вокруг стали приобретать очертания в приглушенном свете масляной лампы, она увидела, что один из стражников наблюдает за ней со своих футонов, разложенных рядом. Прошлой ночью она сопровождала Койко, когда та разговаривала с Абэ, и он сказал ей, чтобы она легла спать в этой общей комнате, места с одной стороны было достаточно – это совершенно всех устроило. Комната была отведена четырем самураям, двое из них спали, двое несли службу. Там она приготовила себе постель, но уснуть не могла; мысли ее были в смятении, потому что она слышала, как Ёси сказал Койко, что они не поедут с ним дальше, а потом слышала, как Койко сказала Абэ:

– Князь Ёси решил, что с завтрашнего дня я, и все, кого он оставляет со мной, будут двигаться без спешки.

– Какие приготовления он хочет, чтобы были сделаны, госпожа?

– Кажется, он сказал, что хочет оставить вас и еще десять человек, чтобы проводить меня до Эдо, прошу прощения, что буду вам обузой.

– Это не труд для меня, госпожа, если он будет в безопасности.

В безопасности и недосягаем, подумала тогда Сумомо, растерявшись от такого неожиданного поворота событий. До Эдо еще далеко, столько всего может пойти не так.

В конце концов, она уснула. И ей приснился сон. Обычно она не видела снов. Последнее, что она делала вечером и первое – утром, это всегда читала молитву Будде, Наму Амида Буцу, просто называла имя Будды Амиды, чего было достаточно, если имелся бог, которому можно было молиться. Вчера ночью она забыла. Сейчас, она про себя произнесла эти слова и закрыла глаза.

Через мгновения она снова оказалась в убежище сиси.

Это было самое страшное, что она пережила в жизни, внезапное нападение, ружейный огонь через стены, и в тот же миг голова юноши рядом с ней разлетелась на куски, парень даже не успел крикнуть, зато закричали другие, отчасти в панике, отчасти от боли, пули сыпались на них со всех сторон, Кацумата, парализованный на долю секунды, потом направляющий оборону, приказывающий одним прорываться через передний выход, другим – через задний. Обе вылазки кончились неудачей, остатки отрядов оттеснили назад в дом, а она не знала, где спрятаться, уверенная, что все кончено, снова раздались выстрелы, опять крики и кровь, и это конец, Наму Амида Буцу, Наму Амида Буцу, потом чьи-то руки грубо схватили ее, толкнули в тесный лаз вслед за Такедой – который, неистовствуя, оттащил кого-то с дороги, как Кацумата до него оторвал от лаза кого-то еще – а ее спаситель-сиси, чьего лица она так и не увидела, был в свою очередь убит, и последовала схватка, которая помешала бежать остальным, пока не стало слишком поздно.

Каким-то чудом из этой наполненной ненавистью тьмы – на свежий воздух. Потом – дальше, их паническое бегство не прекращалось ни на минуту, пока Кацумата, хватая ртом воздух и сжимая рукой грудь, разрывавшуюся от боли, не привел их к самому последнему убежищу. Задней двери резиденции Вакуры.

Там был немедленно созван военный совет сиси.

– Я предлагаю всем рассыпаться на время, – сказал Кацумата. – Мы перегруппируем силы и встретимся весной, в третий или четвертый месяц. Весной мы начнем новое наступление.

– Зачем ждать? – спросил кто-то.

– Затем, что нас предали, затем, что среди нас есть шпион. Среди нас или среди наших покровителей. Нас предали. Мы должны рассыпаться и затаиться.

Так они и сделали.

– Сумомо, ты отправишься к Койко…

Но до этого ее потрясение было велико: слезы невольно струились из глаз, сердце начинало учащенно биться, паника снова овладевала ею в мгновение ока.

– Это пройдет, Сумомо, – заверил ее Кацумата.

Он опять оказался прав. Он дал ей настой, который помог ей уснуть и успокоил ее. К тому времени, когда она встретилась с Койко, она уже была такой же, как раньше, почти, но не совсем.

– Если почувствуешь, что страх возвращается, просто выпей маленький глоточек лекарства, – сказал он ей. – Через неделю-две все пройдет бесследно. Всегда помни, сонно-дзёи ты нужна во всем своем совершенстве…

Она очнулась ото сна, вся в поту, ею снова овладевал страх. Утро еще не наступило. Она вытянула руку, ища узелок рядом с головой, в котором хранилась бутылочка с лекарством. Но узелка там не было. Она не захватила его с собой, когда меняла комнаты. Ну и ладно, подумала она, он мне не нужен, я могу обойтись и без него.

Она повторила это несколько раз, ворочаясь на постели; лоскутные одеяла намокли от пота и прилипали к телу. Тут она заметила, что стражник по-прежнему наблюдает за ней.

– Дурные сны, neh? – прошептал он; голос его звучал мягко.

Она молча кивнула.

– Я мог бы принести тебе хорошие сны. – Он приоткрыл свое одеяло, приглашая. Она покачала головой. Он пожал плечами, отвернулся и забыл о ней, считая, что она совершает большую глупость, отказываясь от такого удовольствия. Ничуть не обиженная, она тоже повернулась к нему спиной. Все это лишь самую малость позабавило ее. Ее рука нащупала нож в ножнах у нее на поясе. Прикосновение к нему дало ей то успокоение, в котором она нуждалась. Последнее Наму Амида Буцу.

Она закрыла глаза и уснула без сновидений.

Койко проснулась и лежала, нежась, под пуховым одеялом. Еще не рассвело. Ёси мирно спал рядом с ней. Ей было приятно просто лежать вот так, словно уплывая куда-то, и знать, что не придется терпеть еще один день мучений в паланкине, где ее кидало от стенки к стенке из-за неподобающей спешки. Она чувствовала себя прекрасно еще и потому, что ее ночь прошла спокойно. Ёси спал крепко. Иногда короткий легкий всхрап сотрясал его тело, но это ее не беспокоило.

– Тренируйте ваши уши, дамы, – беспрестанно поучала всех майко в школе старая куртизанка, скалясь беззубым ртом, – ваша жизнь, когда вы станете работать, будет проходить со стариками. Все мужчины храпят, но старики храпят по-настоящему, зато старики и платят по-настоящему – молодые лишь срывают ваши цветы и храпят в свое удовольствие.

Изо всех мужчин, с которыми она спала, Ёси был самым мирным и безмятежным во сне. И самым трудным, когда бодрствовал. Трудно было всегда оставаться на полшага впереди него. Трудно было его удовлетворить. Не физически. Физически он был силен и опытен и, несмотря на все ее умение оставаться безучастной в объятиях мужчины, ему удавалось увлекать ее за собой и она тоже, в большинство вечеров, достигала ослепительного наслаждения.

Кацумата был больше похож на волшебника. Он ласкал ее воображение и мысли, волнуя ее сильнее, чем она могла себе представить. Он приходил в восторг, когда она развивала в себе какое-нибудь новое умение – как, например, настраивать свой слух на то, чтобы слышать непроизнесенные слова:

– Вот где хранится самое драгоценное знание, самые важные его части, знаки опасности, или безопасности, или того, что прячется в самом глубоком тайнике самого потаенного сердца. Помни, каждый из нас в этом мире, и мужчины и женщины, имеют три сердца, одно – открытое всему миру, другое – своей семье и третье – только самим себе. Некоторые люди имеют шесть сердец. Ёси является одним из таких. Он – твоя цель, он должен бежать за тобой, как собака по следу зверя.

Она беззвучно хохотнула про себя, вспомнив, как сказала тогда, что князь Ёси совершенно недосягаем, а Кацумата улыбнулся в ответ своей особой улыбкой и сказал, что ей надо набраться терпения:

– Времени у тебя достаточно. Тебе восемнадцать лет, и я уже немногому могу научить тебя. Ты должна начать расти сама. Подобно любому серьезному ученику, следуй самому главному правилу всех, кто учится: воздай своему учителю тем, что сочти своим долгом превзойти его! Будь терпелива, Койко, в нужное время твоя мама-сан и я позаботимся, чтобы князь Ёси узнал о тебе…

И они сдержали обещание. Не прошло и года после того разговора. Первое приглашение в замок шесть месяцев и пять дней тому назад. Колотящееся сердце и страх, что у нее ничего не получится, хотя страх этот не был настоящим. Она была готова и выполнила свой долг перед учителем.

Но достаточно ли я направляю Ёси? Я знаю, что я сама, мое общество, мой ум доставляют ему удовольствие. Куда я должна привести его? Кацумата никогда не говорил об этом, лишь повторял, что это станет ясно со временем.

– Сонно-дзёи сводит все воедино. Привяжи князя Ёси к себе. Помоги ему измениться. Постепенно ты поможешь ему еще больше склониться на нашу сторону. Никогда не забывай, он не враг, напротив, он нам жизненно необходим, он возглавит новое бакуфу из преданных самураев в качестве тайро – нам уже больше не будет нужен ни сёгун, ни сёгунат, а наш новый постоянный Совет самураев станет помогать ему…

Интересно, на что будет похожа жизнь в этом новом веке, если мне суждено его увидеть, подумала она, наслаждаясь теплой постелью. Теперь, как мне быть с Сумомо?

Было совершенно необязательно отсылать ее в другую комнату – ее присутствие в соседней комнате не имело никакого значения, она не стала бы слушать страстные стоны и вскрики или биение двух тел, слившихся воедино. Причина была не в этом. Когда Ёси тихо сообщил Койко, что она не поедет с ним дальше, ей показалось, будто она услышала какой-то шорох во внешней комнате, словно Сумомо пододвинулась ближе и действительно пыталась подслушать, о чем они говорят – поразительное нарушение их уединения и верх плохих манер.

Только злонамеренная вертихвостка решилась бы на такое, подумала она. Или шпионка. Ах! Может быть, Кацумата хладнокровно ведет еще одну из своих бесконечно сложных игр внутри других игр, используя меня, чтобы подсадить сюда шпиона, который присматривал бы за моим Торой-тяном и мной? Я займусь ею завтра, а пока она может лечь спать в другом месте.

После того как она договорилась об этом, сказав Сумомо лишь, что князь Ёси предпочел, чтобы они остались одни, она вернулась и быстро осмотрела узелок Сумомо, сама не зная почему, ибо не была до конца уверена, что девушка в самом деле пыталась шпионить за ними.

Ничего необычного она не обнаружила. Немного одежды, бутылочка с каким-то лекарством, больше ничего. Аккуратно сложенное дневное кимоно было обыкновенным и заслуживало лишь беглого взгляда. Она с облегчением завязала узел. Что же касается бутылочки… конечно же, это не мог быть какой-нибудь яд.

Прежде чем присоединиться к Ёси, она решила убедиться в этом. Сумомо выпьет немного. Никогда не мешает предусмотреть возможную опасность. Ёси сказал как-то раз:

– Вот что убило Утани. Он не расставил часовых как положено.

Прошу прощения, Утани убило сообщение о его ночном свидании, шепотом переданное моей горничной из казарм, где жили самураи, которое я позволила ей передать дальше, Мэйкин, которая известила Хирагу. Интересно, как поживает теперь Хирага? Как клиент, за те два раза, что он был клиентом, когда мне исполнилось шестнадцать, он был не лучше и не хуже всех безликих прочих, но как сиси он не знал себе равных. Любопытно…

Ёси засопел во сне, но не проснулся. Ее рука легко коснулась его, окунувшись в его тепло. Спи, мой дорогой, ты приносишь мне больше удовольствия, чем я смею признаться себе, подумала она, потом ее мысли вернулись к прошлому.

Любопытно, что я помню всего два лица из всех: только Кацумату и Хирагу. Любопытно, что меня воспитали быть дамой князя Торанаги Ёси – некоторое время. Какая я счастливица. Год, возможно, два, никак не больше трех, и я выйду замуж. Тора-тян выберет его для меня. Кто бы он ни был, он будет самураем. Ииии, сколько у меня будет сыновей? Старая гадалка сказала, три сына и две дочери, китайский монах – два сына и две дочери.

Она улыбнулась про себя. О, я буду так мудро управлять домом моего мужа и буду так добра к сыновьям и так строга с дочерьми, но все равно они выйдут замуж за самураев.

Она проснулась на несколько секунд раньше Ёси. Он поднялся мгновенно: только что он еще спал, и вот уже стоит готовый к новому дню. Она помогла ему надеть его теплую юкату, потом плотно запахнулась в кимоно, отодвинула для него сёдзи в своей комнате, потом в другой, села на колени и помогла ему обуться в соломенные сандалии. Стражник собирался поклониться, вовремя опомнился и еще раз осмотрел все вокруг, пока Ёси шел к отхожему месту.

Сумомо сидела на коленях рядом с дверью и терпеливо ждала. Рядом с ней сидела прислужница с жаровней, чайником и подносами с завтраком.

– Доброе утро, госпожа. Сегодня холодное утро, позвольте приготовить вам чай?

– Да, да, пожалуйста, Сумомо, быстро-быстро. Закрой дверь, очень холодно. – Койко заторопилась во внутренние комнаты, бросив на ходу: – Мы выезжаем позже утром, Сумомо. Тогда и переоденемся в дорожное платье.

– Да, госпожа. – Сумомо все еще стояла в наружных дверях, пытаясь справиться с шоком. Она сразу заметила, что ее узелок лежит не на месте; узел, связывающий концы квадратного куска шелка, завязан не совсем так, как это делала она. Ее дневное кимоно по-прежнему лежало сложенное рядом, но было видно, что и его тоже трогали.

Чуть дыша, она дождалась, когда прислужница вышла, потом развернула кимоно. Когда ее пальцы нащупали сюрикены, спрятанные в потайном кармане в рукаве, сердце ее начало биться снова.

Хотя постой, подумала она, и кровь бросилась ей в лицо, только то, что они все еще здесь, еще не означает, что их никто не видел. Не паникуй! Думай! Кто стал бы обыскивать мой узелок здесь и почему? Вор? Никогда! Абэ? Стражник? Койко? Ёси? Если бы это был один из них, то я уже была бы мертва или, по крайней мере, связана и отвечала бы на вопросы и…

– Сумомо, чай уже готов?

– Да, я иду, госпожа…

Торопливо, холод еще больше подгонял ее, она надела кимоно поверх ночной юкаты – она уже сделала первое умывание рано утром, почистила зубы и расчесала волосы, которые по-прежнему были заплетены в традиционную косу – повязала оби, переложила туда нож в ножнах, и все это время ее мозг работал с предельной быстротой. Был ли это кто-то из них? Может быть, обыск не был достаточно тщательным? Он мог не заметить сюрикены, это не трудно, если не искать их специально. Может быть, искавший не имел опыта в таких делах? Койко? Зачем ей обыскивать мои вещи теперь? Разумеется, это было сделано другими прислужницами, когда я впервые появилась у нее, – сюрикены Сумомо тогда носила с собой.

Пока мысли сменяли одна другую в ее голове, она поставила разогревать рисовую кашу, приготовила чай и отнесла чашку в ванную, где Койко заканчивала мыться из ведер с горячей водой, в которую для аромата были добавлены цветочные настойки. Воду доставили на рассвете через маленький люк, чтобы не пролить ни капли и не потревожить гостей. Ночные вазы убрали тем же способом.

– Я надену коричневое кимоно с карпом, – сказала Койко, с благодарностью делая глоток: нежную кожу стягивало на холодном воздухе, как она ни заставляла себя притворяться, что холода не существует, – и золотистый оби.

Сумомо поспешила выполнить приказание, хотя сердце у нее все еще сжималось от тревоги. Она принесла требуемое и помогла ей одеться.

Когда оби был завязан к ее удовлетворению, Койко села на колени на один из футонов. Сумомо расположилась позади нее и принялась расчесывать ее сияющие, длиной до пояса волосы.

– Да, так хорошо, Сумомо, у тебя уже получается, только, пожалуйста, движения должны быть более длинными и ровными.

Снаружи звуки просыпающейся гостиницы становились все громче. Служанки, солдаты, постояльцы перекликивались друг с другом. Послышался голос Абэ, потом Ёси. Обе женщины прислушались, но слов не разобрали. Голоса стали удаляться.

– Еще двадцать движений щеткой, а потом я поем и выпью еще чашку чая. Ты голодна?

– Нет, госпожа, благодарю вас, я уже поела.

– Ты хорошо спала? – спросила Койко, уловив натянутость в ее голосе.

– Нет, госпожа Койко. Прошу прощения, что докучаю вам своими бедами, но иногда мне бывает трудно уснуть, а потом, когда я засыпаю, мне снятся дурные сны, – откровенно ответила Сумомо, все еще думая о своем. – Врач дал мне немного успокаивающего лекарства. Я забыла взять его с собой, когда переходила в другую комнату.

– А, вот как? – Койко скрыла свое облегчение. – Возможно, тебе следует принять его прямо сейчас.

– О, но это может подождать и…

– Пожалуйста, я настаиваю. Очень важно, чтобы ты была спокойна.

Послушно и с благодарностью Сумомо достала маленькую бутылочку. Ее никто не открывал. Она сделала глоток и снова закрыла ее пробкой. Почти тотчас же внутри нее начало разливаться тепло.

– Благодарю вас, госпожа, – сказала она и вернулась к прерванному занятию.

После горячей рисовой каши и маринованных овощей, нескольких кусочков запеченого угря в горько-сладком соусе и рисовых ролов Койко сказала:

– Пожалуйста, сядь, Сумомо, и налей себе чаю.

– Благодарю вас, госпожа.

– Князь Ёси решил, что я не должна больше сопровождать его, а последую за ним в паланкине с более умеренной скоростью.

– Некоторые из стражников говорили об этом, пока я ожидала вас. Все будет готово, когда бы вы ни пожелали ехать.

– Хорошо. – Теперь, когда Койко узнала правду о бутылочке, она чувствовала себя гораздо спокойнее, но это не изменило ее решения быть осторожной – ее долг перед Кацуматой был уже выполнен. – Ты теперь благополучно выбралась из Киото, – мягко произнесла она, и в животе у Сумомо похолодело. Если бы не эликсир, она бы ударилась в панику. – Нам пора расстаться, Сумомо. Сегодня. У тебя есть деньги?

– Нет, госпожа. – Сумомо постаралась, чтобы голос ее звучал совсем обычно. – Но не будет ли возможно…

– Тебе не о чем беспокоиться, денег я тебе дам. – Койко улыбнулась, неправильно истолковав ее смятение, и твердо продолжала: – Твои бумаги в порядке?

– Да, но могу я оста…

– Так будет лучше для нас обеих. Я продумала каждую возможность. Будет лучше, если я отправлюсь дальше одна. Ты можешь остаться здесь, или вернуться к себе домой в Сацуму – я бы посоветовала именно это, – или самостоятельно добираться до Эдо.

– Но, пожалуйста, нельзя ли мне остаться с вами?

– Будет разумно, если ты поедешь дальше своей дорогой – разумеется, ты понимаешь, что я оказала твоему опекуну самую большую из услуг, когда приняла тебя. Теперь ты в безопасности, – доброжелательно сказала она.

– Но… но что вы станете делать, у вас ведь нет прислужницы. Я хочу служить вам и…

– Да, и ты справлялась очень хорошо, но я без труда смогу нанять кого-нибудь. Пожалуйста, не беспокойся об этом. Теперь скажи, ты вернешься в Киото? – Когда Сумомо промолчала в ответ, лишь тупо глядя перед собой, она мягко спросила: – Что твой опекун сказал тебе делать, когда ты расстанешься со мной?

– Он… он не сказал.

Койко нахмурилась.

– Но, разумеется, у тебя должен быть какой-то план.

– О да, госпожа, – ответила Сумомо, потрясенная и еще больше взволнованная – ее рот говорил сам по себе: – он сказал мне, что я должна оставаться с вами до Эдо. Потом… потом, если таково будет ваше желание, я должна была оставить вас.

– И куда ты должна была пойти?

– К… к Ода-саме.

– Да, это понятно, но где это в Эдо.

– Я точно не знаю. Позвольте налить вам е…

– Ты не знаешь точно, Сумомо? – Койко нахмурилась еще больше. – А есть еще какая-нибудь семья, в которую ты можешь пойти, если его там нет?

– В общем, да, есть одна гостиница, они будут знать, где он, или там будет записка для меня, но я клянусь, что не буду вам обузой в путешествии, совсем нет, я так многому учусь у вас…

Чем больше Койко слушала, как девушка торопливо пытается убедить ее – глупо, подумала она, ведь ей должно быть ясно, что я уже приняла решение, – тем меньше ей нравилось то, что она слышала, и тем больше ее тревожила взволнованность Сумомо и то, как та говорила, уставив глаза в пол.

Она закрыла уши, перестав слушать ее доводы, и использовала это время, чтобы самой собраться с мыслями. Мысли эти становились все более зловещими.

– Твой опекун, он тоже будет в Эдо?

– Я не знаю, прошу прощения. Пожалуйста, позвольте мне налить вам еще…

– Этот Ода-сама родом из Сацумы… он служит в гарнизоне дворца Сацумы?

– Нет. – Сумомо обругала себя, она должна была ответить «я не знаю». – Сацу…

– Тогда что он делает в Эдо?

– Я не знаю, госпожа, – смешавшись, ответила Сумомо, ее ум не успевал за вопросами Койко, с каждой секундой она становилась все растеряннее. – Я не видела его почти год, то есть… мне сказали, что он будет в Эдо.

Койко сверлила ее взглядом. Ее голос стал резким.

– Твой опекун сказал, что этот Ода-сама сиси, поэтому он… – Она не договорила. С этим словом, произнесенным вслух, огромность того, что она сделала, чем рискнула, согласившись взять эту девушку с собой, захлестнула ее, подобно гигантской волне. – Сиси считают князя Ёси своим первым врагом, – простонала она, – если он враг, зна…

– Нет, госпожа, он не враг, он – нет, только Сёгунат, бакуфу, они враги, он выше этого, он не враг, – страстно заговорила Сумомо, ложь далась ей легко, потом добавила, не успев остановиться вовремя: – Кацум… мой опекун много раз говорил об этом всем нам.

– Всем вам? – Лицо Койко стало белым как мел. – Наму Амида Буцу! Ты одна из его учеников! – Кацумата говорил ей, что готовил нескольких избранных молодых женщин как воинов своего боевого отряда. – Он… он обучал и тебя тоже?

– Я всего лишь смиренная сторонница движения, госпожа, – ответила Сумомо, отчаянно пытаясь взять себя в руки и сохранять выражение лица спокойным.

Койко повела головой, не веря своим ушам, ее мозг отказывался работать, блистательный мир, в котором она жила несколько минут назад, рассыпался в прах.

– Так ты одна из них, да, одна из них!

Сумомо не мигая смотрела на нее, не зная, как избежать этой ямы, которая вдруг разверзлась перед ними обеими.

– Госпожа, прошу вас, давайте спокойно все обсудим. Я… я не угроза для вас, как и вы для меня, давайте согласимся на этом. Я поклялась защищать вас, и я буду вас защищать, и князя Ёси, если понадобится. Позвольте мне ехать с вами. Клянусь, я оставлю вас сразу же, как только мы достигнем Эдо. Пожалуйста. – Она продолжала смотреть на Койко, словно пыталась взглядом подчинить ее своей воле и заставить согласиться. – Вы никогда не пожалеете о своей доброте. Пожалуйста. Мой опекун попросил вас об услуге всей жизни. Пожалуйста, я буду служить вам…

Койко почти не слышала слов. Она смотрела на нее, как мышь на приготовившуюся к броску кобру. Ни одной мысли не осталось в ее голове, кроме одной: как спастись, как превратить все это в сон. Или это сон? Приди в себя, твоя жизнь лежит на чаше весов, больше чем твоя жизнь, ты должна мыслить здраво.

– Отдай мне свой нож.

Сумомо не колебалась. Ее рука скользнула в складки оби, и она протянула Койко нож в ножнах. Койко приняла его так, словно он был раскален докрасна. Не зная, что с ним делать дальше – всякое оружие было запрещено в Плывущем Мире, и раньше она никогда не держала в руках смертоносного клинка, не имела своего и не испытывала в нем нужды, – она засунула его в свой оби.

– Что тебе нужно от нас? Зачем ты здесь? – Ее голос был едва слышен.

– Только затем, чтобы путешествовать с вами, госпожа, – ответила Сумомо, словно разговаривала с ребенком, не сознавая, что и ее лицо побелело. – Только, чтобы путешествовать с вами, никакой другой причины нет.

– Ты была среди убийц, напавших на Сёгуна Нобусаду?

– Конечно, нет, я всего лишь простая сторонница, друг…

– Но это ты была тем шпионом, который нашептал, что мой господин собирался покинуть казармы, чтобы встретиться с Огамой – это была ты!

– Нет, госпожа, клянусь вам. Я уже сказала вам, что он не враг, это был какой-то сумасшедший-одиночка, не кто-то из нас, я опять повторя…

– Тебе придется оставить меня, ты должна, – чуть слышно произнесла Койко. – Пожалуйста, уходи. Пожалуйста, уходи сейчас же, пожалуйста. Быстро.

– Нет никаких причин тревожиться или бояться. Никаких совершенно.

– О, но я боюсь, я в ужасе, в ужасе от того, что кто-то должен… должен обличить тебя, а Ёси… – Эти слова словно повисли в воздухе между ними. Их взгляды сомкнулись. Воля сверкала в глазах Сумомо, Койко, беспомощная, сгибалась перед изливавшейся из них силой. Казалось, они обе постарели. Сердце Койко разрывалось от того, что она могла быть настолько наивна и что ее идол так зло использовал ее; Сумомо же была в бешенстве от того, что оказалась такой глупой и не согласилась уйти сразу же, как только эта всюду сующая свой нос шлюха заговорила об этом. Дура, какая же я дура, думали обе.

– Я сделаю, как вы скажете, – тихо произнесла Сумомо. – Я уеду, даже если…

Содзи отодвинулись в сторону. В комнату весело вступил Ёси, направляясь во внутренние покои. Оцепенение разом спало с них обеих. Они торопливо поклонились. Он остановился на полпути, все его чувства кричали ему об опасности.

– Что здесь происходит? – резко спросил он. Он заметил страх, промелькнувший на их лицах, прежде чем они склонились в поклоне.

– Ни… ничего, повелитель, – ответила Койко, приходя в себя, в то время как Сумомо поспешила к жаровне, чтобы принести свежего чая. – Хотите выпить чая, позавтракать, быть может?

Он переводил взгляд с одной женщины на другую.

– Что-здесь-происходит? – медленно повторил он, и слова его были как ледяные иглы.

Сумомо смиренно опустилась на колени.

– Мы… мы просто так сожалели о том, что не едем с вами, повелитель. Все дело только в этом, только в том, что госпожа Койко так опечалена. Позвольте мне подать вам чай, повелитель?

Молчание сгустилось. Его кулаки сжались на бедрах, лицо окаменело, голые ноги плотно стояли на татами.

– Койко! Отвечай-мне-немедленно!

Губы Койко зашевелились, но ни слова не слетело с них. Сердце Сумомо остановилось, потом молотом застучало в ушах, когда Койко, пошатываясь, поднялась на ноги, слезы закапали у нее из глаз, и она сбивчиво забормотала:

– Видите ли, она… это правда, но она не совсем та…

В тот же миг Сумомо оказалась на ногах, ее правая рука нырнула в рукав и в пальцах блеснул сюрикен. Увидев его, Ёси сжал зубы. Ее рука поднялась для броска – он был безоружен, открытая мишень для нее, его мечи остались во внутренней комнате. Он тут же метнулся влево, надеясь, что этот ложный выпад собьет ее с толку, готовясь броситься на нее и не спуская глаз с ее поднятой руки. Она осталась недвижима, нацелилась ему в грудь и изо всех сил бросила.

Стальной круг с острыми зубцами, вращаясь, полетел через комнату. Ёси отчаянно выгнулся и повернулся на месте. Один из зубцов зацепил край его кимоно, прорезал ткань, но тела не коснулся и исчез, оставив дыру в сёдзи и с глухим «тваккк» вонзившись в одну из стоек внутренней комнаты. Ёси, потеряв равновесие от сделанного неимоверного усилия, врезался в стену и осел на пол.

На одно короткое мгновение все словно замедлилось, как во сне…

Сумомо бесконечно долго опускала руку в рукав за вторым сюрикеном, видя только великого врага, беспомощно лежащего перед ней, и его скудоумную шлюху, которая стала причиной этого ненужного завершения всего и теперь смотрела на нее, разинув рот, живое воплощение страха, но сама страха не испытывала, только окрыляющий восторг, уверенная, что поднялась до своего зенита, до того мига, ради которого была рождена и к которому готовилась всю жизнь, и что сейчас она, непобедимый боец сиси, одержит великую победу и, погибнув, будет жить в легендах вечно…

Койко стояла парализованная, в ужасе от того, что ее богоподобный гуру предал ее, кормил ее одной только ложью, и эта девушка такая же обманщица, и из-за них происходит этот чудовищный заговор: ее покровитель умрет, но даже если и не умрет, она опозорена и ее ждет смерть либо от его руки, либо от руки его телохранителя, все в этой жизни теперь напрасно, никогда ей не выйти замуж за своего самурая, никогда не иметь сыновей, лучше покончить с этим быстро и своею рукой, чем быть прирезанной ими, но как, как, и тут она вспомнила о ноже Сумомо…

Ёси на полу, вытягивая шею, повернул голову, отчаянно пытаясь увидеть, куда будет направлен следующий сюрикен, подтягивая под себя ноги для броска вперед, который он должен был совершить или умереть; его мозг разрывался при мысли, что он столько времени согревал в своих объятиях гадюку, потом его глаза нашли руку Сумомо со вторым сюрикеном – сколько их у нее? – ее губы растянулись, обнажив белоснежные зубы…

Короткий миг неподвижности миновал.

Сумомо замерла, в упоении от подвига, который сейчас свершится, но это длилось слишком долго, и она увидела, как Койко вышла из оцепенения и в ее руке появился нож. Инстинктивно она поменяла цель, опомнилась, заколебалась, снова прицелилась в Ёси и начала бросок, но в этот миг Койко метнулась вперед, запуталась в своем кимоно и с размаху упала по направлению к ней.

Вращающийся сюрикен вонзился в грудь Койко, она вскрикнула, и это дало Ёси время броситься снизу на Сумомо. Он поймал ее за щиколотку и повалил на пол, его стальные пальцы метнулись к ее горлу, но она был подобна угрю и увернулась, натренированная в боевых искусствах. Ее рука шарила в рукаве в поисках последнего сюрикена, но прежде чем она успела нащупать его, он вцепился в ее кимоно и оторвал половину рукава, помешав ей. Она снова вывернулась из его рук и в мгновение ока вскочила на ноги, но теперь и он тоже был на ногах.

Она тут же издала пронзительный боевой клич, от которого кровь стыла в жилах, вскинула руку и сделала бросок. Он оцепенел, сочтя себя мертвым, но рука ее была пуста, замах был ложным, последний сюрикен все еще болтался где-то в оторванном рукаве.

Она пыталась отыскать его, когда сёдзи рывком отодвинули и на пороге появился стражник.

– Быстро, – крикнула она, показывая на Койко, которая стонала и корчилась на полу, отвлекая его и командуя, что делать. Когда телохранитель прыгнул вперед, она выхватила его длинный меч из ножен, и рубанула им с размаху, ранив его, и в следующий миг повернулась к Ёси. Но тот успел отпрыгнуть назад, перескочил через трепещущее тело Койко, лежавшей ничком, и бросился во внутреннюю комнату к своим мечам, проломившись через сёдзи напрямик. Сумомо яростно преследовала его.

Его меч с коротким шипением вылетел из ножен. Он повернулся, с бешеной силой парировал первый удар и повернулся в тесной комнатке. Сумомо бесстрашно атаковала его снова, и снова ее удар был отбит; Ёси тем временем оценивал ее, а она – его. Еще один обмен молниеносными ударами – она была столь же умелым мастером меча, как и он.

Теперь напал он, и тоже безуспешно. Они разошлись и двинулись по кругу, потом она выскочила через сёдзи, ища больше пространства. Он следовал за ней по пятам. Они опять двинулись по кругу, выискивая слабое место в обороне противника. Снаружи раздались крики. К комнате сбегались стражники; тело раненого самурая наполовину закрывало вход. Понимая, что времени у нее мало, Сумомо усилила натиск, сделала выпад, потом повернулась, встав спиной к двери, и их мечи заработали, парируя и нанося удары. Ёси развернулся, заставив ее опять пойти по кругу, но упустив при этом инициативу.

Он увидел Абэ, набегавшего на нее со спины с поднятым мечом, и прорычал:

– Нет! Оставь ее мне. – И едва не лишился головы, отступив во временном беспорядке.

Абэ послушно остановился. Еще одна яростная схватка, к которой Ёси едва успел обрести равновесие. Противники были достойны друг друга; Ёси намного превосходил девушку силой, хотя и не имел такой практики.

Их клинки сомкнулись. Она быстро отступила на шаг, понимая, что он обязательно возьмет верх в таком единоборстве, сделала обманное движение и слепо ринулась вперед, отбросив всякие правила. Ее меч вонзился ему в плечо. Этот выпад покалечил бы менее искушенного бойца, но он предвидел этот удар, и клинок лишь легко его ранил. Ёси, однако, громко вскрикнул и, раскрывшись, опустил свой меч; лицо его исказила притворная гримаса боли. Забыв об осторожности, она двинулась вперед, чтобы добить его. Но он оказался не там, где она ожидала его найти. Его меч описал яростную дугу от пола, застав ее врасплох, и отсек ей вооруженную руку чуть выше кисти. Ее меч, кувыркаясь, подлетел в воздух, мертвые пальцы все еще сжимали рукоятку.

Она удивленно уставилась на культю, из которой потоком хлестала кровь. Боли не было. Ее вторая рука пережала обрубленную кисть, замедлив кровотечение. Телохранители снова бросились вперед, чтобы схватить ее, но Ёси опять с проклятиями отогнал их. Грудь его ходила ходуном, он пытался отдышаться, ни на мгновение не сводя с нее настороженных глаз.

– Кто ты?

– Сумомо Фудзахито… сиси, – выдохнула она. Силы и мужество быстро покидали ее. На последнем подъеме она простонала «сонно-дзёииии», отпустила кисть, стала шарить в рукаве, нащупывая последний сюрикен, нашла его, погрузила одно отравленное острие себе в руку и, покачнувшись, шагнула к Ёси, чтобы вонзить сюрикен в него. Но он стоял наготове.

Могучий удар поразил ее точно в то место, где шея соединяется с телом. Меч рассек тело и вышел как раз под мышкой. Все, стоявшие рядом, как один, с шумом втянули в себя воздух, уверенные, что стали свидетелями деяния, рассказы о котором столетями будут передаваться из уст в уста и которое подтвердило право этого человека считаться достойным потомком великого Сёгуна и являться носителем славного имени. Но все были при этом и потрясены обилием крови, залившей все кругом.

Абэ первым обрел способность говорить.

– Что произошло, повелитель?

– Я победил, – хмуро ответил Ёси, осматривая плечо; кимоно в этом месте напиталось кровью. У него по-прежнему сильно кололо в боку и в сердце. – Приведите врача… потом мы выезжаем.

Люди бросились выполнять его приказание. Абэ оторвал взгляд от трупа Сумомо. Койко жалобно стонала и корчилась на полу, ее ногти царапали татами, оставляя в циновках дыры. Он двинулся к ней, но Ёси остановил его:

– Осторожно, болван! Она тоже участвовала в заговоре! – Абэ опасливо откинул нож Сумомо в сторону. – Переверни ее! – Он подчинился, по-прежнему орудуя ногой.

Крови почти не было. Сюрикен пришпилил кимоно к телу, быстро остановив кровотечение; стальной кружок был погружен в ее грудь почти до половины. Пульсирующая боль, накатываясь волнами, искажала ее лицо уродливой гримасой, в другие же моменты Койко была все так же ослепительно прекрасна.

Ёси обуревала ненависть.

Никогда еще не был он так близко к смерти. Предыдущее покушение было сущим пустяком в сравнении с этим. Как ему удалось выдержать этот натиск и неожиданное нападение, он и сам не понимал. Полдюжины раз она брала верх над ним, он знал это, и ужас, испытанный им на пороге смерти, был совсем не таким, каким он его себе воображал. Такой ужас способен лишить мужества кого-угодно, подумал он, чувствуя, как в нем поднимается ярость и желание изрубить Койко на куски за ее предательство, или оставить ее корчиться здесь в муках.

Ее пальцы бессильно скребли грудь в том месте, где сосредоточилась эта невыносимая боль; она пыталась вырвать из своего тела то, что было ее причиной. И не могла. Дрожь пробежала по ее телу. Глаза открылись, и она увидела Ёси, стоящего над ней, и тогда ее руки оставили грудь и поднялись к лицу, пытаясь поправить растрепавшиеся волосы, чтобы они выглядели аккуратно в его присутствии.

– Помогите мне, Тора-тян, – всхлипнула она, слова клокотали у нее в горле, – пожалуйста, помоги-ите мне-е-е… больно…

– Кто подослал тебя? И ее? Кто?

– Помоги-и-ите мне, о, пожалуйста, больно, больно. Я хотела спасти… спасти… – Ее голос умолк, и она снова увидела себя с ножом в руке, он беспомощно лежит у стены, увидела, как, мужественно исполняя свой долг, она бросается вперед, чтобы защитить его, дать ему этот нож, которым она не могла воспользоваться сама, и не дать предательнице ранить его летающим кружком стали, подставив себя вместо него, спасая ему жизнь, чтобы он вознаградил ее и простил ее, хотя она и не виновата ни в чем, она лишь служила ему, ублажала его, обожала его…

– Что нам с ней делать? – спросил Абэ, преодолевая дурноту. Он, как и все они, был уверен, что сюрикен отравлен и ее ждет смерть, от некоторых ядов более жестокая, чем от других.

Бросьте ее на навозную кучу, было первой мыслью Ёси, желудок которого наполнился тошнотворной сладковатой горечью, и оставьте собакам и ее собственным мучениям. Он нахмурился, переживая теперь свою муку: Койко была все еще прекрасна, даже все еще желанна, только ее затухающий стон подчеркивал пришедшее к нему уродливое, разъедающее все изнутри осознание того, что еще одна эра его жизни закончилась.

Отныне и навсегда он будет один. Она убила доверие. Если эта женщина, на которую он излил столько нежности и тепла, могла предать его, значит, его предаст любая. Никогда больше не сможет он доверять женщине или делиться с ней столь многим. Никогда. Она уничтожила эту часть его навсегда. Его лицо закрылось.

– Выбросьте…

И тут он вспомнил ее глупые стишки и ее счастливые стишки, весь смех и все удовольствия, которые она ему дарила, ее мудрые советы и моменты глубокого удовлетворения. Он вдруг почувствовал невыразимую печаль от того, как жестока жизнь. Меч свой он по-прежнему сжимал в руке. Ее шея была такой тонкой. Удар был милосердным.

– Сонно-дзёи, а? – пробормотал он, ослепленный этой потерей.

Проклятые сиси, это их вина, что она мертва. Кто подослал Сумомо? Кацумата! Должно быть, он, те же удары меча, то же коварство. Дважды его смертники едва не убили меня. Третьего раза не будет. Я сотру их с лица земли. Пока я жив, Кацумата – мой враг, все сиси враги. Проклятые сиси… и проклятые гайдзины!

На самом деле это они во всем виноваты, гайдзины. Они как чума. Не будь их, ничего из этого бы не произошло. Не было бы ни вонючих Соглашений, ни сиси, ни сонно-дзёи. Ни этого гноящегося волдыря под названием Иокогама.

Проклятые гайдзины. Теперь они заплатят.

40

Йокогама

В тот же день после полудня Джейми Макфэй вышел из редакции газеты «Иокогама гардиан», кипя от возмущения. Он сунул последний выпуск газеты под мышку и заторопился по Хай-стрит. Соленый ветер был прохладным, море пестрело белыми барашками, выглядело серым и неприветливым. Его походка была такой же сердитой, как и его настроение. Господи, боже ты мой, думал он, Малкольму сначала следовало посоветоваться со мной. Он свихнулся, ополоумел. Теперь жди беды.

– Чего такое? – спросил Ланкчерч, увидев смятую газету и встревоженный торопливостью Джейми, обычно столь несвойственной шотландцу. Он сам как раз направлялся в редакцию забрать свой собственный экземпляр газеты перед послеобеденной сиестой и остановился на минуту, чтобы помочиться в уличную канаву. – Эй, дуэль уже в газете, пропечатали-таки, да?

– Какая дуэль? – резко спросил Джейми. Всюду ходили слухи, что она должна состояться со дня на день, хотя пока что никто еще не шепнул, будто ему доподлинно известно, что она назначена на завтра, на среду. – Ради бога, прекрати ты распространять эту галиматью!

– Да это я просто так спросил, старина. – Цветущий здоровяк застегнул пуговицы на ширинке и поддернул ремень повыше только затем, чтобы он тут же сполз назад, под округлое брюшко. – Так чего же там, етитный дух, стряслось? – Он ткнул пальцем в газету. – Чего такого этот в-три-господа-бога-мать растреклятый Неттлсмит написал, что у тебя шары из котомок повыкатились?

– Да все то же самое, – поморщился Макфэй, скрывая истинную причину. – В своей передовице он заявляет, что наш флот почти готов, армия натачивает штыки и десять тысяч сипаев плывут из Индии нам на подмогу.

– Чушь собачья, все до последнего слова!

– Да. В добавление к этому, наш чертов губернатор занимается своим обычным делом, то есть атакует сзаду экономику Гонконга. Неттлсмит перепечатал передовую статью из «Таймс», где восхваляется план сжечь дотла все наши опиумные плантации в Бенгалии и засадить их чаем – пустячок, который вызовет сердечные припадки по всей Азии, – словно чьи-то вкусовые пупырышки могут удовлетвориться этим пойлом из Дарджилинга! Эти тупые ублюдки прикончат сразу и нас, и британскую экономику. Ладно, мне надо бежать, увидимся попозже, на собрании.

– Эти уж мне собрания, черт бы их побрал! Пустая трата времени, ети его в кудель, – фыркнул Ланкчерч. – Вот ведь правительство, ети его в кудель! Надо нам на эти етитные баррикады лезть, как лягушатникам, чтоб им повылазило. А Эдо обстрелять чтоб немедленно! У Крошки Вилли на такое дело никогда не встанет, кишка тонка, а что до этого етитного Кеттерера… – Он продолжал сквернословить еще долго после того, как Джейми ушел. Прохожие поблизости озабоченно хмурились, слыша его, потом убыстряли шаг, направляясь к редакции.

Малкольм Струан поднял голову, когда Джейми постучал в его дверь. Он сразу же увидел газету.

– Хорошо. Я как раз собирался спросить, принесли ли ее уже.

– Я захватил с собой один экземпляр. Синичка чирикнула мне на ухо, что следует это сделать.

– А-а. – Малкольм усмехнулся. – Письмо мое напечатали? Оно там?

– Ты мог бы и рассказать мне об этой затее, тогда я смог бы придумать способ смягчить удар.

– Успокойся, ради Бога, – добродушно ответил Малкольм. Он взял газету и раскрыл отдел, где печатались письма. – Нет никакой беды в том, чтобы занять высокоморальную позицию. Опиум аморален, как и торговля оружием. А тебе я не сказал потому, что хотел удивить и тебя тоже.

– Что ж, тебе это несомненно удалось! Это распалит каждого торговца здесь и по всей Азии, и это в конечном счете ударит по нам; нам нужны друзья не меньше, чем мы нужны им.

– Согласен. Но почему мое письмо должно в итоге ударять по нам? А! – Его письмо стояло первым и было озаглавлено: «БЛАГОРОДНЫЙ ДОМ» ЗАНИМАЕТ БЛАГОРОДНУЮ ПОЗИЦИЮ! – Хороший заголовок, мне это нравится.

– Извини, но мне – нет. Оно непременно ударит по нам, потому что всем известно, что мы вынуждены использовать эти товары или нам конец. Ты тайпэн, но ты не можешь… – Джейми замолчал. Малкольм смотрел на него с безмятежной улыбкой. – Как нам теперь быть с ружьями для Тёсю, ради всех святых? Мы получили за них деньги, хотя ты и согласился передать ружья другому, Ватанабэ, для князя Какого-то там – заказ, который ты увеличил до пяти тысяч?

– Всему свое время. – Малкольм оставался спокойным, хотя это и напомнило ему, что его мать отменила этот заказ, который он, едва лишь узнав об этом, вновь возобновил с самой быстрой почтой, какая только была в его распоряжении. Глупо с ее стороны, она ничего не понимает в японских делах. Ладно, еще несколько дней, и мы ее обуздаем. – А пока что, Джейми, нет никакого вреда в том, чтобы занять моральную позицию, поддерживаемую всем обществом, – беззаботно произнес он. – Времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними, тебе так не кажется?

Макфэй часто заморгал.

– Ты хочешь сказать, что это все уловка? Чтобы сбить с толку наших противников?

– Меняться вместе со временем, – радостно повторил Малкольм. Его пространное письмо поддерживало идею постепенного отказа от торговли опиумом и оружием, в точности как того хотел адмирал, и было полностью созвучно решительному настрою последнего, а также новому плану, предложенному правительством для Азии: Немедленно должны быть изысканы пути перевода нашей торговли на самую прочную и безупречную основу, к вящей славе Ее Величества королевы, да благословит ее Господь, и нашей Британской империи. «Благородный Дом» с гордостью встает во главе… написал он помимо других, столь же цветистых выражений, и подписался: Тайпэн дома Струанов, как это делали его дед и отец в своих письмах в прессе. – Мне показалось, я весьма удачно все изложил. А тебе?

– Да, мне тоже, – кивнул Макфэй. – Меня ты несомненно убедил. Но если все это лишь… – Он собирался сказать «вранье», но кому врать и зачем? – Но если все это лишь уловка, то зачем она? Более неудачного момента и не придумаешь. На тебя непременно набросятся на собрании.

– Пускай набрасываются.

– Все подумают, что ты сошел с ума.

– Пусть думают. Через несколько недель они забудут об этом, да и в любом случае мы будем в Гонконге. – Малкольм просиял, у него было отменное настроение. – Не волнуйся, я отдаю себе полный отчет в том, что делаю. Окажи мне услугу, пошли записку адмиралу, я бы хотел повидать его перед обедом. И Марлоу, когда он прибудет на берег. Они ведь оба ужинают с нами в восемь, не так ли?

– Да, оба приняли приглашение. – Макфэй вздохнул. – Стало быть, ты собираешься держать меня в неведении относительно всех «почему» и «зачем»?

– Не волнуйся, все идет прекрасно. Теперь поговорим о вещах гораздо более важных: сегодня мы должны определиться по нашему заказу на шелка на следующий год. Проследи, чтобы Варгаш привел все книги в порядок. Я хочу побеседовать с менялой о звонкой монете и фондах как можно скорее – не забывай, завтра Анжелика и я проведем весь день с Марлоу на борту его «Жемчужины». – Он был готов прямо сейчас пуститься в пляс, но ноги и живот болели у него сегодня сильнее, чем обычно. Ладно, подумал он, завтра мой великий день, я почти дома, и тогда все могут катиться к черту.

Джейми находил поведение Малкольма странным, совершенно не понимая его. Каждый новый корабль из Гонконга привозил каждому из них новое, еще более бранное письмо от Тесс Струан, и все же последнюю неделю с небольшим Малкольм чувствовал себя совершенно раскованно и был таким же, как до Токайдо: веселым, умным, внимательным и целиком посвящал себя делам, несмотря на то что боли продолжали мучить его и передвигался он по-прежнему с большим трудом. И потом надо всем висел непредсказуемый исход дуэли, назначенной на среду, то есть на послезавтра.

Трижды Макфэй встречался с Норбертом Грейфортом, пытаясь миром уладить дело – он даже прибег к помощи Горнта, – но тот оставался непреклонен:

– Джейми, передай этому сосунку, чтобы решал сам, клянусь Богом. Он замешал всю эту кучу дерьма. Я приму его извинения, если они будут публичными, и при том по-настоящему публичными!

Макфэй закусил губу. Последнее, что ему оставалось, это шепнуть время и место сэру Уильяму, но ему было противно даже подумать о том, чтобы нарушить священную клятву.

– У меня назначена встреча с этим сукиным сыном Горнтом на шесть часов для обсуждения последних деталей.

– Хорошо. Жаль, что ты его недолюбливаешь, он славный малый, Джейми. Поверь мне. Я пригласил его сегодня на ужин. «Да не кипятись ты так», – добродушно пробурчал Малкольм, имитируя тяжелый шотландский выговор.

Макфэй улыбнулся, согретый этим проявлением дружелюбия.

– Ты… – Стук в дверь оборвал его на полуслове.

– Войдите.

Дмитрий ворвался в комнату, как ураганный порыв ветра, не закрыв за собой дверь.

– Ты сошел с ума, Малк? Как дом Струанов может поддерживать этих говнюков, требующих запретить опиум и оружие?

– Нет никакой беды в том, чтобы занять высокоморальную позицию, Дмитрий.

– Нет, есть, клянусь Богом, если это позиция сумасшедшего. Если «Струан и Компания» так смотрят на это, то нам, остальным, придется катить этот ком в гору. Чертов Крошка Вилли воспользуется этим, чтобы… – Он замолчал. В комнату без стука вошел Норберт Грейфорт.

– Ты совсем спятил, черт подери?! – проревел Норберт, навалившись на стол и размахивая газетой перед лицом Малкольма. – А как же наше, черт возьми, соглашение действовать заодно, а?

Малкольм не мигая смотрел на него, ненавидя его всей душой. Его лицо сразу побелело.

– Если хочешь встретиться, запишись на прием, – произнес он ледяным тоном, держа, однако, себя в руках. – Я занят. Убирайся. Пожалуйста!

Норберт вспыхнул; он тоже был предупрежден сэром Уильямом держаться пристойно или пенять на себя. Его лицо исказила злобная гримаса.

– В среду, рано утром, клянусь Богом! Ты только приходи, черт бы тебя побрал! – Он круто повернулся на каблуках и вышел, громко хлопнув за собой дверью.

– Отвратительные манеры у этого ублюдка, – мягко произнес Малкольм.

В другой раз Дмитрий рассмеялся бы, но сейчас ему было не до веселья.

– Раз уж об этом зашла речь, могу сразу сказать тебе, что не буду принимать участия в этой «встрече» в среду.

– Это твое дело, Дмитрий, – ответил Малкольм. Краска постепенно возвращалась на его лицо. – У меня по-прежнему остается твое слово, слово чести, что никто ничего не узнает.

– Разумеется. – Тут у Дмитрия вырвалось: – Не делай этого, ты можешь серьезно пострадать.

– Я уже серьезно пострадал, старина. Пожалуйста, не беспокойся на этот счет. Если Норберт придет, как мы договорились, он… – Малкольм собирался сказать «он покойник» и испытывал большое искушение посвятить Дмитрия в план Горнта, он уже объяснил его Макфэю, который, скрепя сердце, согласился, что план может сработать, но решил промолчать. Вместо этого он сказал:

– Я уже предлагал Норберту мирно уладить все между нами, но он наплевал на это. Будь я проклят, если я прилюдно буду ползать перед ним на брюхе. Послушай, пока ты здесь, как насчет «Кольт Армаментс»? Я слышал, Купер-Тиллман владеют пакетом акций этой компании, который они хотят продать. Я бы хотел их купить.

– А? Откуда тебе о них известно? – Дмитрий бросил взгляд на Макфэя, который был поражен не меньше него, но сумел скрыть это. – Где ты услышал об этом?

– Синичка начирикала. – Малкольм скрыл свою радость. Эдвард Горнт рассказал ему об этом, и о некоторых других секретах компаний Брока и Купера-Тиллмана, чтобы доказать свою искренность в отношении главной информации о Броках, которую он передаст Малкольму.

– Зачем ждать, почему не рассказать мне все прямо сейчас, мистер Горнт, – сказал он тогда. – Если сведения так серьезны, как вы говорите, действовать нужно немедленно.

– Да, немедленно, тайпэн. Но давайте сделаем так, как мы договорились: вы узнаете все в среду. А тем временем, поскольку у нас впереди долгие и счастливые отношения, почему нам не оставить слово «мистер». Вы можете называть меня просто Горнт, я буду придерживаться Тайпэна, пока мы не встретимся в Шанхае или Гонконге – после того, как сэр Морган будет разорен. Тогда, возможно, мы могли бы продолжать, уже называя друг друга по имени, а?

Малкольм пристально наблюдал за Дмитрием, радостное возбуждение охватывало его. Столько хорошего происходит в эти дни.

– Что скажете, старина? Готов ли Джефф Купер расстаться с ними, и есть ли у вас надлежащие полномочия для заключения сделки?

– Да, у меня есть его разрешение, но…

– Никаких но. Разрешение в письменном виде?

– В письменном, и он мог бы продать половину, но… По справедливой цене – шестнадцать пятьдесят за акцию.

– Черта с два, справедливой ценой тут даже не пахнет – это все твой подход индейского знахаря дает о себе знать. Тринадцать двадцать, и ни цента больше. Мы можем составить протокол о намерениях, датированный сегодняшним днем. Сорок тысяч акций.

Дмитрий удивленно разинул рот, но быстро пришел в себя – Малкольм назвал количество акций с абсолютной точностью. Тринадцать двадцать было мало. Он предложил акции Моргану Броку, который посулил ему двенадцать восемьдесят за акцию, цена горячей распродажи, с рассрочкой платежа на год, что делало сделку вообще неудобоваримой, хотя найти покупателя на такое огромное количество акций было почти невозможно. Откуда, черт подери, у Малкольма вся эта информация?

– Тринадцать двадцать даже приблизительно не достаточно.

– Тринадцать двадцать сегодня. Завтра будет тринадцать десять. В среду я аннулирую свое предложение. – Горнт сообщил ему, что Куперу нужно продать быстро, чтобы вложить деньги в новое американское предприятие, производящее суда с металлическим корпусом – как для того флота, так и для этого. – У меня времени много, а у старика Джеффа – нет.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что у меня время есть, а у Джеффа его нет. Нет его и у союзного или даже конфедератского… флота, – добавил он с приятной улыбкой, – когда война идет с такими потерями с обеих сторон.

– Плевать я хотел на твоих шпионов, – ответил Дмитрий. – Не пойдет. Пятнадцать двадцать.

– Очнись от грез. Тринадцать двадцать, выплата золотом по векселю на предъявителя, выписанному на наш банк, сразу же, как только он прибудет в Бостон.

Дмитрий уже открыл рот, но Джейми Макфэй торопливо вмешался:

– Тайпэн, может быть, следует подумать о том, чтобы…

– …получить одобрение Гонконга, – закончил за него Малкольм. – Довольно, Джейми, мы уже говорили об этом и с этой чепухой покончено раз и навсегда. – Голос его звучал ровно и пресекал любые возражения. – Так?

– Да, извини, ты прав.

Спокойным тоном Малкольм спросил:

– Итак, Дмитрий, да или нет?

Дмитрий смотрел на него с новым уважением. Немедленная выплата уже решила для него дело.

– Идет. – Он протянул руку. Малкольм пожал ее.

– Я составлю бумагу сегодня днем и принесу ее вам на подпись в пять часов, вас это устроит?

– Хорошо. Спасибо, что пришел навестить меня, Дмитрий, ты здесь всегда желанный гость. Ужин в половине девятого.

После того как Дмитрий ушел, Макфэй не удержался:

– Это большие деньги.

– Пятьсот двадцать восемь тысяч американских долларов, если быть точным. Но Кольт получил новый заказ на сто тысяч ружей принципиально нового образца. К тому времени, когда наш аккредитив будет востребован, цена их акций удвоится, так что мы только что заработали полмиллиона долларов.

– Как ты можешь быть уверен?

– Я уверен.

– Ты подпишешь долговое обязательство?

– Да. Если ты скажешь мне, что я не могу этого сделать, потому что не имею полномочий, так как моя мать сказала то-то или не говорила того-то, я пропущу твои слова мимо ушей и все равно подпишу. – Малкольм закурил сигару, продолжая: – Если моя подпись не будет признана, вексель опротестуют и это нанесет нашему дому такой удар, какого он еще не знал за свою историю. Я – тайпэн, нравится это кому-то или нет. Тайпэн до тех пор, пока не выйду из компании или не умру, что бы она там ни говорила.

Они оба смотрели, как кольцо табачного дыма поднялось и растаяло, потом Макфэй кивнул, медленно: странная уверенность Малкольма и властность, которой он никогда не видел раньше, развеяли его опасения.

– Ты знаешь, что делаешь, не так ли?

Взгляд Малкольма загорелся.

– Я знаю многое, чего не знал, когда приехал сюда впервые. Например, если ты будешь настаивать на своем уходе… Полно, Джейми, я уверен, что в своем сердце ты уже принял решение, да и почему бы и нет? С тобой обошлись хуже некуда – я знаю, я не сумел помочь, но все это позади. На твоем месте я поступил бы точно так же. Ты ведь уже решил, не так ли?

Макфэй нервно сглотнул, обезоруженный.

– Да, я собираюсь уйти, но не раньше, чем дела компании здесь пойдут на лад, месяцев через шесть или около того, если она не уволит меня прежде этого срока. Видит Бог, я не хочу уходить, но я должен.

Малкольм рассмеялся.

– Ты занял высокоморальную позицию.

Макфэй рассмеялся вместе с ним.

– Едва ли. Это сумасшествие.

– Нет, я поступил бы так же. И я уверен, что тебя ждет огромный успех, уверен настолько, что сто тысяч из тех денег, которые я только что заработал – я заработал, Джейми, никто другой, – будут вкладом в компанию «Макфэй Трейдинг». За… – Он собирался сказать сорок девять процентов акций, но изменил решение, давая Макфэю лицо, и подумал: Ты заслуживаешь этого, друг, я никогда не забуду те письма, из-за которых ты мог отправиться на виселицу – сэр Уильям уличил бы нас, в этом я тоже уверен. – … шестьдесят процентов акций?

– Двадцать пять, – ответил Макфэй, даже не задумавшись.

– Пятьдесят пять?

– Тридцать пять.

– Сорок девять процентов.

– Идет, если!

Они оба расхохотались, и Малкольм произнес вслух то, о чем подумал Макфэй:

– Если цена акций удвоится. – Потом добавил уже серьезно. – А если не удвоятся, я раздобуду их другим способом.

Макфэй долго смотрел на него, по крайней мере ему казалось, что долго. Мысли в его голове образовывали вопросы, но никак не ответы. Почему Малкольм так изменился? Небесный Наш? Это дело с письмами? Дуэль? Определенно, нет. Зачем он хочет встретиться с адмиралом? Почему ему нравится Горнт, ведь он – самая настоящая лиса, коварнее и хитрее не бывает?

И почему я выпалил: «Да, я собираюсь уйти», прежде чем сообразил, что делаю, приняв решение, которое обдумывал месяцами: попытать счастья, пока я жив. Он увидел, что Малкольм наблюдает за ним, слабый телом, но спокойный и сильный. Он улыбнулся ему в ответ, радуясь жизни:

– Знаешь, я уверен, что раздобудешь.

Анжелика отдыхала в постели перед ужином; в камине весело полыхали угли. Шторы были задернуты от ветра. Она свернулась калачиком под пуховыми покрывалами и шелковыми простынями и полуспала полубодрствовала; одна рука удобно пристроилась между ног, как научила ее в монастыре Колетта, когда они украдкой забирались вместе в одну постель, после того как монахини выходили из общей спальни и из их отгороженных занавесками келеек раздавался громкий храп. Ласки, поцелуи, шепот и приглушенный смех под одеялом – две юные девушки, делившиеся секретами, мечтами и желаниями, притворявшиеся взрослыми любовницами, как их описывали в романтичных, но запретных уличных книжонках, которые тайком проносились в монастырь камеристками и ходили по рукам среди воспитанниц – все ненастоящее, здоровое, забавное и безвредное.

Она думала о Париже и чудесном будущем, которое ждало их там: Малкольм, мягкий и умиротворенный рядом с нею, или уже на работе в бухгалтерии компании Струанов, имеющей теперь свою главную контору в Париже, богатый и статный, вся его немочь – лишь воспоминание, от ее скверны не осталось даже воспоминаний, их малыш спит в детской дальше по коридору этого их загородного замка, его собственная кормилица и няньки присматривают за ним, к ее телу вновь вернулись силы, и оно так же хорошо сложено, как сейчас, роды были легкими. Потом будут визиты вместе с Колеттой на сказочно процветающую шелкопрядильную фабрику Струанов, которую она убедила Малкольма построить после того, как столько всего узнала о выращивании шелкопрядов и сборе шелка.

О, Колетта, – только что написала она, – эти маленькие червячки совершенно необыкновенны, они питаются тутовыми листьями, а потом ты окуриваешь коконы и разматываешь шелк… я никогда не думала, что это может меня так увлечь. Варгаш является моим тайным наставником, и он тайком провел в дом торговца шелком, который показал мне несколько коконов, но мне приходится быть осторожной – я как-то заговорила о своей идее открыть фабрику с Малкольмом и Джейми, и они рассмеялись. Малкольм сказал, чтобы я оставила эти глупости, производство шелка – очень сложное и трудоемкое дело (словно я и сама этого не знаю) и чтобы я не забивала себе голову заботами о бизнесе. Я убеждена, они хотят, чтобы мы были коконами, которыми они могут вертеть, как им вздумается, и все. Колетта, пришли мне все книги о шелке, какие сумеешь найти…

Как мило иметь свою собственную бухгалтерию, и деньги, подумала она. Когда мы будем жить в Париже, мы будем ездить в Лондон, иногда в Гонконг, я буду устраивать званые обеды, и вечера, и роскошные балы для моего сказочного принца и его лучших друзей…

Она бросила взгляд на письмо Колетте, лежавшее на бюро, которое она только что запечатала. Новые секреты, которыми она поделилась с подругой, по крайней мере отчасти:

Этот Эдвард Горнт становится настоящим другом, таким очаровательным и учтивым, настоящим другом, не то что Андре. Я уверена, дорогая Колетта, он будет другом на всю жизнь, потому что моему дорогому Малкольму, похоже, тоже нравится его общество. Ну разве это не странно – ведь Эдвард работает на этих ужасных Броков, о которых я тебе рассказывала, и на Норберта Грейфорта, который с каждым днем выглядит все желчнее, совсем как злой колдун, каким он и является! Сегодня мы даем еще один БОЛЬШОЙ вечер. Будут все, Андре играет, Эдвард, он танцор, легкий, как бабочка…

Она не написала, что в последний раз, когда они танцевали вместе, на обеде, который давал сэр Уильям, он держал ее руку по-другому, опасно, разговаривая с ней красноречивыми пожатиями, один раз его мизинец подогнулся, коснувшись ее ладони: язык влюбленных, я хочу тебя, да или нет и когда – не говори нет!

Она передвинула свою руку, холодно и твердо. Он ничего не сказал, только глаза его улыбались, и она поняла, что он знает, что она не рассердилась по-настоящему, просто была недоступна, помолвлена.

Не была она сердита и на Андре, по-настоящему сердита. Несколько дней назад они случайно встретились во французской миссии.

– Вы хорошо выглядите, Анжелика, я в восторге от того, что вижу вас. Могу я поговорить с вами наедине?

Она ответила, конечно, и когда они остались одни, он сказал ей, что речь пойдет о деньгах, которые он ей ссудил.

– Я сейчас в очень стесненных обстоятельствах, пожалуйста, не могли бы вы вернуть их мне?

– Но я думала, что… что та сделка все покрыла. – Ее сердце глухо стукнуло и на мгновение провалилось куда-то, когда она вспомнила об их хитрости с потерянными серьгами.

– Прошу прощения, нет, не покрыла. Те деньги пошли маме-сан в уплату за советы и лекарство.

Она вдруг вспыхнула.

– Мы договорились никогда не упоминать о… о том деле, никогда, разве вы забыли? – тихо произнесла она, с трудом сдерживая себя, чтобы не закричать на него за то, что он нарушил их священный договор. – Этого никогда не было, не было, мы же договорились – это был просто дурной сон!

– Я согласен, что этого никогда не было, но вы упомянули о сделке, Анжелика, я не заговаривал об этом, только о деньгах. Извините, но они мне очень нужны. – Его взгляд стал холодным.

Она с осторожностью закупорила внутри себя свой гнев, проклиная Андре за то, что он нарушил ее спокойствие. Ей удалось убедить себя, что ничего, совершенно ничего с ней не происходило – за исключением одного-единственного человека, который мог оспорить это, ничего и не произошло. Это была правда. Абсолютная, если бы не он.

– Касательно этих денег, дорогой друг, я верну их сразу же, как только смогу. Малкольм не дает мне денег, как вам известно, лишь разрешает мне подписывать счета.

– Тогда, возможно, нам следует устроить еще одну «потерю».

– Нет, – ответила она медоточивым голосом и мягко коснулась его руки, увидев, как на его лице тут же выступила краска гнева. – Это не очень хорошая мысль. – Хотя Анжелике удалось в целом выскоблить эту историю из памяти, иногда, особенно по ночам, она возвращалась к ней и мучила ее, и вместе с ней приходило осознание того, что это была ужасная ошибка. – Возможно, я сумею найти другой способ.

– Деньги нужны мне сейчас, среда – крайний срок. Извините.

– Я попытаюсь, я очень попытаюсь. – И она сдержала слово. Вчера она встретилась с Анри Сератаром и слезно просила и умоляла его о ссуде, говоря, что деньги нужны ей на сюрприз для Малкольма, что она навеки останется его должницей, и подписала еще одну бумагу, предложив свое бриллиантовое кольцо, подарок Малкольма в день помолвки, в качестве обеспечения.

Рассудив мудро, она заняла вдвое больше, чем была должна. Сегодня утром она расплатилась с Андре. Он благодарил и благодарил ее без конца. Ей не за что сердиться на него. Он мой добрый и верный друг, и я действительно взяла эти деньги в долг. Зачем они мне тогда понадобились? Я забыла. Sans faire rien,[7] один долг возвращен.

Половину оставшегося она отнесла Макфэю.

– Джейми, вы не отправите это для меня моей дражайшей тетушке в Париж. Она бедствует, как и мой дорогой дядюшка, – сказала она ему, довольная тем, что наконец смогла помочь им, и еще больше довольная тем, что, как она и надеялась, Макфэй рассказал об этом Малкольму. Тот спросил, откуда у нее эти деньги.

– О, я заняла их у мсье Сератара, мой дорогой. Я не хотела просить денег у тебя, и я не могу послать им подписанный счет. Надеюсь, ты не станешь возражать, но я предложила в качестве обеспечения кое-какие драгоценности.

Он попенял ей, пообещав вернуть долг Сератару, и сказал, что Джейми откроет для нее возобновляемый фонд на сто гиней, с которого она сможет снимать деньги по своему желанию, ему лишь понадобится записка, на что она собирается их потратить, и что он удвоит сумму, которую она хотела послать.

Все так просто, когда берешься за дело с умом. Теплая волна прокатилась по ее телу, когда она вспомнила, как отблагодарила Малкольма за его доброту и поцеловала его так нежно, и как он ответил на ее поцелуй. Ей хотелось пойти дальше, о, гораздо дальше.

Движения пальцев отвлекли ее. Их мягкая искушенная чувственность доставила ей удовольствие, она закрыла глаза и вновь очутилась вместе с Колеттой, но это продолжалось недолго. Как всегда, он возник из глубины ее сознания и предстал перед ее внутренним взором яркий, почти живой, и вместе с ним вернулись детали их последней встречи, той самой, когда она была нарочито бесстыдна и делала все, что только подсказывали ей сны и воображение, чтобы спасти свою жизнь, не подозревая, что будет наслаждаться всем этим так же сильно, как и он.

Дражайшая моя Благословенная Матерь Божья, мы обе знаем, что я лишь пыталась спасти свою жизнь – разве это не правда? Но правда также и то – ах, какое счастье, что я могу говорить открыто и обращаться прямо к Тебе, а не прибегать к посредничеству этого ужасного отца Лео, – но правда также и то, между нами, женщинами, что мы должны каким-то образом избавиться от него, и от воспоминаний о тех двух ночах и о том блаженстве, прежде чем они сведут меня с ума.

Райко была раздражена.

– Фурансу-сан, я приму эту частичную выплату, но наше соглашение оговаривало все очень точно, прошу прощения.

– Я знаю. – Андре ненавидел ходить в должниках – для него это была настоящая фобия, – а в ее должниках больше, чем в чьих-либо, не только потому, что мысли о сроках платежей по контракту мучали его по ночам, как кошмары, но еще и потому, что она полностью властвовала над его Хинодэ, и если он не сумеет выдержать эти сроки, она безо всяких колебаний положит конец их отношениям. А тогда он убьет себя. – Скоро можно давать большой платеж. Серьги.

– А, в самом деле? Отлично. – Она улыбнулась. – Отлично. Я полагаю, Хинодэ вам все еще нравится, все еще доставляет удовольствие?

На какой-то благословенный миг все тревоги оставили его.

– Она… все, о чем я мечтаю. Больше.

Райко улыбнулась ему странной улыбкой.

– Неразумно быть столь откровенным, друг мой.

Он с чисто французской беспечностью пожал плечами.

– Вы делать мне услугу жизни. Не могу достаточно благодарить вас.

Ее глаза прищурились на круглом лице, уже отекшем от саке, хотя вечер едва только наступил. Ее макияж был умелым, кимоно – дорогим; вечер выдался холодный, но в ее комнатах было тепло, и вся гостиница выглядела приветливо и уютно.

– Я слышала, ваша гайдзинская принцесса совсем поправилась.

– Да. – На миг Андре вспомнил об Анжелике и ее неизменной чувственности. – Думаю, она делать хорошую Даму Ночи.

Райко склонила голову набок, не устояв перед искушением принять это замечание всерьез.

– Это было бы очень интересно для меня. Я могла бы устроить для нее лучшие цены – самые лучшие, – многие в Эдо заплатили бы большие деньги, чтобы попробовать такую большую женщину. Я знаю одного торговца рисом, очень богатого, очень старого, ей было бы нетрудно его удовлетворить, который заплатил бы огромные деньги, чтобы быть первым, кто исследует столь диковинные Нефритовые Врата. И было бы очень легко показать ей, как потом снова стать девственницей, neh?

Он рассмеялся.

– Я скажу ей, однажды, может быть.

– Хорошо. Лучшая цена, и полная тайна. Этот торговец рисом… Ииии, он бы заплатил! У нее не заметно никаких других признаков?

– Признаков? Каких признаков?

– На разных женщин лекарство действует по-разному, – объяснила Райко. – Иногда оно может сделать их гораздо более… более страстными и более ненасытными. Иногда оно увеличивает их способность понести от мужчины, иногда вовсе лишает их этой способности. Странно, neh?

Всю его веселость как рукой сняло.

– Вы не говорить мне.

– А это что-нибудь изменило бы?

Подумав мгновение, он покачал головой.

Она сделала глубокий глоток.

– Пожалуйста, извините меня, что я говорю о деньгах, но золотой обан больше не покупает столько, сколько золотой обан должен покупать. Наши чиновники обесценили наши деньги, и от этих сыновей обезьяны воняет, как от рыбы на восьмой день, перемешанной со свежими собачьими испражнениями!

– Это так, – согласился он, не разобрав некоторые слова, но уловив суть про чиновников и старую рыбу и разделяя ее отвращение к ним. Сератар отказался выдать ему аванс в счет его жалованья, на который он рассчитывал, сославшись на скудность фондов миссии.

– Но Анри, я прошу лишь то, что вы должны выплатить мне в течение года. Это всего лишь несколько кусочков золота, Анри. Разве я не являюсь вашим самым ценным помощником здесь?

– О да, разумеется, являетесь, мой дорогой Андре, но сколько ни крути кран пустой бочки, вина не получишь – только мигрень!

Он попытался изменить подход, но с тем же успехом. Поэтому для него оставались только два пути. Анжелика или эта вот мама-сан.

– Райко-сан, вы очень умная, подумайте. Должен быть способ нам обоим увеличить обычные деньги, neh? Что мы можем продать?

Она опустила взгляд на стол, чтобы он не мог видеть выражения глаз.

– Саке? – предложила она и налила им обоим. В его честь саке было холодным. Ее глаза превратились в щелки, и она размышляла, насколько ему можно доверять. Настолько, насколько кошка может доверять загнанной в угол мыши. – Сведения имеют свою цену, neh?

Это было сказано самым обычным тоном. Он притворился удивленным, в восторге от того, что рыба так быстро заглотила наживку. Слишком быстро? Вероятно, нет. Попадись она бакуфу, или он своим собственным хозяевам, конец будет один: мучительная смерть.

Сэр Уильям хорошо заплатит за ценную информацию – Анри ни гроша, – да проклянет Господь их обоих!

– Райко-сан, что происходит в Эдо?

– Правильнее спросить, что происходит здесь? – тут же ответила она, приступая к переговорам. – Война, а? Ужасно! Каждый день все больше и больше солдат стреляют на полигоне, из пушек палят, пугают моих дам.

– Прошу прощения, пожалуйста, говорите медленнее, пожалуйста.

– А, прошу простить. – Райко заговорила медленнее, рассказывая, как напугана вся Йосивара. Она набросала перед ним интересную картину встревоженного Плывущего Мира, но не сообщила ничего, что и так не было бы ему известно. В ответ он рассказал ей о флоте и об армии, но тоже только то, что, как он был уверен, она уже знала.

Некоторое время они молча потягивали саке. Потом она сказала, понизив голос:

– Я думаю, некоторые чиновники дорого бы заплатили, чтобы узнать, что планирует вождь гайдзинов и на какое время.

Он кивнул.

– Да. Также думаю, наш вождь платит много узнать, какие силы самураев Ниппона, где, кто ведет, про этого тайро, который шлет грубые послания.

Она широко улыбнулась и подняла чашечку из тончайшего фарфора.

– За новое партнерство. Много денег за немного слов.

Он поднял свою чашечку и добавил осторожно:

– Немного слов, да, но должны быть важные слова и настоящие слова за настоящие деньги.

– Ииии, – протянула она, изображая возмущение, – что я, дешевая шлюха, у которой пусто в голове? Без чести? Без понимания? Без связей, без… – Тут она не выдержала и рассмеялась. – Мы прекрасно понимаем друг друга. Завтра в полдень приходите повидать меня. А теперь ступайте и навестите свою милую Хинодэ. Наслаждайтесь ею и жизнью, пока мы все еще живы.

– Спасибо. Но не теперь. Пожалуйста, скажите, я приду позже. – Он доброжелательно улыбнулся Райко, искренне благодарный ей. – Но вы сами, Райко?

– У меня нет своей Хинодэ, мне не к кому идти, не о ком мечтать, некому слагать стихи, никто не наполнит меня восторгом. Когда-то все было по-другому, теперь я стала умнее, мне нравится саке и нравится делать деньги, делать деньги и саке. Ступайте, – сказала она с грубым смешком, – но завтра возвращайтесь. В полдень.

Когда он ушел, она приказала прислужницам принести еще вина, на этот раз подогретого, и не беспокоить ее. Видя такое дружелюбие на его лице, перемешавшееся с глубокой страстью к Хинодэ, она почувствовала, как в сердце ее поднимается печаль и поэтому прогнала его.

Она не могла вынести, чтобы чужой взгляд измерил глубину ее несчастья и увидел горькие слезы, катившиеся из глаз против ее воли. Она не могла сдержать ни эти слезы, ни печаль, и в то же время презирала себя за эту слабость, жившую в ее сердце и заключавшуюся в мучительной тоске по годам своей юности, по той девушке, какой была когда-то, которая исчезла так недавно, чтобы уже никогда не вернуться.

Это нечестно, нечестно, нечестно, стенала она, поднося к губам чашечку с саке. Я не та старая ведьма, которую вижу в зеркале, я – это я, Райко Прекрасная, куртизанка второго ранга, да, да, да.

– А, Отами-сама, – произнес сёя, – добрый вечер, пожалуйста, садитесь, чай, саке? Прошу прощения, что снова вас потревожил, но я только что получил послание от своих повелителей. Чай?

Хирага опустился на подушечку напротив него в уютной комнате, сдерживая нетерпение, и принял обязательную чашку чая.

– Как вы поживаете? – вежливо спросил он. Сердце его стучало быстрее, чем ему бы хотелось.

– Я в тревоге, Отами-сама. Похоже, на этот раз гайдзины настроены очень решительно, слишком много движения в войсках, слишком много кораблей чистят оружие. Ходят упорные слухи, что еще больше кораблей идут сюда. Может быть, вы слышали что-нибудь от своего гайдзина Тайры?

Хирага подумал об этом. С того самого момента, как был доставлен ультиматум от тайро Андзё, Тайрер и весь состав миссии работали не зная ни сна, ни отдыха. Гневный рев сэра Уильяма раздавался чаще обычного, переводчик Йоганн и Тайрер целые часы проводили взаперти, переписывая письма к бакуфу и лишь иногда обращаясь к нему с просьбой подправить ту или иную фразу.

– 'Регче, ес'ри видеть письмо, Тайра-сама, – всегда говорил он, сгорая от желания узнать, что в этих письмах.

– Да, но… ну… пока вот эту фразу… – неизменно отвечал Тайрер, явно чувствуя себя неловко. Это повторялось изо дня в день и усиливало его беспокойство. Было очевидно, что ему не доверяют, как раньше, и это после того, как он день и ночь учил их язык и столько всего им рассказал. Презренные гайдзинские свиньи, думал он, в страхе, что сэр Уильям в любой день может приказать ему покинуть Поселение – его портрет до сих пор висел в караульном помещении на видном месте, а патрули блюстителей закона со злобной придирчивостью проверяли всех японцев, которые входили или выходили из Поселения.

Эти патрули не следовало допускать сюда. Гайдзины такие идиоты – с их могучим флотом я бы на милю не подпустил к себе «вражеских охранников»! И Андзё тоже идиот, что рассердил их своим высокомерием и столь гнусными манерами, пока их флот еще здесь. Совет старейшин сошел с ума!

– Чиновники гайдзинов многое сообщают мне, сёя, – сказал он, понизив голос, словно опасался, что их могут подслушать. – По счастью, их тайные планы становятся мне известны. Вполне может так получиться, что я сумею вовремя предупредить вас, если вам будет угрожать опасность. Тем временем, я посоветовал им поостеречься тревожить вас и вашу деревню.

Сея ткнулся лбом в татами, без конца повторяя слова признательности, потом сказал:

– Ужасные времена. Война ужасна, и налоги снова повысятся.

Хорошо, подумал Хирага, преодолевая головную боль, вы сможете их заплатить, но это не заставит ни вас, ни Гъёкояму есть меньше или пить меньше, или ваших жен и женщин одеваться менее роскошно, только ваших клиентов. Паразиты! Вы уже нарушаете древние законы против расточительства, позволяя своим женщинам носить в доме запретные для одежды цвета, как, например, красный, шить нижние кимоно такого цвета. Бакуфу поступают глупо, что не наказывают их за это. Когда мы придем к власти, мы им все припомним.

Ну же, старый дурень, не тяни, давай о деле. Я не могу торчать здесь целый вечер и не стану терять лицо, задавая вопросы первым, мне еще нужно заниматься и попробовать прочитать еще одну книгу.

– Возможно, я сумею охранить ваши интересы, – со значением произнес он.

Сея опять поблагодарил его.

– Послание, которое я получил, касалось той девушки, о которой вы спрашивали. Четыре дня назад князь Ёси тайно покинул Киото перед самым рассветом с небольшим отрядом солдат и сам переодетый одним из них. Она отправилась с ним. Также вместе с ними… с вами все хорошо, Отами-сама?

– Да, пожалуйста, продолжай, – сказал Хирага, – продолжай, сёя.

– Разумеется. Также с отрядом, верхом на лошади, отправилась куртизанка Койко, и эта девушка, которая теперь является ее новой майко…

– Ее кем? – выдохнул Хирага, пораженный. Койко и все, что означало для него это имя, зазвенело в каждом уголке его сознания.

– Пожалуйста, позвольте предложить вам чаю или саке? – спросил сёя, видя, какой эффект оказывает на его гостя это известие. – Или горячее полотенце, или позвольте я распоряжусь, чтобы кто-нибудь…

– Нет, продолжай, – сдавленным голосом приказал Хирага.

– Я почти все сказал. Как вам известно, госпожа Койко – самая знаменитая из куртизанок Эдо и теперь спутница князя Ёси. Девушку послали к ней десять дней назад.

– Кто послал?

– Мы пока не знаем, Отами-сама, – ответил сёя, придерживая информацию для другого раза. – Похоже, что госпожа Койко приняла девушку в качестве майко после того, как князь Ёси лично поговорил с ней и дал свое согласие. Она единственная, кроме госпожи Койко, женщина в отряде. Ее зовут Сумомо Фудзахито.

Все верно, едва не вскрикнул Хирага, это то самое коловое имя, которое ей дал Кацумата, – значит, он послал ее в это осиное гнездо, но почему?

– Куда он направился? Князь Ёси?

– Его сопровождают сорок самураев, все верхом, но без знамен, и сам князь Ёси, как я уже говорил, переодет простым всадником. Они выскользнули из Киото перед самым рассветом три дня назад и отправились по Токайдо форсированным маршем. Мои хозяева предполагают, что в Эдо. – Сея был поражен той злобой, которая отразилась на лице молодого человека, но не подал виду.

– Ты говоришь, форсированный марш? Когда они смогут достичь Канагавы? – Это была последняя придорожная станция перед Эдо. – Дней через десять-двенадцать?

– А, да, вы, пожалуй, правы, хотя с двумя женщинами… в послании говорилось, что обе они путешествуют верхом… о, я уже упоминал об этом… и еще да, я забыл, князь Ёси переодет простым асигару, да, я полагаю, они могут достичь Канагавы к этому времени.

Словно в тумане, Хирага проглотил саке, почти не ощущая вкуса, принял еще одну чашечку, поблагодарил сею за сведения, сказав, что они встретятся завтра, и ушел, направившись в лачугу в деревне, которую делил с Акимото.

Снаружи улицы деревни были погружены в тишину. Все лавки закрывались с наступлением темноты. Мягкий свет позади сёдзи в домах и лачугах манил. Уставший и в смятении от услышанного, он снял цилиндр и взъерошил волосы, почесывая макушку, так до конца и не привыкнув еще носить волосы на европейский манер. Правда, неудобства от брюк и жилета он уже почти не испытывал, даже был рад им в это холодное время года. Он энергично работал ногтями, но это не прогоняло из головы боль и не проясняло мыслей, поэтому он сел на ближайшую скамью – сидеть на корточках в тесных брюках было неудобно – и поднял глаза к небу.

Койко! Он помнил те два раза, что провел с ней: один раз это был вечер и один раз – вся ночь. Ииии, оба раза обошлись ему дорого, очень дорого, но стоили того. Кацумата сказал ему, что больше никогда он не встретит такой кожи, шелковистых волос, такого благоухания или такого доброго, мягкого смеха в женских глазах, и не испытает небесной, взрывающейся теплоты, от которой хочется умереть, такую радость она приносит.

– Ах, Хирага, умереть в этот миг, – говорил ему Кацумата, – на самом острие жизни, унести это с собой – если только путь человека не кончается со смертью – было бы высшим совершенством. Или, если за последней чертой ничего нет, уверенность, что в момент прыжка в пустоту ты испытал наивысшее наслаждение, смерть в высшей точке земного существования были бы, без сомнения, полной суммой жизни?

– Это так, но какая напрасная трата. Зачем готовить ее для Ёси?

– Затем, что он является главным ключом к сонно-дзёи, и как наш сторонник и как противник. Затем, что она единственная из всех, кого я знал, кому, может быть, удастся очаровать его и склонить на нашу сторону или иметь возможность отправить его к предкам. Он может оказаться единственным ключом к сонно-дзёи, как друг или враг – это наша тайна, твоя и моя, – разумеется, он все равно умрет, когда мы решим, что его время настало.

Значит, Кацумата послал Сумомо, чтобы она стала тем кинжалом, который свершит этот подвиг? Или он хотел, чтобы она охраняла Койко от тех, кто может ее выдать, или даже охранять Ёси от предателей из числа его собственных людей?

Столько вопросов, и столь многие из них остаются без ответа.

Он поднялся и двинулся дальше, голова у него разболелась еще сильнее. Завтра Акимото отправлялся с Тайрой на военный корабль. Хирага попросил, чтобы его тоже взяли, но получил отказ.

– Извините, – объяснил ему Тайрер, – сэр Уильям сказал, что этот ваш друг, мистер Сайто, может пойти, но только он один. Конечно, никакого оружия. Я так понимаю, его семья – самые крупные кораблестроители в Симоносеки, а?

– Да, Тайра-сама. Семья его отца.

– Но самураям не разрешается заниматься бизнесом.

– Прави'рно, Тайра-сама, – быстро ответил он, чтобы ложь звучала правдиво: этот англичанин оказался слишком способным учеником. – Но многие семьи самураев де'рают договор с ростовчиками и строите'рями 'родок, чтобы де'рать работу, neh? Это че'ровек важный морской семья.

Акимото, вместе с этой историей, он представил англичанам неделей раньше, во время одной из его бесконечных встреч с сэром Уильямом, во время которых он стоял и отвечал на вопросы, очень мало узнавая в ответ.

– Его зовут Сайто, сэр Уи'рьям, семья богатый, он здесь в гости, хочет видеть кораба'ри ве'рикий британский военный ф'рота. Он са'рысать многа ве'рикий рассказы про ве'рикий британский военный ф'рота. Мозет, вы и он мозно де'рать вместе, мозно фабрика ве'рикий кораба'ри де'рать.

Это была не совсем ложь. Много поколений предки Акимото жили в рыбацкой деревне – одна из трех семей асигару, которые как бы исполняли обязанности местной полиции для отца Хираги, имевшего ранг хиразамурая, главы семьи, которая жила по соседству, тоже много поколений. Сам Акимото всегда любил море и интересовался военными кораблями. Отец Хираги устроил Акимото в школу самураев Тёсю, приказав ему научиться всему, чему можно, у голландского моряка, который был там сэнсэем, объяснив, что скоро даймё Огаме понадобятся офицеры, чтобы командовать кораблями Тёсю и встать во главе их военного флота.

– Ииии, брат, – восхищенно сказал ему позавчера Акимото, – я не могу поверить, что ты уговорил их раскрыть передо мной свои военные секреты.

Хирага вздохнул. Он заметил, что все, имеющее отношение к «бизнесу», сразу же привлекает внимание гайдзинов. Поэзия совсем не привлекает, как и каллиграфия, ковка мечей – немного, политика – да, но только если она оказывает влияние на торговлю, а вот возможность произвести что-то, что можно с прибылью продать – все что угодно: корабль, пушку, чашку, нож, отрез шелка, – давала немедленные результаты. Они хуже, чем торговцы рисом! Деньги – их пища.

Вчера ночью Акимото выпил лишнего, что бывало с ним редко, и начал громко разглагольствовать про деньги, и гайдзинов, и жизнь рядом с ними:

– Ты прав, Хирага, это один из их секретов: они боготворят деньги. Деньги! Какой ты умный, что так быстро сумел это учуять! Посмотри на этого пса сею! Посмотри, как он весь обращается в слух, когда ты начинаешь передавать ему то, что Тайра и этот другой гайдзинский пес, скалясь от радости, рассказывают тебе о своих грязных способах вести дела и о том, как вытягивают деньги у других любым доступным им путем, и называют это прибылью, словно прибыль сама по себе чистое слово, объедая при этом друг друга, подобно вшам. Когда ты говоришь о деньгах, разве эта старая рыбья голова сёя не достает свое лучшее саке, чтобы ты рассказывал ему еще и еще? Конечно достает. Он точно такой же, как они. Он боготворит деньги, вытягивая их из нас, самураев, с каждым годом наращивая и наращивая наш долг, когда сам ничего не создает, ничего совершенно! Нам следует убить его и поступить так, как советовал Ори, сжечь эту смердящую выгребную яму…

– Успокойся! Что это на тебя нашло?

– Я не желаю успокаиваться, я хочу действовать, драться, нападать! Я устал сидеть и ждать. – Лицо Акимото раскраснелось, дыхание стало тяжелым, глаза налились кровью и не только от выпитого саке. Огромный кулак обрушился на татами. – И я устал видеть, как ты сидишь и зубришь всю ночь напролет, засунув голову в книжку. Смотри, испортишь себе глаза, испортишь руку, владеющую мечом, и тогда тебе не выжить. Нападение, вот для чего мы здесь – я хочу сонно-дзёи сейчас, а не потом!

– Без знаний и терпения… сколько раз мне нужно повторять тебе? Ты становишься как Ори или как этот болван Сёрин, почему вам так не терпится сунуть голову в удавку блюстителя закона!

– Ничего я не становлюсь… Ииии, Хирага, ты прав, пожалуйста, прости меня, только… – Он не договорил и сделал большой глоток из своей чашечки.

– Что тебя беспокоит на самом деле? Говори правду.

Некоторое время Акимото молчал в нерешительности.

– Я получил вести от отца, – начал он, запинаясь, но скоро слова полились из него сплошным потоком. – Мне передали письмо через одну маму-сан в Канагаве… в деревне голод, во всей округе, твоя семья тоже страдает, прости, что приходится говорить тебе это. Двое из моих младших двоюродных братишек умерли. Трое из отцовских братьев отказались от звания самурая, расстались со своими мечами – продали их, чтобы вернуть часть долга заимодавцу, мечи, которыми их предки сражались при Секигахаре – и стали рыбаками, по крайней мере, они работают на владельцев лодок, управляются с сетями с рассвета до темноты, чтобы получить хоть какие-то деньги! Томико, это овдовевшая дочь одной из моих тетушек, пришлось продать свою маленькую дочку торговцу детьми. Она получила достаточно еды, чтобы прокормить остальную семью в течение полугода – двух сыновей и отца-калеку. А через неделю она положила деньги в чайник, чтобы их там нашла моя мать, и бросилась со скалы в море. Она оставила записку, в которой написала, что сердце ее разбилось, когда ей пришлось продать свою родную дочь, но деньги помогут семье и нет нужды тратить их на еще один никчемный рот… – Слезы катились по его щекам, но рыданий в голосе не было, только злость. – Такая милая девушка, такая хорошая жена моему другу Мураи – помнишь его, он был одним из тех ронинов Тёсю, которые погибли при нападении на тайро Ии? Я говорю тебе, брат, ужасно быть самураем, когда ты не имеешь ни лица, ни содержания и когда тебе некуда идти, а быть ронином еще хуже. Но все равно, я… ты снова прав… я думаю, нам придется подражать вонючим гайдзинам, если мы хотим иметь боевые корабли, даже я знаю, что они не растут на рисовом поле. Мы должны найти способы заработать эти вонючие деньги и стать как все заимодавцы, торгующие рисом. Вонючие деньги, вонючие гайдзины, во…

– Прекрати, – резко оборвал его Хирага и протянул ему еще одну бутылочку. – Ты жив, ты трудишься для сонно-дзёи, завтра ты отправляешься на военный корабль, где много узнаешь, этого довольно, брат.

Ничего не видя и не слыша, Акимото покачал головой, утирая слезы.

– Было в письме еще что-нибудь? О моем отце, моей семье?

– Ну… вот, читай сам.

Он прочел:

Если Хирага с тобой: передай ему, что для его семьи настали тяжелые времена, мать его больна, денег у них нет и в долг им больше никто не дает. Если у него есть возможность переслать им хоть сколько-нибудь денег или устроить любой заем, это спасет им жизнь – разумеется, его отец никогда не попросит его об этом. Передай ему также, что его невеста все еще не прибыла и его отец опасается за ее безопасность.

Я ничем не могу им помочь, с горечью подумал Хирага, приближаясь к их с Акимото тайному убежищу в деревне. К ночи ветер усилился, шелестя соломой на крышах. Стало холоднее. Я ничего не могу сделать. Вонючие деньги! Акимото прав. Нам следует осуществить план Ори. Ночь вроде этой подошла бы лучше всего. Достаточно поджечь две-три хижины, и ветер перебросит пламя на другие дома и раздует настоящую огненную бурю. Почему не сегодня? Тогда этим вонючим гайдзинам придется вернуться на свои корабли и убраться восвояси. Уберутся ли они? Или я тешу себя несбыточной мечтой, и это наша карма – быть проглоченными ими.

Что же делать?

Кацумата всегда говорил: «Если сомневаешься – действуй!»

Сумомо! Едет в Эдо? Его сердце забилось быстрее, но даже мысль о ней не прогнала чувство вины перед семьей. Мы должны пожениться немедленно, пожениться здесь, пока есть время, домой идти невозможно, путешествие займет месяцы, а мне жизненно необходимо быть здесь, отец поймет.

Поймет ли? Действительно это жизненно необходимо или я просто обманываю себя? И зачем Кацумата устроил Сумомо к Ёси? Он не стал бы рисковать ею, если бы ничего не подготавливал.

Ничего! Я – ничто. Из ничего в ничто, снова голод, и нет денег, и никто не верит в долг, и ничем нельзя помочь. Без сонно-дзёи мы ничего не можем сделать…

И вдруг чешуя, покрывавшая часть его мозга, сползла серой пленкой, и он вспомнил, как Джейми объяснял ему некоторые стороны гайдзинского бизнеса, которые потрясли его. Через мгновение он уже снова колотил в дверь сеи и садился напротив него.

– Сея, я подумал, что мне следует сказать тебе об этом, чтобы ты мог приготовиться. Кажется, мне удалось уговорить главного знатока бизнеса среди гайдзинов встретиться с тобой в его большом доме, послезавтра утром, чтобы ответить на вопросы. Я буду переводить для тебя.

Сея поблагодарил его и поклонился, чтобы скрыть широкую улыбку, невольно появившуюся на его лице.

Хирага продолжал тем же елейным голосом:

– Дзами Макфи сказал мне, что по обычаю гайдзинов за это взимается плата, за эту и за другую информацию, которую он уже передал тебе. Равная десяти коку. – Он назвал эту ошеломляющую сумму так, словно говорил о нескольких медяках, и увидел, как сёя побледнел, но не взорвался, как ожидал Хирага.

– Невозможно, – сдавленным голосом произнес сёя.

– Я ему сказал то же самое, но он ответил, что как бизнесмен и банкир ты поймешь, какую огромную ценность имеют его сведения, и что он может даже подумать… – Снова Хирага взял себя в руки. – …даже поможет сее открыть бизнес, какого нет ни у кого, такой, как у гайдзинов, чтобы торговать с другими странами.

Опять это была не до конца ложь. Макфэй говорил ему о том, что с интересом встретился бы и побеседовал с японским банкиром – Хирага, упоминая о сее, преувеличил его значение и положение в Гъёкояме – добавив, что его более-менее устроит любой день, если его предупредить о встрече хотя бы за сутки, и что имеется много возможностей для сотрудничества.

Он наблюдал за сеей, в восторге от того, что видит старика насквозь: сею явно осаждали мысли об открывающихся бесчисленных возможностях с выгодой использовать знания Макфи и о том, что он будет первым, кто займется таким бизнесом.

– Очень важно быть первым, – втолковывал ему Макфэй, – твой японский друг поймет это, если он хоть сколько-нибудь бизнесмен. Мне нетрудно поделиться нашими навыками в бизнесе, твоему японскому другу будет также легко поделиться деловыми навыками и знаниями японцев. – Хирага едва не ослеп от головной боли, прежде чем понял, о чем говорил этот человек.

Он предоставил время сее мечтать и мучиться сомнениями.

– Хотя я ничего не понимаю в вопросах бизнеса, сёя, возможно, мне удастся снизить эту цену.

– О, если бы вы сумели это сделать, Отами-сама, вы доставили бы большую радость бедному старику, скромному слуге Гъёкоямы, ибо мне придется умолять своих хозяев о разрешении вообще заплатить хоть что-нибудь.

– Может быть, я сумею снизить плату до трех коку.

– Половина коку, возможно, была бы приемлемой ценой.

Хирага обругал себя. Он забыл «первое золотое правило» Макфи, как называл его шотландец: «Будь терпелив, когда торгуешься. Снизить цену ты можешь всегда, вернуться к той, что была выше, – никогда. И никогда не бойся рассмеяться, или расплакаться, или раскричаться, или притвориться, что уходишь».

– Макфи запросил десять, я сомневаюсь, что он снизит цену меньше трех.

– Половина коку уже очень большие деньги.

Будь у Хираги меч, он схватился бы за рукоятку и прорычал: «Три или я сниму твою поганую голову с плеч!» Вместо этого он печально кивнул:

– Да, ты прав. – И начал подниматься с подушки. – Может быть, мои хозяева согласятся на один коку. – Хирага был уже почти у двери. – Прошу прощения, сёя, но я потерял бы лицо, пытаясь торговаться так низко, и…

– Три. – Лицо сеи было красным.

Хирага вернулся на место. Ему понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к этому новому миру. Он сказал:

– Я постараюсь договориться о трех. Времена теперь тяжелые. Я только что узнал, что в моей деревне в Тёсю настал голод. Ужасно, neh?

Он увидел, как сузились глаза сеи.

– Да, Отами-сама. Голод скоро настанет повсюду, даже здесь.

Хирага кивнул.

– Да, – сказал он и замолчал, выжидая, давая молчанию сгуститься. Макфи объяснил ему значение молчания при переговорах: «Вовремя закрытый рот выводит из равновесия твоего противника, ибо переговоры – это такая же схватка, как любая другая, и вытягивает из него уступки, о которых ты не посмел бы даже заикнуться.

Сея понимал, что попал в западню, но не определил еще для себя ее глубину, как не определил и цену, которую был готов заплатить. Пока что полученные им сведения стоили вдесятеро больше. Но будь осторожен… этот юноша опасен, этот Хирага Отами-сама слишком способный ученик; может быть, он говорит правду, может быть, нет; он может быть лжецом, может быть и честным человеком.

– В тяжелые времена друзья должны помогать друзьям. Возможно, Гъёкояма сумеет устроить маленький кредит, чтобы помочь. Как я уже говорил, Отами-сама, ваш отец и вся семья являются нашими уважаемыми и высоко ценимыми клиентами.

Хирага проглотил гневные слова, которые в другой обстановке непременно сорвались бы у него с языка в ответ на такой явно покровительственный, снисходительный тон.

– Это означало бы ожидать слишком многого, – сказал он, пробираясь наугад в этом новом мире прибылей и потерь. «Прибыль для одного всегда означает потерю для другого», – много раз повторял ему Макфи. – Все, любая помощь от великого клана Гъёкоямы будет принята с благодарностью. Но здесь очень важна быстрота, могу я быть уверен, что они поймут это? Да?

– Это произойдет немедленно. Я позабочусь об этом.

– Благодарю тебя. И, может быть, они рассмотрят вместе со значительным кредитом еще и, возможно, некую единовременную выплату, безвозвратно, скажем, один коку… – Он увидел, как в глазах напротив сверкнула злость и тут же погасла, и подумал про себя, не слишком ли далеко он зашел, – … за услуги, оказанные моей семьей.

Снова молчание. Потом сёя произнес:

– В прошлом… и в будущем.

Взгляд Хираги стал таким же холодным, как у сеи, хотя его губы, как и губы старика, улыбались. И он, все еще ощущая себя в этом новом, пока непостижимом для него мире, не выхватил свой маленький револьвер, который теперь всегда носил с собой, и не прострелил сею насквозь за его грубость и дурные манеры.

– Разумеется, – кивнул он. Потом добавил любезно: – До послезавтра, neh?

Сея кивнул и поклонился.

– До послезавтра, Отами-сама.

Снова оказавшись снаружи, скрытый от чужих глаз темнотой ночи, Хирага позволил своему ликованию взлететь на крыльях души до небес. Целый коку и еще кредит вдобавок! А теперь, как мне обменять эти три коку, о которых гайдзин Макфи не просил, и в которых не нуждался, на настоящий рис или настоящие деньги, чтобы их тоже можно было отослать отцу?

Так много за такую малость, думал он, ощущая в душе великий подъем и в то же время чувствуя себя так, словно выпачкался в грязи, и испытывая жгучее желание смыть с себя эту грязь.

– А, адмирал, – сказал Малкольм Струан, – два слова с глазу на глаз?

– Разумеется, сэр. – Адмирал Кеттерер грузно поднялся на ноги, один из двадцати гостей, все еще сидевших плотной группой за столом в большой столовой фактории Струанов и потягивавших портвейн, за которым их оставила Анжелика. Кеттерер был в выходном мундире, тесных панталонах, белых шелковых чулках и туфлях с серебряными пряжками. Он раскраснелся сильнее обычного, с удовольствием угостившись густым супом, приправленным острыми пряностями, печеной рыбой, двумя порциями ростбифа и йоркширского пудинга с картофелем, обжаренным в горячем сале, и овощами, вывезенными из Калифорнии, пирогом с курицей и фазаном, несколькими поджаренными свиными колбасками, за которыми последовал калифорнийский пирог с сушеными яблоками и ставший знаменитым крем «Благородного Дома», венчали все восхитительные сырные гренки. Шампанское, шерри, кларет – «Шато Лафит» 1837 года, того самого года, когда королева Виктория взошла на трон, портвейн и мадера. – Глоток свежего воздуха мне бы не помешал, – произнес Кеттерер.

Малкольм проводил его к высоким стеклянным дверям в боковой стене; хорошая еда и вино на время приглушили боль. Снаружи было холодно, но после душной столовой прохлада бодрила.

– Сигару?

– Благодарю вас.

Бой номер один Чен неверной тенью маячил неподалеку с коробкой наготове. После того как сигары были раскурены, он растаял в табачном дыму.

– Вы прочли мое письмо в сегодняшнем «Гардиане», сэр?

– Да, да, прочел, и нахожу, что многое в нем хорошо сказано.

Малкольм улыбнулся.

– Если буря протестов, которую письмо вызвало на сегодняшней встрече торговцев, напоминавшей потревоженное осиное гнездо, может свидетельствовать о чем-либо, то оно вполне внятно донесло до них вашу точку зрения.

– Мою точку зрения? Черт подери, я надеюсь, она также и ваша.

– Да, да, разумеется. Завтра…

Кеттерер резко оборвал его:

– Поскольку вы разделяете этот в высшей степени правильный и достойный подход, я также весьма надеялся, что как человек несопоримой власти и влияния вы употребите их на то, чтобы по самой меньшей мере стать первым и официально объявить вне закона всякую контрабанду на всех кораблях компании Струана и покончить с этим раз и навсегда.

– Вся контрабанда уже под запретом, адмирал, – заметил Струан. – «Обезьяна быстро скачет с ветки на ветку, но подбираться к ней нужно медленно-медленно», – так говорят китайцы. Так следует поступать и нам. Через месяц или два мы будем в большинстве.

Адмирал лишь поднял густые брови, пыхнул сигарой и обратил свой взгляд к морю. Флот с зажженными штаговыми огнями выглядел величественно.

– Похоже, сегодня к ночи разыграется шторм или завтра. Я бы сказал, не слишком подходящая погода для увеселительной прогулки по морю, особенно для леди.

Малкольм встревоженно посмотрел на небо и потянул носом ветер. Никаких признаков опасности. Поскольку погода на завтрашний день была очень важна, он не пожалел времени, чтобы тщательно все проверить. К его радости, последние несколько дней прогноз неизменно предвещал спокойное море и легкий устойчивый ветер. Марлоу подтвердил это сегодня перед ужином, и хотя он еще не получил окончательного разрешения на выход в море и не был посвящен в подлинную причину стремления Малкольма оказаться на борту вместе с Анжеликой в той степени, в какой это касалось его, поездка должна была состояться.

– Это ваш прогноз, адмирал? – спросил Малкольм.

– Моего эксперта по погоде, мистер Струан. Он посоветовал отменить на завтра все судовые испытания. Лучше потратить это время на подготовку к обстрелу Эдо. А? – добавил Кеттерер с едкой веселостью.

– Я против того, чтобы сравнять Эдо с землей, – рассеянно заметил Малкольм, раздумывая над этой новой и непредвиденной проблемой – язвительным отказом адмирала принять его письмо; он-то был уверен, что его окажется больше чем достаточно.

Все складывалось как нельзя лучше, если бы ни этот сукин сын, думал он, стараясь обуздать свой гнев и пытаясь найти выход из этой дилеммы. «Гарцующее Облако» прибыло по расписанию и сейчас стояло на рейде под разгрузкой; капитан Стронгбоу уже получил новые тайные распоряжения относительно измененного времени отплытия в среду, а Эдвард Горнт был предупрежден, что информация о Броках должна быть передана сразу же по окончании дуэли.

– Я тоже против, – говорил между тем адмирал. – У нас нет официального приказа начать военные действия. Мне любопытно, какие у вас могут быть причины.

– Если пользоваться кувалдой, чтобы раздавить осу, то можно не только прослыть глупцом, но и нажить себе геморрой.

Кеттерер расхохотался.

– Чертнязьми, это вы здорово сказали, мистер Струан. Геморрой, а? Еще один образчик вашей китайской философии, а?

– Нет, сэр. Диккенс. – Он размял спину и оперся на палки. – Мне было бы приятно, сэр, и Анжелике тоже, оказаться на борту «Жемчужины» вместе с капитаном Марлоу и в открытом море, на короткое время. – Небесный Наш посоветовал ему, что поскольку прецедент, который он использовал – бракосочетание родителей Малкольма, – имел место в открытом море на пути из Макао в Гонконг, ему, для верности, нужно было сделать то же самое. – С вашего благословения, разумеется.

– Мне было бы приятно видеть «Благородный Дом» во главе всех благих начинаний в Япониях. Ясно, что времени на это вам не хватает. Я полагаю, десяти дней будет достаточно, чтобы предпринять практические шаги в этом направлении. Думаю, завтра «Жемчужина» и Марлоу понадобятся для дел флота. – Кеттерер повернулся, чтобы уйти.

– Погодите, – остановил его Малкольм, чувствуя, что его охватывает паника, – предположим, я сделаю заявление прямо сейчас, всем здесь присутствующим, что мы… что мы прекращаем с этого момента все поставки оружия в Японию. Это вас удовлетворило бы?

– Вопрос в том, удовлетворит ли это вас… – ответил адмирал, наслаждаясь тем, как этот человек, олицетворявший все, что он презирал, извивается на крючке. – А?

– Что… что мне нужно сделать или сказать, сэр?

– Не мое это дело – вести ваш бизнес. – То, как Кеттерер произнес это слово, желчно, с нескрываемым презрением, сделало его похожим на грязное ругательство. – Мне так думается, что если что-то хорошо для Японии, это хорошо и для Китая. Если вы откажетесь от торговли оружием здесь, почему не сделать то же самое и в Китае, на всех ваших кораблях – и в отношении опиума тоже?

– Этого я сделать не могу, – ответил Малкольм. – Это разорит нас; опиум не является противозаконным, и то и другое разрешено…

– Занятно. – Опять слово было тяжело нагружено сарказмом. – Я должен от всей души поблагодарить вас за прекрасный, как всегда, ужин, мистер Струан. Надеюсь, вы извините меня, но у меня много дел на завтра.

– Подождите! – воскликнул Малкольм дрожащим голосом. – Пожалуйста, пожалуйста, помогите мне, завтрашний день ужасно важен для меня, клянусь, я буду поддерживать вас в чем угодно. Я стану первым, но, пожалуйста, помогите мне с завтрашним днем. Прошу вас.

Адмирал Кеттерер поджал губы, готовый оборвать этот бесполезный разговор. Вот в этом все и дело, хотя нет сомнения, что поддержка среди этих подлых мерзавцев мне пригодилась бы, если даже десятая часть всех сплетен, которые можно услышать на их растреклятых собраниях, правда. Полагаю, этот еще не так плох, если ему можно доверять, по сравнению с остальными, по сравнению с этим чудовищем Грейфортом.

– Когда ваша дуэль?

Малкольм собирался ответить правдиво, но остановился.

– Я отвечу на этот вопрос, сэр, если вам угодно, и я помню, что вы говорили о дуэлях, но моя семья очень серьезно относилась к вопросам чести по крайней мере два поколения, и я не хочу отставать. Это традиция, как и служба в Королевском флоте, я полагаю. Большая часть той магии, которой обладает в наших глазах Королевский флот, зависит именно от этого, от традиции и чести, не так ли?

– Без этого Королевский Флот не был бы Королевским флотом. – Кеттерер глубоко затянулся сигарой. По крайней мере, сей юный балбес это понимает, клянусь Богом, хотя это ничего не решает. Правда заключается в том, что мать этого несчастного полудурка совершенно права, не одобряя этого брака, – девушка весьма привлекательна, но едва ли является правильным выбором: плохая порода, типично французская. Я оказываю ему услугу.

Так ли?

А помнишь Консуэлу ди Мардис Перес из Кадиса?

Впервые он встретил ее, когда был гардемарином и служил на «Королевском Сюзерене». Они тогда зашли в Кадис с визитом вежливости. Адмиралтейство отказало ему в разрешении жениться, его отец также возражал против этого брака, и когда, по прошествии долгого времени, он все же добился от них согласия и полетел назад, чтобы забрать ее, она оказалась уже помолвленной. Она тоже была католичкой, с грустью подумал он, все еще любя ее после стольких лет.

Католичка, от этого все они бесенеют; готов поспорить, и мать Струана тоже. Словно это имеет какое-то значение. Правда, семья Консуэлы была достойной, а у этой девушки – нет. Да, я все еще люблю ее. После нее никого не любил. Никогда не испытывал желания жениться, после того как потерял ее, как-то не мог. Однако это позволило мне всего себя отдать флоту, так что жизнь не прожита совсем, черт меня подери, впустую.

Так ли?

– Я собираюсь выпить еще бокал портвейна, – сказал он. – Это займет от десяти до пятнадцати минут. Что вы можете сделать, чтобы указать остальным дорогу, за десять или пятнадцать минут, а?

41

Горнт поспешно спустился по ступеням фактории Струана в черноту ночи вслед за другими гостями, расходившимися с ужина. Они оживленно переговаривались между собой, жались друг к другу и придерживали шляпы от ветра. Некоторых ожидали слуги с фонарями, чтобы проводить домой. После вежливого, но торопливого «спокойной ночи» он направился к соседней фактории Броков. Стражник, высокий сикх в тюрбане, отдал честь и уставился на него во все глаза, когда он, перескакивая через две ступеньки, взлетел по лестнице и постучал в дверь Норберта Грейфорта.

– Кто там?

– Я, сэр, Эдвард. Извините, это важно.

Из-за двери раздалось недовольное ворчание. Потом засов со стуком отодвинулся. Волосы Норберта были всклокочены. Он появился в ночной рубашке, ночном колпаке и постельных носках.

– Какого черта, что стряслось?

– Струан. Он только что объявил, что с этого момента «Благородный Дом» будет неукоснительно соблюдать эмбарго на все оружие и на весь опиум в Японии и что он отдает то же распоряжение в отношении всей Азии и китайской торговли.

– Это еще что, очередная шутка?

– Это не шутка, мистер Грейфорт, сэр. Это произошло во время вечера – все это он сказал минуту назад перед всеми гостями, сэром Уильямом, большинством иностранных послов, адмиралом, Дмитрием. Точные слова Струана, сэр: «Я хочу сделать официальное заявление. Вслед за публикацией моего письма в «Гардиане» сегодня я решил, что отныне наши корабли не будут перевозить оружие или опиум и компания Струанов не станет торговать ими ни здесь, ни в Китае».

Норберт захохотал.

– Входите, это надо отпраздновать. Он оставил компанию Струана не у дел. И сделал нас «Благородным Домом». – Он выставил голову в коридор и прокричал своему номер один бою: – Ли! Шампанского, чоп-чоп! Входите, Эдвард, и прикройте за собой дверь, из нее ужасно дует и холод такой, что даже у бронзовой мартышки зад отмерзнет. – Он прибавил света в масляной лампе. Спальня у него была просторная, с широкой кроватью под балдахином на четырех столбах; на полу лежали ковры, по стенам были развешаны картины, написанные маслом, с клиперами Броков – их флот был меньше, чем у Струанов, но по количеству пароходов они обгоняли «Благородный Дом» чуть ли не вдвое. Некоторые картины пострадали от пожара, и потолок тоже еще не был до конца отремонтирован. Книги стояли стопками на столиках вдоль стен, одна, открытая, лежала на кровати.

– Этот бедный сукин сын действительно спятил. – Норберт коротко хохотнул. – Первым делом нам нужно отменить дуэль, необходимо, чтобы он оставался живым. Так, вот что мы… – Улыбка вдруг исчезла с его лица. – Погоди-погоди, о чем я тут толкую? Все это буря в ночном горшке, он не больше тайпэн компании Струана, чем я. Это ты оказался в дураках, что бы он ни сказал, это не имеет ровно никакого значения. Как бы его набожная, постоянно тычущая пальцем в Библию матушка ни хотела сделать то же самое, он никогда не согласится, не может согласиться, это разорило бы их.

Горнт улыбнулся.

– Я не согласен.

Норберт вскинул на него взгляд и прищурился.

– А?

– Она согласится.

– О? Почему?

– Секрет.

– Что за секрет? – Норберт перевел взгляд на открывшуюся дверь. Ли, престарелый кантонец с длинной толстой косичкой, в аккуратной ливрее – белый длинный пиджак и черные штаны, – покачиваясь, внес фужеры и шампанское в ведерке со льдом; через руку было переброшено белоснежное полотенце. Через мгновение два фужера были наполнены. Когда дверь закрылась, Норберт поднял свой бокал.

– Ваше здоровье, и да сгинут все Струаны. Что за секрет?

– Вы сказали, чтобы я попытался подружиться с ним. Я подружился. Теперь он доверяет мне. Во-первых…

– Доверяет?

– До определенной степени, но с каждым днем это доверие крепнет. Во-первых, относительно сегодняшнего вечера. Причина, по которой он написал это письмо и сделал заявление, заключается в том, что ему нужна услуга от адмирала, тайная услуга.

– Вот как?

– Вы позволите? – Горнт показал на шампанское.

– Конечно. Присаживайтесь и все мне объясните.

– Ему нужно разрешение адмирала, чтобы подняться завтра на борт «Жемчужины», вот в чем де…

– Какого черта, о чем вы мне тут рассказываете?

– Я случайно услышал их разговор, приватную беседу – после ужина оба вышли на воздух. Я рассматривал некоторые из картин Струана поблизости – кстати, я заметил там две-три, принадлежащих кисти Аристотеля Квэнса, – и, ну… их голоса долетали до меня. – Горнт почти слово в слово пересказал их разговор. – Кеттерер закончил словами: «Посмотрим, что вы сможете сделать за десять или пятнадцать минут».

– И это все? Ничего о том, что там на борту и почему ему так важно попасть на «Жемчужину»?

– Нет, сэр.

– Странно, очень странно. Что все это могло бы значить?

– Не знаю. Весь вечер прошел как-то странно. Весь ужин я ловил взгляды, которые Струан время от времени бросал на адмирала, но их глаза ни разу не встретились. Мне показалось, что адмирал нарочно избегал его, стараясь, чтобы это не выглядело слишком заметно. Это разбудило во мне любопытство, сэр.

– Где он сидел? Я имею в виду адмирала.

– Рядом с Анжеликой, на месте почетного гостя справа от нее; сэр Уильям – по другую сторону. Вообще-то должно было быть наоборот – это еще одна любопытная деталь. Я сидел рядом с Марлоу, он не сводил взгляда с Анжелики и нудно рассказывал о своих морских делах; ни слова о завтрашнем путешествии, хотя из того, что говорил Струан, я заключил, что оно планировалось заранее и ожидало только разрешения адмирала. После того, как адмирал откланялся, я вновь заговорил с Марлоу о завтрашнем дне, но он лишь сказал: «Возможно, будут проведены небольшие испытания, старина, если Старик даст добро, а в чем дело?» Я сказал ему, что мне очень нравятся корабли, и спросил, нельзя мне отправится с ним, он рассмеялся и пообещал непременно договориться о такой поездке на будущее, потом тоже ушел.

– И ни слова о Струане или девушке?

– Нет, сэр. Хотя он так и пожирает ее глазами.

– Это все ее грудки. – Норберт весело фыркнул. – Когда Струан сделал свое заявление, что произошло?

– Сначала – полное молчание, потом грянула буря: вопросы, хохот, свист, крики одобрения со стороны Марлоу и других морских офицеров, и много гнева. Макфэй побелел, Дмитрий едва не сплюнул, сэр Уильям смотрел на Струана во все глаза и качал головой, словно этот бедолага вызывал в нем жалость. Я сосредоточил внимание на Кеттерере. Он никак не отреагировал, ничего не сказал Струану, обронил лишь: «Занятно», тут же поднялся, поблагодарил его за ужин и вышел. Струан попытался остановить его, начал спрашивать про завтрашний день, но адмирал то ли не слышал его, то ли притворился, что не слышал, и вышел из столовой, оставив Струана бледным и потрясенным. В то же время, сэр, все разом говорили и никто не слушал, как на китайском рынке, немало гостей пришли в бешенство и кричали Струану, что он сошел с ума и как, черт побери, сможем мы продолжать торговлю – ну, вы знаете, очевидную, голую правду.

Норберт допил свое шампанское. Горнт приготовился налить ему еще, но Грейфорт покачал головой:

– Я не слишком люблю шипучку на ночь, у меня с нее живот пучит. Плесните мне виски… бутылка вы найдете вон там. – Бутлыка стояла на потертом дубовом комоде с морскими часами посередине. – Что там такого на этой «Жемчужине», что так ему понадобилось?

– Не знаю.

– Что делал Струан, когда Кеттерер ушел?

– Он просто опустился на свой стул, выпил большой бокал вина, глядя прямо перед собой, рассеянно попрощался с гостями, которые начали расходиться, и не обращал никакого внимания на Анжелику, что тоже на него очень не похоже. Что же касается ее, она просто смотрела на все это, широко открыв глаза, в кои-то веки перестав быть в центре внимания, явно не понимая, что происходит, поэтому я полагаю, ее Струан тоже не посвятил в свои планы. Я подумал, что мне лучше поскорее передать вам эту новость, и ушел вместе со всеми.

– Вы упомянули о неком секрете? Так что это за секрет, а? Почему эта старая сука Тесс Струан согласится своей рукой прикончить собственный бизнес?

– Из-за плана сэра Моргана, сэр.

– Что?

– Сэр Морган. – Горнт широко улыбнулся. – Перед нашим отъездом из Шанхая он рассказал мне, в беседе с глазу на глаз, что он и мистер Брок задумали и уже начали осуществлять некий план, который должен разорить Струанов и покончить с ними навсегда. Он сказал мне, что все дело вращается вокруг гавайского сахара, банка «Виктория» и…

– Да? – Норберт пристально смотрел на него, помня, как сэр Морган особо подчеркивал, что не посвящал Горнта в детали этого замысла и не хотел, чтобы тот знал их: «хотя парню вполне можно доверять. Да, и будет неплохо, если он начнет вращаться в кругу этого чертова Струана; можно будет посмотреть, что ему удастся разнюхать». – Морган рассказал вам детали? Относительно этой сделки?

– Нет, сэр, по крайней мере он сказал мне только то, что я должен передать Струану под самым большим секретом, на какой способен.

– Господи Иисусе, – выдохнул Норберт, разволновавшись, – вам лучше рассказать мне все с самого начала.

– Он сказал, что я не должен говорить вам о своей роли до тех пор, пока не сыграю ее, пока не сделаю того, что он поручил мне сделать. Я это сделал, я стал доверенным лицом Малкольма Струана, поэтому теперь я могу рассказать вам. – Горнт поднес к губам бокал. – Очень хорошее вино, сэр.

– Да продолжайте же!

– Сэр Морган сказал, что я должен подкинуть Струану несколько сказок – он сказал, что они были достаточно близки к правде, чтобы подцепить на крючок Струана и через него подлинного тайпэна, Тесс Струан. Сэр, я почти могу гарантировать, что последний из тайпэнов компании Струана прочно сидит на крючке. – Горнт быстро изложил ему суть всего, что он передал Малкольму Струану. На последних словах он рассмеялся. – Я должен передать ему «секретные детали» после дуэли, по пути на его корабль.

– Что именно вы должны сообщить ему?

Грейфорт внимательно его выслушал. Зная истинные детали, он был поражен: Морган оказался еще хитрее, чем он думал. Если Тесс Струан станет действовать, исходя из этой ложной информации, сэр Морган непременно выиграет те несколько недель, которые были ему нужны.

– Но сэр Морган, – заметил Норберт во время разговора в Шанхае, когда его посвятили в этот план, – ваш замысел уже сейчас не может не удастся, вам не нужно дополнительное время, свою часть плана в Иокогаме я смогу завершить еще до Рождества.

– Верно, сможешь, и завершишь. Да только я и батюшка, мы привыкли думать, что береженого Бог бережет, парень, и несколько лишних недель нам никак не повредят, зато тогда уж можно быть покойным, что никакие веревки до наших шей не дотянутся и задницы наши на тюремную скамью не сядут.

Норберт подавил в себе нервную дрожь при мысли, что может попасться. Петля ему, конечно, не грозит, но вот тюрьма за подлог – весьма вероятно, а уж долговая яма – непременно. Да, хитер сэр Морган, что и говорить, это как раз на него похоже: сказать мне одно, а Горнту – другое. От одного риска он меня избавил: Струана теперь убивать не нужно. Стало быть, впереди у меня Англия и пять тысяч в год, однако самые сливки я теряю: ни поместья, ни настоящего богатства. Ладно, лучше тихо жить, чем с досады выть.

Норберт вздохнул. Мне очень хотелось вогнать в Малкольма пулю и снять сливки, подумал он, вспомнив слова Старика Брока, навсегда отпечатавшиеся в памяти: «Норберт, к пенсии твоей сливки припасены. Пять тыщ в год к премии добавлено будет, ежели ты его совсем убьешь, тыщу – ежели тяжело ранишь, а ежели он верх возьмет, потеряешь все».

– Морган умен, его план безупречен, – сказал он с улыбкой. И добавил как бы между делом, чтобы проверить американца и быть уверенным: – Не так ли?

– Сэр?

– Эти маленькие изменения, в них-то все и дело, а? – Он внимательно наблюдал за лицом Горнта.

– Прошу прощения, сэр, деталей я никаких не знаю – за исключением того, что вам рассказал и что он сказал передать Струану.

– Я выпью еще виски, а вы наливайте себе вина, – сказал Норберт, удовлетворенный. Потом молча потягивал свой скотч, пока не продумал все до конца. – Продолжайте все так, как если бы вы мне ничего не говорили. Завтра я отменю дуэль. Я не могу позволить себе убить этого ублюдка или вывести его из игры.

– Да, сэр, я тоже сразу подумал об этом. – Горнт протянул ему письмо Малкольма Струана, точную копию которого подписал и Норберт. – Он передал мне это для вас, но я советую не отменять дуэль завтра, это могло бы возбудить в нем подозрения, к тому же мы могли бы выяснить, что такого важного связано с «Жемчужиной», если он поедет или не поедет.

– Хорошо, Эдвард, это дельная мысль. – Норберт раскатисто хохотнул. – Стало быть, в среду юный сосунок Струан отправится навстречу катастрофе, а?

Горнт ухмыльнулся.

– Его путешествие будет веселым, сэр. Их «Благородному Дому» пришел конец, а у нашего все только начинается.

– Да. – Тепло от виски смешалось с теплом от грез о будущем. – Значит, вы решили присоединиться к нам?

– Да, сэр, если вы это одобрите. Сэр Морган сказал, что вы должны будете дать свое одобрение.

– Не снижайте оборотов, и одобрение будет дано. Сегодня вечером вы отлично поработали, выше всех похвал. Доброй ночи.

Он запер дверь за Горнтом. Перед тем как взобраться на высокую кровать, он воспользовался ночной вазой и почувствовал себя еще лучше. Его бокал стоял на одном из комодов, на стопке книг и журналов, все еще полный на четверть. Он удобно оперся спиной на высокие подушки – их он предпочитал всем другим – и взял в руки раскрытую книгу, «Город святых», описание Бертоном своей жизни среди таинственных, живущих в многоженстве мормонов в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, еще одно новое впечатление для этого самого знаменитого первооткрывателя и искателя приключений в мире, который говорил на тридцати, если не больше, языках и чьи подвиги и своеобразные манеры служили примером для восторженного подражания в мельчайших деталях.

Он прочел несколько параграфов, потом, потеряв интерес, отбросил книгу в сторону. Она не так хорошо написана, как «Паломничетсво в Эль-Медину и Мекку», подумал он, или про открытие озера Танганьика.

Можно было ожидать, что помимо всего этого мормонского антуража, Бертон, который открыто поддерживает многоженство, которое, как всякому дураку понятно, является единственно правильным подходом, опишет свои собственные победы над тамошними женщинами, как он достаточно часто делал в других книгах, чтобы бакенбарды, как говорится, вставали дыбом. Некоторые газеты писали, что он имел их по чертовой дюжине за раз, лично преподнесенных ему Брайэмом Янгом, главой их церкви Иисуса Христа святых последних дней и губернатором Юты. Какие лжецы!

Но, клянусь Богом, какой человек – он сделал и увидел больше, чем любой из живущих англичан, отчего можно испытывать еще большую гордость, являясь англичанином. И после всей этой свободы бывать, где ему вздумается, и жить, как ему вздумается, чем, вы думаете, он закончил: вернулся в Англию и женился на добропорядочной англичанке, как любой нормальный человек. Конечно, не прошло и месяца, как он уехал, и теперь, говорят, находится в краях неведомых, где-нибудь в горах Гиндукуша или в тайной долине на Вершине Мира вместе со снежными великанами…

Он отхлебнул из бокала и задумался о Горнте. Этот юный прохиндей не такой уж хитрец, каким себя воображает. Кто угодно может сообразить, что там на борту «Жемчужины» и зачем это нужно Струану. Кеттерер умеет хранить секреты, как и Крошка Вилли, чего не скажешь о Майклмассе Твите, да и о Небесном Нашем, когда тот в подпитии, поэтому я слышал о письмах Тесс Струан и о том, как она прижала Крошку Вилли, блокировала Церковь, всех капитанов кораблей и через Кеттерера Королевский флот – только вот никакой власти над флотом у нее нет! А на борту «Жемчужины» – Марлоу может обвенчать их, если Кеттерер даст свое разрешение.

Он весело хмыкнул.

Но Кеттерер ненавидит компанию Струанов, потому что она продавала пушки пиратам «Белого Лотоса», как и мы. Так же, как мы по сию пору продаем пушки любому растреклятому князьку, который пожелает их купить, и будем продолжать делать то же самое, даже если дом Струана откажется от этого. А почему бы и нет? Все это вполне законно и всегда будет законно. Парламенту нужны оружейные заводы, потому что оружейные заводы дают огромную прибыль и все правительства любят воевать, потому что войны приносят огромную прибыль и, самое главное, потому что войны прикрывают их собственную растреклятую некомпетентность.

К черту все правительства.

Кеттерер ненавидит дом Струанов. Несмотря на все его красношеее высокомерие, он не дурак, за услугу он потребует практических результатов. Их он получить не может – заявления этого юного идиота ровным счетом ничего не значат – стало быть, он играет с ним в кошки-мышки. Может, он и позволит Струану и его милашке подняться на корабль, может, нет, в любом случае Марлоу не получит разрешения обвенчать их – Кеттерер хочет, чтобы Струан ползал перед ним на брюхе. Этот ублюдок и меня заставил бы пресмыкаться, будь у него возможность хоть в четверть против этой, да еще всыпал бы мне сто плетей впридачу.

Большой глоток прекрасного виски заметно поправил его настроение, и он рассмеялся. Стало быть, юный Струан загнан в угол: никакого венчания на «Жемчужине» и назад в Гонконг, со своей красоткой или без нее, а там – в чертову яму вместе со своей матушкой. Любопытно, что приходится оставлять этого оболтуса в живых, когда я планировал заполучить предложенные Стариком сливки: «… только смотри, Норберт, Моргану не проболтайся, он у нас вообще против всяких убийств, ему надобно юного Струана по макушку в дерьме увидать, и мать его тоже! Смотри, не позабудь, а то я из твоих кишок подтяжек наделаю».

Должен ли я отменить дуэль? Надо подумать об этом. Хорошенько подумать. Прибавка к пенсии мне не помешает.

Очень похоже на Моргана дать Горнту тайные инструкции, а меня держать в неведении. Что еще он сказал Горнту, чего не сказал мне? Ладно, Морган умнее всех, нервы у него как у Старика, но он умеет себя сдерживать, современен, никаких безумий и никакого риска – ни намека на животную, беспощадную одержимость отца. Морган наш настоящий тайпэн, и он будет тайпэном нового «Благородного Дома». Понадобилось всего двадцать лет, чтобы сокрушить компанию Дирка, крупнейшую из всех, что были в Азии.

Удовлетворенный, он допил виски, увернул фитиль в лампе и, зевнув, уронил голову на подушку. Жаль, что я никогда не видел Старика в пору его расцвета, или тайпэна, самого Старого Зеленоглазого Дьявола, которого смогли прикончить только сатанинские ветры великого тайфуна. Нам повезло, что этот юный дуралей не унаследовал ни одного из его качеств.

Откланялся последний гость. Теперь остались только Анжелика, Джейми Макфэй и Малкольм. Угли в громадном камине заалели, когда в трубу задул холодный ветер, и погасли. Малкольм, нахмурившись, молча смотрел в камин, наблюдая игру бликов на остывающих углях. Она сидела на подлокотнике его кресла, обеспокоенная. Макфэй опирался спиной на стол.

– Я тоже скажу доброй ночи, тайпэн, – сказал он.

Малкольм очнулся от своих раздумий.

– О… погоди минутку. – Он улыбнулся Анжелике. – Извини, ангел мой, мне нужно поговорить с Джейми кое о каких вещах, ты не возражаешь?

– Разумеется, нет. Доброй ночи, Джейми. – Она наклонилась и тепло поцеловала Струана. – Доброй ночи, Малкольм, спи хорошо.

– Доброй ночи, дорогая, нам нужно выехать пораньше.

– Да… но Малкольм, пожалуйста, могу я спросить, из-за чего поднялся весь этот крик? Я не поняла, ты не мог бы объяснить?

– Это была зависть. Ничего больше.

– О! Конечно, каким сильным ты был и каким современным! Как правильно ты решил насчет ружей и опиума… о-ля-ля, cheri, и мудро. Спасибо. Конечно. – Она опять поцеловала его. – Когда мы отправляемся завтра утром? Я сгораю от нетерпения, эта поездка будет таким change superbe.[8]

– Сразу, как рассветет. Я позабочусь, чтобы тебя разбудили заранее, но… но не удивляйся, если… если наши планы поменяются – Марлоу сказал, что погода может испортиться.

– Но он поклялся, что ветер упадет и это будет замечательный день для морской прогулки.

– Я сказал «может испортиться», Эйнджел. – Он обнял ее. – Если не завтра, то в первый же подходящий день. Он обещал.

– Я так надеюсь, что мы поедем завтра. Je t'aime, cheri.

– Je t'aime.

Когда она ушла, тишина в комнате сгустилась. Чен снова заглянул к ним, приоткрыв дверь.

– Закрой эту чертову дверь, – крикнул Малкольм, – и чтобы я тебя больше не видел! – Дверь мгновенно захлопнулась. Джейми открыл было рот, но Малкольм поднял руку. – Не говори ничего о кораблях, пушках или опиуме. Пожалуйста.

– Очень хорошо.

– Присядь, Джейми. – Малкольм продумал все обходные пути вокруг адмирала и приготовил план действий для каждого из различных вариантов: если адмирал решит, что они могут отправиться в море с его благословения, или если они отправятся, но Марлоу будет запрещено совершать церемонию, или если поездка будет отложена на будущее. Сейчас он на время отложил контрмеры в сторону. – Позаботься, пожалуйста, чтобы наш паровой катер подошел к «Жемчужине» перед рассветом с указаниями боцману выяснить у Марлоу, состоится наша поездка или нет. Какой бы ответ ни был получен, скажи боцману, чтобы доставил его мне сюда. Хорошо?

– Разумеется.

– Я написал письмо Норберту и передал его Горнту сегодня вечером, так что это дело сделано. Я ничего не забыл?

– Относительно среды?

– Да.

– По-моему, нет. Время и место тебе известны, пистолеты стандартные, врачей не будет, так как было решено, что ни на Бэбкотта, ни на Хоуга положиться нельзя. Эти письма – твоя единственная защита. Других свидетелей, кроме меня и Горнта, не будет.

– Хорошо. Ты готов отбыть с «Гарцующим Облаком»?

– Завтра я отошлю на борт чемодан вместе с нашей почтой, никто не должен ничего заподозрить. А как быть с твоими сундуками?

– Я беру только один. Незаметно доставь его завтра на корабль. Если кто-нибудь начнет задавать вопросы, скажи, что я отсылаю вперед кое-что из одежды, планируя переезд в Гонконг до Рождества.

– Упаковывать его будет Чен?

– Придется ему. Я возьму с него клятву держать язык за зубами, но это будет касаться только нашего общества, а не китайцев. Мне придется взять его с собой. А Ток – тоже проблема, но она может остаться здесь в ожидании нашего настоящего переезда. Мне придется посвятить в нашу тайну А Со. Она отправится с нами в Гонконг.

– Анжелика?

– Ей ничего говорить не нужно. Если мы попадем на «Жемчужину», А Со сможет уложить ее одежду еще в один сундук и отправить его на корабль с тем же объяснением – для большей безопасности нужно будет подождать, когда стемнеет. Годится?

– Да.

– В среду утром мы, ты и я, незаметно выскользнем через заднее крыльцо, как и было решено. Чуть позже Чен, А Со и Анжелика, хорошенько закутавшись в плащи, пройдут через улицу на нашу пристань, где ты оставишь паровой катер, который доставит их на клипер…

– Извини, что прерываю, но если это окончательный план, то лучше воспользоваться катером на веслах, шуму меньше. На всякий случай паровой катер должен ждать нас у причала в Пьяном Городе.

– Так действительно лучше, Джейми. Спасибо. Значит, катер на веслах. После того как я разберусь с Норбертом, мы немедленно отправляемся на корабль. Завтра скажи Варгашу, чтобы он договорился о встрече с нашими японскими поставщиками шелка на следующую пятницу, пусть все выглядит так, будто у нас очень загруженное расписание на остаток этой недели и на всю следующую, хорошо?

– Да.

– Что-нибудь еще, Джейми?

– Могу я предложить кое-что?

– Конечно.

– После завтрашней поездки на «Жемчужине»… – Макфэй нерешительно помолчал. – Ты говорил, что, возможно, планы поменяются… из-за погоды? Прогноз ведь как будто хороший, нет?

– Да. Это на тот случай, если Марлоу придется остаться в порту, – беззаботно ответил Малкольм. – Со всей этой подготовкой к бомбардировке Эдо, или с угрозой бомбардировки, невозможно загадывать, что взбредет в голову Кеттереру или сэру Уильяму. Так что у тебя за предложение, Джейми?

– Вообще-то их несколько. После того как вы завтра вернетесь – Марлоу сказал, что это будет еще до захода солнца, почему бы тебе и Анжелике на отправиться поужинать вместе с капитаном Стронгбоу на «Гарцующем Облаке», даже заночевать там. На рассвете ты и я могли бы вернуться на берег…

– Этот план гораздо лучше, – тут же согласился Малкольм, мигом оценив его преимущества и радостно просияв, – гораздо лучше. Тогда Анжелика окажется уже на борту, как и ее багаж, поэтому нам не нужно будет беспокоиться за нее, а после Норберта мы сразу вернемся назад. Отлично придумано, Джейми. Наши вещи можно отослать на борт с Ченом и А Со, они тоже с полным основанием могли бы остаться ночевать на корабле, никто не должен ничего заподозрить. – Его улыбка была чистой и искренней. – Ты очень умен, если подумал об этом, очень умен, почему я и не хочу, чтобы ты покидал компанию.

Джейми виновато улыбнулся.

– Посмотрим.

– Кстати, на тот случай, если произойдет непредвиденное, – спокойно произнес Малкольм, глаза его смотрели ровно и без страха. – Если я буду ранен, но сохраню достаточно сил, чтобы добраться до корабля, именно это я и хотел бы сделать. Если рана окажется по-настоящему серьезной, ну, тогда просто приведи либо Бэбкотта, либо Хоуга. Позаботься доставить Хоуга на клипер в любом случае, мы заберем его с собой в Гонконг.

– Я справился в их клинике в Канагаве, но там у них прием только в четверг, так что оба будут здесь.

– Ты обо всем подумал.

– Нет. Мне хотелось бы все учесть, и мне хотелось бы, чтобы ты отменил дуэль.

– Ничего непредвиденного не произойдет.

– Я молю Бога, чтобы ты оказался прав. Но что бы ни случилось, мне лучше оставаться здесь, пока ты не вернешься, или пока не пошлешь за мной.

– Но мать написала в письме, что…

– Знаю. Давай не будем кривить душой, Тайпэн. Я ухожу, так или иначе. Лучше всего мне остаться здесь, чтобы прикрыть твою спину, будет Норберт жив или нет, и присмотреть за Горнтом. Извини, но я по-прежнему не доверяю этому парню. Моя работа здесь, а не в Гонконге. Весной я ухожу. Так будет лучше всего, и нам следует договориться об этом сейчас, но не раньше, чем тебе исполнится двадцать один.

Они посмотрели друг на друга, глаза в глаза. Оба резко обернулись, когда дрова с шумным вздохом осели и несколько угольков выкатились из камина. Угли померцали и тихо угасли, не причинив вреда.

– Ты замечательный друг, – тихо проговорил Малкольм. – Правда.

– Нет, я просто стараюсь сдержать свою клятву – тайпэну «Благородного Дома».

Андре и Филип Тайрер стояли, беседуя, перед британской миссией.

– Идея Малкольма насчет эмбарго, сколь она ни похвальна, стала бы катастрофой для всех торговых компаний Азии, – говорил Тайрер, – включая ваши, правда, вы все равно не последуете его примеру, как не последуют ему немцы, русские или янки. – Ветер трепал его длинные волосы, но он не чувствовал холода, разгоряченный разговорами и изрядным количеством выпитого. – Сэр Уильям сомневается, чтобы губернатор Гонконга одобрил, смог одобрить, какие бы то ни было распоряжения парламента на этот счет; он станет вилять и тянуть время, хотя, как вы понимаете, я не могу официально говорить ни за того, ни за другого. Парламенту закон не писан, – добавил он, зевнув. – Я окончательно вымотался, а вы?

– У меня свидание.

– Вот как! – Тайрер заметил сверкнувшее в глазах француза радостное нетерпение. – Счастливчик! Последнее время вы, несомненно, выглядите счастливее, просто гораздо счастливее. А то мы все уже начали не на шутку тревожиться.

Андре перешел на французский и понизил голос:

– Теперь у меня все прекрасно, так хорошо еще никогда не было. Даже не могу высказать, насколько я счастлив. А эта девушка, о, она обращается со мной как с королем – лучше нее у меня никого не было. Все, с вольным гулянием покончено. Я купил ее контракт.

– Замечательно.

– Послушайте, раз уж речь зашла об этом, как насчет Фудзико? Райко начинает нервничать, и девушка тоже. Я слышал бедняжка совсем раздавлена горем, все время плачет.

– О? – Тайрер почувствовал острый укол в паху. – Значит, ваш совет был правильным, – сказал он, едва заметив, что ответил по-французски – большую часть вечера он беседовал с Сератаром, Сергеевым и другими министрами, постоянно переходя с одного языка на другой.

– Я бы сказал, что вы проявили достаточную твердость, и теперь довольно. Нет смысла заставлять страдать кого-то, они милые люди. Обе женщины сожалеют, что вызвали ваше раздражение.

Несколько ночей назад Райко перехватила его и опять спросила, готов ли он заплатить просроченные деньги. После того как он успокоил ее обещанием, что ожидает поступлений со дня на день – положившись на то, что Анжелика сумеет достать деньги, – Райко расспросила его о Тайрере.

– Что стало не так с этим человеком? Мы сослужили бы добрую службу ему, мне, Фудзико и вам, старый друг, исправив все, что нужно исправить. Его, очевидно, соблазнили шлюхи из гостиницы Лилии. В эти тяжелые времена нам бы весьма помогло, и вам тоже, если бы вы убедили его вернуться. Бедная девушка уже на грани самоубийства.

Он в это не поверил, но Райко с готовностью повернула в его ране нож по имени Хинодэ.

– Филип, вы сыграли свою роль безукоризненно, – сказал он. – Я договорюсь о встрече, и мы продолжим переговоры.

– Ну, Андре, я, право, не знаю, – ответил Тайрер. – Я… э-э… должен сознаться, что действительно попробовал другую девушку, один раз, гостиница, которую вы мне порекомендовали, совсем не плоха, и я тут подумал, что, возможно, иметь постоянную девушку вовсе не такая уж хорошая мысль. Я хочу сказать, это большие расходы, а мне, ну, нужно приобрести лошадь для поло…

– В том, что ты имеешь свою собственную девушку, есть и положительные и отрицательные стороны, – заметил Андре, скрывая свой страх. – Возможно, лучше всего было бы положить переговоры о контракте на полку до «улучшения во взаимоотношениях».

– Вы хотите сказать, иметь свой кусок пирога и есть его?

– Почему бы нет? Эти девушки всегда там для нашего удовольствия, любая из них, хотя Фудзико и Райко очень особенные. – Андре был убедителен, он хотел, чтобы Тайрер соскочил с крючка Фудзико, не больше чем сам хотел оставаться на крючке у Райко. Быть с ней тайными партнерами – это одно. Быть целиком в ее власти – совсем другое. Он договорится о свидании, остальное будет зависеть от них самих, сумеют ли они оживить в Тайрере былую страсть. – Предоставь их мне. Как насчет завтрашнего дня? Могу обещать, что примут вас с большим энтузиазмом.

– О, в самом деле? Ну что ж, хорошо.

– Филип… – Андре снова огляделся. – Анри более чем стремится поддержать сэра Уильяма во всем, что имеет целью самым суровым образом поставить на место этого дурака тайро Андзё – этот идиот зашел слишком далеко на этот раз. Не мог бы сэр Уильям обсудить все это наедине завтра? У Анри есть несколько соображений, которыми он хотел бы поделиться без посторонних ушей.

– Я уверен, что он согласится. – Тайрер сразу стал внимателен, забыв об усталости. Он был приятно удивлен: обычно Сератар сам запускал все французские инициативы, и англичане узнавали о них, только когда те уже шли полным ходом. Как, например, тайное приглашение посетить французский флагман, переданное князю Ёси, о котором они только что услышали из своих собственных источников – китайские слуги во французской миссии подслушали разговор Андре и Сератара, передали его содержание номер один Чену, который рассказал об этом Струану, который рассказал ему, а он – сэру Уильяму. – Военный совет? Они вдвоем?

– Я предлагаю вчетвером – им понадобятся помощники, чтобы запустить их замыслы в действие, однако, чем меньше людей будут знать о них, тем лучше. Если потом они захотят ввести в курс дела адмирала и генерала – прекрасно. Но потом, а?

– «Сердечное согласие», Антанта? Я поговорю об этом со Стариком первым же делом завтра утром. Как насчет одиннадцати часов?

– А в десять не получится? У меня в полдень свидание, на котором мне необходимо быть.

Андре уже обсудил идею этой встречи с Сератаром сразу же, как только вернулся после разговора с Райко:

– Анри, это встреча может иметь большое значение, чем меньше о ней будут знать другие министры, тем лучше. В этот раз нам придется притвориться, что мы на сто процентов заодно с англичанами. У них есть боевые корабли, у нас нет. В этот раз мы должны склонить их начать войну.

– Почему?

– Я получаю информацию от Тайрера, который имеет ее от своего ручного самурая Накамы – Анри, Тайрер поразительно хорошо говорит по-японски после того короткого времени, что он здесь. У него замечательные способности к языку, поэтому нам следует серьезно присматривать за ним и располагать к себе. Тайрер выяснил, что существует сильная неприязнь между этим Андзё и Торанагой Ёси, который, подобно вам, является патрицием, в то время как Андзё больше плебей.

Его позабавило, как Сератар надулся от гордости, услышав эту лесть, – он был не большим патрицием, чем сам Андре.

– Мы будем тайно подбивать англичан на то, чтобы расправиться с этим Андзё, а сами в последний момент отстранимся от фактического столкновения, и все это время будем привязывать к себе Ёси, сделав это нашей первостепенной, тайной национальной политикой. Мы превратим его в союзника, мы должны это сделать, потом, действуя через него, мы спихнем британцев в их выгребную яму и станем контролировать здесь все иностранное присутствие.

– Как мы добьемся этого, Андре? Привяжем его к себе?

– Предоставьте это мне, – ответил он, снова положившись на то, что через Райко, предоставляя ей ценную информацию и деньги, он сможет установить нужные контакты и сблизиться с Ёси. – Он станет тем ключом, который отомкнет нам Японию. Нам придется вложить кое-какие деньги, немного. Но, положив их в нужный карман… – а кое-что перекочует и в мой, фыркнул он про себя, – я гарантирую успех. Он будет нашим Рыцарем в Сияющей Броне. Мы поможем ему стать сэром Галахадом, который погубит короля Артура Крошки Вилли.

Почему же нет, снова повторил он про себя, стоя на променаде вместе с Тайрером, еще одной ключевой фигурой на шахматной доске французского влияния в Азии. Филип будет…

Боже мой! едва не вырвалось у него, когда в его голове мелькнула вдруг дикая мысль: если Струана убьют на дуэли и Анжелика станет дамой без масти, не сможет ли она стать Гвиневерой для этого джаппо Ёси? Почему бы и нет? Ему, возможно, понравился бы этот экзотический кусочек. Через Райко, возможно, Анжелика могла бы… потому что источник ее средств иссякнет с пугающей быстротой и она, следовательно, окажется уязвимой.

Он рассмеялся и отложил мысль об этом в сторону: она была слишком сумасшедшей, чтобы серьезно продумывать ее сегодня ночью.

– Филип, – произнес он, желая, чтобы тот считал его своим лучшим другом. – Если мы сможем помочь нашим хозяевам найти верное решение и осуществить его… а?

– Это было бы чудесно, Андре!

– В один прекрасный день вы станете здесь послом.

Тайрер рассмеялся.

– Не говорите глупостей.

– Это не глупости. – Несмотря на то что они всегда будут во враждующих лагерях и он должен сохранить возможность влиять на него, Тайрер ему искренне нравился. – Через год вы будете свободно говорить и писать по-японски, Крошка Вилли вам доверяет, у вас есть ваш козырь в колоде, Накама, который вам поможет. Почему же нет?

– Почему же нет? – повторил Тайрер с улыбкой. – Пусть сегодняшний вечер закончится на этой приятной ноте. Счастливых снов, Андре.

Едва ли хоть один человек в Поселении спал так мирно, как Анжелика, – подобное разорвавшейся бомбе заявление Струана сегодня вечером, помноженное на тревогу по поводу предстоящей войны здесь и в Европе и, значит, неизмеримо возрастающего риска в бизнесе, не давали уснуть большинству.

– Словно мало нам хлопот и тревог с гражданской войной у себя дома, – пробормотал Дмитрий в подушку в глубокой темноте своей комнаты в фактории Купера-Тиллмана. Новости из дома с каждым разом все хуже и хуже, чью бы сторону вы ни держали, а у него родственники и с той стороны, и с этой.

Ужасные цифры потерь с обеих сторон, мародерство, поджоги, зверства, грабежи, бунты, убийства, продажность и чудовищные трагедии с обеих сторон. Дядя из Мэриленда писал ему, что целые города грабятся и предаются огню отрядами Квонтрилла от южан и канзасскими «джейхокерами» от северян и что к этому времени большинство важных людей из Северных Штатов по закону откупили себя и своих сыновей от призыва в армию: «На войне сражаются бедняки, недоедающие, плохо экипированные, почти что умирающие с голоду. Нашей стране приходит конец, Дмитрий…»

Его отец писал из Ричмонда то же самое: «Не останется ничего, если это будет продолжаться еще год. Ничего. Ужасно писать тебе об этом, мой дорогой сын, но твой брат Джанни был убит во втором сражении у Булл-Рана, бедный мальчик, наша кавалерия понесла огромные потери, страшная мясорубка…»

Дмитрий без конца ворочался на постели, пытаясь отогнать от себя боль за свой народ, но не мог…

В клубе все еще продолжался шумный, пьяный спор среди тех немногих торговцев, что еще сидели у стойки. Несколько морских и армейских офицеров, Твит и остальные торговцы сидели за столиками, в беспорядке расставленными по залу, и опрокидывали «по последней».

За столиком у окна сидели граф Сергеев и недавно прибывший швейцарский министр Фриц Эрлихер. Русский спрятал в усы снисходительную усмешку, наклонившись над бокалами с портвейном.

– Они все дураки, герр Эрлихер, – произнес он, перекрывая гул.

– Вы полагаете, этот юный Струан говорил серьезно?

– Он говорил серьезно, но будет или нет принята эта политика, еще вопрос. – Они говорили по-французски, и Сергеев объяснил собеседнику суть конфликта между матерью и сыном в компании Струана. – Таковы последние слухи: она дергает за все веревочки, хотя титул вполне законно принадлежит ему.

– Если эту политику примут, мы от этого выиграем, и вы и я.

– А! У вас есть предложение?

– Скорее, идея, граф Сергеев. – Эрлихер развязал галстук и вздохнул свободнее; воздух в клубе был спертым и пропитанным дымом, стоял тяжелый запах пива и мочи, опилки на полу давно пора было заменить. – Мы маленький независимый народ, природных богатств у нас немного, зато много храбрости и умелых мастеров. Британцы, любви к которым мы не испытываем, монополизирует большую часть изготовления и продажи оружия в Европе, хотя завод Круппа выглядит многообещающе. – Бородатый дородный швейцарец улыбнулся. – Мы слышали, матушка-Россия уже приобрела значительный пакет его акций.

– Вы меня поражаете.

Эрлихер рассмеялся.

– Я иногда сам себя поражаю, герр граф. Но я хотел упомянуть, что у нас имеются начатки прекрасных литейных заводов для производства ружей и пушек, также по секрету могу вам сообщить, что мы ведем переговоры с Гатлингом о выпуске у нас его пулеметов по лицензии и способны без ограничений снабжать вас любым оружием, какое вам может понадобится, на долгосрочной основе.

– Благодарю вас, мой дорогой сэр, но мы не имеем такой надобности. Царь Александр II является миролюбивым реформатором, в прошлом году он даровал свободу нашим крепостным, в этом году он реформирует армию, флот, бюрократию, судебную систему, образование – все.

Эрлихер ухмыльнулся.

– И попутно возглавляет самые обширные земельные завоевания в истории, покоряя больше народов, чем это удавалось кому-либо, за исключением Чингизхана и его монгольских орд. Ченгизхан рвался на запад, – улыбка растягивалась все шире и шире, – тогда как орды вашего царя двигаются на восток. Через весь континент! Вы только вообразите себе! Через весь континент до самого моря, через Сибирь до Камчатского полуострова. И это не предел. Не так ли?

– А вы как думаете? – произнес граф с улыбкой.

– Мы слышали, что царь надеется через вашу новую крепость Владивосток проникнуть в Японии, потом севернее, на Курилы, еще севернее, на Алеутские острова, и, наконец, соединиться с русской Аляской, которая простирается до самого севера Калифорнии. Пока весь мир спит. Поразительно. – Эрлихер достал портсигар и предложил Сергееву. – Прошу вас, самые лучшие из кубинских.

Сергеев взял одну, понюхал, покатал в пальцах и прикурил от спички швейцарца.

– Благодарю вас. Великолепно. Все швейцарские мечтатели похожи на вас? – любезно спросил он.

– Нет, господин граф. Но мы любим мир, и мы радушные хозяева для всех, кто любит мир. Только мы сидим у себя в горах, хорошо вооруженные, и смотрим на весь остальной мир. По счастью, наши горы как острые шипы для всех, кто приходит незваным.

Снова поднявшийся у стойки крик отвлек их на минуту. Лэнкчерч, Сванн, Гримм и другие высказывались более громогласно, чем обычно.

– Я никогда не был в Швейцарии. Вы непременно должны повидать Россию, у нас много того, что радует глаз.

– Я был в вашем прекрасном Санкт-Петербурге. Три года назад я на несколько месяцев оказался там в нашем посольстве. Лучший город в Европе, по моему мнению, если вы дворянин, богач или иностранный дипломат. Вы, должно быть, скучаете по нему.

– Больше, чем вы можете себе представить. У меня сердце кровью обливается. – Сергеев вздохнул. – Теперь уже недолго ждать, скоро я там буду. Говорят, что мое следующее назначение будет в Лондон – тогда-то я и загляну к вам в горы.

– Я почту за честь, если вы остановитесь у меня. – Эрлихер затянулся сигарой и выпустил колечко дыма. – Значит, мое деловое предложение вас не заинтересовало?

– Несомненно справедливо, что британцы монополизируют самые разные производства, все морские пути и моря, все богатства покоренных земель… – Теперь в улыбке Сергеева уже не было прежней теплоты. – …которыми следует делиться.

– Тогда нам нужно вернуться к этому разговору в более спокойной обстановке?

– За обедом, почему бы и нет? Я обязательно проинформирую свое начальство о любой беседе. Если в будущем вдруг возникнет надобность, как я смогу связаться с вами или с вашим начальством?

– Вот моя визитная карточка. Если вы спросите меня в Цюрихе, меня будет легко найти. – Эрлихер внимательно рассматривал Сергеева, пока тот читал великолепную каллиграфию – результат нового, поистине чудесного процесса печатания, который швейцарцы только что изобрели. Тонкие черты лица, аристократ до мозга костей, в безукоризненном костюме, тогда как его собственная наружность, Эрлихер знал это, была обыкновенной, а предки его были крестьянами. Но он не завидовал русскому.

Я швейцарец, думал он. Я свободен. Я не обязан преклонять колено или обнажать голову ни перед каким королем, царем, священником или человеком – если не хочу этого. Мне жаль этого беднягу, в определенном смысле он по-прежнему раб. Хвала Господу за мои горы и мои долины, за моих братьев и сестер и за то, что я живу среди них, – все они так же свободны, как и я, и останутся свободными.

Рядом со стойкой Ланкчерч, пьяно качаясь, комично выпячивал грудь перед другим торговцем и орал во весь голос:

– Штоб ентот там етитный Струан с ума, етитный дух, рехнулся и кормило воротил, куда вам будьте любезны, 'твою мать, и ни один етитный…

– Ради Христа, Барнаби, прекратите сквернословить, – прокричал преподобный Твит, проталкиваясь через толпу к двери. Его белый воротничок сполз набок, лицо раскраснелось и было покрыто потом. – Когда подумаешь об этом с праведной, английской точки зрения, приходится согласиться, что морально юный Струан прав в своем подходе!

Ланкчерч непослушной рукой сделал очень грубый жест прямо перед его лицом:

– Засунь свои сопливые сантименты себе в задницу!

Побагровев от злости, преподобный Твид сжал кулак и неловко ткнул им охальника. Стоявшие рядом с Ланкчерчем сноровисто оттащили его в сторону, не дав ответить, в то время как остальные окружили Твита, распалявшего себя яростной тирадой, и стали успокаивать его. Тогда Чарли Гримм, всегда готовый поднять брошенную перчатку, любую перчатку, заревел, перекрывая общий шум и пытаясь разогнать тяжелую муть в голове и щурясь пьяными глазами, чтобы поймать противника в фокус:

– Барнаби, приготовься предстать перед своим Создателем!

Все, кто стоял рядом, услужливо освободили для них место, и под свист и подбадривания оба торговца принялись самозабвенно молотить друг друга кулаками.

– Угощаю всех за счет заведения, – заказал главный бармен для оставшихся гостей. – Шотландского – его преподобию, портвейн – для графа и его гостя. Эй вы двое, прекратите драку!

– Твит принял свой бокал и протрусил к столу, подальше от дерущихся, которые теперь катались по полу, ни мало не растратив своего воинственного пыла. Бармен вздохнул, окатил их из ведра, в которое сливались остатки из бокалов, вышел из-за стойки, взял каждого за шиворот и под еще более громкие крики одобрения вышвырнул обоих на Хай-стрит.

– Джентльмены, пора, джентльмены, прошу вас! – произнес он. Его слова были встречены недовольным воем, который, впрочем, быстро затих. Все допили свои бокалы и начали расходиться. Сергеев и Фриц Эрлихер вежливо приподняли шляпы, проходя мимо священника.

– Преподобный отец, – сказал Сванн, тощий торговец, исполнявший функции дьякона, – как насчет того, чтобы проведать грешную паству в Пьяном Городе?

– Что же, мистер Сванн, это нам, как бы это сказать, по дороге.

В своем маленьком доме в Ёсиваре Хинодэ ждала. Фурансу-сан сказал, что придет сегодня, но может задержаться. Она была одета, чтобы раздеться, ее вечернее кимоно и нижние кимоно были из тончайшего шелка, волосы сияли, черепаховые и серебряные гребни украшали высокую прическу, которая искуссно открывала ту часть шеи, где начинали пробиваться первые волоски; гребни были воткнуты в волосы только затем, чтобы их можно было вынуть и позволить волне волос упасть до пояса, скрыв самое эротичное.

Интересно, что такого эротичного мужчины находят в этой точке женской шеи, спрашивала она себя, и почему когда мы скрываем ее, это тоже их возбуждает? Мужчины, какие они странные! Но она знала, что падающая волна волос возбуждает Фурансу-сана, как любого клиента, и это была ее единственная уступка условиям их договора. Только это она делала при свете.

Ночью перед восходом солнца, когда он был с ней, ее майко осторожно будила ее, и она одевалась в темноте независимо от того, просыпался он или нет. Потом она переходила в соседнюю комнату и закрывала за собой дверь, ее майко опускалась у двери на колени, охраняя ее, и она снова ложилась спать, если чувствовала себя уставшей. Он согласился никогда не входить в это ее убежище – после первого раза она настояла на этом.

– Таким образом тайна ночи может распространяться на весь день, – сказала она тогда.

– Прошу прощения?

– Таким образом то, что вы увидели однажды, никогда не изменится, как бы ни судили боги.

Она вздрогнула всем телом. Как она ни старалась, она не могла прогнать ощущение, что семя подлого Изъязвленного Божества, которое он поселил в ней, набирало силу, росло, готовилось прорваться наружу во всех частях ее тела. Каждый день она исследовала себя. Каждую клеточку. Райко была единственной, кому она доверяла осматривать те места, которые не могла видеть сама; только так она могла быть уверена, что кожа там осматривается столь же тщательно и пока еще чиста и безупречна.

– Каждый день это слишком часто, Хинодэ, – заметила Райко перед тем, как согласилась на контракт. – Может быть так, что ничего не случится долгие годы…

– Прошу прощения, Райко-сан. Каждый день. Это условие.

– Зачем вы вообще соглашаетесь на это? У вас прекрасное будущее в нашем Мире. Может быть, вы никогда не подниметесь до первого ранга, но вы образованы, ваша мама-сан говорит, что у вас длинный список клиентов, которые очень довольны вами, она сказала, что вы могли бы выйти замуж за зажиточного торговца, или земледельца, или мастера, изготавливающего мечи, что вы разумны и у вас не должно быть недостатка в достойных женихах.

– Благодарю вас за вашу заботу, Райко-сан, но вы договорились с моей мамой-сан, что не станете расспрашивать меня или пытаться проникнуть в мое прошлое, не будете пытаться узнать, откуда я родом или какие причины мной движут. В обмен вы делите с нею часть денег, которые я заработаю в этом году и, возможно, в следующем. Позвольте мне повторить еще раз: причина, по которой я принимаю этот возможный контракт, заключается в том, что я желаю его заключить.

О да, я желаю этого, и мне так повезло.

Ей исполнилось двадцать два года. Она родилась на ферме в пригороде Нагасаки в провинции Хидзэн на Южном острове. Когда ей было пять лет, ее пригласила в Плывущий Мир одна из тех многочисленных женщин-посредниц, путешествовавших по всей стране в поисках девочек, которые могли бы в будущем стать гейшами, девами искусства, – их, подобно Койко, должны были обучать поэзии, каллиграфии, игре на сямисэне и другим искусствам, а не просто нэцудзэ-дзин, девами для утоления страсти. Ее родители согласились и получили деньги и вместе с ними долговое обязательство на пять ежегодных выплат, начиная с одиннадцатого года после заключения договора; сумма этих выплат будет зависеть от успехов ребенка.

Как гейша она не достигла больших высот – ни в игре на сямисэне, ни в пении, ни в танцах, ни как актриса, но как нэцудзэ-дзин с пятнадцати лет, когда она приняла своего первого клиента, обученная лучше своих сверстниц, она быстро стала зарабатывать большие деньги и маме-сан, и себе. В те дни ее звали Гёкко, Лунный Луч, и хотя тогда в Нагасаки было много иностранцев, она не знала ни одного из них, ее Дом принимал только японцев самого высокого ранга.

Как-то в октябре, в Месяц Без Богов, она приняла нового клиента. Он был на год старше ее, восемнадцатилетний госи и сын госи – средней руки фехтовальщик и средний солдат, но для нее он был мужчиной ее мечты. Звали его Син Комода.

Их страсть расцветала. Как ни старалась мама-сан сдержать их взаимное влечение – юноша был беден, его счета оставались неоплаченными, – ее слова и запреты не оказывали никакого воздействия. До весны следующего года. Ничего не говоря Гёкко, мама-сан отправилась в дом юноши, поклонилась его матери и вежливо попросила об оплате.

Денег на оплату счетов не было. Мать юноши попросила об отсрочке.

Юноше было запрещено видеться с Гёкко. Внешне он подчинился воле родителей, но их слова ничего не изменили в его сердце. Не прошло и недели, как они, переодевшись, убежали вместе, затерявшись в разраставшемся порту. Там они изменили свои имена и на те деньги, что она скопила, и драгоценности, которые она взяла с собой, купили самые дешевые билеты на каботажное судно, отплывавшее в тот день в Эдо.

Через неделю имя Сина Комоды было покрыто бесчестьем в его деревне и сам он объявлен ронином. Мама-сан вновь пришла к его матери. Оплата счетов их сына была вопросом лица, вопросом чести. Единственной ценностью, которой обладала его мать, и ее гордостью были длинные прекрасные волосы. С согласия мужа она отправилась к изготовителю париков в Нагасаки. Мастер без колебания заплатил. Этих денег едва хватило на то, чтобы оплатить долг их сына. Таким образом, для них честь была сохранена.

В Эдо, израсходовав почти все деньги, Гёкко и Син сумели найти безопасное пристанище в городских трущобах. И буддийского монаха, который поженил их. Без документов – их не было ни у нее, ни у него, – стерев свое истинное прошлое, жить было трудно, почти невозможно, но целый год они были счастливы, все время вместе, на пороге нищеты. Это не имело значения, ибо они наслаждались обществом друг друга, любовь их росла и была плодородна, и хотя ее деньги растаяли без следа, как ни старалась она быть бережливой, а его заработок едва мог прокормить их – единственное, что он сумел подыскать, была работа охранником в дешевом борделе, который даже не входил в Ёосивару Эдо, – все это не имело значения.

Ничего не имело значения. Они были вместе. Они сводили концы с концами. И она содержала две их крохотные комнатки в безукоризненной чистоте и сделала из них дворец и убежище для него и их сына, и сколько она ни предлагала, он все отказывался и отказывался:

– Никогда! Никогда, никогда, никогда больше ни один мужчина не познает тебя, поклянись в этом! – Она поклялась.

Когда их сыну исполнился год, Сина убили в пьяной драке. С его смертью всякий свет погас в ней.

Через неделю мама-сан борделя, где работал Син, сделала ей предложение. Она поблагодарила ее и отказалась, сказав, что возвращается домой в Нару. На рынке она купила новую яркую свечу, красную, и в ту же ночь, когда малыш уснул, она тихонько зажгла ее и стала смотреть на нее и думать, что же ей делать, пока пламя не погасло, взывая к богам, обещая им, что, когда последние всполохи умрут, она примет решение, которое будет наилучшим для ее сына, и просила их о помощи, дабы решение было мудрым.

Уже давно погасло пламя; решение было таким простым, таким правильным: она должна отослать своего сына назад к родителям его отца. Ее сын должен отправиться в путь один – она должна притвориться, что она и ее муж свершили дзинсай, совместное ритуальное самоубийство, как извинение перед его родителями за ту боль, которую они им причинили. Чтобы быть принятым, ребенок должен иметь с собой денег по крайней мере на год, предпочтительно больше. Он должен быть хорошо одет и путешествовать в сопровождении доверенной няни, на это тоже нужны деньги. Только таким образом он сможет вернуть себе наследственное право быть самураем. Последнее, нет никакого смысла в том, чтобы держать клятву перед мертвым, когда речь идет о судьбе их здравствующего сына.

Утром она оставила сына у соседки и на последние деньги купила лучшее кимоно и зонтик, какие смогла отыскать на воровском рынке, потом, без гроша, она отправилась к лучшему парикмахеру рядом с воротами Йосивары Эдо. Там, за месячный доход в будущем, она выторговала лучшую и самую модную прическу, массаж, макияж, маникюр, педикюр и другие интимные услуги – и информацию.

Информация стоила ей дохода за второй месяц.

Позже в тот же день она вступила в ворота и направилась прямо к дому Глицинии. Мама-сан своим видом повторяла всех других, каких она знала: неизменно безупречное кимоно и прическа, всегда чуть отяжелевшие телом, макияж на лице, который можно было принять за маску, взгляд такой мягкий, когда он обращен на клиента, и становившийся гранитным в мгновение ока взгляд, который мог заставить девушек дрожать от страха, и всегда густой запах лучших духов, какие они могли себе позволить, который, однако, уже не перебивал до конца запах саке, исходивший из каждой поры их тела. Эта мама-сан была худощавой, ее звали Мэйкин.

– Прошу прощения, я не принимаю дам без документов или без прошлого, – сказала мама-сан. – Мы здесь все очень законопослушны.

– Для меня большая честь слышать это, госпожа, но у меня есть прошлое, и с вашей помощью мы сможем придумать другое, которое удовлетворит самого дотошного чиновника бакуфу, пока я буду обильно удовлетворять жезл этой любопытной жабы, если сумею его отыскать.

Мэйкин рассмеялась. Ее глаза – нет.

– Какое обучение вы получили и где? И как ваше имя?

– Меня зовут Хинодэ. «Где» значения не имеет. «Какое»? – Гёкко рассказала ей об учителях гейш и о том, как она не оправдала их ожиданий. Потом об обучении ремеслу, что за клиенты у нее были и в каком количестве.

– Интересно. Однако, прошу прощения, у меня здесь нет свободного места, Хинодэ, – ответила женщина с чрезмерной добротой. – Приходите завтра. Я поспрашиваю, возможно, кто-нибудь из моих подруг сможет вас принять.

– Прошу прощения, пожалуйста, могу я просить вас изменить свое решение, – сказала она, уверенная, что завтра ее не пропустят под тем или иным предлогом. – Вы лучше всех, и как никто достойны доверия. – Она сжала зубы и, моля богов, чтобы сведения оказались правильными, тихо добавила: – Даже сиси знают об этом.

Кровь отхлынула от лица мамы-сан, хотя выражение его не изменилось.

– Вы и ваш возлюбленный бежали, и теперь он оставил вас? – спокойно спросила она.

– Нет, госпожа.

– Значит, он умер.

– Да, госпожа.

– У вас есть ребенок или дети, что из двух?

– Сын.

Пожилая женщина вздохнула.

– Сын. Он с вами?

– Он с семьей его отца.

– Сколько ему лет?

– Год и три месяца.

Мэйкин послала за чаем и они стали пить его молча. Гёкко вся дрожала внутри, боясь, что зашла слишком далеко со своей угрозой, уверенная, что мама-сан гадает сейчас, откуда у нее эти сведения и каким образом она, чужая здесь – что само по себе представляло большую опасность, – смогла их раздобыть. И не была ли она шпионкой Сёгуната. Если бы я была шпионкой, рассудила Гёкко, я, конечно, не упомянула бы о сиси, только ни в первой же беседе.

После долгого молчания мама-сан заговорила:

– Вы не можете оставаться здесь, Хинодэ, но у меня есть сестра, которая содержит прекрасный дом на соседней улице. Я представлю вас ей, но этому есть своя цена.

– Прежде всего позвольте мне смиренно поблагодарить вас за вашу помощь.

– Во-первых, вы поклянетесь изгнать из головы дурные мысли. Навсегда.

– Клянусь своей жизнью.

– Лучше поклянитесь жизнью сына.

– Клянусь жизнью своего сына.

– Во-вторых, вы станете образцом для дам нашего Мира, спокойной, послушной и достойной доверия.

– Клянусь своей жизнью, и жизнью моего сына.

– В-третьих… третье может подождать, пока мы не узнаем, согласится ли моя сестра предоставить убежище той женщине, которую я вижу перед собой.

Третье условие касалось денег: как они будут поделены между двумя мамами-сан. Этот вопрос был разрешен удовлетворительно. Она договорилась о деньгах со своей соседкой, которая присматривала за ее сыном, и тайно посещала его каждые две недели утром того дня, когда у нее не было клиентов; ложь, которую она придумала для Мэйкин, не была совсем ложью, ибо в ее сердце он уже был отдан родителям своего отца.

Вскоре, как когда-то, она стала популярна, но не достаточно. Выплаты парикмахеру стали постоянными, как и массажистке и торговцу кимоно. Денег никогда не оставалось столько, чтобы их можно было откладывать. К этому времени правда о ее сыне была уже известна обеим мамам-сан, которые, разумеется, приставили к ней человека, который следил за ней, куда бы она ни пошла. Они никогда не заговаривали с ней о сыне, но все понимали и сочувствовали ей. Потом, однажды, ее мама-сан послала за ней и рассказала ей о гайдзине, который заплатит достаточно, заплатит вперед, чтобы обеспечить будущее ее сыну; этих денег хватит, чтобы кормить мальчика два года, по меньшей мере два года, и еще останется довольно, чтобы обеспечить его безопасную доставку в любое место, куда она должна его отправить.

Она с жадностью ухватилась за это предложение.

После первой ужасной ночи она хотела покончить с собой, настолько по-зверски он обошелся с нею. Но сколько она ни плакала и ни умоляла, Райко осталась непреклонной и не дала своего разрешения, ибо заранее предупредила ее, что этого нельзя будет делать по крайней мере месяц. По счастью, у нее было два дня, чтобы прийти в себя и спланировать новую оборонительную тактику в отношениях между ними. Эта тактика покорила Зверя, именно так она думала о нем, и изменила его на время. Теперь он стал мягче и много плакал и требовал удовлетворения страсти всеми мыслимыми способами, но под смиренными и любезными манерами она по-прежнему чувствовала жестокость, которая подспудно клокотала в нем, как лава, готовая прорваться на поверхность.

В тихом красивом саду Хинодэ ждала, сплошной комок нервов. Едва он постучит в ворота с улицы, ее майко прибежит предупредить ее. Время у нее еще было, поэтому она села в позу лотоса для медитации и ее разум растворился в дзэн. Вскоре она была готова.

Совокупление со Зверем было терпимым. Любопытно, как он отличается от нас, подумала она, сложен не так, как цивилизованный человек, чуть длиннее и толще, но совсем без той твердости и силы, которые присущи жителям Ниппона.

Он так отличается от Сина, гладкого, ласкового и такого сильного. Странно, в ее муже не было ничего от его предка-гайдзина, Андзина-сан, который, два с половиной века назад, принял имя Комода для своей второй семьи в Нагасаки – его первая семья жила в Идзу, где он строил корабли для своего господина, Сёгуна Торанаги.

Хвала всем богам за него. Благодаря ему в свое время появился на свет мой Син, и он был рожден самураем, так же как и наш сын.

Она счастливо улыбнулась. Ее сын уже почти три недели был в пути; двое слуг, сопровождавших его, были надежными людьми. Они уносили с собой кредитное обязательство, выписанное в Гъёкояме на имя матери Сина; этих денег должно было хватить почти на три года. Три года у ее сына будет еда и крыша над головой, как и у его дедушки с бабушкой.

Я обо всем позаботилась, с гордостью подумала она. Я выполнила свой долг по отношению к нашему сыну, Син-сама. Я защитила твою честь. Все устроено. Даже последний вопрос Райко, перед тем как мы оговорили последнее условие окончательного контракта со Зверем:

– Последнее, Хинодэ, что я должна сделать с вашим телом?

– Выбросьте его на навозную кучу, мне все равно, Райко-сан, оно уже обесчещено. Оставьте его собакам.

Книга четвертая

42

Иокогама

Вторник, 9 декабря

В предрассветных сумерках катер Струана отвалил от фрегата «Жемчужина» и на всех парах полетел к их причалу. Волны за его кормой были чистыми, он несся на полной скорости, дым из трубы лихо уходил вкось. Ветер был свежий, дул с берега, небо обложили облака, но к полудню оно должно было очиститься.

Бинокль боцмана был наведен на окна Струана. В них горел свет, но он не мог определить, у себя Струан или нет. Тут мотор кашлянул и заглох. Боцману показалось, что содержимое его мошонки подпрыгнуло и застряло у него в горле, все на катере перестали дышать. Через несколько секунд мотор заработал снова, но опять закашлял, потом заурчал, но теперь звук у него был какой-то хромой.

– Господь Вседержитель, Рупер, давай вниз, – прокричал он машинисту. – А вы все, сукины дети, тащите весла на палубу на тот случай, если мы встанем… Боже Милостивый, а у Макфэя аж дым из штанов валил, как он требовал, чтобы у нас все было в полном порядке… Рупер, – взревел он, – в чем там дело, черт меня подери, Рупер! Выводи давай! – Вновь он навел бинокль на окна. Как будто никого.

Но Струан был там, тоже глядя на катер в бинокль. Он не сводил с него глаз с того самого момента, как катер подошел к фрегату. Он выругался, потому что теперь отчетливо видел боцмана, а тот должен был сообразить, что на него смотрят, и легко мог бы подать ему знак, да или нет.

– Не его вина, клянусь Господом, – пробормотал он, – ты сам забыл уговориться с ним о сигнале. Идиот! Ладно, погода хорошая, ни с какой стороны ничто не предвещает шторма, да и в любом случае небольшой шторм не сможет повредить «Жемчужине». – Он перевел бинокль на флагман. Катер адмирала возвращался назад с фрегата. Должно быть, с ним был передан приказ.

Дверь позади него распахнулась. Легкой поступью вошел Чен, неся чашку чая, от которой поднимался пар.

– Здаластвуй, тайпэн. Ва-ша нет спать хейа, чай халосый чоп-чоп?

– Ай-й-йа! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты разговаривал на языке цивилизованных людей, а не на пиджине. Или у тебя уши забиты испражнениями твоих предков, а мозги створожились?

Улыбка так и осталась приклеенной на лице Чена, но про себя он громко застонал. Он рассчитывал, что эта его тирада заставит Струана рассмеяться.

– Ай-й-йа, прошу прощения, – извинился он и добавил традиционное китайское приветствие, равнозначное «доброму утру»: – Кушали ли вы уже рис сегодня?

– Благодарю. – В бинокль Малкольм видел, как с флагманского катера сошел офицер и поднялся по трапу. По его поведению тоже нельзя было ничего понять. Черт!

Он принял чашку.

– Спасибо. – В данный момент он не испытывал особых мучений, лишь обычную ноющую боль, вполне сносную: он уже принял утреннюю дозу. За последнюю неделю ему удалось сократить норму приема. Теперь он пил настойку один раз утром и один раз вечером и поклялся, что в будущем станет пить ее один раз в день, если сегодня все пройдет хорошо.

Чай был вкусным. В него добавили свежего молока, много сахара и, поскольку это была первая чашка за день, немного рома – традиция, которую, как рассказывал ему отец, установил Дирк Струан.

– Чен, достань мои толстые брюки и вязаный жакет, и я надену теплый плащ.

Чен удивленно уставился на него.

– Я слышал, поездку отменили, Тайпэн.

– Во имя всех богов, когда ты узнал об этом?

– Вчера вечером, тайпэн. Пятый Двоюродный Брат в доме Главного Чужеземного Дьявола слышал, как тот беседовал с Носом Как Раздавленный Мухомор с Большого Корабля, который сказал: «Никакой поездки».

Сердце Малкольма упало, и он, помогая себе руками, подтащился к окну. И был поражен, когда увидел катер, покачивающийся на волнах в двухстах метрах от берега. Никакой волны за кормой. Он разразился яростными проклятиями, и тут из трубы повалил дым, за кормой появился белый бурун и катер начал набирать скорость. Его бинокль обшарил всю палубу, но он увидел лишь боцмана с перекошенным от крика ртом и весла на палубе на случай новой остановки. При такой скорости катер будет у их причала меньше чем через десять минут.

Чен помог ему одеться. Быстрый взгляд в окно: катер был почти у берега. Он распахнул створки и высунулся наружу, а боцман тем временем выбрался на пирс и побежал так быстро, как только позволял ему его огромный живот.

– Эй там, боцман!

Седеющий моряк совсем запыхался к тому времени, когда подбежал достаточно близко к окну.

– Наилучшие пожелания от капитана Марлоу, сэр, – выдохнул он, ловя ртом воздух, – не изволите ли вы и… и ваша леди, пожалуйста, подняться к нему на борт.

Струан издал радостный вопль. Он тут же послал за А Со, приказал ей разбудить и быстро одеть Анжелику. Потом, понизив голос, сказал:

– Слушай, Чен, и не прерывай меня, а то я сейчас как петарда… – и отдал распоряжения, что упаковать и что приказать А Со упаковать и как доставить сундуки на «Гарцующее Облако» на закате. – Мисси и я будем ужинать на клипере, и вы с А Со тоже останетесь там, и вернетесь в Гонконг вместе с нами…

Чен был вне себя от радости.

– Гонконг! Ай-й-йа, тайпэ…

– … И вы оба будете держать рот на запоре, туже, чем мушиный зад, или я попрошу Чена «Благородного Дома» вычеркнуть ваши имена из семейной книги. – Он увидел, как лицо Чена посерело. Раньше он никогда не прибегал к этой угрозе. Семейная книга была для каждого китайского мужчины его связью с бессмертием, с предками из мистического прошлого и с далекими потомками, когда он сам будет считаться древним предком, и еще дальше. Где бы ни родился китаец, его имя заносили в родословные списки его деревни. Без этого он не существовал.

– Да, господин. Но как быть с А Ток?

– Я сам разберусь с ней. Приведи ее.

Чен направился к двери. А Ток стояла за ней. Он в страхе бежал. Она вступила в комнату. Струан сказал, что принял решение: она отправится за ними на следующем корабле, и точка.

– О ко, сын мой, – ответила она медоточивым голосом. – Что ты решаешь для своей старой матери – это совсем не то, что твоя старая мать считает наилучшим для себя и своего сына. Мы поедем домой. Мы будем молчать. Ни один вонючий чужеродный дьявол не узнает. Разумеется, всех цивилизованных людей заинтересует этот замысел. Мы отправимся домой все вместе. Ты берешь свою шлюху с собой? – Она спокойно вынесла бурю негодования и угроз никогда в жизни больше не произносить этого слова или пенять на себя.

– Ай-й-йа, – пробормотала она, уходя, и слова ее постепенно замирали в отдалении, – твоя старая мать не станет больше называть эту шлюху твоей шлюхой, но, все боги мне свидетели, если не шлюхой, то как мне ее тогда называть, ведь шлюха она и есть. Или мой сын рехнулся?..

Когда он увидел Анжелику, его гнев улетучился.

– Вот это да!

Она была в костюме для верховой езды: сапожки, длинная юбка, туго перехваченная в талии, амазонка, шейный платок, поверх всего накидка, шляпка с зеленым пером, перчатки, но без хлыста.

– Я подумала, дорогой, что это лучше всего подходит для морской прогулки, – сказала она с лучезарной улыбкой.

– Добро пожаловать на борт. – Марлоу стоял у конца трапа, великолепный в своем мундире.

Прежде чем вступить на палубу, Малкольм неуклюже ухватился левой рукой за ванты, передав трости Анжелике, и церемонно приподнял свой цилиндр.

– Разрешение ступить на борт?

Марлоу отдал честь и просиял.

– Пожалуйста, вы оба – желанные гости на моем корабле. Вы позволите? – Он подал Анжелике руку, слабея от ее ослепительной улыбки и покроя амазонки, подчеркивавшей ее фигуру, и проводил их на капитанский мостик перед трубой. Здесь он подождал, пока Малкольм устроится в морском кресле.

– Снимаемся с якоря, мистер Ллойд, – обратился он к своему первому помощнику Дэвиду Ллойду. – Четверть румба и так держать.

«Жемчужина» тронулась со стоянки на паровом ходу.

– Как только мы выйдем из бухты, мы прибавим скорости, – сказал Марлоу. – Адмирал приказал нам провести мореходные испытания под паром в виду флагмана.

Счастливое настроение в миг покинуло Струана.

– В виду флагмана? Так мы не собираемся выходить в открытое море, где не видно берега?

Марлоу рассмеялся.

– Полагаю, адмирал любит держать своих «детей» на коротком поводке. Это будет весело и интересно, я обещаю.

Значит, мы на борту, но не за тем, что мне нужно, думал Струан, этот ублюдок настоящий садист! И будь адмирал сейчас с ними на корабле, он был уверен, что пристрелил бы его с полным удовольствием. Ну, может быть, и не пристрелил бы, но я бы хотел, чтобы с этот сукин сын получил по заслугам. Он еще пожалеет, что не помог мне. Когда я вернусь, я все разверну по-старому и буду такой колючкой в его медвежьем носу, что он меня не скоро забудет.

А пока, что же мне делать?

Все были так заняты, что Марлоу и Анжелика не заметили отчаяния, которое он пытался скрыть. Фрегат осторожно пробирался сквозь флот, и немало матросов и офицеров на других кораблях заметили Анжелику, а некоторые из них еще и то, как прекрасно управлялась «Жемчужина». На французском флагмане, двадцатипушечном колесном пароходе, с которым они прошли совсем рядом, матросы засвистели и замахали руками, заставив ужаснуться британских офицеров.

Боже милостивый, подумал Марлоу, до чего же, черт побери, у них отвратительные манеры и ужасная дисциплина! И все равно он благожелательно смотрел, как Анжелика помахала рукой в ответ под гром криков, свиста и улюлюканий.

Чтобы отвлечь ее, Марлоу сказал:

– Мы собираемся провести испытания на скорость, Анжелика, сначала с паровым двигателем, потом под парусами. Нужно дать полную нагрузку на новую мачту, проверить ее. Вы, наверное, не помните, но мы потеряли грот-мачту во время урагана. Видите ли… – Он продолжал говорить, объясняя то и это, отвечая на любой вопрос, который она считала себя обязанной задать.

Сама она лишь притворялась, что ей это интересно. На самом деле она предпочла бы просто помолчать, почувствовать, как морской ветер играет ее волосами теперь, когда она сняла шляпку. Она купалась в этом новом ощущении свободы и хотела, чтобы ветер как метлой смел неистребимую вонь Иокогамы, которая настолько вошла в их жизнь здесь, и в Гонконге, что ее почти перестали замечать, хотела устремить взгляд вперед и помечтать о Ла-Манше, голубом море и родном береге, таком красивом, отправиться домой. Мы, французы, так скучаем по своей стране, а вот англичане, похоже, способны всюду чувствовать себя как дома, и Англия им на самом деле не нужна, не так, как нам Франция…

– Мы ляжем в дрейф в полдень, – говорил Марлоу, такой довольный тем, что он капитан «Жемчужины», – и я приготовил легкий обед в моей каюте, и там есть койка, если вы пожелаете отдохнуть после…

Утро прошло прекрасно. Каждый полчаса корабельный колокол отзванивал поворот, и даже Малкольм забыл о своем отчаянии, когда корабль несся из одного конца залива в другой, разворачивался и снова устремлялся вперед и опять поворачивал.

– Еще момент, и мы остановим машину, и вот тогда уже будет «Поднять все паруса!», – сообщил Марлоу.

– Мне гораздо больше нравится парус, – сказала она, – шум машины так отвлекает и никуда от него не скроешься. Идти под парусами гораздо приятнее, ты не согласен, Малкольм, cheri.

– Да, несомненно, – довольно ответил Малкольм. Он обнимал ее за талию, поддерживая на накренившейся палубе.

– Я тоже так считаю, и с вами согласятся почти все в Британском военном флоте. Разумеется, большую часть времени нам и приходится идти под парусом – ни один корабль не может взять на борт достаточно топлива, и от угля столько грязи! Однако в скверную ночь, когда безопасная гавань лежит прямо по курсу и в пасти шторма, или противник оказывается вдвое крупнее тебя и с двойным превосходством в пушках, но при этом остается парусником, а ты нет, вот тогда ты поешь хвалу старику Стефенсону и британским инженерам за то, что они благословили тебя идти против ветра. Я бы проводил вас вниз, но, как я уже говорил, там везде угольная пыль и шум.

– Я бы очень хотела взглянуть хоть одним глазком. Можно?

– Конечно. Малкольм?

– Нет, благодарю, идите вдвоем, – ответил Малкольм. Он облазил машинные отделения их собственных пароходов еще мальчишкой, и сами машины не заинтересовали его, только их эффективность, стоимость и количество угля, которое они потребляли.

Перед тем как покинуть мостик, Марлоу проверил положение своего корабля и ветер. Они находились в трех четвертях мили от берега, на достаточном удалении от флота и торговых судов.

– Первый помощник, примите руль. Когда мы поравняемся с флагманом, остановите машину и поднимайте все паруса, курс на восток.

– Есть, слушаюсь, сэр.

Малкольм смотрел, как Марлоу ведет Анжелику к среднему трапу. Он почувствовал укол зависти, глядя на его легкую походку, и в то же время его забавляло то заразительное очарование, которым он пытался окутать ее всю. Он расслабился в своем кресле. Море, небо, ветер и простор разгладили хмурые морщины на его лбу. Было так хорошо вновь оказаться в море, так чудесно ощущать себя частью этого мощного, содержащегося в безупречной чистоте, гордого боевого корабля; морское кресло было удобным и надежным, а его мозг подбрасывал ему различные планы, как решить проблемы завтрашнего дня и дней последующих.

Йосс. Я не собираюсь ни из-за чего тревожиться, пообещал он себе. Помни о своей клятве и о новой эре!

После прибытия Горнта в Иокогаму, подобного дару небес, Малкольм возблагодарил Бога за спасение и поклялся, если информация Горнта окажется действительно такой важной, как он утверждал, что отныне и навсегда он будет делать все, что в его силах, и удовлетворится этим. Располагая достаточной информацией, чтобы раздавить Броков, он был вне всякого сомнения уверен, что его мать поспешит поддержать его. Анжелика одна имела для него значение и еще быть тайпэном, но не только по имени.

В ту же ночь что-то повлекло его к зеркалу. Это должно было быть сделано. Какая-то сила заставила его рассмотреть свое отражение, рассмотреть по-настоящему, впервые за многие годы заглянуть в себя по-настоящему глубоко, а не просто увидеть свое лицо.

Он долго стоял так, потом подумал: вот что ты такое, ты все еще сильно страдаешь изнутри, ты не в состоянии полностью выпрямиться, ноги твои не служат тебе так, как должны, но ты можешь стоять, и ты можешь ходить и здоровье твое улучшится. Остальное тело у тебя в порядке, как и твой мозг. Прими это. Помни, что мать и отец твердили тебе с самого детства: «„Принимай свой йосс“, – так всегда говорил Дирк. Дирку отстрелили половину стопы, но это не остановило его, на его теле можно было насчитать дюжину ножевых и огнестрельных ран, он едва не погиб при Трафальгаре, где был „пороховой мартышкой“, полдюжины раз его едва ни уничтожил Тайлер Брок, принимай свой йосс. Будь китайцем, всегда советовал Дирк. Выкладывайся до конца, и пусть дьявол заберет того, кто окажется позади всех!»

Его сердце тяжело застучало. Дирк, Дирк, Дирк. Черт бы побрал Дирка Струана! Ты ненавидел, когда его ставили тебе в пример, ты всегда смертельно боялся, что никогда не сможешь вырасти до этого недостижимого образа. Признай это!

Отражение не ответило ему. Но ответ дал он сам.

– Во мне его кровь, я призван управлять его «Благородным Домом», я тайпэн, я делаю все, что могу, но мне никогда не сравняться с ним, я признаю это, будь он проклят, это истинная правда! Таков мой йосс.

Хорошо, словно сказало ему отражение. Но зачем ненавидеть его? Он не испытывает к тебе ненависти. Зачем ненавидеть его, как ты ненавидел его всю свою жизнь, ведь ты ненавидел его всю свою жизнь. Разве нет?

– Это правда, я ненавижу его и всегда ненавидел.

Он произнес эти слова вслух, и это потрясло его. Но это была правда, а вся любовь и уважение были сплошным притворством. Да, он всегда ненавидел его, но тогда вдруг, там, перед зеркалом, ненависть исчезла. Почему?

Я не знаю. Может быть, из-за Эдварда Горнта, может быть, он мой добрый дух, который отомкнул мое прошлое и выпустил меня на свободу так же, как и он хочет, чтобы я освободил его. Разве сэр Морган не отравил его жизнь, жизнь его матери и отца? Моей жизни Дирк, правда, не отравлял, но его тень всегда стояла между матерью и отцом и наполняла их ядом – разве это не их йосс, что отец умер, ненавидя его, а мать, как бы она открыто ни боготворила его… в своем сердце она ненавидит его за то, что он не женился на ней.

На капитанском мостике фрегата он вспомнил, как все его тело покрылось холодным потом, вспомнил, как выпил потом виски, но не тот, другой напиток, покончив с этой одержимостью раз и навсегда, осознав еще одну истину: он жаждал этого лекарства и стал его рабом.

Слишком много истин открылось ему тогда. Не так-то легко принять себя таким, какой ты есть, это самое трудное – и самое опасное – задание, какое под силу человеку, стремящемуся обрести душевный покой. Я справился с ним, нравится мне это или нет.

– Первый помощник, – обратился к лейтенанту Ллойду молодой сигнальщик, чья подзорная труба была наведена на его коллегу вдалеке. – Послание с флагмана, сэр.

Двумя палубами ниже машинное отделение напоминало тюремное подземелье, наполненное раскаленным воздухом, пульсирующим грохотом, пылью, вонью и чернотой, которую пронзали квадраты пылающих углей, когда полуголые кочегары открывали дверцы печей под огромными котлами, чтобы подбросить туда еще угля или поворошить внутри кочергой, и снова подбросить.

Анжелика и Марлоу стояли наверху на одной из железных решеток, воздух взлетал к ним, наполненный запахами угля, огня, горящего масла, пота и пара. Тела внизу лоснились от пота – большие животы и перекатывающиеся буграми мускулы – острые как бритва лопаты, скрежеща по металлической палубе, вгрызались в уголь, сложенный в бункеры, и появлялись оттуда полными, потом искуссный швырок – и уголь ровным слоем разлетался по поддону, чтобы тут же вспыхнуть и быть покрытым новым слоем.

Ближе к корме, грохочущий двигатель сиял, смазанный и начищенный до блеска. Там тоже были люди: одни впрыскивали в шарниры и соединения масло из длинноносых масленок, другие подтирали его ветошью, третьи следили за стрелками приборов, помпами и клапанами, пока машина вращала вал гребного винта, перемалывая толщу морской воды. Из-под клапанов со свистом вырывался пар, масло стекало, его подтирали, постоянно следили за поршнями, пальцами, рычагами, подбрасывали еще угля, и Анжелика находила все это ужасно интересным и захватывающим – те, кто был внизу, словно не замечали их.

Марлоу с гордостью показывал рукой и давал пояснения, стараясь перекричать шум, а она отвечала время от времени кивком или улыбкой, легко держа его под руку, чтобы не упасть, не слыша ни слова и нимало не интересуясь его рассказом, целиком захваченная видом машинного отделения, которое представлялось ей некой Валгаллой, нездешним миром мужчин, где машины сочетались браком с ними, становившимися отныне их частью – первобытная и вместе с тем футуристическая картина, где мужчины-рабы ублажали своих хозяек, а не наоборот.

Незамеченный, сзади к ним подошел сигнальщик и отдал честь. Его не услышали, поэтому он шагнул ближе, снова отдал честь, и ее волшебное видение исчезло. Он протянул Марлоу послание, написанное на листе бумаги. Марлоу быстро пробежал его глазами, кивнул и прокричал ему:

– Подтвердить получение! – Он наклонился к Анжелике. – Прошу прощения, но нам нужно идти.

В этот момент внизу прозвенел сигнальный колокол с капитанского мостика. Старший машинист подтвердил полученный приказ. Люди бросились открывать одни краны и закрывать другие, налегая на рычаги и следя за стрелками. Когда сила пара отпустила гигантский гребной вал и машина начала останавливаться, шум стал стихать и кочегары благодарно оперлись на свои лопаты; их грудь ходили ходуном, рты жадно хватали воздух, тяжелый от угольной пыли, они стаскивали с себя полотенца, которые носили, обмотав вокруг шеи. Один из них повернулся к бункеру, громко обругал его, хотя его проклятие все равно утонуло в грохоте, расстегнул штаны и помочился на угли тугой струей, которая превратилась в пар, вызвав бурное веселье остальных. Марлоу торопливо взял ее под руку и повел вверх по трапу. Один кочегар заметил ее, потом другой, и прежде чем она исчезла, уже все они не мигая смотрели на ее удаляющуюся фигуру в полном молчании. Когда она пропала из виду, один из них похабно задвигал телом, вызвав новый всплеск хохота, который вдруг смешался с внезапно повисшим, тоскливым молчанием.

На палубе из-за разом прекратившегося шума и глотка свежего морского воздуха у нее довольно сильно закружилась голова, и она крепче уцепилась за Марлоу.

– С вами все в порядке?

– О да, – ответила она. – Благодарю вас, Джон, это было, знаете, что-то потрясающее.

– О? – рассеянно обронил Марлоу, чье внимание было приковано к матросам на реях и на палубе, поднимавшим и расправлявшим паруса. – Полагаю, так оно и есть, в первый раз. В море, во время шторма им внизу приходится туго. Кочегары и машинисты – это особый народ. – Он подвел ее к Малкольму. – Извините, мне придется оставить вас ненадолго.

Он спустился вниз в свою каюту на корме. Морской пехотинец, охранявший дверь, отдал честь, когда он проходил мимо. Корабельный сейф находился под его койкой. Он нервно отпер его. Послание от адмирала гласило: «Приступить к выполнению запечатанных инструкций 1/А16/12». В сейфе хранились судовой журнал, коды, деньги для выдачи жалованья, учетная книга, дисциплинарный журнал, уставы, манифесты, квитанции, устав военно-морского флота и несколько запечатанных конвертов, переданных ему адмиралом сегодня утром.

Его рука слегка дрожала, когда он нашел среди них нужный. Будет ли это «соединиться с флотом», приготовиться к военным действиям, как он ожидал? Он сел за стол, окруженный стульями, привинченными к палубе, и сломал печать.

– Это было так необкновенно, там внизу, Малкольм. Ужасно по-своему, все эти люди там внизу, просто в голове не укладывается – и если это так на таком небольшом корабле, как этот, то на что это похоже на большом пароходе, например, на таком, как «Грейт Истерн»?

– Это поразительный корабль, Эйнджел. Я видел, как его спускали на Темзе в последний раз, когда был в Лондоне четыре года назад, я тогда закончил школу – Господи, ну и радовался же я, покончив с учением. Он был целиком из железа, четыре тысячи тонн чистой регистровой вместимости, самый большой корабль в мире, намного больше всех остальных. Его построили, чтобы перевозить эмигрантов, тысячами за раз, в Австралию. Ушли недели на то, чтобы спустить его на воду – его спустили боком, это был сущий бедлам, он едва не затонул. Бедный Брунел, который спроектировал и построил его, разорялся много раз, компании, под чьим флагом он ходил, тоже. Этот корабль был проклят, он загорелся уже в первом плавании и чуть было ни пошел ко дну – и это убило его создателя. Черт меня подери, если я согласился бы отправиться на нем куда-нибудь – он проклят, и был проклят, с самого первого листа обшивки… – Он увидел, что на палубе появился Марлоу, и нахмурился. Теперь на лице капитана не было и следа радостного оживления.

Боцман прозвонил восемь склянок. Полдень.

– Я принимаю управление, первый помощник, – сказал Марлоу.

– Есть, сэр.

– Почему вам не проводить мисс Анжелику на нос, может быть, она захочет поближе рассмотреть наши палубные орудия.

– С радостью. Мисс?

Она послушно последовала за ним по трапу и дальше по палубе. Ллойд был невысоким, как раз ее роста, с веснушчатым лицом и руками.

– Вы валлиец, мистер Ллойд? – спросила она.

Он рассмеялся и протянул нараспев:

– Валлиец, как холмы Лландриндод-Уэлл, откуда я родом, глядите сами.

Она рассмеялась вместе с ним и, прижавшись к нему, когда палуба покачнулась, прошептала:

– Почему меня отсылают, как школьницу?

– Этого я не могу знать, мисси. – Его глубоко посаженные карие глаза метнули взгляд через плечо, потом снова обратились на нее. – Капитан хочет поговорить об обеде, без сомнения, или спрашивает его, вашего кавалера, не хочет ли он воспользоваться гальюном, туалетом то есть. Мужские разговоры, – добавил он, и его глаза улыбнулись.

– Он вам нравится, не правда ли?

– Капитан есть капитан. А теперь, пушки, мэм!

Ее смех зазвенел переливисто, согрев сердца стоявших рядом матросов. Марлоу и Малкольм на мостике тоже услышали его и посмотрели в ее сторону.

– Она прелестно выглядит, Малкольм.

– Да, действительно. Так вы говорили? Легкий обед?

– Вас это устроит? У кока первоклассно получаются жареные пирожки с яблоками. – Меню состояло из рыбного рагу, пирога с курицей и солониной и пельменей, холодного жареного цыпленка, сыра чеддер и жареных пирожков с яблоками. – У меня есть пара бутылок «Монтраше» пятьдесят пятого года, охлажденного, которые я приберегал для особого случая, и бутылочка «Шамбертена» пятьдесят второго.

– Живете вы весьма неплохо, – заметил Малкольм, на которого подбор вин произвел большое впечатление.

Марлоу улыбнулся.

– Да нет, пожалуй, но сегодня особенный день и, по правде говоря, я стянул «Шамбертен» – любимое вино моего старика. Что до «Монтраше», он подарил мне несколько ящиков, когда я стал офицером.

– Он тоже во флоте?

– О да. – То, как Марлоу произнес это, свидетельствовало о его недоумении, зачем вообще нужно было задавать подобный вопрос. – Главнокомандующий, в Плимуте. – Он нерешительно помолчал, открыл было рот и не произнес ни слова.

– В чем дело? Нам приказано возвращаться?

– Нет. – Марлоу посмотрел на него. – Сегодня утром мне передали несколько запечатанных приказов вместе с письменным разрешением принять вас на борту и вернуться к заходу солнца, обязательно. Несколько минут назад адмирал приказал мне вскрыть один из них. Мне не было приказано уведомлять вас, но и запрещения я не получил. Возможно, вы сумеете все это объяснить. Инструкция гласила: «Если мистер Струан попросит вас о некой необычной услуге, вы можете, если пожелаете, оказать ее».

Мир остановился для Малкольма Струана. Он не знал, жив он или мертв, все поплыло у него перед глазами, и, не сиди он в кресле, он обязательно бы упал.

– Господь Всемогущий! – ахнул Марлоу. – Боцман, быстро чарку рома, сию секунду!

Боцман бросился бегом, а Малкольм сумел выдавить из себя:

– Нет, нет, я… в порядке… вообще-то ром… ром, это было бы здорово. – Он видел, как шевелились губы Марлоу, и понимал, что его трясут, но уши его не слышали ничего, кроме глухих ударов сердца, потом он ощутил холодный ветер на щеках, и звуки моря вернулись.

– Вот, сэр-р, – говорил боцман, держа бокал у его губ.

Ром пролился в горло. Через несколько секунд Струан почувствовал себя лучше. Он попытался подняться на ноги.

– Лучше бы вам не торопиться с этим, сэр-р, – встревоженно проговорил боцман. – Вид у вас такой, будто вы призрака увидали.

– Не призрака, боцман, но мне действительно было видение. Видение ангела, вашего капитана! – Марлоу недоуменно воззрился на него, услышав это. – Я не сошел с ума, – уверил его Малкольм, с трудом выговаривая слова, – Джон, прошу прощения, капитан Марлоу, нет ли здесь места, где мы могли бы поговорить наедине?

– Разумеется. Здесь. – Марлоу обеспокоенно сделал знак боцману, и тот покинул мостик. Оставались только сигнальщик и рулевой. – Сигнальщик, отправляйтесь на нос. Рулевой, закройте уши.

Струан сказал:

– Моя необычная просьба заключается в следующем: я хочу, чтобы вы ненадолго вышли в открытое море, где не видно берега, и обвенчали Анжелику и меня.

– Вы хотите чтобы?.. – Теперь настала очередь Марлоу очумело трясти головой. Он слышал, как Малкольм повторил сказанное еще раз. – Вы не в своем уме, – пробормотал он, запинаясь.

– Да нет, если разобраться, нет. – Малкольм уже полностью овладел собой, его будущее лежало на весах, слова адмирала «если пожелаете, вы можете оказать ее» врезались в его сознание. – Позвольте, я объясню.

Он начал. Через несколько минут к ним подошел стюарт и тут же удалился, не желая мешать их разговору, немного спустя он приблизился снова со словами: «Кок шлет вам свое почтение, сэр, обед подан в вашу каюту», но Марлоу опять отослал его взмахом руки, внимательно слушая и не прерывая.

– … вот таковы причины, – закончил Малкольм, – ответы на все «почему», касающиеся адмирала, меня, вас, моей матери. А теперь, пожалуйста, вы окажете мне эту необычную услугу?

– Не могу. – Марлоу покачал головой. – Простите, старина, я никогда никого не женил и сомневаюсь, что устав допускает это.

– Адмирал дал вам разрешение сделать так, как я прошу.

– Черт подери, он так осторожно выразил это, старина: «оказать ее, если я пожелаю». Бог мой, старина, это значит сунуть голову прямо в петлю на старушке нок-рее, – сказал Марлоу. Слова обгоняли его мысли, он уже предвидел всевозможные беды, которые обрушатся в будущем на его голову. – Вы не знаете Кеттерера, как его знаю я, Боже, нет, любого старшего офицера, если уж на то пошло! Если я сейчас сделаю неправильный выбор, он меня подвесит за… и моя карьера полетит к чертям собачьим… – Он остановился, чтобы перевести дух, покачал головой и продолжал смущенно: – Я никак не могу этого сделать, никак не…

– Но почему же? Вы не одобряете нас?

– Конечно одобряю, господи, конечно, но ваша мать не одобряет, то есть я хочу сказать, она говорит вашему браку «нет», и у сэра Уильяма в этом пироге свой палец торчит, Церковь вас не венчает, другие капитаны тоже, и, черт меня подери, по закону вы оба несовершеннолетние, поэтому, если бы я обвенчал вас, это все равно было бы недействительно, а она… черт, вы младший член семьи, и она тоже… я просто не могу так рисковать… – Внезапная мысль, и он посмотрел в сторону берега. – Не раньше, чем я просигналю Кеттереру. Я попрошу разрешения.

– Если вы сделаете это, вы навсегда потеряете перед ним лицо. Если бы он хотел, чтобы вы так поступили, он бы так и сказал.

Марлоу впился в него испепеляющим взглядом. Он перечитал послание адмирала и простонал. Струан был прав. Его будущее тоже лежало на чаше весов. Господи Милосердный, и зачем только я пригласил их сюда! Первым, что он запомнил в своей жизни из напутствий отца, было: «На флоте ты управляешь кораблем по правилам, по уставу, до последней буквы, черт подери, если только ты не чертов Нельсон, а за всю историю он был один такой!»

– Извините, старина, нет.

– Вы наша последняя надежда. Теперь наша единственная надежда.

– Извините, нет.

Струан вздохнул и расправил плечи, решив пойти с козырного туза.

– Эйнджел! – крикнул он. Она услышала его со второго раза, вернулась вместе с Ллойдом и встала рядом с ним. – Эйнджел, как бы ты посмотрела на то, чтобы пожениться сегодня, прямо сейчас? – спросил он, глядя на нее с огромной любовью. – Джон Марлоу может провести церемонию, если захочет. Что скажешь?

Восторженное изумление охватило ее, и она не слышала, как Марлоу начал говорить, что, к своему глубокому сожалению, он не может, но ему закрыла рот та страстность, с которой она обняла и поцеловала его, потом Струана, потом опять его.

– О да, о да… Джон, как чудесно, вы ведь согласитесь, не правда ли, о, спасибо вам, спасибо, как это замечательно, пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, – умоляла она, приникая к нему с доверчивостью, перед которой невозможно было устоять. И он услышал свой голос:

– Да, конечно, почему же нет, буду рад, – произнеся роковой приговор себе так сдержанно, как только мог, хотя изнутри был разгорячен больше, чем когда-либо, и по-прежнему намеревался ответить отказом.

Рулевой скрепил договор радостным воплем:

– Трижды ура капитану Марлоу, у нас на борту свадьба!

Обед превратился в шумный и веселый предсвадебный пир: всего два-три бокала вина, только чтобы попробовать и убедиться в его редких качествах, и не слишком много еды, остальное отложили на потом – все трое были взволнованы, возбуждены, всем не терпелось начать. Приняв решение, Марлоу тут же направил корабль в открытое море на всех парусах и стал их самым энергичным сторонником; ему хотелось, чтобы церемония запомнилась и была безупречной во всем.

Однако прежде чем произнести добрачный тост в конце обеда, он сказал с серьезным видом:

– Одному Богу известно, будет ли это действительно законно, но в уставе флота я не могу найти ничего, что говорило бы об обратном, или о том, что этого нельзя делать, нет никаких оговорок относительно возраста вступающих в брак, указывается лишь, что оба они должны официально, при свидетелях, заявить о добровольности своего решения и должны подписать аффидевит, который заносится мною в судовой журнал. Как только мы попадем на берег, разразится гром проклятий или поздравлений, и вам, возможно, придется… возможно, будет разумно пройти еще и через церковный обряд – обе Церкви и так поднимут сумасшедший крик, узнав о наших с вами усилиях.

Анжелика уловила в его голосе тень сомнения.

– Но, Джон, тут ведь нет ничего недозволенного, правда? Малкольм рассказывал мне о противодействии, а что до отца Лео… – Ее носик сморщился от отвращения. – У вас не будет неприятностей, нет?

– Никаких абсолютно, адмирал дал разрешение, – ответил Марлоу с большим благодушием, чем испытывал на самом деле. – Довольно разговоров, пью за ваше здоровье и за будущее потомство!

Анжелика тоже поднесла бокал к губам, но Струан остановил ее.

– Извини, дорогая, пить за свое здоровье приносит несчастье, это просто старое поверье, и на кораблях Королевского флота все тосты пьются сидя.

– О, простите. – Она зацепила рукавом бокал, он задел другой, и раздался чистый высокий звон. Тут же Марлоу и Струан протянули руки и заглушили его.

– Извини, дорогая, – пояснил Малкольм, это еще одно старое морское суеверие. Если звону бокала дать замереть самому по себе, где-то в мире утонет моряк.

– О. – Свет на ее лице потух. – Как жаль, что я не знала, столько раз в прошлом…

– Ни о чем не беспокойтесь, – быстро проговорил Марлоу. – Если вы не знали, то тогда и суеверие не срабатывает. Правильно, Малкольм?

– Да, вы снова правы. Я хочу предложить тост, Анжелика. За Джона Марлоу, капитана Королевского флота, джентльмена и лучшего друга, какой у нас есть!

Маленькая каюта наполнилась оживленными голосами и смехом, а потом Ллойд объявил, что на палубе все готово. Поцелуй напоследок, такой нежный, и вот они поднялись наверх и встали там, рука в руке, готовые идти до конца.

Фрегат встал против ветра; его паруса и реи подрагивали. Все свободные от вахты члены команды построились, наглаженные и начищенные по случаю, лицом к полуюту, где Анжелика и Малкольм предстали перед капитаном. По обе стороны от Марлоу занял место почетный караул из двух морских пехотинцев. Он открыл Устав флота на нужной странице и дал знак горнисту, который проиграл построение. Боцман дунул в свою дудку, и вся команда встала по стойке смирно.

– Мы собрались здесь, как свидетели венчания этих двух людей перед лицом Господа…

Они не замечали качания палубы, не замечали ветра, все чаще налетавшего сильными порывами. На горизонте собрались дождевые облака, пока еще не угрожавшие им, но потенциально опасные. Небо над ними было все еще чистым, и Марлоу на мгновение задумался, не была ли такая погода предзнаменованием. Пока что тревожиться не о чем, подумал он. Церемония закончилась быстро и показалась им всем на удивление короткой, а для Струана была почти как внезапно наступившее похмелье. Он воспользовался золотой печаткой со своего мизинца в качестве обручального кольца. Перстень был слишком велик ей, но она крепко прижала его, глядя на него и не веря своим глазам.

– Я объявляю вас отныне мужем и женой.

Они поцеловались под троекратное «гип-гип ура», и Марлоу выкрикнул:

– Срастить грота-брас! – приказ, означавший раздачу чарки рома всей команде, что вызвало новый взрыв восторга.

– Миссис Струан, позвольте мне быть первым, кто поздравит вас.

Анжелика страстно обхватила его руками за шею, на ее щеках блестели слезы радости.

– Спасибо, спасибо вам.

– Пустяки, – ответил Марлоу, смущенный. Потом пожал руку Струану. – Поздравляю, старина. Почему бы нам не… – Резкий порыв ветра хлопнул парусиной. – Почему бы вам вдвоем не спуститься вниз, а я присоединюсь к вам через минуту. – Он отвернулся и в следующую секунду забыл о них, посвятив себя заботам о своем корабле. – Первый помощник, поворачиваем спиной к ветру. Берите курс на Иокогаму, под парусами до последующих распоряжений. На стоянку будем заходить под паром – похоже, нас ожидает дождь. Сигнальщик, дайте мне свой планшет. Когда мы окажемся в виду флагмана, передайте вот это.

Эдвард Горнт удобно расположился в эркерном окне фактории Брока. Закинув ноги на стул, он рассеянно смотрел на залив. Темный ободок облаков на горизонте расползся и обещал шторм, хотя в это время года облака могли растаять так же быстро, как и появились. Позади него Норберт Грейфорт сидел за рабочим столом, с головой уйдя в бумаги. Они видели, как «Жемчужина» скрылась за горизонтом, но не придали этому особого значения.

– Полагаю, это часть их мореходных испытаний, сэр, – заметил тогда Горнт. – Все никак не пойму, что может быть такого важного на борту этого фрегата.

Норберт кивнул, усмехнувшись про себя, и вернулся к проверке и подписанию документов и деклараций. Грузовое судно Броков стояло в гавани, готовое отплыть через несколько дней, и нужно было привести в порядок отчетность по оставшимся грузам из Японии: пятьдесят фунтов яиц шелкопряда для французского рынка – от тридцати до пятидесяти тысяч яиц на унцию, – тюки сырого шелка и шелковые ткани для лондонского рынка, лакированные изделия, бочонки саке, которое они пытались продвинуть на английский рынок, а также для японцев на Филиппинах, дешевая керамика в качестве балласта, уголь – все, что только могло найти сбыт, вместе с остатками привезенных сюда и нераспроданных товаров, которые будут реализованы на обратном пути. Немного ружей и опиума в специальных ящиках.

– Сигару? – спросил Горнт.

– Спасибо.

Они раскурили тонкие сигары, с наслаждением вдыхая ароматный дым.

– Я договорился о встрече с Макфэем, сэр, чтобы окончательно решить все относительно завтрашнего дня, сэр.

– Хорошо. – Норберт выпустил облачко табачного дыма и поставил свою подпись на последнем из документов. Он позвонил в колокольчик. Через мгновение в комнате появился его старший клерк и меняла. – Вот, здесь все, Перейра.

– Да, сеньор. – Этот маленький человек с приятными чертами лица и немного восточным разрезом глаз был – как и в большинстве компаний – евразийцем из Макао. – Как быть с особым грузом, сеньор?

– Он не внесен в декларацию и будет находиться на попечении капитана.

– Ходят слухи, что флот собирается выборочно подниматься на корабли и проверять груз.

– Пусть проверяют. Ни один из наших особых грузов не является противозаконным, клянусь Богом, какого бы черта там ни затевали эти идиоты Струаны. – Норберт отпустил его, потом целиком переключил внимание на Горнта. Что-то вызвало в нем подозрения. – Эдвард, возможно, мне следует отменить дуэль, сообщить Струану сегодня вечером, что я принимаю его компромисс. Насадка ведь на крючке, не так ли? Я позволю ему добраться до Гонконга, где он еще глубже увязнет в собственном дерьме, думая, что победил. А?

– Вы могли бы это сделать. Но зачем избавлять его от ночи страха и тревог? Он сейчас, наверное, боится – зачем успокаивать его? Стал бы он успокаивать вас?

Норберт посмотрел на него и увидел эту тонкую верхнюю губу, увидел, как она словно изогнулась слегка в злобном восторге. Он рассмеялся про себя, думая о том, какой незабываемой могла бы стать для Струана эта ночь, будь Кеттерер другим человеком, и что, теперь вернее, чем когда-либо, мысль о дуэли заберет сон Струана без остатка.

– Я не думал, что вы окажетесь так похожи на нас, Броков. Стало быть, месть сладка и для вас?

– Для меня, сэр? – Брови Горнта удивленно взлетели вверх. – Я заботился о вас – я ведь должен служить вам, разве не в этом заключалась главная идея моего приезда сюда?

– Верно, верно. – Норберт спрятал усмешку поглубже. – Значит, завтра, но сейчас мы… – Его острый взгляд различил в окне позади Горнта неясное пятно на горизонте. – Это «Жемчужина»? – Он поднялся, подошел к окну, тоже навел бинокль. Это действительно был фрегат.

– Так держать, – тихо проговорил Норберт, и Горнт спросил себя, что бы это могло означать. На «Жемчужине» убирали паруса, позади нее чернели облака.

– Ветер там посвежел, – заметил Горнт и навел на корабль свой бинокль. Дым из трубы отходил под прямым углом к его курсу.

В заливе остальной флот и торговые суда стояли на якоре. Он увидел несколько белых бурунов. Бинокль Норберта переместился на «Гарцующее Облако». Там, как будто, ничего необычного. Потом – на флагман. Ничего. Вернулся к фрегату. Они ждали. «Жемчужина» двигалась довольно быстро, вода вскипала за кормой. Вновь флагман. Ничего. Фрегат. Норберт едва-едва мог различать Анжелику, стоявшую рядом с мужчиной, должно быть, Струаном.

– Смотрите, – сказал Горнт, и его голос зазвучал взволнованно. – Вон там. Вы видите сигнальщика?

– Где? А, да.

– Он передает послание на флагман. Первые флажки – это стандартное начало, – быстро проговорил Горнт. – Капитан корабля Ее Величества «Жемчужина» – адмиралу. Послание… Послание следующего содержания: С-О-Г-Л-А-С-И-Л-С-Я Н-А П-Р-О-С-Ь-Б-У. – Несколько секунд он ошеломленно смотрел на Норберта. – Что это значит?

– Следите за флагманом, может, будет ответ! – Горнт подчинился. – Где, черт побери, вы научились читать флажки военного флота?

– В Норфолке, штат Виргиния, сэр. Когда я был мальчишкой, я часто ходил смотреть на корабли, наши и британские. Это стало своего рода увлечением. Потом отец раздобыл книги, одну американскую, другую английскую, где приводились самые распространенные фразы и некоторые из их кодов. Я все выигрывал пари для моего отца, когда он принимал офицеров, обычно за карточным столом. Он, моя мать и он, они часто устраивали приемы, богатые, это было еще до хлопкового кризиса, и он проиграл б[о]льшую часть своих денег.

– А вы любые флажки можете читать? Любые коды? – быстро спросил Норберт, прикидывая, не сможет ли он воспользоваться знаниями Горнта. – Вы могли бы прочесть флажки Струана, с корабля на корабль или с корабля на берег?

– Если бы они пользовались международными флаговыми кодами. Но, вероятно, как и ваша компания, у них есть свои… Погодите минутку, ответ с флагмана: Стандартное начало: «Капитану „Жемчужины“ от адмирала Кеттерера». Следующий флажок: «Немедленно возвращайтесь на стоянку». Дальше: «После надежной постановки на якорь незамедлительно прибыть на флагман», и буквами добавлено: «В-М-Е-С-Т-Е С Н-И-М». Последний флажок: «Подтвердите получение». – Горнт вскинул глаза. – «Вместе с ним», мистер Грейфорт? Это о Струане?

– В десятку.

– Стандартное подтверждение. – Горнт опустил бинокль и потер глаза. От напряжения у него заболела голова. – В десятку? Вы понимаете, что все это значит?

– Что такого важного на «Жемчужине»? Капитан, черт его раздери, Марлоу, Королевский военно-морской флот. – Норберту понадобилось всего несколько слов, чтобы все объяснить.

– Обвенчаны? – вырвалось у Горнта. – Какая блестящая догадка, сэр!

– Никогда бы не подумал, что Кеттерер даст свое согласие, но, похоже, он согласился. Зачем это ему? Он ничего с этим не приобретает. – Вид у Норберта был озадаченный, потом он зло ухмыльнулся. – Разве что… разве что он приказал Струану и Марлоу прибыть на борт, чтобы устроить Марлоу выволочку и не сходя с места аннулировать церемонию, чтобы поглубже вогнать нож в сердце Струана и продлить его мучения.

– Он способен на такое?

– Этот содомит способен на все, что взбредет ему, черт подери, в голову, если уж говорить начистоту, – ответил Норберт и сплюнул в плевательницу, а затем кинул туда же и окурок сигары. – Каждый, слышите, каждый, кто служит во флоте, обязан подчиняться ему, и они подчиняются!

– Вы хотите сказать, что он мог бы приказать им пойти против закона?

– Давай скажем так: они должны подчиняться беспрекословно или пенять на себя за последствия, а последствия могут быть любыми: от плети до протаскивания под килем и повешения. Если бы он захотел, он мог бы вздернуть вас на одной из своих нок-рей, а потом заявить, что его ввели в заблуждение подчиненные – он добьется оправдания в любом военном трибунале. А вы тем временем будете покойником.

– Тогда как же вы можете быть так… так открыто настроенным против него, возражать ему прямо в лицо, мистер Грейфорт?

– Потому что Кеттерер чтит закон, их так воспитывают для Королевского флота, специально, подчиняться приказам непосредственного начальника. Но главным образом потому, что у нас есть Крошка Вилли – этот драчливый гномик и есть его непосредственный начальник. Он наша подлинная защита от Кеттерера, генерала, японцев и любого другого из наших врагов, будь они трижды прокляты – только это не защитит юного Струана от адмиральской желчи.

– Итак, капитан Марлоу, необычная просьба мистера Струана заключалась в том, чтобы вы вышли в открытое море и поженили его и мисс Анжелику Ришо?

– Да, сэр. – Марлоу стоял по стойке смирно и ничего не мог прочесть на лице адмирала. Кеттерер сидел за столом в большой каюте на корме, сбоку от него сидел капитан флагмана. Позади них так же навытяжку стоял флаг-адьютант, лейтенант Королевского флота.

– И вы выполнили ее, зная, что оба они несовершеннолетние?

– Да, сэр.

– Пожалуйста, до заката представьте мне рапорт в письменном виде с указанием ваших мотивов и точным описанием всего, что произошло. Можете быть свободны. – Марлоу отдал честь и уже повернулся, чтобы идти, когда Кеттерер обратился к капитану, суровому человеку с каменным уродливым лицом, известному своей жесткостью в вопросах дисциплины и слепым преклонением перед морским уставом. – Капитан Донован, может быть, вы возьметесь исследовать правовую сторону этого дела, а?

– Слушаюсь, сэр. – Его голубые глаза смотрели безжалостно.

– Хорошо, тогда, как будто, все – пока. – Это было последнее, что услышал Марлоу, прежде чем закрыл за собой дверь и прежде чем сердце, как ему показалось, начало биться снова.

Струан ждал его в приемной снаружи. Два морских пехотинца стояли на страже у двери, подозрительно поглядывая на него.

– Господи, вам здорово досталось?

– Нет, совсем нет. – Марлоу старался, чтобы его голос звучал спокойно. – Адмирал, как и следовало ожидать, хочет получить письменный рапорт, вот и все. Я возвращаюсь на свой корабль. До встречи. – В этот момент дверь каюты открылась. Капитан Донован проскользнул мимо, словно не замечая его и едва ответив на его приветствие. На пороге появился флаг-адъютант:

– Мистер Струан, адмирал шлет свое почтение, не будете ли вы добры войти, пожалуйста.

Струан, хромая, прошел в каюту. Адъютант не последовал за ним, но закрыл дверь и остался ждать неподалеку, откуда его можно было подозвать криком. Прежде чем уйти, Марлоу встретился с ним взглядом, но это ничего ему не сказало – разумеется, ни тот, ни другой не стали бы ничего говорить в присутствии часовых.

Кеттерер, оставшийся теперь один в просторной каюте, знаком предложил Струану сесть.

– С одной стороны позвольте мне поздравить вас, – произнес он с угрюмой церемонностью и протянул руку.

– Благодарю вас, сэр. – Струан пожал ее, обнаружив, что пожатие у адмирала твердое, но ладонь мягкая. – А с другой?

– С другой стороны, похоже, вам предстоит изрядно попотеть, чтобы сдержать свои обещания.

– Сэр?

– Вы, похоже, растревожили самые ядовитые чувства в среде своих коллег. Сэра Уильяма со всех сторон осаждают жалобы.

– Как я сказал, я сделаю все, что в моих силах.

– Вы должны сделать больше этого, мистер Струан.

– Прошу прощения, но что означают ваши слова, адмирал?

– Ничего сверх того, что вы уже пообещали сделать.

Возникла короткая пауза, во время которой Струан решил, что не даст раздавить себя или подчинить чужой воле и не будет выпускать из виду тот факт, что этот человек сделал его брак возможным – нет, не так, поправил он себя, «разрешил» ему стать возможным. Джон Марлоу оказался достаточно смел, чтобы взять на себя инициативу.

– Капитану Марлоу ничего не грозит, не так ли?

– Капитан Марлоу отвечает за свои действия по уставу Королевского флота.

– Да, естественно, но я полагаю, наш брак не нарушает положений устава, сэр. Я начал с того, что очень внимательно прочел соответствующий параграф, и не нашел там никаких возрастных ограничений, о возрасте там даже не упоминается.

– Устав также гласит, что любой подобный брак подлежит немедленному пересмотру, если к тому есть основания. В данном случае они есть.

– Значит, я женат, но не женат, вы это хотите сказать?

– Я лишь указываю, мистер Струан, что любые необычные случаи, как и все, что происходит на флоте, можно пересмотреть.

Струан натянуто улыбнулся.

– Совершенно справедливо. То, как я… – он едва не сказал «прочел», но осмотрительно поменял слово, – … то, как я понял ваш приказ, сэр, на мой взгляд, давало ему разрешение провести церемонию.

Кеттерер поднял бровь.

– Капитан Марлоу показал вам запечатанный приказ, полученный им от меня?

– Приказ, как я понял его, сэр, давал ему полное разрешение, сэр… признаюсь, я использовал все возможные и невозможные средства, чтобы выспросить все дословно и убедить его, что именно так обстояло дело.

– Я так и подумал, – сухо заметил адмирал.

– Значит, это все-таки было разрешение по всей форме.

– Мой приказ был изложен ясно: если вы попросите о необычной услуге, он может оказать вам ее, если пожелает. Вчера вечером, разве вы не упомянули что-то насчет того, что хотите выйти в открытое море, где не видно земли? Ваша необычная просьба могла заключаться только в этом – его приказы предписывали ему провести испытания в виду флагмана.

Струан пытался сохранить хладнокровие, чувствуя под собой жаркое дыхание катастрофы, словно оказался на жаровне с углями.

– Да, сэр. Да, вы вполне могли так подумать. Если случилась какое-то недопонимание, его следует отнести на мой счет, а не на счет капитана Марлоу.

– Я приму это к сведению.

Малкольм внимательно смотрел на пожилого офицера и еще внимательнее его слушал, стараясь разгадать, к чему клонит адмирал. Он уже начал бояться, что все это – продолжение старой игры в кошки-мышки. Неужели я снова в его когтях и мне никогда из них не вырваться?

– Позвольте спросить, адмирал, почему вы дали капитану Марлоу разрешение, даже только похожее на полное; ведь я почти наверняка должен был бы истолковать неправильно? – Струан следил, чтобы лицо его оставалось приветливым, не забывая о том, что он женат до тех пор, пока церемония не будет объявлена незаконной. – Я не думал, что вы это сделаете, вчера ночью.

Ночь Кеттерера была заполнена Консуэлой.

– Дай молодому сеньору шанс, Чарльз, – говорила она с тем милым, тягучим акцентом, таким же чувственным в его памяти, какой была глубина ее карих глаз в жизни. – Нам его так и не дали, зачем же лишать этого шанса еще одного человека – вспомни, ты был ненамного старше его. С его помощью ты сделал гигантский шаг вперед: конечно же он сдержит свое обещание. Почему бы тебе не проявить великодушия, какого не проявили ни твои родители, ни твое гнусное Адмиралтейство. Он так влюблен, Чарльз, совсем как ты, но в отличие от тебя молодому сеньору уже был нанесен жестокий удар по прихоти Господней…

Он пробудился, ее слова все еще звучали у него в ушах; то, как она произнесла его имя, все еще трогало его сердце после стольких лет. Но это не то же самое, подумал он тогда, ожесточая сердце. Струаны занимаются контрабандой опиума и оружия – я не забуду своих погибших матросов. Прости, моя давно потерянная любовь, этот брак будет объявлен недействительным немедленно, я не позволю Струану соскочить с крючка. Долг превыше всего.

Сейчас, глядя на Струана, вспоминая, как он с трудом, ковыляя, вошел в каюту, упрямо стараясь казаться сильным, хотя и Хоуг и Бэбкотт конфиденциально подтвердили ему, что юноша почти постоянно страдает от боли, и выразили сомнение, что он когда-нибудь сможет бегать или ездить верхом так же свободно, как раньше. Он вспомнил: «В отличие от тебя… по прихоти Господней».

Он вздохнул.

– Внезапная прихоть, мистер Струан, – ответил он, решив быть снисходительным, – в сочетании с верой, что вы сделаете все, как обещали. – Он встал и подошел к буфету; перед глазами у него отчетливо стояла ее улыбка, и он чувствовал себя до странности молодым. – Шерри?

– Благодарю вас. – Струан начал подниматься с кресла и покачнулся, ослабев от облегчения при словах Кеттерера.

– Я принесу. «Тио Пепе»? Хорошо. Ваше здоровье! – Их бокалы соприкоснулись. Кеттерер сделал большой глоток хереса.

– Послушайте, молодой человек, – начал он, и голос его звучал необычно тихо и доброжелательно, – я, разумеется, извещу сэра Уильяма и добьюсь, чтобы он ознакомился с уставом Королевского флота. Более чем вероятно, что рапорт капитана Марлоу будет принят, после положенного на рассмотрение срока мы должны следить за тем, чтобы наши офицеры всегда помнили о последствиях самостоятельных действий, но «неприятностей», как вы выразились, у него не будет. Это должно остаться нашим секретом. Это ясно?

– Да, сэр. Благодарю вас. Я сделаю то, что обещал. – Струан глубоко вздохнул. – Значит, мой брак вполне законен?

– Это зависит от точки зрения. Насколько это касается меня, насколько это касается флота, я полагаю, что да, следовательно, он должен быть законным и в обычном представлении. Что же касается двух Церквей и тех неизбежных юридических залпов всем бортом, которые вам придется выдержать, я предлагаю вам обоим задраить люки и приготовиться к худшему. Еще раз поздравляю вас, с одной стороны. Мои поздравления миссис Струан – конфиденциально, разумеется.

43

К вечеру новость облетела все Поселение, Пьяный Город и Ёосивару.

Тут же начались шумные обсуждения, домыслы и пересуды. Выдвигались и отстаивались самые разные теории, за и против этого брака. Некоторые предсказывали, что церемония будет признана совершенно незаконной, другие сердито отрицали это; многие торговцы из тех, что позадиристее, и все обитатели Пьяного Города сквернословили, делали неприличные жесты и потрясали кулаками в поддержку своей точки зрения, в то время как некоторые из тех, что поумнее, говорили: «Ах он хитрец, так вот почему он подлизывался к адмиралу! Это была сделка! Умно! На месте Струана я сделал бы то же самое. Теперь, когда он заполучил ее, будет ли он по-прежнему выступать против торговли опиумом и оружием? Да ни за что на свете…»

По поводу всего этого в Пьяном Городе вспыхнуло несколько драк и один бар был сожжен дотла. Ходили слухи, что отца Лео хватил апоплексический удар и он теперь лежал, не в силах шевельнуться, перед алтарем своей церкви. Преподобный Твит, как полагали, в этот самый момент обрушивал бурю негодования на сэра Уильяма. А в клубе Ланкчерч и Гримм, неизбежно представляющие противоположные точки зрения, затеяли потасовку, которая, как обычно, закончилась тем, что обоих вышвырнули на улицу.

Малкольм и Анжелика находились в каюте катера. Впереди был причал, и, держась за руки, они увидели шумную группу с Джейми Макфэем во главе, собравшуюся там, чтобы поздравить их. Обещанная плохая погода так и не наступила, лишь на склоне дня прошел легкий моросящий дождь. Ветер не утих, небо хмурилось, но это не подмочило восторженного энтузиазма встречавших.

– Ну вот и начинается новая жизнь, миссис Струан, – сказал Малкольм и обнял ее.

Она поцеловала его, прошептав:

– Да, мой дорогой муж. О, Малкольм, это звучит так непривычно, так странно, так чудесно. Это не сон, нет?

– Нет, хотя я испытываю то же самое.

Катер круто повернул, бросив их в объятия друг друга, отчего они расхохотались еще громче, и встал бортом у причала под радостные крики и подбадривания – самая лихая швартовка, какая удавалась боцману за всю жизнь.

– Ну-ка поживей со швартовыми, ребятки! – приказал он, но в этом не было надобности: руки с готовностью подхватили концы и намотали их на кнехты, матросы гурьбой хлынули помогать.

– Поздравляем, Тайпэн, миссис Струан! – прокричал Макфэй, перекрывая остальные приветствия, которые были слышны даже в клубе на другой стороне Хай-стрит. Клуб тут же опустел, все высыпали на улицу и присоединились к толпе, размахивая шляпами. Даже миссис Ланкчерч и мисси Гримм были здесь, разделяя общее праздничное настроение.

Горнт и Норберт Грейфорт наблюдали за происходящим из верхних окон своей фактории. Возле каждого дома стояли китайские слуги, выпучив глаза; у Северных ворот начали собираться самураи, привлеченные непонятным шумом. Министры и их помощники тонкими струйками стекались к причалу от своих миссий: сэр Уильям с каменным лицом в сопровождении улыбающегося Филипа Тайрера и Майклмаса Твита, чье чело потемнело от праведного гнева; Сергеев, сияющий и страстно что-то кричащий; Дмитрий, орущий поздравления и размахивающий американским флагом; Сератар и Андре, раздираемые восторгом от того, что этот брак осуществился, и бешенством от того, что с ними не посоветовались.

– Андре, приведите ее ко мне сразу же, как это будет возможно. Господи, глупая gamin[9] должна была поделиться с нами своим секретом – это ваша работа держать ее под контролем! – сказал Сератар углом рта и приветственно замахал рукой Анжелике, которая нашла его глазами и помахала ему. – Струан должен немедленно составить брачный договор, согласующийся с Кодексом Наполеона, проследите за этим! Одному Богу известно, какие грязные уловки пустит теперь в ход сэр Уильям за или против – что бы он ни говорил, наша позиция такова: этот брак имеет законную силу, но мы должны настоять, чтобы он соответствовал французским законам! Разыщите отца Лео, он проведет подобающий обряд венчания на следующей неделе… Mon Dieu, вы только поглядите на этих кретинов!

Анжелику и Струана обступили со всех сторон. Со все большим трудом он старались протолкнуться сквозь толпу, где каждый желал во исполнение своего древнего права поцеловать невесту, все мешали друг другу, толчея стояла невообразимая.

Она перепугалась и заметалась в панике. Это еще больше усилило напряженность среди стоявших рядом. Толпа закружилась и поглотила ее. Струан попытался пробиться к ней, орудуя своими двумя тростями, Джейми начал нещадно расталкивать всех вокруг, кто-то сунул кому-то в ухо и началась безобразная потасовка.

Сэр Уильям крикнул часовым из морских пехотинцев:

– Пойдите расчистите им дорогу. Торопитесь, ради бога, или их раздавят! – Четверо солдат пустились бегом. – Филип, проследите за ними и немедленно проводите Струана ко мне в кабинет.

– Эй, ну-ка там! – проревел сержант, и демон толпы, иногда непонятно откуда возникающий в группе людей, исчез бесследно. Спокойно и твердо он начал расчищать проход. – Ведите себя пристойно, дайте леди место! – Его приказу подчинились. В этот момент Струан оказался с нею рядом.

– С тобой все в порядке, Эйнджел?

– О да, любовь моя. – Теперь, когда люди вокруг нее расступились, паника исчезла. Она поправила шляпку. Перо оказалось сломано. – Посмотри, что случилось!

– Позвольте мне помочь вам, – с важностью произнес Тайрер, взмахом руки предлагая другим удалиться. – Ступайте, ступайте, пошевеливайтесь, вы перепугали ее до полусмерти. С вами все в порядке, Анжелика? Малкольм?

– Конечно, – ответил Малкольм. Теперь, когда она была в безопасности, а его трости были при нем, радостное настроение вернулось к нему и он прокричал: – Спасибо вам за то, что так тепло нас встретили! «Благородный Дом» угощает всех, бар клуба открыт и останется открытым до последующих распоряжений!

Все ринулись в указанном направлении. Скоро на причале остались лишь Малкольм, Анжелика, Макфэй и Филип Тайрер. И Майклмас Твит, желчно возвестивший о своем присутствии:

– Мистер Струан, эта церемония совершенно противозаконна, и я должен предупредить ва…

– Возможно, вы и правы, ваше преподобие, но мне сказали иначе, сэр, – твердо ответил Малкольм, уже разработавший план для Твита, другой для отца Лео и третий для сэра Уильяма. – Как бы там ни было, я считаю, что существует счастливое разрешение этой проблемы. Может быть, вы согласитесь зайти ко мне в контору завтра в полдень. Дом Господа нашего будет удовлетворен, сэр, можете быть уверены на этот счет! – он прошептал Джейми: – Отвлеки его, – и повернулся к остальным: – Направляйтесь в контору как можно быстрее.

Им пришлось пройти сквозь строй нескольких отставших торговцев, и потом Анжелика прошептала:

– Филип, скорее!

Они вдвоем побежали вперед, чтобы не встретиться с отцом Лео, который приближался со стороны улицы так быстро, как ему позволяла его дородность и сутана. Оказавшись в вестибюле фактории, где выстроились почти все служащие, впереди Варгаш и Чен, улыбавшийся стеклянными глазами, она нервно рассмеялась:

– Я не хотела с ним разговаривать!

– А почему бы и нет? – Филип сиял. – Вы замужем, и делу конец – по крайней мере, сэр Уильям харкал кровью, едва услышав, и проклинал Королевский флот, Кеттерера, Марлоу – так что я полагаю, вы действительно замужем, но все, что я хочу сказать, это «Поздравляю» и… вы позволите мне поцеловать невесту? – Он не стал ждать ответа и по-братски поцеловал ее, она обняла его и еще раз вздохнула с облегчением.

В дверь вошел Струан вместе с Джейми Макфэем.

– Заприте ее, – распорядился он. Макфэй и Варгаш налегли на дверь, вежливо, но твердо оттеснив нескольких более настойчивых торговцев, и задвинули засов. В следующую секунду к фактории подошел отец Лео, подергал за ручку и забарабанил в дверь так, будто это были ворота собора.

Но никто не обратил на этот грохот никакого внимания, все кинулись в кабинет Малкольма, словно стайка расшалившихся детей, и там попадали в кресла. Все, кроме Малкольма.

– Шампанского, Чен. Благодарю вас, Варгаш, до свидания, – сказал он, приняв поздравления, и добавил на кантонском, обращаясь к Чену: – Открывай вино, медоточивый рот.

Джейми Макфэй захлопнул дверь и опустился в оставшееся пустым кресло.

– Ай-й-йа, – воскликнул Малкольм, сам похожий на игристое вино, – я и не думал, что все так выйдет. Филип, еще раз спасибо за добрые пожелания, и тебе тоже, Джейми, ты хорошо себя чувствуешь, Эйнджел?

– Да, мистер Струан, чудесно, благодарю вас.

– Все это замечательная новость, Малкольм, – сказал Тайрер, – и, кстати, вы не могли бы встретиться с сэром Уильямом как можно скорее.

То, как он сказал это, так осторожно, словно между прочим, когда все они знали, что этот приказ ему проорали в лицо, вызвало внезапное молчание, которое разбилось вдребезги, когда все они истерично захохотали.

– Завтра днем, с удовольствием, – ответил Малкольм.

Их бокалы быстро наполнились и еще быстрее опустели и снова были наполнены, все говорили громко, и никто никого не слушал. Дверь тихонько приоткрылась, Варгаш знаком подозвал Макфэя и что-то зашептал ему.

Джейми кивнул.

– Я буду через минуту. Тайпэн, вы извините меня? И принесли послание для Анж… для миссис Струан: мистер Сератар хочет лично добавить свои поздравления у себя в миссии как можно быстрее, и… и священник хотел бы коротко повидать вас обоих.

– Джейми, сначала допей свой бокал. Варгаш, пошлите записку Сератару, передайте ему, что мы поставим его номером первым в нашем списке, но сначала скажите отцу Лео, чтобы он был здесь завтра днем, в пять часов, здесь, в моем кабинете. – Варгаш исчез. Малкольм заметил тень на лице Анжелики. – Я встречусь с ним, Эйнджел, тебе не придется с ним разговаривать, а к воскресенью все успокоится, я обещаю. Все под контролем. Как только стемнеет, мы незаметно проскользнем назад на катер.

– На катер? Зачем, Малкольм, господи, зачем это нужно?

– Еще один сюрприз, мы ужинаем на борту «Гарцующего Облака» и останемся там на ночь, потом завтра будут еще сюрпризы, много-много сюрпризов, нам еще нужно спланировать медовый месяц. Мы отбудем через час, и тебе не нужно переодеваться: я распорядился, чтобы А Со упаковала для тебя кое-какие вещи, и они уже на борту. – Он повернулся к Джейми. – Тебе нужно идти? Что стряслось?

– Я договорился с Горнтом о встрече и совсем забыл о ней в этой суматохе. Он ждет меня в приемной. Горнт просил Варгаша передать вам обоим поздравления от него и от Норберта.

– Поблагодари его, но не отлучайся ни на секунду.

– Поблагодарите его и от меня тоже, Джейми, – добавила Анжелика.

– Разумеется, миссис Струан. – Макфэй пытался привыкнуть называть ее этим именем, оно выговаривалось с трудом и звучало неестественно. Эти два слова были прочно связаны с Тесс Струан, а в последнее время всякий раз, когда он думал о ней, у него разыгрывалась желчь. Едва он услышал о женитьбе, вся эта история с адмиралом, письмом Малкольма в «Гардиане» и вчерашним заявлением стала ему понятна, даже время дуэли, точно вписанное в общий план.

Женат! О Бог мой!

Последствия этого шага для Малкольма были огромны. Для него же все это уже не имело значения после того, как он примирился с Малкольмом и с самим собой. Он сомневался, что когда-либо сможет примириться с Тесс Струан. Хотя она была фанатично предана компании Струана, она унаследовала от отца всю его злопамятность и не знающую жалости потребность мстить. Он видел, как все это обрушилось на боцмана, управлявшего той лодкой, которая перевернулась и утопила близнецов. Она обвинила его в убийстве, требуя, чтобы его повесили. Коронер признал его виновным в преступной небрежности, повлекшей человеческие жертвы, и приговорил его к десяти годам строгого режима в Гонконгской тюрьме – максимальный срок, равносильный смертному приговору. Небрежность? Едва ли, думал в то время Макфэй и большинство других, бури в это время года налетают неожиданно, это был несчастный случай. Но она была Тесс Струан из «Благородного Дома». Подлинная ошибка боцмана, печально подумал он, заключалась в том, что он остался жив, а дети погибли.

– Анжелика, – говорил Струан, – почему бы тебе не освежиться, я собираюсь сделать то же самое, и через час мы выезжаем – мне как раз нужно обговорить кое-что с Джейми. – Они поцеловались, и она вышла. На кантонском он сказал Чену, чтобы тот приготовил горячую воду для его жены и для него самого, – затем мы отправляемся на «Гарцующее Облако». Все готово?

– Да, господин.

– Хорошо, и смотрите, чтобы вы все трое вели себя тихо, как летучие мыши, и были довольны, как свиньи в навозе! – Повернувшись к Тайреру, он учтиво добавил по-английски: – Филип, надеюсь, вы нас извините? Начиная с завтрашнего дня начнутся большие празднества по всему Поселению, свадебное торжество и так далее с официальными приглашениями. Пожалуйста, передайте сэру Уильяму мое почтение и, прошу вас, никому не говорите, что мы проведем сегодняшнюю ночь на «Гарцующем Облаке», даже сэру Уильяму. Я не хочу, чтобы пьяные грубияны кружили вокруг нас всю ночь напролет, мы хотим побыть наедине, хорошо?

– Понимаю, понимаю, еще раз поздравляю вас.

– Тайрер был рад уйти. Ему еще нужно было повидать Хирагу, чтобы закончить еще одно краткое послание тайро Андзё, прежде чем он сможет перейти мост и встретиться с Фудзико. После военного совета, состоявшегося сегодня утром между сэром Уильямом и Сератаром, во время которого были согласованы окончательные детали запланированного обстрела Эдо и всей карательной кампании, Андре, присутствоваший там вместе с ним, прошептал:

– Фудзико умирает от желания видеть вас, все готово для вашего свидания. Она даже настаивает на том, чтобы устроить пир на японский лад и прислуживать вам, так что приходите голодным и с пересохшим горлом, но не забывайте вести себя жестко.

Когда они остались одни, на лице Малкольма стала заметна усталость.

– Джейми, налей мне, будь добр. Спасибо. Все подготовлено?

– На сегодня да, и на завтра тоже. А Ток и А Со уже на корабле вместе с сундуками, Чен отправится вместе с вами и миссис Струан. Насколько мне известно, ни одна душа, кроме них, Стронгбоу, меня и вот теперь Филип а, не знает, что вы ночуете на «Гарцующем Облаке».

– Хорошо. Филип был ошибкой, ну да ладно, – сказал Малкольм. – Я слишком увлекся, но все должно быть нормально. Он не станет трепать языком. Что нужно Горнту?

– Просто уладить окончательные детали. – Макфэй посмотрел на него. – Разве после женитьбы тебе не следует взглянуть на это по-другому?

– Может быть. Но только если Норберт принесет извинения.

– Горнт хотел поговорить с тобой наедине, если ты выкроишь для него минуту.

– Хорошо. Скажи ему, это все, о чем может идти речь?

Дружелюбие Горнта заполнило всю комнату. Малкольму он показался очень старым товарищем.

– Шампанского?

– Благодарю вас, Тайпэн. Могу я вас поздравить?

– Можете. Ваше здоровье!

– И ваше, сэр.

– Извините, но нам нужно спешить, завтра времени будет больше. Что произошло?

– Я хотел сообщить вам, конфиденциально, что завтра мистер Грейфорт собирается принять ваш компромисс. Дуэли не будет.

Струан улыбнулся.

– Это лучшая новость, какую я услы… нет, вторая лучшая новость, какую я услышал за весь день!

– Да. – Лицо Горнта стало жестким. – Если он действительно намеревается это сделать.

– А?

– Я думаю, вы должны быть готовы к предательству. Сожалею, что, возможно, порчу вам великий день, но мне хотелось предупредить вас. Я знаю, что он передумает.

Малкольм посмотрел на него, потом кивнул совершенно спокойно.

– От Норберта и всех Броков мы ожидаем предательства каждый день с утра. – Они сдвинули бокалы. – Здоровья… богатства… и счастья!

Оба ощущали теплоту атмосферы, Малкольм отметил в госте что-то любопытное, но никак не мог определить, что это было.

– Ваши планы на завтрашний день не изменились, вы передадите мне информацию, которая мне нужна?

– О да. – Горнт поднялся. – А мой контракт?

– Он готов. Моя подпись будет засвидетельствована завтра.

– Спасибо. До завтра, и еще раз поздравляю.

Снова Малкольм скорее почувствовал, нежели увидел в его глазах непонятную усмешку.

– Вы ждете его с таким же нетрпением, как и я.

Горнт словно отвлекся от каких-то своих мыслей.

– Да. Это будет еще один великий день, день последний и день первый.

Наверху Анжелика сидела перед зеркалом, не видя ничего, бессознательно постукивая по столику золотой печаткой на пальце. Она осталась одна впервые за сегодняшний день, в своей комнате за запертой дверью, и едва она присела, как ее внезапно захлестнула волна откровений и парадоксов: все произошло так быстро, я замужем, но по-настоящему я никогда и не ждала этого, и уж никак не на борту корабля, надеялась и молилась, но не думала, что это возможно, столько препятствий нас разделяли; я замужем, но не перед лицом Господа, жена человека, которого наметила для себя, которого обхаживала сама и чьи ухаживания поощряла; человека, которого я обожаю, но при этом обманула – насилие случилось не по моей вине, избавиться от плода было необходимо, серьги были единственным способом, тайна – единственным средством защитить мою жизнь, но все равно это обман – этот человек, который любит меня до самозабвения, рискует всем, я обокрала его, обманула, и на брачное ложе я поднимусь оскверненной, и все же…

Трижды, на пути к берегу, я начинала сознаваться ему во всем.

Нет, это не так, я начинала рассказывать ему только часть правды, про серьги, но всякий раз его восторг пересиливал мою решимость и я умолкала, а он не останавливаясь рассказывал мне все о своей матери и ее письмах, и о Скае, и об отце Лео, и об английском священнике, об адмирале и о сэр Уильяме – как он везде натыкался на непреодолимую стену, но как в конце концов победил… «Я победил, моя любимая жена. Я победил, ты моя, и теперь никто не сможет у меня тебя отнять…»

Объятия и разрывающие сердце слезы на плече друг у друга.

Господь свидетель, я знаю, он был бы уничтожен, если бы я заговорила, а стоило мне начать, и остальное само выплеснулось бы наружу следом, я знаю это. И тогда он бы умер, мой милый несчастный Малкольм. Потому что именно это он и есть, если заглянуть в суть, – самый милый человек в моей жизни. Я знаю теперь, что действительно люблю его, наравне с ним никто не приложил бы столько усилий, не преодолел бы столько препятствий. Я люблю его, и все же…

Что я должна теперь делать?

Она увидела свое лицо, пристально смотрящее на нее из зеркала. Ей не понравилось то, что она увидела себя такой открытой, беззащитной, и она опустила глаза. Она рассеянно смотрела, как ее пальцы крутят перстень, туда, сюда, так же, как это делал Андре со своей печаткой. Перстень Малкольма был золотым, тяжелым, с выгравированным гербом торгового дома Струанов: Лев Шотландии, переплетенный с Драконом Китая. Добро, переплетенное со злом? – вдруг спросила она себя и вздрогнула всем телом.

Чтобы отвлечься, она сильными движениями взъерошила волосы, но это не помогло. Черные мысли устремились наверх из глубин души, быстрее, еще быстрее, все до последней – и, наконец, о нем.

Это стало похоже на мерзкую рвоту, подступившую к самому горлу. Она почувствовала, как у нее закружилась голова, и сжала виски ладонями.

– Не смей… ты должна быть сильной… ты должна быть сильной, ты одна, ты должна… – Внезапно стоны прекратились: новая мысль пришла и вычистила из головы всю мерзость. – Но ты не одна, – произнесла она вслух. – Вас теперь двое, есть еще Малкольм, и ты нужна ему… вас двое, ты и Малкольм, ты нужна ему, Малкольм, он теперь твой муж…

Этот образ кружился в ее сознании, заполняя его, а потом она услышала, как он зовет ее снизу, так радостно:

– Эйнджел, поторопись, пора ехать… скорее спускайся!

Неспешно она подошла и опустилась на колени перед маленькой статуей Девы Марии и излила ей всю душу:

– Матерь Божья, прости меня, грешницу. Тяжки мои грехи, и я молю тебя о прощении. Я согрешила и живу во лжи, но я клянусь, что буду самой лучшей женой, какой только смогу быть, и столько, сколько мне будет позволено быть ею, ибо я люблю этого человека всем сердцем так же, как люблю Тебя…

– Как приятно видеть вас, Райко-тян, – с улыбкой сказала Мэйкин, сидя на коленях напротив нее. – Мы так давно не беседовали. – Она была мамой-сан дома Глицинии и хозяйкой Койко. Обе женщины находились в самом дальнем и надежном убежище Райко.

– Да, благодарю вас, для меня это большая честь, – ответила Райко, в восторге от того, что видит свою старую подругу, хотя и немало удивленная той готовностью, с которой Мэйкин откликнулась на ее приглашение прийти поговорить о делах. – Пожалуйста, угощайтесь, угорь особенно вкусный. Саке или бренди гайдзинов?

– Сначала саке, пожалуйста. – Мэйкин приняла чашечку от внимательной прислужницы. Дела, должно быть, идут хорошо, подумала она, отметив дорогое убранство этого уединенного, тихого домика в саду Трех Карпов.

– Хотя времена теперь тяжелые, гайдзины, какими бы отвратительными они ни были, по счастью, плохо представляют себе ценность денег, сборы высоки, а стоимость горячей воды, чистых полотенец и духов незначительна. – Они рассмеялись, наблюдая и выжидая.

Мэйкин попробовала суши – восхитительно – и принялась за еду с аппетитом, невероятным для такой миниатюрной женщины. Ее дорожное кимоно было нарочито посредственным. Любой, увидев ее, принял бы ее за жену какого-нибудь мелкого купца, а не за одну из самых богатых мама-сан Эдо, владелицу самого дорогого дома удовольствий в величайшей Ёсиваре в стране – недавно заново отстроенного и отделанного после прошлогоднего пожара, – маму-сан десяти самых одаренных гейш, двадцати прелестнейших куртизанок, а также владелицу контракта Койко Лилии. Она оглядывала самое сокровенное убежище Райко, использовавшееся только в особых случаях, восхищалась неподражаемыми шелками, подушками и татами, болтая о том о сем за едой и гадая, что заставило Райко просить о встрече.

Когда ужин был съеден и девушки отпущены, Райко налила две чашечки своего самого лучшего бренди.

– Здоровья и денег!

– Денег и здоровья! – Качество напитка превосходило все, что имела у себя Мэйкин. – У гайдзинов есть и хорошие стороны.

– В мире вин и крепких напитков, да, но не спереди пониже пупа, – заметила Райко с мудрым видом. – Пожалуйста, позвольте подарить вам бутылку. Один из моих клиентов – фурансу.

– Благодарю вас. Я рада, что дела идут так хорошо, Райко-тян.

– Могли бы идти и лучше, это всегда так.

– А Хинодэ? – поинтересовалась Мэйкин – ей принадлежала половина суммы ее контракта. Когда Хинодэ впервые пришла к ней, она поместила ее у родственницы, мамы-сан другого дома, который принадлежал ей. Позже, совершенно случайно, она услышала о любопытной и крайне необычной просьбе Райко, разыскивавшей девушку особого типа. Договориться обо всем было нетрудно – Райко была старой подругой, которую она знала много лет и которой доверяла много лет, с тех пор, когда они вместе были сначала майко, а потом девами веселья. – Договор продолжает оставаться удовлетворительным?

– Я приготовила для вас еще деньги, хотя мужчина медлит с оплатой.

Мэйкин рассмеялась.

– Это неудивительно. Вы непревзойденный мастер вести переговоры. – Она благодарно поклонилась. – Он обещает еще большую сумму через несколько дней. Возможно, еще одни серьги.

– А! – Это Мэйкин продала для нее первую пару, и с большой выгодой. – Этот договор был в высшей степени удовлетворительной сделкой. – Первый взнос клиента по контракту Хинодэ с лихвой покрывал все затраты по меньшей мере за год. – Как она?

Райко рассказала ей о первом и о последующих свиданиях. Мэйкин слушала ее, затаив дыхание.

– Она права, что называет его Зверем, – сказала гостья.

– Он неплохой человек. Я полагаю, эта болезнь делает его безумным время от времени. По крайней мере, она знает худшее и принимает то, что он – ее карма.

– Позвольте спросить, нет ли… нет ли еще признаков?

– Нет, пока ничего. Но каждый день она заставляет меня осматривать ее там, куда она не может заглянуть сама или с помощью зеркала.

– Странно, Райко-тян. – Мэйкин перезаколола гребень в волосах более свободно. – Когда и если появится что-то, что нельзя будет скрыть, станет ли она искать смерти?

Райко пожала плечами.

– Никто никогда не знает этого наверняка.

– Она говорила вам, почему приняла свою карму?

– Нет. Ни слова. Она мне нравится, а помочь ей я могу совсем немногим. Да, странно, что она не стала открывать нам причины, neh? – Райко потягивала бренди, завороженная теплом, которое мягко соскальзывало вовнутрь, и редким удовольствием принимать у себя свою самую старую и верную подругу. Они были неразлучны, пока были майко, стали любовницами в дни юности и всегда делились друг с другом тайнами – безопасными тайнами. – Сегодня он придет к ней. Если желаете, вы можете понаблюдать за ними некоторое время.

Мэйкин весело хмыкнула.

– Давно прошло то время, когда меня интересовали или возбуждали игры других, неистовые или страстные, даже если речь идет о богато одаренных богами гайдзинах. – Она была слишком счастлива видеть свою старую подругу, чтобы начать сейчас рассказ о печальной судьбе Гёкко и Сина Комоды: она настояла на том, чтобы Хинодэ открылась ей, прежде чем прислать ее сюда.

Когда Хинодэ умрет, Райко-тян, я поведаю тебе ее историю, и мы вместе прольем слезу над теми горестями, которые достаются на долю нам, женщинам. До тех же пор тайна Хинодэ в безопасности, как мы договорились, никто не узнает имени ее сына и куда его отправили.

Она словно осветилась изнутри, обожая тайны и эту игру под названием жизнь.

– Значит, Хинодэ пристроена. Хорошо. А теперь?

– Теперь. – Райко понизила голос. – Возможно, ко мне в руки попадут важные сведения о военных планах гайдзинов.

Кровь прилила к щекам Мейко, и она напряглась так же, как и ее собеседница.

– Против Эдо?

– Да.

– Это может оказаться очень ценной информацией, но, прошу прощения, такие знания были бы опасны. Губительны.

– Да, и еще более опасны при передаче, хотя крайне ценны для правильно выбранного человека.

Мэйкин концом пальца сняла каплю коньяка, которая вполне могла быть и каплей пота.

– И едва такие знания оказываются купленными и подтверждаются или не подтверждаются, у голов появляется привычка падать с плеч.

– Верно. – Райко понимала, насколько это опасно, но уже много лет она не испытывала такого возбуждения. Она никогда не была на стремнине большой политики Эдо, но близость Хираги, то, что она узнавала от него о сиси – и секреты о нем самом и Ори, которые сообщал ей сёя – развили у нее вкус к политической игре. Это и еще ее отношения с Фурансу-саном, поставлявшим ей сведения о гайдзинах – поразительно: они были источником всего ее богатства и одновременно врагами их священной Земли Богов. Это и еще ненависть к бакуфу и Андзё, которые убили другую старую подругу, Юрико, маму-сан гостиницы Сорока Семи Ронинов, за то, что она скрывала у себя сиси.

Она задрожала, представив свою голову на острие пики, задрожала от страха, но страх этот мешался со сладостным восторгом. Юрико уже обрела бессмертие в гравюрах укийё-э Плывущего Мира, ее имя стало новой излюбленной темой среди гейш, и скоро даже состоится представление театра ноо, в котором она будет главной героиней.

– Вы правы, – прошептала она, – но определенная информация могла бы стоить такого риска. И если… если бы у меня были тайные сведения о том… о том, что высокие чиновники втайне затевают против гайдзинов, у меня, возможно, получилось бы распорядиться и ими к нашей обоюдной выгоде. – У края ее дорогого парика выступил пот. Она смахнула его крошечным кусочком розовой бумаги. – Жарко, neh?

– Не так жарко, как в том котле, где мы рискуем очутиться.

– Чего бы стоил день, когда состоится нападение – и военный план гайдзинов? – Сегодня утром Фурансу-сан сообщил ей столько деталей, что даже самый недоверчивый покупатель почувствовал бы желание раскошелиться.

Сердце Мэйкин гулко застучало. Она надеялась, что приглашение Райко будет означать что-нибудь в этом роде. Последние два года она взращивала и косвенно намекала на существование такого интереса, следуя наставлениям сэнсэя Кацуматы, для которого любые сведения о гайдзинах имели ценность. Кроме того, все шпионы бакуфу недавно получили тайные распоряжения, вместе с обещанием богатой награды, сосредоточить внимание на Иокогаме, разведать секреты гайдзинов и узнать, кто снабжает противника запретной информацией о Японии. То, что Райко сама сделала первый шаг, имело решающее значение – по сути, она была единственной, кому Мэйкин была готова довериться в этой игре, так похожей на гангрену.

– Как скоро произойдет нападение?

– Не будет ли возможно разузнать какой-нибудь важный для гайдзинов секрет, который можно было бы предложить как часть возмещения?

Мэйкин выпрямилась и задумалась, крепко и надолго.

Да, Райко можно доверять полностью до тех пор, пока ее жизнь не окажется под угрозой. Да, постоянный источник информации был бы очень ценен не только из-за денег, но и для дела – сонно-дзёи, – которое она поддерживала всем своим существом. И снова да, потому что этот канал можно было бы использовать также для передачи гайдзинам тщательно продуманных ложных сведений.

– Райко, старая моя подруга, – тихо произнесла она, – я нисколько не сомневаюсь, что тайро Андзё, или Ёси, дорого бы заплатили за то, чтобы знать эти даты, помимо всего прочего, но, о, прошу прощения, как сделать так, чтобы сведения попали в их руки, не важно чьи, а в наши руки попали деньги, и при этом не подставить под удар ни вас, ни меня – вот в чем трудность.

– Бренди, Мэйкин-чан? – Райко налила подруге, слабея от возбуждения. – Если кто и может решить такую хитрую задачу, то это вы.

Обе женщины смерили друг друга взглядом и улыбнулись.

– Возможно.

– Да. А теперь, пожалуй, пока хватит. Мы можем вернуться к этому позже или завтра, если пожелаете. Позвольте мне предложить вам развлечения на сегодняшний вечер, если только вы не устали?

– Благодарю вас. Нет, я не устала. На пароме из Эдо было очень удобно и совсем малолюдно, а мои слуги позаботились, чтобы капитан выполнял мои малейшие пожелания. – Мэйкин прибыла на причал деревни перед самым закатом. – Позвольте мне спросить, что вы предлагаете?

– У нас есть гейши, но они не удовлетворяют столь высоким требованиям, как ваши. Есть несколько молодых людей, которые могли бы оказаться вполне достойными. – Глаза Райко прищурились, и кожа вокруг них покрылась сеточкой морщин, когда она улыбнулась, вспомнив, как чудесно они проводили время в дни своей юности. – Или, может быть, майко?

Мэйкин хохотнула и сделала глоточек бренди.

– Это было бы приятным развлечением и напомнило бы мне о старых временах, Райко-тян. Она поможет мне думать, поможет мне разобраться, смогу ли я предоставить вам то, о чем вы просите. Хорошо. Я согласна, на сегодня довольно серьезных разговоров. Давайте поболтаем о старых днях, о том, как идут дела, и о том, как поживает ваш сын?

– У него все хорошо, он по-прежнему поднимается все выше и выше в Гъёкояме.

– Позвольте мне замолвить за него словечко, хотя я уверена, что в этом нет нужды. Отличный банк, самый лучший, я получаю у них самый высокий процент, и мои вклады распределены для большей безопасности – наступает голод, поэтому я закупила много риса из будущего урожая. Ваш сын, ему ведь теперь двадцать четыре, neh?

– Двадцать шесть. А ваша дочь?

– Благодарение всем богам, бедным и богатым, я успешно выдала ее замуж за госи, так что ее дети будут самураями, у нее уже есть один сын, но, ииии, ее муж дорого мне обходится! – Мэйкин покачала головой из стороны в сторону, потом рассмеялась. – Однако я не должна жаловаться, я лишь превращаю жалкие, ни на что не годные капли, истекающие из нескольких богатых стариков, в наследство, о котором мы и мечтать не могли. Neh?

К их смеху примешался звук шагов. В сёдзи легко постучали.

– Госпожа?

– Да, Цуки-чан?

Майко чуть-чуть сдвинула сёдзи в сторону и, сидя на коленях, посмотрела на них в щелку с невинной улыбкой.

– Прошу прощения, но сёя Рёси, старейшина деревни, умоляет о разрешении повидать вас и вашу гостью.

Брови Райко выгнулись дугой.

– Мою гостью?

– Да, госпожа.

Мэйкин нахмурилась.

– Он всегда приветствует гостей?

– Только наиболее важных, а вы, без сомнения, самая важная гостья, ваше присутствие – большая честь для всех нас. Разумеется, его предупредили о вашем приезде. Сеть его осведомителей раскинута широко. Мэйкин-чан, ему можно доверять безоговорочно… и он также является главой Гъёкоямы в Иокогаме. Мы примем его?

– Да, но только ненадолго. Я притворюсь, что у меня болит голова, тогда мы сможем продолжить нашу беседу, пока не подадут ужин.

– Маленькая, – распорядилась Райко, – приведи сею сюда, но сначала скажи прислужницам, чтобы принесли свежий чай и горячее саке… и пусть уберут эти чашки и спрячут мое бренди. Мэйкин-чан, если бы он узнал, что у меня водится такое вино, его визиты стали бы каждодневным проклятием для нас!

Ее приказания были быстро исполнены, со столика всё убрали и привели его в безукоризненный вид, обе дамы прополоскали рот настоем из ароматических трав и только после этого сею с поклоном пропустили в комнату.

– Прошу вас извинить меня, дамы, – сказал он с непонятным для них беспокойством, сев на колени, кланяясь и принимая поклоны. – Пожалуйста, извините мои дурные манеры, я пришел незваным и без предупреждения, но я хотел поклониться столь высокой особе и поприветствовать ее в моей деревне.

Обе женщины были удивлены тем, что он оказался столь невоспитанным, ибо этот повод нельзя было счесть уважительным. Мэйкин никогда раньше не встречалась с ним, но ее собственный чиновник Гъёкоямы упоминал о нем как о человеке достойном, поэтому ее ответ был вежливым и полным восторженных впечатлений, как приличествовало важной персоне из самого большого города в мире: она похвалила то, как выглядит его Йосивара и та небольшая часть деревни, которую она видела по дороге сюда.

– Вы человек большой репутации, сёя.

– Благодарю вас, благодарю вас.

– Чай или саке? – спросила Райко.

Он нерешительно замолчал, начал говорить, умолк. Настроение в комнате переменилось. Райко произнесла среди наступившего молчания.

– Пожалуйста, извините меня, сёя, но что случилось?

– Прошу прощения… Он повернулся к Мэйкин. – Прошу прощения, госпожа, вы самый высокочтимый клиент нашей компании. Я… я… – Трясущимися руками он достал из рукава и протянул ей маленький кусочек бумаги. Она посмотрела на него, прищурившись.

– Что это? О чем тут говорится? Я не могу прочесть, почерк такой мелкий.

– Это за… записка, присланная с почтовым голубем. – Сея попытался заговорить снова, не смог и тупо потыкал пальцем в послание.

Потрясенная, Райко взяла его и передвинулась ближе к свету. Ее глаза пробежали ряды крошечных иероглифов. Она побледнела, покачнулась, едва не потеряв сознание, и осела на коленях.

– Здесь говорится: «Попытка покушения на князя Ёси на рассвете в деревне Хамамацу провалилась. Сиси-одиночка убит его рукой. Госпожа Койко также погибла в этой схватке. Передайте дому Глицинии нашу глубокую печаль. Подробности сразу же, как только возможно». Наму Амида Буцу…

Лицо Мэйкин стало болезненно желтым. Ее губы задвигались: Койко мертва?

– Это, должно быть, ошибка! – воскликнула Райко в горе. – Должно быть! Койко умерла? Когда это случилось? Тут нет никакой даты! Сея, как вы… Это должна быть ложь, должна быть ложь от начала…

– Мне очень жаль, дата в этих знаках наверху послания, – пробормотал он. – Это произошло вчера перед рассветом. Придорожная станция на Токайдо, Хамамацу. Ошибки нет, госпожа, о нет, очень жаль.

– Наму Амида Буцу! Койко? Койко мертва?

Слезы текли по щекам Мэйкин, она посмотрела на нее, словно не видя, и потеряла сознание.

– Девушки!

Прислужницы вбежали, принесли нюхательные соли, холодные полотенца и захлопотали вокруг нее и Райко, пока та пыталась собраться с мыслями и наугад определяла, как это может затронуть ее. Впервые в жизни у нее появились сомнения, стоит ли теперь доверять Мэйкин, или всякая связь с ней стала опасностью, которой следует избегать.

Сея неподвижно сидел на коленях. С самого начала он должен был, и эта необходимость пока сохранялась, притворяться, что он напуган, что роль дурного вестника ужасает его; втайне же он радовался тому, что дожил до этих дней и может наблюдать столь поразительные события.

Он не показал им второй кусочек бумаги. Он предназначался ему лично, был зашифрован и гласил: «Убийцей была Сумомо. Говорят, что Койко замешана в заговоре, ранена сюрикеном, а потом обезглавлена Ёси. Приготовьтесь закрыть счета Мэйкин. Избегайте упоминать Сумомо. Оберегайте Хирагу как национальное богатство, его информация не имеет цены. Надавите на него, пусть он расскажет еще, кредитование его семьи возобновлено, как мы договорились. Нам срочно требуются военные планы гайдзинов, цена не имеет значения».

Получив это послание, сёя сразу же проверил в своих книгах счета Мэйкин, по которым его отделение было ей должно, хотя и помнил эту сумму наизусть до сотой доли бронзовой монеты. Беспокоиться не о чем. Пошлет ли князь Ёси ее к предкам, или она сумеет вывернуться из этой ловушки – в любом случае банк останется в выигрыше. Если у нее ничего не получится, другая мама-сан займет ее место – они используют ее остатки по счетам, чтобы профинансировать такую замену. Гъёкояма монополизировал всю банковскую деятельность Йосивары – это был огромный и постоянный источник дохода.

Как смеется над нами жизнь, подумал он, гадая, что бы сказали эти женщины, знай они подлинную причину всевластия Гъёкоямы в их денежных делах. Одним из самых глубоко хранимых секретов их зайбацу было то, что их основателем являлась не просто мама-сан, но женщина гениального ума.

В начале XVII века, с полного одобрения сёгуна Торанаги, она разметила большой, обнесенный стеной район, предназначенный, в будущем, для всех увеселительных домов Эдо, как богатых, так и бедных – в те времена дома веселья были разбросаны по всему городу, – и назвала его Йосиварой, тростниковым болотом, из-за тростника, который в обилии рос на выделенном Торанагой участке земли. Отныне только здесь могли они заниматься своим делом. Далее она создала новый класс куртизанок, гейш. Их тщательно обучали искусствам, и они обычно не предлагались для плотских удовольствий.

Затем она начала ссужать деньги, сосредоточившись главным образом на Ёсиваре Эдо, и скоро ее щупальцы протянулись к другим таким же поселениям, по мере того как они стали появляться по всей стране: Сёгун Торанага мудро рассудил, что в таких поселениях их обитателей и их клиентов будет легче контролировать и облагать налогом.

И наконец, вещь невероятная в те дни, каким-то непостижимым образом – никто до сих пор не знал, каким именно, – ей удалось убедить Сёгуна Торанагу сделать ее старшего сына самураем. За короткое время ее другие сыновья достигли процветания: кораблестроители, торговцы рисом, саке, пивовары – их потомки сегодня владели или тайно контролировали широкую сеть самых разных предприятий. Через несколько лет она получила разрешение для самурайской ветви своего рода принять имя Симода. Теперь Симода были потомственными даймё небольшого, но благоденствующего удела, носящего то же имя, в Изду. Это она выбила надпись над воротами Йосивары: «Страсть не может ждать, она должна получить удовлетворение». Ей было девяносто два года, когда она умерла. Как мама-сан она носила имя Гъёко, госпожа удача.

– Сея, – произнесла Мэйкин между судорожными всхлипываниями, – пожалуйста, посоветуйте, что мне делать, прошу вас.

– Вы должны подождать, госпожа, набраться терпения и ждать, – нерешительно проговорил он, все еще не снимая маски обеспокоенности. Он сразу отметил, что хотя плач был громким и разрывал сердце, ее глаза были более безжалостными, чем он мог припомнить.

– Ждать? Чего ждать? Разумеется, ждать, но что еще?

– Мы… мы еще не знаем… не знаем всех подробностей, госпожа, того, что случилось. Прошу прощения, но есть ли хоть какая-нибудь возможность, что госпожа Койко может оказаться участницей заговора? – спросил он, поворачивая нож в открытой ране просто ради того, чтобы повернуть его. Хотя Гъёкояма и не располагали доказательствами, Мэйкин подозревалась в опасных симпатиях делу сонно-дзёи и связи с Вороном – вопреки их осторожным предупреждениям, – это было еще одной причиной, по которой ей посоветовали приобретать рис будущего урожая: это было не только дальновидным капиталовложением, но также и подконтрольным банку залогом на тот случай, если ее обвинят и осудят.

– Койко в заговоре? Моя красавица, мое сокровище? Конечно же, нет, – выпалила Мэйкин. – Разумеется, нет.

– Мэйкин-сан, когда князь Ёси вернется, нет сомнения, что он пошлет за вами, ибо вы ее мама-сан. В случае, прошу прощения, в случае, если враги нашептали ему на вас, было бы мудро подготовить… подготовить знаки… вашего уважения.

Ни одной из женщин не нужно было спрашивать, Какие враги? Успех повсюду плодил зависть и тайную ненависть – особенно среди ближайших друзей, – а в Плывущем Мире, мире женщин, это проявлялось сильнее, чем где бы то ни было. А им обеим сопутствовал успех.

Мэйкин уже преодолела первое потрясение, и теперь ее разум сосредоточенно отыскивал средства спасения – на случай, если у Ёси есть подозрения, или Койко обвинила ее, или у него есть доказательства, что они обе, и она и Койко, поддерживали сонно-дзёи, сиси и знали Кацумату. Спасения, по сути, не было, нельзя было ни поменять имя, ни скрыться, страна Ниппон была слишком хорошо организована. По всей земле десять глав семей образовывали круг низшего порядка, отвечавший за их собственное поведение и законопослушание, десять таких групп образовывали следующий круг с теми же обязанностями, десять этих – еще один, и так далее, до верховного повелителя, дающего им закон: даймё.

Ей некуда бежать, негде прятаться.

– Что я могла бы предложить такому великому князю, как Ёси? – хрипло спросила она, испытывая невыразимую дурноту.

– Может быть… может быть, сведения?

– Какие сведения?

– Я не знаю, прошу прощения, – ответил он с притворной печалью. Завтра все уже может быть по-другому, сегодня же он еще должен притворяться, сохраняя им лицо, что бы ни думал при этом о их глупости. Глупо соединять бунтовщичество с пенисом, особенно когда обладающих последним сиси так мало, большая их часть рассеяна или убита и они продолжают совершать единственный грех, которому нет прощения: терпят поражение. – Я не знаю, госпожа, но князь Ёси должен быть обеспокоен, крайне обеспокоен тем, что намеревается делать флот подлых гайдзинов. Они ведь готовятся к войне, neh?

Он заметил, что, едва он произнес это, взгляд Мэйкин стал тверже кремня и уперся в Райко, которая тут же слегка порозовела. А, радостно подумал он, они уже знают – да и как им не знать, ведь они спят с ненавистными гайдзинами! Клянусь всеми богами, если боги существуют, то, что им известно, разумеется, должно быть без промедления пересказано Гъёкояме.

– Такое известие могло бы… нет, даже наверняка уймет его боль, – сказал он, кивая с мудрым видом, как и пристало банкиру. – И вашу тоже.

В ста шагах от них в небольшом домике, уютно расположившимся в том же саду, сидел, скрестив ноги, Филип Тайрер, вымытый, плотно поевший и выпивший изрядное количество саке, в одной юкате, накинутой на голое тело; сидел и умирал от наслаждения. Фудзико сидела на коленях позади него; ее опытные пальцы массировали его шейные мышцы, выискивая точки боли-удовольствия. Она была в ночной юкате, ее волосы рассыпались по плечам и падали за спину. Фудзико придвинулась ближе и осторожно сжала зубами мочку уха, рядом с серединой, где находились волшебные точки. Ее язык стократно усиливал наслаждение.

Пальцы чувственно скользнули к плечам, не замедляя движений, прогоняя из головы заботы, мысли о встречах с сэром Уильямом и Сератаром, во время которых он помогал своему шефу справиться с этим французом и его постоянными, идущими от врожденного коварства и изворотливости попытками выгадать какие-то мелкие преимущества, когда, давайте скажем прямо, думал он тогда про себя, у этого слизняка только и есть что два посредственных суденышка, тогда как у нас здесь целый флот линейных кораблей и служат на них настоящие ребята, а не какие-нибудь лизоблюды!

Он записывал все на бумагу, потом перелагал два альтернативных военных плана на правильный английский и французский для их правительств и на более простой язык приказов для адмирала и генерала; время летело незаметно и голова болела все сильнее. А вот Андре действительно блестяще проявил себя на утренней встрече, он прекрасно подготовился и без конца предлагал идеи и даты, направляя обоих министров к взаимному соглашению и принятию решений, которые все четверо поклялись держать в тайне.

Потом наконец-то он выскользнул из миссии, перешел мост и постучал в дверь, которую тут же открыла ему сама Райко. Его приняли с поклонами, проводили через сад, вымыли и накормили, но до этого Райко начала относиться к нему так, как было должно относиться к важному чиновнику.

Давно, черт подери, пора, подумал он, весьма этим довольный; каждый его нерв был созвучен движениям пальцев Фудзико…

Ее мысли главным образом кружились вокруг предупреждения, полученного от Райко: «Какая-то подлая и алчная особа низкого ранга из дома Лилии соблазнила нашего господина, и он отвернулся от нас. Большой ценой я залучила его сюда, сделав много уступок посредникам. Не подведи меня сегодня ночью, это может оказаться твоей последней возможностью привязать его к нам шелковыми веревками. Используй каждый прием, каждый способ… даже Луну, Встающую За Горой.

Фудзико передернулась. Она никогда не пробовала этого раньше, даже в самых безумных порывах страсти. Ладно, стоически сказала она себе, лучше пережить несколько неизведанных моментов причудливого поведения, чем остаться без платы гайдзина за сегодняшний вечер и без платы за целый год блаженного безделья.

Когда ее пальцы опустились ниже, и она начала тихо нашептывать что-то, в ее сознание стали вторгаться картины собственного дома в деревне, детей, прекрасного мужа, зреющего риса на их полях, такие великолепные, добрые…

Она твердо отложила их в сторону.

Пока этот клиент не уснет, приказала она себе.

Сегодня ночью ты навсегда привяжешь к себе этого неблагодарного пса! Это вопрос лица для всего дома Трех Карпов! Соблазнен особой низкого ранга из дома Лилии?

Бр-р!

44

Клипер «Гарцующее Облако» качнулся на якоре при вечерней смене прилива.

– Якорь в порядке, сэр, – доложил первый помощник. Капитан Стронгбоу кивнул и продолжил попыхивать своей трубкой.

Они стояли на квартердеке. Над их головой поскрипывали на ветру реи и блоки. Стронгбоу был плотным, крепким человеком пятидесяти лет с чистыми глазами.

– Ночь будет свежая, мистер, прохладная, но не слишком. – Он улыбнулся и добавил тихо: – Хорошая ночка для наших гостей, а?

Первый помощник, такой же высокий, крепкий и обветренный, но вдвое моложе, тоже смотрел на них и широко улыбнулся.

– Да уж, сэр.

Анжелика и Малкольм стояли рядом на главной палубе внизу, облокотившись на фальшборт, и смотрели на огни Иокогамы. Малкольм был в пальто, надетом поверх удобной рубашки, брюках и мягких туфлях, и на борту клипера, впервые без особых неудобств, пользовался только одной тростью. Она, в длинном свободном платье, накинула на плечи теплую красную шаль. Они стояли возле палубной пушки. Клипер нес десять тридцатифунтовых орудий по правому и по левому борту, а также нарезные пушки на носу и на корме, и его канониры были не хуже, чем в Королевском флоте. Так утверждал Стронгбоу. Это не распространялось на все их клиперы, торговые суда или пароходы.

– Красиво, не правда ли, моя дорогая жена? – спросил Малкольм, чувствуя себя по-настоящему счастливым, что бывало с ним нечасто.

– Сегодня вечером все в мире прекрасно, mon amour, – ответила она, теснее прижимаясь к нему. Они только что поужинали и теперь ждали, когда в парадных покоях – каюте, которую они занимали, – уберут со стола и все приготовят. Каюта была просторная, занимала всю корму. Обычно она предназначалась для капитана, если только тайпэна не было на борту – один из многих законов, положенных Дирком Струаном тридцать лет назад; флот компании до сих пор придерживался каждой буквы его указаний: лучшая плата, чистота, обученность и готовность к бою.

Стронгбоу внимательно смотрел на отлив, оценивая его. В этих водах изменения в отливе могли возвещать приход, много часов спустя, цунами, гигантской волны, поднятой, может быть, за тысячи миль отсюда подводным землетрясением. Это волна поглощала все на своем пути в океане и сметала целые города, когда обрушивалась на берег.

Убедившись, что отлив проходит нормально, он снова поднял глаза на Струана. Он был рад, что Малкольм на борту, был рад новым распоряжениям отплыть завтра рано утром на всех парусах и поспешить в Гонконг, зная, как знали все они, что Тесс еще много недель назад приказала молодому человеку возвращаться домой. Но его тревожило то, что он привезет и девушку.

Бог ты мой, будь я проклят, если могу называть ее миссис Струан – такая есть только одна, думал он. Юный Малкольм женился? Вопреки ее приказам? Вопреки ее неодобрению? Он, должно быть, совсем сбрендил! Имеет ли их брак законную силу? По морским законам, да, если бы они были взрослыми, но это не так. Развернет ли она все обратно? Ставлю сломанный пенни против золотой гинеи, что да. Она придумает двадцать способов аннулировать их брак, вы и чихнуть не успеете! Черт, ведь это надо что делается!

Как тогда быть с девушкой? Что с нею станется? А юный Малкольм? Как, громы небесные, он может выстоять против нее? О, я рад, что не мне пришлось их венчать, хвала Создателю. А я бы согласился, попроси он меня? Ни за что на свете! Никогда!

Тесс взбеленится не на шутку, и из-за их несовершеннолетия и из-за того, что невеста католичка. Быть еще одному королевскому сражению, на этот раз мать против сына, битва на смерть, без правил, а все мы знаем, в какую свирепую львицу она превращается, ежели ее разозлить – хуже моей Кэт, – хотя и юный Малкольм переменился, таким жестким я его еще никогда не видел, да и решительности у него прибавилось. Почему? Из-за девушки? Одному Богу известно, но это было бы славно – снова иметь настоящего тайпэна, мужчину.

Нечего и думать, юный Малкольм без ума от нее, да и кто возьмется его в том винить? Уж никак не я! Я бы и сам на ней женился, будь у меня возможность, но, клянусь Богом, на этот раз я не стану торопиться с докладом, не брошусь напиваться и спать с моей Кэт. Он усмехнулся. Кэт была его любовницей уже много лет, китаянка из Шанхая, чей строптивый нрав и ревнивость стали легендой, но чья страсть не знала себе равных.

– Как быть с изменением приказа, сэр?

Стронгбоу пожал плечами. Малкольму, разумеется, совершенно незачем спешить на берег перед рассветом, чтобы тут же вернуться назад, ему еще так трудно ходить – одна там палка или две, разницы нет. Если есть проблемы, нужно подписать что-то, Макфэй мог бы доставить это на борт. Ах да, Джейми, что же он скрывает? Тут что-то нечисто – иначе зачем такая секретность и отмена всех увольнительных на берег для команды?

До него доходили слухи о назначенной дуэли. Как раз такие дурацкие выкрутасы, на которые может толкнуть Струана его чертова гордость, а потом покончить со всем перед отъездом – все что угодно, лишь бы унизить Броков, когда всем давно известно, что пора нам с ними мириться, эта фамильная вражда зашла слишком далеко. Они сейчас на подъеме, а нас сунули мордой в помойное ведро. Неужели мы будем ходить под их флагом после Рождества? Молю Бога, что нет.

Этот юный идиот пошел не в отца, а в деда. Господи, вот это был человек! Стронгбоу выходил с ним в море несколько раз, торгуя опиумом вдоль китайского побережья, сначала как гардемарин, потом как помощник канонира, потом как третий помощник капитана при Страйде Орлове по прозвищу Горбун – первом хозяине клиперного флота компании после тайпэна.

Он увидел, как Малкольм обнял одной рукой девушку, она еще крепче прижалась к нему, и его сердце распахнулось им навстречу. Трудно взрослеть, трудно быть тайпэном, или почти тайпэном, «Благородного Дома», имея такого деда и такую мать. Он подчеркнуто перешел на другую сторону квартердека и стал вглядываться в море. Первый помощник последовал за ним. Они оба подняли глаза к парусам, когда несколько морских птиц, отдыхавших там, поменялись местами, крича и хлопая крыльями. Потом одна нырнула вниз с бом-брам-реи, и они видели, как она растаяла в темноте, отправившись на ночную охоту за рыбой. Еще одна отправилась за ней следом так же бесшумно.

Малкольм и Анжелика не шевельнулись, они не замечали ничего вокруг. Получасовые песочные часы на мостике опустели. Тотчас же вахтенный перевернул их и прозвонил шесть склянок, одиннадцать часов вечера; звякание колокола эхом отозвалось и с других кораблей в заливе. Они пробудились от грез.

– Пора вниз, Эйнджел?

– Скоро пойдем, милый. Чен сказал, что позовет нас, когда каюта будет готова. – Она думала об этом с того самого момента, когда он произнес: «Как бы ты отнеслась к тому, чтобы обвенчаться сегодня…» Она улыбнулась и поцеловала его в подбородок, готовая и спокойная. – Хеллоу, мой дорогой муж, у нас будет такая удивительная жизнь, я обещаю, больше никакой боли, ты поправишься и станешь здоровее, чем раньше. Обещаешь?

– Тысячу раз… моя дорогая жена.

Морские птицы продолжали камнем падать с рей, потом подошел Чен и доложил, что все было сделано так, как приказал тайпэн.

Малкольм добавил на кантонском:

– Теперь запомни, не разбуди тайтай, когда будешь будить меня. – «Тайтай» означало повелительница повелителей, первая жена, которая обладала высшей властью и была непререкаемым авторитетом в любом китайском доме, так же как муж повелевал за его пределами.

– Приятных снов, господин, десять тысяч сыновей вам, мисси.

– Тайтай, – поправил его Малкольм.

– Десять тысяч сыновей вам, тайтай.

– Что он сказал, Малкольм? – спросила она с улыбкой.

– Он пожелал тебе счастливого брака.

– Додзо, Чен, благодарю тебя, – ответила она.

Чен подождал, пока они не пожелали спокойной ночи вахтенным офицерам и не спустились вниз – Малкольм, помогая себе тростью и опираясь на ее плечо. Ай-й-йа, подумал он, пробираясь к трапу полубака, пусть все боги большие и малые оберегают господина и пошлют ему ночь, искупающую все его страдания – прошлые и грядущие, – но сначала пусть они подумают обо мне и моих заботах и объяснят Светлейшему Чену и тайтай Тесс, что я не имею к этому браку никакого отношения.

С квартердека Стронгбоу видел, как Чен спустился вниз.

– Вы нашли, где разместить их? Я имею в виду слуг?

– Мы повесили гамаки в парусном кубрике по правому борту. Им там будет удобно, если только мы не попадем в шторм.

– Хорошо. Не желаете выпить сейчас чаю, мистер?

– Да, благодарю вас, я вернусь через секунду. – Сегодня первый помощник стоял вахту с полуночи до четырех утра, и он легко сбежал вниз по трапу. В конце коридора у кормы находилась главная каюта. Дверь была закрыта. Он услышал, как с той стороны щелкнул запор. Улыбаясь и едва слышно насвистывая джигу, он направился на камбуз.

Малкольм прислонился спиной к двери, чувствуя, как все его тело ноет от нетерпения, и настроенный пройти к своей брачной постели без чужой помощи. Она остановилась у кровати и, полуобернувшись, смотрела на него. Просторная каюта выглядела очень аккуратно. Здесь было тепло. Большой обеденный стол и морские кресла были прикручены к палубе. Как и широкая кровать, на которой свободно могли разместиться двое – еще один из законов тайпэна. Кровать была высокая, изголовье ее приходилось прямо против середины кормовой переборки; парусиновые бортики, натягивавшиеся на веревках, охраняли спящих при сильном крене, когда корабль шел против ветра или менял галс под всеми парусами. Сейчас эти бортики были зачехлены. По левому борту располагались маленькая ванная и туалет. По правому – морской сундук для одежды. С балки свисала на шарнире масляная лампа, ее свет отбрасывал мягкие тени в приятном полумраке.

Они оба замерли в нерешительности, не зная, как быть дальше.

– Эйнджел?

– Да, cheri?

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Малкольм. Я так счастлива.

По-прежнему ни один из них не двигался с места. Ее шаль слегка спустилась, приоткрыв плечи и бледно-зеленое платье в стиле ампир с высокой талией; складки мягкого шелка собрались у нее под грудью, которая вздымалась и падала в такт ударам его сердца. Платье было самым передовым образчиком высокой моды из последнего номера «Иллюстрейшн», присланного Колеттой; эта модель, вызывающая в своей простоте, еще не получила всеобщего и полного признания. Когда она появилась в этом платье за ужином, где их гостем был Стронгбоу, у обоих мужчин захватило дух, несмотря на все их самообладание.

Ее глаза, как зеркала, отражали его глаза, и вот, не в силах долее ждать и противится его желанию, которое почти осязаемо протянулось к ней, обволокло ее и затруднило дыхание, она устремилась в его объятия. Страстно. Шаль упала на пол, но она даже не заметила этого.

Чувствуя, как пол поплыл под ногами, она прошептала: – «Пойдем, cheri», – взяла его руку и часть его веса, еще раз помолилась про себя, прося помощи у Пресвятой Девы, отринула прошлое и будущее, оставив себе лишь настоящее, и повела его к постели, приняв решение дать ему все, чего он жаждал и ждал. Весь день сегодня, после этой внезапной и невероятной церемонии, она планировала этот момент, свою роль, просеивая в уме свои собственные мысли и то, что шепотом рассказывала ей Колетта о том, как вели себя в первую ночь некоторые из знаменитых дам французского двора: «Очень важно, Анжелика, взять это в свои руки, управлять жеребцом подобно опытной наезднице, сильной рукой и тугим поводом, твердо, но нежно смирить ту первоначальную жестокость, какую проявляют в такие минуты даже самые мягкие из мужей – чтобы было не так больно. Приготовься…»

Его нетерпению не было предела, большие руки бродили по ее телу, губы становились все настойчивее.

– Давай я помогу тебе, – чуть хрипло произнесла она, тоже спеша начать, сняла с него пальто, потом рубашку и отшатнулась, увидев, насколько огромен шрам у него на боку.

– Mon Dieu, я и забыла, как страшно тебя ранили.

Его страсть ушла. Только сердце продолжало колотиться в горле. Все инстинкты, соединившись, толкали его к тому, чтобы снова надеть рубашку или обернуться простыней, но он заставил себя не делать этого. Шрам был теперь частью его жизни.

– Мне очень жаль.

– Не говори так, mon amour, – с глазами полными слез сказала она и прижала его к себе. – Это мне, мне так жаль, что весь этот ужас приключился с тобой… так жаль.

– Не надо, дорогая моя. Это йосс. Скоро все это станет лишь дурным сном, все, для нас обоих, я обещаю.

– Да, дорогой, прости, какая я глупая, – пробормотала она, вся еще прижимаясь к нему, и через мгновение, когда боль за него немного улеглась, злясь на себя за грубый промах, она смахнула слезы – и вместе с ними минутную печаль – и быстро поцеловала его, словно ничего не произошло. – Прости меня, мой дорогой, я такая глупая! Посиди здесь минутку. – Он подчинился.

Глядя на него сияющими глазами из-под стыдливо опущенных ресниц, она развязала шелковый пояс, потом расстегнула пуговицы на спине, и платье упало с нее точно так, как она рассчитывала. Остались только короткая ночная рубашка и панталончики. Он потянулся к ней, но она с лукавым смехом скользнула в сторону, подошла к морскому сундуку, где были разложены ее зеркало, коробочки с мазями и духи, и, открыв флакон, не спеша коснулась пробкой сначала за ушами, потом каждой груди, дразня и мучая его.

Но он не сердился, поглощенный ею, околдованный, ибо она много раз объясняла ему, всегда разными словами: «Мы, французы, не такие, как вы, мой дорогой Малкольм, мы ничего не скрываем в любви, мы скромны, но без ложной скромности, совсем не так, как англичане. Мы верим в то, что любовь должна быть подобна восхитительному пиршеству, которое до предела обостряет наши чувства, все чувства, а вовсе не такой, как учат наших бедных английских сестер и их братьев, что все должно происходить быстро, в темноте, с верой, что сам акт любви омерзителен, а тела вызывают лишь стыд. Ты увидишь, когда мы обвенчаемся…»

И вот они обвенчаны. Она была его женой, она кокетничала с ним для его удовольствия, и его переполняла радость, и каждая клеточка его тела пульсировала от желания. Хвала Создателю за это, подумал он, испытывая громадное облегчение – щемящее чувство тревоги не оставляло его многие недели, он все время вспоминал девушку из Йосивары, когда у него ничего не получилось, несмотря на все ее старания.

– Эйнджел, – хрипло выговорил он.

Застенчиво она выступила из панталонов, сняла рубашку, подошла к лампе и увернула фитиль, оставив лишь крошечный огонек. У него перехватило дыхание: она была еще более очаровательна, чем он представлял себе – ее обнаженное тело виделось ему словно во сне, и в то же время было ослепительно, до боли реальным. Медленно она присела на другую сторону кровати и затем легла рядом с ним.

Нежный шепот, слова любви, касания ищущих рук, его тяжелое дыхание, они придвинулись теснее друг к другу, он тихо охнул от боли, шевельнувшись, горячие губы, страстные поцелуи. Ее собственные руки скользили осторожно, никаких необдуманных движений, разум целиком сосредоточился на картине счастливой невинной любви, которую ей хотелось подарить ему – она отчаянно желала доставить удовольствие, но была немного испугана.

– О Малкольм, о Малкольм… – Тихо воркуя, она крепко целовала его, сгорая от любви, – повторяя в молитве то, что сказал ей Бэбкотт в ответ на ее расспросы: «Не волнуйтесь, некоторое время он не сможет свободно скакать верхом или блестяще танцевать польку, но это не имеет значения, он способен править экипажем с четверкой коней, вести корабль в море, управлять «Благородным Домом», плодить множество детей и быть лучшим мужем в целом свете…»

Теперь и она уже сильно хотела его. Но Анжелика не отдалась порыву, сдерживая свое желание, ни на секунду не отступая от плана, помогая и направляя его, потом – короткий, резкий вдох, ни тени колебаний, и вот она уже крепко обнимает его, отвечая и отвечая ему, пока, совсем скоро, он не вскрикнул, спазмы его освобожденной страсти начали сотрясать все ее тело, вскрики продолжались и продолжались без конца, а потом его беспомощное, задыхающееся, мертвое тело всем своим весом обрушилось на нее, но не раздавило.

Как странно, что я так легко могу нести на себе его вес, мы словно одно целое, подумала она, пока ее губы шептали милые, нежные слова, успокаивая его судорожные всхлипы, довольная тем, что их первый раз вместе завершился так приятно.

Малкольм пребывал в полубессознательном состоянии, затерявшийся на каком-то неведомом плато, невесомый, опустошенный, не чувствующий ничего и при этом до краев наполненный любовью к этому невероятному созданию, которое в своей наготе оказалось всем, что он рисовал себе, и даже сверх того. Ее запах, вкус на губах, само ее естество. Каждая частичка его испытывала полное удовлетворение. Все было не напрасно. Он плавал в эйфории. Теперь она моя, и я был мужчиной, и она была женщиной, и, о Господи, я надеюсь, я не сделал ей больно.

– С тобой все хорошо, Эйнджел? – хрипло спросил он, сердце его замедляло свою бешеную скачку, но он еще едва мог говорить. – Я не сделал тебе больно?

– О нет, мой дорогой… я так люблю тебя.

– Я… я тоже, Эйнджел, я не могу даже высказать всего. – Он поцеловал ее и начал приподниматься на локтях.

– Нет, не двигайся, пока нет, пожалуйста, мне нравится, когда ты вот так… Что такое, мой дорогой? – нервно спросила она, и руки, обнимавшие его, напряглись.

– Ничего, ровным счетом ничего, – пробормотал он, пытаясь справиться с внезапной болью, возникшей в чреслах и вонзившейся в основание черепа, едва он шевельнулся. Осторожно он попробовал снова, теперь лучше. И он сумел не застонать на этот раз.

– Не двигайся, Малкольм, – с нежностью прошептала она, – полежи так, отдохни, mon amour, мне нравится, когда ты лежишь вот так, пожалуйста… прошу тебя.

Он с благодарностью подчинился, забормотал, как он любит ее, по телу разлилась нега, он испытывал чувство бесконечного покоя, удовлетворения, принадлежа ей, начал погружаться в дрему и скоро уже глубоко спал. Корабельный колокол пробил одну склянку: половина первого, но он не шевельнулся, и она лежала, держа его на себе, успокоившаяся, удовлетворенная и благодарная: ее будущее начало сбываться. Она наслаждалась тишиной каюты, редким поскрипыванием балок, плеском волн о борт, как и он, целиком отдаваясь ощущению исполненности.

Не разбудив мужа, она выскользнула из-под него, прошла в ванную и ополоснулась. Там она вздохнула и молча попросила прощения. Укол маленьким ножом. Андре говорил ей: «Мужчине трудно, почти невозможно определить в первую брачную ночь, девственна ли невеста, если у него нет причин подозревать обратное. Немножко страха, короткое «ох» в нужный момент, пресловутая капля крови довершит дело, а утром все будет безмятежно и так, как должно быть».

Какой ужасный циник этот Андре, подумала она. Да охранит меня Господь от него и простит мне мои прегрешения – я рада, что вышла замуж, и скоро мы отплываем в Гонконг, так что мне больше никогда не придется думать о нем, только о моем Малкольме…

Она едва не танцуя приблизилась к кровати. Тихонько забралась под одеяло, взяла его руку, закрыла глаза, и перед ней поплыли восхитительные картины их будущего. Я так люблю его.

Она вдруг пробудилась, подумав, что почувствовала еще один подземный толчок. В каюте было темно, только самый кончик фитиля горел в лампе под потолком, слегка покачивавшийся из стороны в сторону. Потом она вспомнила, как увернула его перед сном, сообразив, что разбудивший ее звук был звяканьем корабельного колокола, а не пронзительным перезвоном колоколов собора во время землетрясения, пугавшим ее во сне, а толчок был просто покачиванием корабля на волне, и что ее сон вовсе не был кошмаром. Тут, увидев его рядом с собой, она ощутила внутри себя теплый свет любви – ничего подобного она раньше не испытывала – и вспомнила, что они женаты и это тоже не сон.

Четыре склянки? Два часа ночи. Или шесть часов? Нет, глупенькая, этого не может быть, потому что тогда снаружи было бы светло, а Малкольм сказал, что ему нужно побывать на берегу, прежде чем мы поднимем якорь и вернемся в цивилизованный мир, чтобы напасть на дракона в его логове – нет, чтобы поприветствовать мою дорогую свекровь, которую я очарую и заставлю измениться и которая быстро полюбит меня и будет самой лучшей, самой обожающей бабушкой.

Она смотрела на него в густом полумраке. Он спал на боку, положив голову на согнутую правую руку, морщины озабоченности на его лице разгладились, дыхание было тихим и ровным, тело теплым, с чистым, приятным мужским запахом. Это мой муж, и я люблю его, и принадлежу ему одному, а того, другого, никогда не было. Какое счастье выпало мне!

Ее рука легко коснулась его. Он шевельнулся. Его рука тоже потянулась к ней. Еще не проснувшись окончательно, он произнес:

– Хеллоу, Эйнджел.

– Je t'aime.

– Je t'aime aussi.

Его рука стала искать ее. Она ответила. Захваченный врасплох, он дернулся и повернулся к ней, задержал дыхание, когда острая боль прыгнула вверх и замерла на самом дне глаз, потом, когда боль прошла, выдохнул.

– Je t'aime, cheri, – сказала она, наклонилась, чтобы поцеловать его, и между поцелуями прошептала: – Нет, не двигайся, останься так, не шевелись, – и добавила с тихим смешком голосом, глухим от желания: – Лежи спокойно, mon amour.

Через мгновения страсть захлестнула его с головой. Возбужденный и дрожащий, забыв обо всем, деля с нею на сей раз эту волшебную чувственность, он начал двигаться медленно-медленно, потом быстрее, снова медленно, глубже, ее охрипший от страсти голос подгонял его, он отвечал, еще и еще, сильнее и сильнее, все его железы, мышцы, мучительное томление, как в водовороте, сходились в одну точку, пока она не приблизилась к краю, замерла на самом краю, отступила, подошла снова, а он поддерживал ее, помогал ей, ударяя вновь и вновь, пока она не почувствовала, что ее тело вдруг исчезло, потеряло вес, все вокруг исчезло, и она упала на него сверху, биения ее тела, ее крики затягивали его все глубже в нее, его мышцы напряглись до предела в последнем толчке. И тогда, тогда, тогда он тоже вскрикнул и завис, невесомый, а его тело продолжало ввинчиваться и биться само по себе, пока не наступил последний, неистовый и, о, такой долгожданный спазм, и все движения стихли.

Только мешалось в тишине их тяжелое дыхание, пот и стук сердец.

Прошло время, и он пришел в себя. Она спала у него на груди, ее обмякшее тело показалось ему легким как пушинка. Он лежал в изумлении, со звенящей остротой воспринимая все, что его окружало, вне себя от радости, бережно обнимая ее одной рукой, зная, что жены миловиднее нет и быть не может. Ее дыхание холодило ему щеку, долгое, медленное и глубокое. Голова его очистилась, и будущее виделось ясно, без малейших сомнений в себе. Теперь он был непоколебимо уверен, что не сделал ошибки, женившись на ней, знал, что сможет положить конец ссоре с матерью и что вместе они покончат с Броками, как он покончит с Норбертом, покончит с торговлей опиумом и пушками и убедит Джейми остаться, что он станет править компанией Струана так, как ею должно править, как этого хотел бы тайпэн. Пока не исполнится его время и он не выполнит свой долг, сделав «Благородный Дом» снова первым в Азии, чтобы передать его следующему тайпэну, их старшему сыну, которого они назовут Дирк, первому из многих сыновей и многих дочерей.

Он не знал, как долго пролежал так, бесконечно уверенный в себе, наполненный радостью и ликованием, обнимая ее обеими руками, любя ее, дыша ее дыханием, счастливее, чем был когда-либо, мог быть когда-либо, говоря одними губами, что любит ее. Сознание постепенно погружало его в сон, окутывая божественным теплом, и уносило память о том великом, чудесном, мучительном, скрутившем все тело, высшем всплеске бессмертия, который, как ему показалось, разорвал его на части.

45

Среда, 10 декабря

В серых рассветных сумерках Джейми Макфэй торопливо прошагал вверх от причала Пьяного Города и повернул за угол. На Ничейной Земле он увидел Норберта и Горнта – они ждали там, где должны были ждать, – заметив без всякого интереса небольшой сверток в руках Горнта, который должен был содержать выбранные ими дуэльные пистолеты. Не считая этих трех человек и бессчетного количества мух, зловонная, заросшая сорняками свалка была пустынна. По дороге сюда ему никто не встретился, кроме пьяниц, храпящих в беспамятстве под стенами лачуг, развалившихся на скамьях или в грязи. Он не видел их.

– Прошу прощения, – произнес он, стараясь отдышаться. Как и они, он пришел в пальто и шляпе, потому что воздух с утра был тяжелый и влажный. – Извините за опоздание, я…

– Где тайпэн «Растреклятого Дома»? – грубо спросил Норберт, выставив подбородок. – Он струсил или что?

– Пошел ты на… – прорычал Джейми; его лицо было серым, как грязное утреннее небо. – Малкольм мертв, тайпэн мертв. – Он увидел, как они уставились на него, открыв рты. Он и сам до сих пор не мог поверить в это. – Я только что с корабля. Поехал за ним перед рассветом, а… ну, они… он провел ночь на борту «Гарцующего Облака». Он был… – Слова застряли у него в горле. На глаза навернулись слезы, и он опять пережил то, как отправился туда и увидел Стронгбоу на трапе, бледного и испуганного, кричавшего ему еще задолго до того, как его катер подошел к борту, что юный Малкольм умер, что он послал свой катер за доктором, но, ради всех святых, он мертв.

Стрелой наверх по ступеням. Анжелика, забившаяся в угол на квартердеке, завернутая в одеяла, первый помощник рядом с ней, но не останавливаясь мимо них, молясь про себя, чтобы все это оказалось неправдой или кошмаром, потом – по ступеням вниз.

Парадная каюта была залита ярким светом. Малкольм лежал на кровати лицом вверх. Глаза закрыты, спокойный в смерти, чистое чело, простыни натянуты до подбородка; Джейми поразило то, что он никогда еще не видел своего друга таким: каждая черточка его лица излучала покой.

– Это был… это был Чен, – захлебываясь словами, говорил убитый горем Стронгбоу, – его слуга Чен, Джейми, он спустился, чтобы разбудить его, пятнадцать минут назад, он и нашел его, Джейми, он нашел его… засов на этой двери можно отодвинуть снаружи, как и в большинстве морских кают… он так и сделал, а они спали, как он подумал. Анжелика и вправду спала, а вот Малкольм нет, он потряс его за плечо и сам чуть не умер, выскочил за дверь, привел меня, а к тому времени и она проснулась. Она проснулась и кричала, бедняжка, вся в отчаянии, кричала так, что зубы начинало ломить, поэтому я увел ее отсюда и сказал первому помощнику, чтобы он за ней приглядывал, а потом вернулся назад, но никакой ошибки не было, бедный мальчик, он лежал, как ты его сейчас видишь, только вот глаза ему я закрыл, но посмотри… посмотри сюда…

Дрожа всем телом, Стронгбоу потянул за простыню. Малкольм был голым. Нижняя часть его тела лежала в луже крови. Кровь высохла и запеклась сверху, матрас промок насквозь.

– Он… должно быть, у него открылось кровотечение. Один Бог знает почему, но я так полагаю…

– Господи, будь я проклят, – выругался Джейми и рухнул в кресло, без конца повторяя и повторяя проклятия, не видя и не слыша ничего вокруг. Малкольм? – Что мне теперь делать, черт меня подери? – спросил он самого себя.

Голос Бога запрыгал по каюте, отвечая ему:

– Обложи тело льдом и отправь его домой!

Испуганный, он вскочил на ноги. Стронгбоу озадаченно смотрел на него, и в ту же секунду Джейми сообразил, что это капитан ответил ему, что незаметно для себя он задал свой вопрос вслух.

– И это все, – проорал он во весь голос, – что ты, дьявол тебя подери, можешь сказать, а?

– Извини, Джейми, я не хотел… я не хотел быть… – Стронгбоу вытер лоб. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

После еще одной целой вечности молчания, все еще чувствуя, как сердце стучит в ушах и голова горит огнем, он пробормотал:

– Я не знаю.

– Обычно мы… мы похоронили бы его в море, нельзя держать… ты мог бы похоронить его на берегу… скажи, что нужно сделать, я сделаю.

Джейми казалось, что его разум поворачивается медленно, как машина, которая никак не может набрать обороты. Тут он заметил А Ток, сидевшую на корточках рядом с кроватью, крохотную, теперь просто старуху. Она раскачивалась на пятках, губы ее шевелились, но ни звука не вылетало из них.

– А Ток, ты наверх ходить, ничего здесь, хейа?

Она не обратила на него никакого внимания. Просто продолжала раскачиваться взад-вперед и шевелить губами, не произнеся в ответ ни слова. Он попробовал еще раз – бесполезно. Стронгбоу он сказал:

– Тебе лучше просто ждать. Дождись Бэбкотта или Хоуга.

Он снова поднялся на палубу и опустился на колени рядом с Анжеликой в неподвижной полутьме еще не наступившего рассвета. Но она не отвечала ему, как мягко он ни пытался разговаривать с ней, повторяя, что ему жаль, что ему так жаль, стараясь помочь ей в эту тяжелую минуту. Лишь на мгновение она подняла голову, не узнавая его, – огромные голубые глаза на белом, как мел, лице, – потом плотнее закуталась в одеяло, глядя невидящими взором на доски палубы перед собой.

– Я еду на берег, Анжелика, на берег. Вы понимаете? Лучше… лучше рассказать все сэру Уильяму, вы понимаете? – Он увидел, как она тупо кивнула, и нежно, по-отечески коснулся ее. У трапа он отдал распоряжения Стронгбоу:

– Приспустить флаг до половины мачты, всем оставаться на борту, приказ на отплытие отменяется. Я вернусь сразу же, как только смогу. Лучше всего… лучше ничего не трогать, пока не приедут Бэбкотт или Хоуг.

По дороге на берег его жестоко вырвало, и вот теперь он видел перед собой Норберта и Горнта. Горнт был потрясен, глаза же Норберта заблестели, и сквозь онемевшее от боли сознание, до Макфэя долетели его слова:

– Малкольм мертв? Как это мертв, черт меня подери?

– Не знаю, – выдавил он из себя, задыхаясь. – Мы… мы… мы послали за Бэбкоттом, но похоже, что у него открылось кровотечение, я должен сообщить обо всем сэр Уильяму. – Он повернулся, чтобы уйти, но злорадный хохот Норберта остановил его.

– Ты хочешь сказать, что этот юный идиот отдал концы, когда трахался? Помер на боевом посту? Я прихожу сюда, чтобы прикончить его, а он, оказывается, уже продолбил себе дорогу сквозь Жемчужные Ворота? Старика Брока от хохота разо…

Слепой от ярости, Макфэй бросился вперед, его правый кулак врезался в лицо Норберта, отбросив того назад, левый апперкот не достиг цели и, потеряв равновесие, Джейми упал на колени. Крутанувшись на земле, как кошка, Норберт вскочил на ноги – лицо в крови, нос разбит, – заревел от бешенства и изо всех сил пнул Джейми ногой, целясь в голову. Носок сапога зацепился за воротник Джейми, и это слегка ослабило и отвело удар, который в противном случае неминуемо сломал бы шотландцу шею. Макфэй покатился назад. Вытирая кровь с лица, Норберт прыгнул к нему и снова нанес дикий удар ногой. Но на этот раз Джейми был наготове, он увернулся и поднялся на ноги, сжав кулаки; его левая рука на мгновение оказалась парализованной.

Секунду они стояли друг против друга, ненависть заглушила боль, Горнт попытался остановить их, но в тот же миг оба бросились вперед, потеряв рассудок, смахнув его в сторону будто лист с дерева. Кулаки, ноги, тычки в глаза, приемы уличных драк, колени в пах, ногти рвут ткань, волосы – все, лишь бы одержать верх: годами копившаяся вражда вырвалась наружу с невероятной жестокостью. Оба были одного роста, но Джейми почти на тридцать фунтов легче, Норберт выносливее и злее. В его руке блеснул нож. Джейми и Горнт одновременно вскрикнули, когда он сделал выпад, промахнулся, восстановил равновесие, полоснул снова и на этот раз пустил кровь, Джейми неуклюже отскакивал, проигрывая схватку, раненое плечо причиняло ему жестокую боль. Испустив победный клич, Норберт выбросил вперед руку с ножом, чтобы покалечить, но не убить, однако в этот самый миг кулак Джейми врезался ему в переносицу, сломав ее на сей раз, и Норберт с утробным воем рухнул на четвереньки, не в силах подняться, полуслепой от боли, побитый.

Джейми стоял над ним, тяжело дыша. Горнт ждал, что он прикончит противника одним пинком в пах, другим в голову, а потом, возможно, каблуком сапога раздавит ему лицо, изуродовав навсегда. Сам он именно так бы и поступил – не по-джентльменски это хвататься за нож или смеяться над чужой смертью, даже смертью врага, подумал он, удовлетворенный победой Макфэя.

Но смерть Малкольма совсем его не обрадовала. Это был единственный вариант, который он не включил в свои планы, по крайней мере на сегодняшний день. Теперь весь замысел придется пересмотреть, и быстро. Бог ты мой, но как? Может быть, мне удастся как-нибудь использовать эту драку, размышлял он, просеивая в уме различные возможности и ожидая, что Джейми станет делать дальше.

Теперь, когда он одержал победу, гнев Джейми рассеялся. Грудь его ходила ходуном. Рот заполняла кровь и желчь. Он сплюнул. Много лет ему хотелось унизить Норберта, и вот он сделал это и узнал ему цену раз и навсегда – и отомстил за Малкольма, которого спровоцировали нарочно.

– Норберт, ублюдок ты поганый, – проскрежетал он, поражаясь тому, как плохо выговариваются слова и как ужасно он себя чувствует, – если ты скажешь хоть что-нибудь, что угодно про моего тайпэна, что угодно, клянусь Богом! или станешь зубоскалить о нем за его спиной, я тебя на куски разорву.

С трудом передвигая ноги, не разбирая дороги, он прошел мимо Горнта, едва его заметив, и направился к причалу. Шагов через десять-пятнадцать его нога угодила в выбоину, и он упал с громким проклятием, и остался стоять на четвереньках, забыв о Норберте и Горнте, измученный до предела.

Норберт понемногу приходил в себя, сплевывая кровь. Нос его был разбит, пульсирующая масса боли, и он слабел от бешенства при мысли, что оказался побежден. И к этому тошнотворному чувству примешивался животный страх. Старик Брок не простит тебя, пронзительно кричал ему мозг, ты потеряешь премию и пенсию, которую он обещал, станешь посмешищем всей Азии, избитый, измочаленный, помеченный навечно этим сукиным сыном Джейми, а ведь он против тебя дохляк, струановский ублюдок…

Он почувствовал, что ему помогают подняться. Покачиваясь, он заставил себя открыть глаза. Хватая ртом воздух, плохо соображая, чувствуя, как горят огнем лицо и голова, щурясь из-под совсем заплывших век, он разглядел спину Макфэя, пытавшегося подняться на ноги в нескольких шагах от них, и Горнта сбоку от себя, все еще с двухствольными дуэльными пистолетами под мышкой.

Мысли заметались в его голове, полубезумной от боли: С такого расстояния я не промахнусь, Горнт единственный свидетель, на расследовании мы покажем: «Макфэй схватился за пистолет, сэр Уильям, мы дрались, это верно, боролись, да, но он ударил меня первым, ведь правда, Эдвард? скажи им как перед Богом, а потом ужасно, ваша честь, это было ужасно, каким-то образом пистолет вдруг выстрелил, бедный Джейми…

Норберт схватил пистолет и поднял его.

– Джейми! – крикнул Горнт, предупреждая шотландца.

Макфэй, вздрогнув, повернулся и, открыв рот, уставился в дуло пистолета, а Норберт криво ухмыльнулся и нажал на курок, но Горнт был наготове и, издав еще один предупреждающий крик, отвел выстрел вверх и тут же, стоя спиной к Макфэю, прикрыл пистолет телом, ухватившись за него обеими руками с неожиданной силой и изображая короткую борьбу с Норбертом за обладание им. И все это время он смотрел в глаза Норберта, который, цепенея от ужаса, видел перед собой только смерть. Он вывернул ствол в грудь Грейфорту и нажал на второй курок. Норберт умер мгновенно. Тогда, надев маску ужаса, Горнт отпустил тело, и оно осело на землю. Все это заняло лишь несколько секунд.

– Господь Всеблагой и Всемогущий, – выдохнул Джейми. Он в ужасе доковылял назад и опустился на колени рядом с телом.

– Боже мой, сэр, я не знал, что делать, о Боже, Боже, сэр, мистер Грейфорт, он собирался выстрелить вам в спину, а я только и сделал, что… о, Боже мой, мистер Макфэй, вы же сами его видели, правда, я крикнул вам, но… он собирался выстрелить вам в спину… неужели мы ничего не можем сделать? Он намеревался убить вас… – Так легко убедить Макфэя, который, слепо щурясь, побрел прочь звать кого-нибудь на помощь.

Оставшись один и в безопасности, Горнт протяжно выдохнул, довольный собой. В восторге от того, что сумел провидеть в тот миг, как поведет себя Норберт, и поставил на это свою жизнь.

«Когда рискуешь, выбор момента и выполнение должны быть безукоризненны, – без конца, как молитву, твердил ему его отчим, обучая искусству карточной игры. – Иногда человеку выпадает шанс, юный Эдди, подарок судьбы. Она дарит тебе нечто особенное, ты берешь это и кончаешь со всем одним ударом. Ты срываешь банк. Проиграть невозможно, если этот шанс тебе действительно подарен, время она выбирает безошибочно. Только смотри не дай дьяволу обмануть себя – он прикрутит тебя к кресту намертво, карты он сдает те же, но они другие, ты почувствуешь разницу, когда они попадут к тебе в руки…»

Горнт криво усмехнулся. Отчим не имел в виду убийство, говоря о том, чтобы покончить со всем одним ударом, но для него именно так все и сложилось. Его даром судьбы был Норберт.

Идеально выбранный момент, идеальное убийство, идеальное алиби.

Норберта следовало отправить к праотцам по многим причинам. Во-первых, он мог оказаться способным отвратить от Броков часть надвигающейся катастрофы, развернув ее против дома Струанов. Кроме того, старик Брок приказал Норберту убить Струана любым способом, каким получится; и самое главное – Норберт был простолюдин, без манер, без утонченности, без чувства чести, и не джентльмен.

Мухи уже роились вокруг них и садились на труп. Горнт отошел в сторону и закурил сигару. Его взгляд внимательно окинул пустырь, проникая сквозь туман. По-прежнему никаких чужих глаз, никакого шевеления. Рассветные лучи едва пробивались через густой слой низких облаков. Стоя там в ожидании, он вынул холостые патроны из второго пистолета, пистолета Малкольма, на которых настоял Норберт. Горнт улыбнулся про себя. Он поменял бы их, подсунув хлопушки Норберту, если бы тот все же решил драться, а не отменить дуэль, как они договорились.

Каким же Норберт был ублюдком, подумал он. Поделом ему. А вот Малкольма мне жаль. Ладно, теперь я отправляюсь в Гонконг и заключаю сделку с его матерью – так безопаснее и лучше. Норберт был прав, она настоящий тайпэн. Я предложу ей то, что собирался передать Малкольму: подлинные средства и вещественные доказательства, которые уничтожат компанию «Брок и Сыновья», раздавят Моргана, этого дьявола во плоти.

Оставь месть мне, сказал Господь. Но это не для меня. Не для меня, Эдварда Горнта, сына Моргана. Ах, отец, если бы ты только знал, как упоительна будет месть, как праведно отцеубийство! Плата за «Я женюсь на этой шлюхе, если…»

Какая ирония, Морган: ты потратил половину жизни, чтобы разорить свою единственную сестру и ее семейство, твой отец пытается сделать то же самое со своей единственной дочерью, а я, твой единственный сын и возмездие, защищаю ее, чтобы погубить тебя.

С Тесс безопаснее иметь дело, чем с Малкольмом, лучше. Она отдаст мне компанию Ротвелла в Шанхае, и подпишет займы в банке «Виктория», в которых я нуждаюсь, и введет меня в совет директоров. Нет, это нет, она справедливо сочтет подобное угрозой для себя, кресло директора придет позже. А до тех пор я займусь следующим номером в списке: компанией Купер-Тиллман.

Тем временем что мне делать сейчас? Как можно скорее лететь в Гонконг. Любопытно: Норберта нет, и Малкольма тоже. Странно.

Умер на боевом посту? Интересно. Какая смерть!

Устранив Малкольма, судьба преподнесла мне еще один дар. Анжелику. Она теперь свободна и богата, богата, как «Благородный Дом». Шесть месяцев – как раз тот срок, какой мне нужен: его вполне достаточно для траура, и я успею привести свои дела в порядок. К тому времени Тесс Струан будет рада сплавить ее подальше от Гонконга, с глаз долой – из сердца вон. И замужем за кем-нибудь. А если она беременна? Я позабочусь насчет этого «если». Что так, что эдак – разница не велика: я заполучу «Благородный Дом» еще быстрее, чем это уже запланированно.

Его приглушенный смех слился с жужжанием мух.

– Доктор Бэбкотт ждет снаружи, сэр Уильям, – доложил Тайрер.

– Впустите же его, ради Бога! Джордж, доброе утро, черт, что случилось с этим беднягой – какая ужасная новость! Что с Анжеликой, как она, вы уже слышали о Норберте? Этот подлый сукин сын попытался выстрелить Джейми в спину пару часов назад!

– Да, да, мы слышали. – Бэбкотт был небрит и явно расстроен. – Хоуг отвез Анжелику во французскую миссию, мы приехали на берег все вместе – она отказалась возвращаться в факторию Струанов.

– Это я могу понять, трудно ее винить, как она себя чувствует?

– Она, разумеется, в шоке. Мы дали ей успокоительное. Ужасно жаль ее – она столько ужасов пережила здесь: сначала Токайдо, потом этот чертов убийца-ронин, теперь это. Как судьба наказывает ее, ужасно. Она сильно потрясена.

– О. Это… это может повлиять на ее рассудок?

– Надеюсь, что нет. Трудно сказать. Она молода и сильна, но… трудно сказать. Клянусь всем, что есть в мире святого, я надеюсь, что нет. – Оба они были глубоко встревожены. – Какой ужас, что с ними могло случиться такое. Паршивое это дело, я чувствую себя совершенно беспомощным.

Сэр Уильям кивнул.

– Должен признаться, я чертовски разозлился из-за этой женитьбы, но с другой стороны, когда мне сообщили сегодня утром… знаете, я отдал бы все на свете, чтобы этого не случилось. – Его лицо посуровело. – Вы осматривали тело Норберта?

– Нет, Хоуг займется этим сразу же, как только позаботится об Анжелике. Я подумал, что мне следует прийти прямо сюда и доложить.

– Совершенно справедливо. Итак, что случилось с Малкольмом?

Несмотря на душевную боль, Бэбкотт заставил свой голос звучать бесстрастно:

– Кровотечение. Артерия или вена разорвалась или лопнула. Ночью, пока он спал, без всякой боли и судорог, иначе он разбудил бы ее, жизнь по капле вытекла из него. Я произведу вскрытие, это необходимо для оформления свидетельства о смерти.

– Хорошо, если вы так считаете. – Сэр Уильям перестал думать об этом мрачном деле, находя его тошнотворным, кроме того, ему не нравилось быть рядом с врачом, любым врачом, на их одежде всегда оставались пятна крови, тут и там, и их всегда окружал едва уловимый запах лекарств и карболки, как бы чисто они сами ни мылись. – Бедный Струан. Ужасно. Так он просто истек кровью и умер?

– Да. Как бы там ни было, Малкольм… за всю жизнь я не видел другого лица, которое выглядело бы таким невероятно умиротворенным после смерти, словно она была для него желанна…

Сэр Уильям поиграл крышкой чернильницы на своем столе.

– Джордж, а мог бы он… могло бы завершение – я имею в виду… ну, вы понимаете… – могло бы… могло бы это послужить причиной? Я хочу сказать, если бы он был крайне возбужден?

– Вероятно, именно это и произошло. Не сам акт, но то неконтролируемое напряжение, которое ему сопутствует, без труда могло бы разорвать ослабленные ткани или вызвать разрыв сосуда. Его гениталии были в полном порядке, но вот брюшная полость была в целом ослаблена. Я ушил часть толстой кишки и сшил несколько артерий, там образовались не очень хорошие спайки, и он выздоравливал не совсем так быстро, как мне бы хотелось, его печень…

– Да, ну, мне не нужны сейчас эти подробности, – слабым голосом проговорил сэр Уильям, уже почувствовавший легкую дурноту. – Боже мой, юный Струан! Это кажется невозможным… а потом еще Норберт! Если бы не Горнт, у нас сейчас было бы убийство на руках. Этот парень заслуживает медали. Он, кстати, сказал, что Джейми спровоцировали и Норберт заслужил полученную трепку. Вам известно, что Малкольм и Норберт должны были стреляться сегодня в Пьяном Городе?

– Я узнал об этом минуту назад. Филип рассказал мне. Сумасшедшие, что тот, что другой. Черт подери, ведь вы же предупредили их!

– Да, предупредил. Чертовы дураки, хотя Горнт поклялся, что оба согласились принять извинения друг друга, но он также добавил, что Норберт сказал ему сегодня утром, что передумал и собирается убить Струана. Вот ведь мерзавец! – Сэр Уильям взволнованно передвинул вещи на столе, поправил бумаги и маленький портрет на серебряной подставке. – Что нам теперь делать?

– С Норбертом?

– Нет, с Малкольмом, сначала с Малкольмом.

– Я сегодня же вечером произведу вскрытие. Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы тело перевезли в Канагаву – там это легче будет сделать. Хоуг будет ассистировать, и к утру вы получите отчет. Мы подпишем свидетельство о смерти, все это пройдет вполне нормально.

– Я имел в виду тело, – раздраженно заметил сэр Уильям.

– Вы можете похоронить его, когда сочтете удобным. При такой погоде можно не спешить, оно не станет разлагаться.

– В самом деле? У нас есть время, чтобы послать «Гарцующее Облако» в Гонконг и выяснить, что его… что хочет сделать миссис Струан? Я к тому, что она, возможно, пожелает похоронить его там, а…

– Бог мой, не хотел бы я принести ей эту весть.

– Я тоже. – Сэр Уильям потянул за воротник и закрутил головой. В кабинете было по обыкновению прохладно, угли в камине горели слабо и почти не грели, из щелей в окнах тянуло холодом. – Хоуг их семейный врач, он мог бы поехать. Но, Джордж, я хочу сказать, он… то есть тело пролежит так долго? Чтобы известить ее, вернуться обратно и увезти тело с собой, если именно этого она пожелает?

– Вам лучше сразу принять решение: похоронить его здесь или отправить домой. Мы поместим его на лед, обложим льдом гроб, поставим на палубе под навесом, он прекрасно сохранится.

Сэр Уильям кивнул, судорожно сглотнув.

– Филип, – крикнул он в дверь. – Попросите Джейми немедленно прийти ко мне! Джордж, я считаю, самым мудрым решением, при условии, что он… э… что он долежит, было бы отослать его домой. Что вы посоветуете?

– Я согласен с вами.

– Хорошо, благодарю вас, держите меня в курсе относительно Анжелики и не забудьте про сегодняшний ужин. Как насчет нашей партии в бридж?

– Лучше отложить и то и другое на завтра.

– Хорошо, прекрасно, так и сделаем. Еще раз спасибо… черт, чуть не забыл! Как быть с Норбертом?

– Скорые похороны, быстрое забвение и никаких сожалений.

– Мне придется провести расследование. Эдвард Горнт – американец, иностранный подданный… он готовит письменное заявление. Хорошо еще, что Адамсон в отпуске, иначе он непременно пожелал бы принять в этом участие. Он ведь адвокат, не так ли, помимо того, что является американским поверенным в делах?

– В любом случае это не имеет значения. Хоуг и я можем дать медицинское заключение. – Бэбкотт поднялся и добавил холодно: – Но вот «выстрел в спину»? Не очень-то хорошая реклама для Иокогамы.

– Целиком с вами согласен. – Лицо сэра Уильяма сморщилось. – Целиком с вами согласен. Не хотелось бы мне, чтобы ветер разносил о нас такие новости.

– Вы имеете в виду наших хозяев?

– Да. Их придется проинформировать, таковы правила. Я не могу официально сообщить им, что в точности произошло, ни в том, ни в другом случае. Очевидно, что смерть Норберта была несчастным случаем. Но Струан?

– Расскажите им правду, – ответил Бэбкотт, взбешенный этой смертью и в ярости на себя самого за то, что его работа оказалась недостаточно хорошей и что, уже не как врачу, ему отчаянно хотелось сжать Анжелику в объятиях и защитить ее от всего этого. – А правда состоит в том, что эта никому не нужная, ранняя смерть прекрасного молодого человека напрямую связана с теми ранами, которые были нанесены ему во время неспровоцированного нападения на него на Токайдо.

– Нанесены подлыми убийцами, которые до сих пор разгуливают на свободе, – с горечью добавил сэр Уильям. – Вы правы.

Он проводил Бэбкотта до двери, взмахом руки отпустил Тайрера, потом подошел и встал у окна, расстроенный своим нынешним бессилием. Я должен быстро привести бакуфу к покорности, или нам конец, и наши надежды открыть Японию миру растают как дым. Сами они этого не сделают, поэтому мы должны им помочь. Но они обязаны вести себя как цивилизованные, законопослушные люди… а время между тем уходит. Я сердцем чую, что однажды ночью они нападут на нас, придадут нас огню и тогда все, конец. Уж это будьте покойны!

О да, они понесут наказание – и многие погибнут. А я тем временем не выполню своего долга, все мы будем мертвы, а это действительно очень тоскливое умозаключение. Если бы только Кеттерер не был так туп. Как мне, черт возьми, подчинить этого упрямого ублюдка своей воле?

Он вздохнул, зная ответ: первым делом тебе стоит помириться с ним!

Их бурная беседа вчера поздно ночью по поводу вызывающего пренебрежения, с которым адмирал отнесся к просьбе миссис Струан и его собственному совету – он не подозревал о подлинной причине, пока, чуть раньше, клещами не вытащил ее из Джейми Макфэя, – переросла в открытую ссору, оба перешли на крик:

– Это было неразумно позволять Марлоу…

– Я счел это наилучшим решением! А теперь послушайте, что я вам ска…

– Наилучшим? Черт возьми меня совсем, я только что узнал, что вы сочли наилучшим глупо вмешаться в дела политики и торговли, попытавшись выторговать неосуществимое соглашение у претендента на трон Струанов и тем самым превратили в нашего непримиримого противника подлинную главу компании! – в бешенстве выпалил он. – Не так ли?

– А вы, сэр-р, вы вмешиваетесь в дела, которые являются исключительной прерогативой парламента – объявляете войну – и подлинной причиной того, что вы так неразумно выбираете выражения, сэр-р, и так расстроены, является то, что я не стану начинать войну, которую мы не в состоянии выиграть, не в состоянии поддерживать с нашими наличными силами, если вообще вести, а, по моему мнению, любое нападение на столицу будет справедливо расценено туземцами как акт войны, ни как не случайность. Честь имею кланяться!

– Вы согласились помо…

– Я согласился побряцать оружием, дать несколько учебных залпов, чтобы поразить воображение туземцев, но я не соглашался подвергать обстрелу Эдо, и, говорю это в последний раз, не собираюсь этого делать, пока вы не представите мне письменные полномочия на это, одобренные адмиралтейством. Желаю здрав…

– Военный флот и армия подчиняются и получают указания от гражданских властей, клянусь Богом, а власть здесь – я!

– Да, вы и есть, клянусь Богом, если я соглашусь, – проревел адмирал, побагровев лицом и шеей, – но моими кораблями вы не командуете, и пока я не получу иных приказов, одобренных адмиралтейством, я буду управлять своим флотом так, как считаю нужным. Желаю здравствовать!

Сэр Уильям сел к столу. Он еще раз вздохнул, взял в руки перо и написал на официальном бланке миссии:

Дорогой адмирал Кеттерер! Многое из того, что вы говорили вчера вечером, справедливо. Пожалуйста, извините мой неразумный выбор некоторых слов в пылу беседы. Не будете ли вы так добры, чтобы заглянуть ко мне сегодня днем. Вы уже, без сомнения, слышали о печальной смерти юного Струана, которая, по словам доктора Бэбкотта, «напрямую связана с ранами, полученными во время неспровоцированного нападения на Токайдо». Я буду вынужден подать новую, более серьезную жалобу бакуфу по поводу смерти этого прекрасного английского джентльмена и был бы крайне рад выслушать ваш совет относительно того, как следует распорядиться этой ситуацией. За сим, мой дорогой сэр, примите мои самые искренние уверения в совершеннейшем к вам почтении.

– Чего только я не сделаю для Англии, – пробормотал он, потом крикнул: – Филип! – подписал послание и посыпал его сверху, чтобы высохли чернила.

– Да, сэр.

– Снимите копию и отошлите с посыльным к адмиралу Кеттереру.

– Только что прибыл Джейми, сэр, и пришла депутация с просьбой к вам объявить сегодняшний день Днем ангела, днем траура.

– В просьбе отказано! Джейми пусть войдет.

Джейми появился весь в кровоподтеках, плечо ему уже перевязали.

– Джейми, вы чувствуете себя лучше? Хорошо. Джордж Бэбкотт был у меня с отчетом. – Он рассказал ему все, что говорилось о теле Малкольма. – Каково ваше мнение?

– Мы должны отослать его домой в Гонконг, сэр.

– Хорошо, я подумал о том же. Вы сопроводите те… его?

– Нет, сэр. Миссис Струан… боюсь она больше не одобряет моей особы, и если бы я вернулся, это только усугубило бы и без того поистине ужасное положение, в котором она оказалась, бедная женщина. Строго между нами, меня увольняют в конце месяца.

– Боже милостивый, за что? – Сэр Уильям был потрясен.

– Это не имеет значения, теперь уже нет. Анжелика, наша миссис Струан, разумеется, поедет, и доктор Хоуг – вам известно, что она передумала и решила остановиться в своих старых комнатах у нас, а не во французской миссии?

– Нет, о, ну что же, полагаю, так будет лучше всего. Как она?

– Хоуг говорит, настолько хорошо, насколько этого можно ожидать, какого бы дьявола это ни означало. Мы пошлем «Гарцующее Облако» сразу же, как только вы и он известите меня. Когда это может произойти?

– Джордж сказал, что он сегодня проведет вскрытие и подпишет свидетельство о смерти. Клипер мог бы отплыть завтра же, единственной проблемой остается Анжелика, когда она сможет отправиться. – Сэр Уильям пристально посмотрел на него. – Что с ней?

– Не знаю, по-настоящему не знаю. Я не видел ее с тех пор… с тех пор, как поднялся на борт. Она не заговаривала со мной, ни разу не произнесла ничего внятного. Хоуг все еще с ней. – Джейми постарался сдержать свое горе. – Мы можем только надеяться.

– Какая беда. Да, сомневаться не приходиться. Теперь, Норберт. Нам, разумеется, придется провести расследование.

– Хорошо. – Джейми коснулся лица, смахнув назойливую муху, пытавшуюся сесть на запекшуюся кровь. – Горнт спас мне жизнь.

– Да. Его действия будут отмечены. Джейми, когда вы уйдете от Струанов, что вы собираетесь делать? Поедете домой?

– Это и есть дом, здесь или в Китае, – просто ответил Джейми. – Я… как-нибудь я открою собственное дело.

– Хорошо, мне бы не хотелось терять вас. Господи, благослови мою душу, я не могу представить себе «Благородный Дом» здесь без вас.

– Я тоже.

По мере того как день тянулся, мрачные настроения в Иокогаме сгущались. Потрясение, отказ верить в произошедшее, гнев, страх перед войной, страхи вообще – все сразу вспомнили Токайдо – мешались с многочисленными солеными ехидными замечаниями; правда, произносившие их вели себя осторожно, потому что у Эйнджел были ревностные защитники и любая соленая шутка или смех воспринимались как неуважение. Малкольму повезло меньше. У него были враги, многие радовались возможности поизвить и упивались еще одним несчастьем, обрушившимся на потомство Дирка Струана. А оба священника, каждый на свой лад, испытывали чувство твердого удовлетворения, видя во всем этом воздаяние Господне.

– Андре, – обратился Сератар к своему помощнику. Они обедали в миссии вместе с Вервеном. – Он оставил завещание?

– Не знаю.

– Попробуй это выяснить. Спроси у нее или у Джейми – ему, вероятно, больше известно.

Андре чуть заметно кивнул, измученный тревогой. Смерть Струана нарушила его план быстро раздобыть у нее еще денег, чтобы заплатить Райко.

– Да, я попытаюсь.

– Крайне важно постоянно подчеркивать то, что она французская подданная, чтобы защитить ее, когда ее свекровь попытается разрушить этот брак.

– Почему вы так уверены, что это случится, что она будет так настроена против? – спросил Вервен.

– Mon Dieu, это же очевидно! – раздраженно ответил за Сератара Андре. – Ее отношение будет таким, что Анжелика «убила» ее сына. Мы все знаем, что она ненавидела ее раньше, так что же теперь-то говорить? Она обязательно обвинит ее Бог знает в каких извращениях, следуя своей уродливой англо-саксонской догме об отношениях полов, если не публично, то хотя бы за глаза. И не забывайте, что она фанатичная протестантка. – Он повернулся к Сератару. – Анри, мне, наверное, лучше повидаться с Анжеликой. – Он уже успел перехватить ее и шепнуть, что она должна вернуться в факторию Струанов, а не оставаться здесь, в миссии: «Ради Бога, Анжелика, твое место с людьми твоего мужа!» – То, что ей необходимо упрочить свое положение в доме Струана любой ценой, было настолько очевидно, что он едва не закричал на нее, но внезапная вспышка гнева обратилась в жалость, когда он увидел, как глубоко ее отчаяние. – Я, пожалуй, пойду.

– Да, пожалуйста.

Андре закрыл дверь.

– Какого дьявола, что с ним такое творится? – спросил Вервен, сопнув носом.

Сератар подумал, прежде чем ответить, потом решил, что время пришло:

– Вероятно, это его недуг – английская болезнь.

Его заместитель выронил вилку, потрясенный.

– Сифилис?

– Андре рассказал мне несколько недель назад. Вы должны знать, только вы из всех сотрудников, потому что такие взрывы могут стать более частыми. Он слишком ценен для нас, чтобы отсылать его домой. – Андре шепнул ему, что нашел совершенно новый, ведущий на самый верх, канал для сбора информации: – Этот человек говорит, что князь Ёси вернется в Эдо через две недели. За относительно скромную сумму он и его люди из бакуфу гарантируют тайную встречу на борту нашего флагмана.

– Сколько?

– Эта встреча будет стоить любой суммы.

– Я знаю. Однако сколько? – повторил Сератар.

– Эквивалент моего жалованья за четыре месяца, – с горечью произнес Андре, – жалкие гроши. Кстати о жалованье, Анри, мне нужен аванс или та премия, которую вы мне обещали много месяцев назад.

– Мы ни о чем тогда не договаривались, дорогой Андре. Со временем вы ее получите, но, еще раз прошу прощения, никакого аванса. Очень хорошо, эта сумма, после встречи.

– Половину сейчас, половину после. Он также сообщил мне, без всяких денег, что Тайро Андзё болен и может не протянуть и года.

– У него есть доказательства?

– Полно-те, Анри, вы же знаете, что это невозможно!

– Добейтесь, чтобы ваш осведомитель уговорил эту обезьяну тайро встретиться с Бэбкоттом для медицинского осмотра… и я повышу ваше жалованье на пятьдесят процентов.

– Двойное жалованье, начиная с сегодняшнего дня, двойное жалованье, и мне понадобится передать моему осведомителю приличную сумму сразу же.

– Пятьдесят процентов со дня осмотра и тридцать «мексиканцев» золотом, пять сразу, остальное потом. И ни сантима больше.

Сератар увидел, как в глазах Андре засветилась надежда. Бедный Андре, он теряет хватку. Разумеется, я понимаю, что изрядная часть этих денег прилипнет к его рукам, но это не страшно, работать со шпионами – грязное дело, а Андре особенно грязен, хотя и очень умен. И несчастен.

Он протянул руку и подцепил последний кусочек единственной головки сыра бри, которая прибыла с последним пакетботом, на льду, за фантастическую плату.

– Будьте терпеливы с беднягой, Вервен, а? – Каждый день он ожидал увидеть признаки болезни, но они не появлялись, и с каждым днем Андре казался немножко моложе, изнуренное выражение, не сходившее с его лица, пропало. Только вспыльчивости и раздражительности в нем прибавилось.

Mon Dieu! Личная встреча с Ёси! И если Бэбкотт сможет осмотреть этого кретина Андзё, может быть, даже вылечить его, по моей инициативе – ничего, что Бэбкотт англичанин, за такое я выторгую у сэра Уильяма какие-нибудь другие преимущества, – мы сделаем огромный шаг вперед.

Он поднял бокал.

– Вервен, mon brave, чума на всех англичан и Vive la France![10]

Анжелика апатично лежала на кровати под балдахином, опершись спиной на высокие подушки; еще никогда она не выглядела такой бледной и бесплотной. Хоуг пристроился в кресле рядом с кроватью; он дремал, просыпаясь и опять погружаясь в сон. После обеда солнце пробилось-таки сквозь облака и ненадолго оживило этот тусклый, ветреный день. Ветер увлекал за собой корабли на рейде, натягивая якорные цепи. Полчаса назад – для нее минуты и часы стали одинаковы – сигнальное орудие возвестило о скором прибытии пакетбота, разбудив ее; не то чтобы она по-настоящему спала, скорее, перетекала безвольно из сознательного в бессознательное, не разделенные более никакой границей. Ее взгляд скользнул мимо Хоуга. За его спиной она увидела дверь в комнаты Малкольма – нет, не его комнаты, не их комнаты, теперь просто комнаты для другого человека, другого тайпэна…

Слезы вернулись и хлынули полным потоком.

– Не плачьте, Анжелика, – мягко, с нежностью проговорил Хоуг, ни на секунду не ослабляя внимания, всматриваясь в ее лицо в поисках пресловутых признаков надвигающейся катастрофы. – Все хорошо, жизнь продолжается, а с вами сейчас все в полном порядке, действительно в полном порядке.

Он держал ее за руку. Носовым платком она смахнула слезы.

– Я бы хотела выпить немного чаю.

– Сию секунду, – ответил Хоуг, и его уродливое лицо просветлело от облегчения. Впервые она что-то сказала с сегодняшнего утра, сказала внятно и осознанно, а первые моменты возвращения к нормальной жизни были показателями исключительной важности. Он открыл дверь, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от радости, хотя голос ее и звучал чуть слышно, ни в нем, ни под ним, ни позади него не было истерики, свет в ее глазах был здоровым, лицо уже не было опухшим от слез, а пульс, который он подсчитал, пока держал ее за руку, был ровным и сильным, девяносто восемь ударов в минуту, и уже не прыгал, вызывая в нем тошнотворный страх.

– А Со, – распорядился он на кантонском, – принеси своей госпоже свежего чая, но не произноси ни звука, не говори ни слова, поставь все и уходи. – Он опять вернулся к кровати. – Вы знаете, где находитесь, моя дорогая?

Она лишь молча посмотрела на него.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, если они утомят вас, скажите мне, и ничего не бойтесь. Извините, но это нужно для вас, не для меня.

– Я не боюсь.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– В своих комнатах.

Ее голос звучал безжизненно, глаза ничего не выражали. Его тревога усилилась.

– Вы знаете, что произошло?

– Малкольм умер.

– Вы знаете, почему он умер?

– Он умер в нашу первую ночь на нашей брачной постели, и это все из-за меня.

В глубине его сознания тревожно прозвенел колокольчик.

– Вы ошибаетесь, Анжелика, Малкольм был убит на Токайдо, много месяцев назад, – сказал он спокойно и уверенно. – Мне очень жаль, но такова правда, и с тех самых пор он жил, беря каждый день в долг у судьбы, вашей вины тут нет, никогда не было, это была воля Божья, но одно могу вам сказать от самого сердца: мы, я и Бэбкотт, никогда не видели такой умиротворенности, такого покоя на лице умершего, никогда, никогда, никогда.

– Это все из-за меня.

– Единственное, за что вы отвечаете, это та радость, которую он знал в последние месяцы своей жизни. Он ведь любил вас, не так ли?

– Да, но он умер, и… – Она едва не добавила, и тот, другой, тоже; я даже не знаю его имени, но он тоже умер, он тоже любил меня и тоже умер, и вот теперь Малкольм мертв и…

– Прекратите!

Грубый окрик одним рывком отдернул ее от края пропасти. Хоуг опять задышал, но он понимал, что это необходимо сделать и сделать быстро, или она погибнет, как погибали другие на его памяти. Он должен освободить ее от дьявола, прячущегося где-то в ее сознании и ждущего только подходящего момента, чтобы вырваться на свободу, схватить свою жертву и превратить ее в бессвязно бормочущую сомнамбулу, по крайней мере нанести ей огромный вред. – Извините. Это вам нужно твердо усвоить. Единственное, в чем вы… – В панике он одернул себя, не успев произнести это слово, и продолжил: – за что вы отвечаете, это за его радость. Повторяйте за мной. Вы отвечаете только за…

– Я виновата.

– Произносите вслед за мной: «Я отвечаю только за его радость», – тщательно выговорил он, больше отдавая приказ, с тревогой отмечая про себя ее ненормально расширившиеся зрачки. Она опять балансировала на самом краю.

– Я винова…

– Отвечайте, черт подери, – взорвался он в притворном гневе. – Повторяйте за мной: «Я отвечаю только за его радость! Отвечаю за его радость!» Говорите!

Он увидел, как пот выступил у нее на лбу, и опять она произнесла то же самое, и опять он оборвал ее, повторил нужное слово, «отвечаю, отвечаю за его радость!», и снова она произнесла его по-своему и в следующий раз тоже. А Со принесла чай, но ни он, ни она даже не заметили ее, и китаянка в ужасе выскочила за дверь, а Хоуг снова и снова приказывал Анжелике, которая упорно продолжала отказываться, пока вдруг не закричала пронзительно по-французски:

– Хорошо, я отвечаю только за его радость, но он все равно мертв мертв мертв… мой Малкольм мертв-в-в-в!

Ему захотелось обнять ее и сказать, что все хорошо, что она может уснуть, но он сдержал этот порыв, решив, что пока еще слишком рано. Его голос звучал твердо, но не угрожающе, и он ответил на своем хорошем французском:

– Благодарю вас, Анжелика, но дальше мы будем говорить на английском. Да, мне тоже ужасно жаль, нам всем жаль, что ваш милый супруг умер, но в этом нет вашей вины. Повторите!

– Оставьте меня. Убирайтесь!

– Когда вы скажете это: «Не моя вина».

– Нет… нет, оставьте меня!

– Когда вы скажете это. «Не моя вина!»

Она уставилась на него, ненавидя своего мучителя, потом опять закричала ему в лицо:

– Не моя вина, это не моя вина, это не моя вина, не моя вина, теперь вы довольны? Убирайтесь убирайтесь!

– Когда услышу от вас, что вы понимаете, что ваш Малкольм умер, но вы никоим образом не отвечаете за это!

– Убирайтесь!

– Скажите это! Черт подери, скажите это!

Вдруг ее голос стал похож на вой дикого зверя:

– Ваш-ш Малкольм мертв, ваш-ш Малкольм мертв, он мертв, он мертв, он мертв, но вы не… не отвечаете никак, никоим проклятым образом не отвеча… никак, никоим никак не отвечаете… не отве… не… – Так же внезапно, как все это началось, ее голос перешел в жалобные всхлипы, – не отвечаете, я не виновата, я правда не виновата, о, мой дорогой, мне так жаль, так жаль, я не хочу, чтобы ты умирал, о, Пресвятая Мадонна, помоги мне, он мертв, а я чувствую себя так ужасно, уж-жасно, о, Малкольм, почему ты умер, я так любила тебя, так сильно… о, Малкольм…

На этот раз он обнял ее, прижал к себе спокойно и крепко, вбирая в себя всю ее дрожь, и плач, и судорожные рыдания. Некоторое время спустя ее голос умолк, рыдания стихли, и она погрузилась в беспокойный сон. Он продолжал держать ее нежно, но твердо, его одежда прилипла к телу от пота, но он не шевелился до тех пор, пока ее сон не стал глубоким. Тогда он осторожно отстранился от нее. Спину во многих местах пронзала острая боль, и он медленно выпрямился, морщась и разминая затекшие мышцы. Когда ему удалось унять боль в плечах и шее, он сел, чтобы восстановить силы.

Еще бы чуть-чуть – и конец, подумал он; радость от того, что в этот раз он выиграл битву приглушала ноющую боль во всем теле. Он с удовольствием посмотрел на девушку, юную, прекрасную и здоровую.

Память вмиг перенесла его в Канагаву к той другой девушке, японке, сестре того человека, которому он сделал операцию, такой же юной и прекрасной, но японке. Как ее звали? Юки как-то там. Я спас ее брата, чтобы подвергнуть новым бедам это несчастное дитя. Но я рад, что ей удалось бежать. Удалось ли? Такая красивая женщина. Как моя собственная дорогая жена. Как ужасно и бездумно я поступил, какое безумие было везти ее из Индии в Лондон навстречу преждевременной смерти.

Карма? Рок? Как у этого дитя и бедного Малкольма. Бедные они, бедный я. Нет, что мне себя жалеть, я только что спас жизнь человеческому существу. Ты можешь быть толст и уродлив, старина, подумал он, беря ее пульс, но, Господь Всемогущий, ты чертовски хороший врач и чертовски умелый лжец – нет, не умелый, просто везучий. На этот раз.

46

Четверг, 11 декабря

– Добрый день, Джейми, – печально сказал Филип Тайрер. – Я от сэра Уильяма, вот три копии свидетельства о смерти, одна для вас, другая для Анжелики и третья для Стронгбоу, она будет сопровождать тело. Он решил, что оригинал должен отправиться с дипломатической почтой губернатору для вручения главному коронеру Гонконга, который зарегистрирует его и затем передаст миссис Струан. Ужасно, не правда ли, но ничего не поделаешь.

– Да. – Рабочий стол Джейми был завален прибывшей почтой и документами, касающимися тех дел, которые предстояло уладить. Его глаза покраснели от усталости.

– Как Анжелика?

– Я еще не видел ее, но Хоуг был здесь сегодня с самого утра. Он сказал, чтобы ее не беспокоили, пока она сама не выйдет, и что ей лучше, чем можно было ожидать. Она проспала больше пятнадцати часов. Он считает, она будет в состоянии отправиться завтра в путь, и сказал, что чем быстрее, тем лучше. Он, разумеется, тоже едет.

– Когда теперь отплывает «Гарцующее Облако»?

– Завтра. С вечерним отливом. Я жду Стронгбоу с минуты на минуту, он должен явиться за приказом. У вас есть почта, которую он мог бы захватить?

– Безусловно. И запечатанный пакет. Я передам сэру Уильяму. Все никак не могу поверить, что Малкольм мертв. О, кстати, расследование по поводу смерти Норберта назначено на пять часов. Не хотите ли перекусить потом, легкий ужин?

– Спасибо, но не сегодня. Давайте поужинаем завтра, если все будет нормально. Договоримся окончательно после завтрака. – Джейми спросил себя, стоит ли ему рассказать Тайреру о махинациях его самурайского друга, Накамы, и встрече с местным ростовщиком – Накама хотел, чтобы это осталось тайной для Тайрера и сэра Уильяма. Предложение Накамы заинтриговало его, и он с радостью ухватился за возможность побеседовать напрямую с местным бизнесменом, пусть и незначительным.

Вчерашняя встреча, по понятным причинам, была отменена. Он подумывал о том, чтобы вообще перенести ее на следующую неделю, но решил встретиться с этим человеком сегодня вечером – может быть, это на миг-другой отвлечет его от трагедии.

Филип а это не касается – и не забывай, что Филип и Крошка Вилли утаивали от тебя самую разную информацию, когда договоренность была делиться всем.

– До встречи, Филип. И спасибо за копии.

– До встречи, Джейми.

Свидетельства о смерти были подписаны Бэбкоттом и Хоугом. Вскрытие подтвердило предположения о том, что смерть «была вызвана внутренним кровотечением из поврежденной артерии, которая прекратила свое нормальное функционирование; ее ослабленное состояние непосредственно связано с ранами, нанесенными во время неспровоцированного нападения на Токайдо».

Джейми кивнул. Врачи обошли саму причину, вызвавшую разрыв артерии. Нет смысла быть более обстоятельным, если только кто-то не потребует более обстоятельного ответа. Например, Тесс Струан, подумал он, чувствуя, как болезненно сжался желудок. Она непременно спросит, и что тогда скажет Хоуг? То же, что он сказал мне сегодня утром:

– В том состоянии, в каком был Малкольм, Джейми, такой разрыв могло вызвать любое из целой дюжины резких движений; например, он мог спать в неудобном положении, а потом резко повернуться, испуганный кошмаром, или даже просто напрягаться животом при запоре.

– Или особенно во время совокупления?

– Да, но это лишь одна из многих возможностей, почему вы спрашиваете?

– Ради Бога, вы же знаете Тесс Струан.

– Я не собираюсь обвинять Анжелику, если вы об этом просите. Чтобы заниматься любовью нужны двое, мы оба знаем, что он перевернул небо и землю, чтобы жениться на ней, и был безумно влюблен.

– Я ни о чем не прошу, док. Тесс все равно обвинит ее, что бы ни говорилось в свидетельстве.

– Я согласен, Джейми, но от меня она помощи не получит. Как и от Джорджа. То, что сильный спазм вызвал разрыв, а последовавший за ним глубокий сон скрыл это от них обоих, логично, но не доказуемо. Даже если бы это так и было, ее абсолютно не в чем винить, не в чем, черт подери…

Бедная Анжелика, ее все равно будут считать виноватой, как и меня. Только в моем случае это значения не имеет.

– Да? Войдите? О, хеллоу, Эдвард!

– У вас найдется секунда? – спросил Горнт.

– Конечно, входите. – Со вчерашнего дня их с Горнтом отношения переменились. Он настоял на том, чтобы отныне они называли друг друга по имени. Бог ты мой, думал он, как же я ошибался на его счет. – Присаживайтесь. Послушайте, я говорил это уже дюжину раз, но еще раз спасибо – вы действительно спасли мне жизнь.

– Не о чем говорить, я просто выполнял свой долг.

– Слава богу, что вы его выполнили. Что я могу сделать для вас?

– Ходят слухи, что вы отсылаете останки Малкольма в Гонконг, чтобы похоронить там, и я подумал, нельзя ли мне получить место на вашем корабле?

– Разумеется. – Джейми заколебался. – Чтобы встретиться с Тайлером Броком и Морганом?

Горнт улыбнулся.

– От правды не спрятаться, Джейми. Я возьму с собой результаты расследования, но мое дело рассказать им обо всем напрямую, глаза в глаза.

– Да, вы правы. – Печаль снова легла Джейми на сердце. – Мне жаль, что Малкольма нет в живых, чтобы он мог узнать, что вы сделали для меня, жаль, что он уже не сможет быть вашим другом, я знаю, он по-настоящему восхищался вами, жаль также, что вы работаете у них.

– После того как я увижусь с ними, я, вероятно, и не буду у них работать: они лишь одолжили меня у Ротвелла, так что это значения не имеет. После Гонконга я вернусь в Шанхай.

– Знаете, если я смогу вам чем-то помочь, я это сделаю.

– Вы мне ничем не обязаны, я лишь выполнял свой долг, но человеку всегда нужны настоящие друзья. Спасибо, если мне станет туго, я обращусь к вам. Значит, я могу рассчитывать на каюту на «Гарцующем Облаке»?

– Корабль отплывает завтра вечером.

– Я полагаю, миссис Струан будет сопровождать его? Трудно думать о нем, как о мертвом, не правда ли?

– Да. Доктор Хоуг говорит, что к тому времени она будет готова к путешествию.

– Какой удар судьбы. Ужасно. Благодарю вас. До встречи.

Джейми проводил его взглядом, испытывая странное беспокойство. Он, пожалуй, не смог бы облечь его в слова. Наверное, я просто настолько выбит из колеи, что мне теперь все и вся кажется странным. Боже мой, даже Хоуг вел себя как-то необычно, хотя разрази меня гром, если я могу объяснить, в чем именно это выражалось.

Он заставил себя поработать еще некоторое время, потом ему понадобились кое-какие документы со стола Малкольма, он поднялся, прошел по коридору к кабинету тайпэна и механически поднял руку, чтобы постучать. Помрачнев лицом, он опустил руку, открыл дверь и замер на пороге. В кресле Малкольма за его столом сидела Анжелика. На стуле перед ней расположился Небесный Наш Скай, говоривший:

– … насколько мне известно и… – Он обернулся.

– Здравствуйте, Джейми, – тихо произнесла Анжелика. Ее темное платье подчеркивало алебастровую белизну кожи, волосы были убраны наверх, открывая длинную шею, убраны небрежно, но именно в силу этой небрежности выглядели еще более привлекательно.

– Извините, я не ожидал… Доктор Хоуг сказал мне, чтобы я не беспокоил вас, пока вы сами меня не позовете. Как вы себя чувствуете?

– Это я попросила его об этом. Я… Я чувствую себя хорошо, благодарю вас. Было кое-что, с чем я хотела разобраться сегодня утром. Я с сожалением узнала о вашей… о том, как вам не повезло с Норбертом Грейфортом. Бедный Джейми, у вас такие страшные синяки, с вами все в порядке?

– Да, благодарю вас, – ответил Джейми, еще больше сбитый с толку. Ее голос звучал спокойно, слишком спокойно, и во всем ее облике читалось некое достоинство, которое он пока никак не мог определить. – Эдвард Горнт спас мне жизнь, вы слышали об этом?

– Да, он рассказал мне об этом несколько минут назад, то есть это не так, он только что приходил, чтобы передать свои соболезнования, и я встретилась с ним. Мистер Скай рассказал мне о его храбрости. И о дуэли.

– О. – Джейми захотелось тут же обругать Ская за то, что он сует свой нос куда не следует.

– Бедный Малкольм, – сказала она. – Я ужасно рада, что не знала об этой глупости. Если бы мне было о ней известно, я каким-нибудь образом остановила бы ее. Но Эдвард, какое счастье, что он там оказался, и какими ужасными, какими ужасными бывают некоторые люди.

– Да, но важнее всего сейчас это то, как вы действительно себя чувствуете?

– Не хорошо и не плохо. Я ничто и, ну, внутри меня пустота.

– Это верное слово, пустота. Я ощущаю то же самое. – Джейми посмотрел на Небесного Нашего, который вежливо и безразлично улыбнулся в ответ. Повисло гнетущее молчание. Испытывая неловкость, он понимал, что оба они ждут, когда он уйдет. – Я могу для вас что-нибудь сделать?

– В данный момент ничего, благодарю вас, Джейми.

Джейм в задумчивости кивнул.

– Мне нужны кое-какие бумаги.

– Пожалуйста, прошу вас. – Она откинулась на спинку высокого массивного кресла, в которое нависало над ней, как скала, сохраняя полное спокойствие и самообладание.

С тем же чувством неловкости он принялся рыться в переполненных подносах для входящих и исходящих документов, решил унести их с собой как есть и поставил один на другой.

– Если что-нибудь понадобится… только позовите.

– После того, как мы закончим с мистером Скаем, возможно, несколько минут с вами, если вы будете свободны.

– Конечно, в любое время. Просто позвоните в этот колокольчик.

– Джейми, вы, случайно, не получили уже свидетельство о смерти? – спросил Скай.

– Да, оно у меня.

– Могу я взглянуть на копию, пожалуйста?

Джейми удивленно посмотрел на него.

– С какой целью?

– Чтобы проверить его.

– Маль… мой муж прибег к услугам мистера Ская, я полагаю, вам известно об этом, Джейми? – произнесла Анжелика.

– Да, я знаю. – Джейми обратил внимание на то, как она поменяла «Малкольм» на «мой муж», видел, как одобрительно кивнул при этом Скай, и в голове у него прозвучал сигнал тревоги. – И что же?

– Когда я услышал об этой чудовищной новости, – гладко заговорил Скай, – я счел себя обязанным предложить свои услуги его вдове… – Он едва уловимо подчеркнул это слово, – … и они были милостиво приняты. Тайпэн попросил меня провести для него некоторые исследования, и я подумал, что миссис Струан, возможно, пожелает их продолжить.

– Хорошо. – Джейми вежливо кивнул и приготовился уйти.

– Свидетельство о смерти, Джейми?

– Каково будет ваше желание, Анжелика… миссис Струан?

– Мистер Скай теперь является моим поверенным, Джейми. Он разбирается в этих вещах, а я совсем нет, и он согласился действовать от моего имени, – четко произнесла она все тем же ровным голосом. – Я бы хотела, чтобы вы, пожалуйста, оказывали ему всяческое содействие.

– Конечно. Будьте добры следовать за мной, Небесный Наш. – Джейми вышел из кабинета, вернулся к себе и встал за столом, притворяясь, что ищет бумаги, которые для надежности убрал в ящик. – Вы не прикроете дверь, очень сквозит. – Маленький человечек подчинился. – Слушай, – сказал он, понизив голос, хотя в нем отчетливо слышалась угроза, – если ты будешь дурить ей голову, играть в грязные игры или тянуть с нее деньги, я своими руками выколочу из тебя все это дерьмо.

Маленький человечек подошел ближе, треснутые стеклышки его очков запотели.

– За всю свою жизнь я никогда не поступал так с клиентом, – сказал он, раздувшись, как кобра. – Несколько крупных счетов, да, но никогда ничего сверх того, что людям по карману. Ради всех святых, этой женщине нужна помощь. Я могу оказать ее, вы – нет.

– Могу и окажу, клянусь Богом.

– Я так не думаю! Малкольм сообщил мне, что другая миссис Струан, женщина из Гонконга, уволила вас, верно или нет? И верно или нет то, что и вы, и Малкольм неделями получали от нее злобные, даже угрожающие письма, свидетельствующие о маниакальном предубеждении против моего клиента и ее обручения и полные всевозможных безосновательных обвинений? Верно или нет, ради Христа Спасителя, что этой девушке нужны друзья.

– Я согласен, что ей нужны друзья, я не возражаю против того, чтобы вы были ее адвокатом, я просто хочу быть уверенным, что вы станете действовать как подобает.

– Черт возьми, за свою жизнь я никогда не обманул ни одного клиента. Джейми, я могу быть голодным адвокатом, но я хороший адвокат, и мы с вами на одной стороне. Ей нужны друзья, Малкольм любил ее, вы были ему другом, черт меня подери, он рассказал мне о письмах, за которые вы готовы были сунуть голову в петлю.

– Ладно, это де…

– Я не пытаюсь спорить с вами, Джейми, она мой клиент, и я клянусь, что сделаю для нее все, что смогу. Свидетельство о смерти, пожалуйста.

Кипя от возмущения, Джейми отомкнул ящик и протянул ему один экземпляр.

– Спасибо… а, три копии, да? Одна для вас, вторая поедет с телом и одна для нее – все как следует, хотя меня удивляет, что они соблаговолили-таки подумать о ней – оригинал отправится в Гонконг особым пакетом. – Небесный пробежал документ глазами. – Боже Всемогущий!

– Что там такое?

– Хоуг и Бэбкотт, – ответил он. – Они могут быть хорошими врачами, но как свидетели защиты они убийственны! Черт, меня следовало известить до того, как они составили это: любой дурак мог бы подсказать им более удачные формулировки!

– Какого дьявола, о чем ты разглагольствуешь?

– Об убийстве или по крайней мере об обвинении в убийстве.

– Ты сошел с ума!

– Оно было бы не первым для Тесс Струан, – прошипел человечек. – Помните боцмана? Все в Гонконге понимали, что это был несчастный случай, но его обвинили в убийстве, признали виновным в непреднамеренном убийстве и дали десять лет!

– Виновным его признал суд присяжных, а не Тесс Струан, и…

– Но именно она настаивала на вынесении обвинительного приговора! – резко парировал Скай, не повышая голоса. – И она будет добиваться этого же и здесь. Если это зачитать в суде, где будет слушаться уголовное или гражданское дело, барристер от противной стороны заявит, что он умер, когда трахался – прошу извинить мою вульгарность, – «а вторая участница этого акта присутствует здесь на скамье обвиняемых, дамы и господа присяжные заседатели, чей отец является преступником, скрывающимся от правосудия, чей дядя сидит во французской тюрьме, которая сама является искательницей приключений без гроша за душой. Эта развратница сознательно соблазнила этого несчастного молодого человека, не достигшего еще совершеннолетия, и заставила его жениться на себе, а затем, дамы и господа присяжные заседатели, с заранее обдуманным преступным намерением совратила его и погубила до срока – с заранее обдуманным преступным намерением, – прекрасно понимая, что его раны сделают за нее ее злое дело!» Верно или нет, черт подери?

Джейми опустился в кресло еще более бледный, чем раньше. Слова Хоуга тут же вспыхнули в его мозгу.

– Что вы намерены делать?

– Первым делом я попытаюсь добиться изменения формулировки. Не думаю, что это у меня получиться, но я обязан попытаться. У вас есть его завещание? Малкольма?

Джейми покачал головой.

– Он никогда ни упоминал при мне о завещании.

– Я сказал ему в первый его приход ко мне, что это важно, что ему непременно нужно составить завещание – это стандартное требование. Вы уверены?

– Я знаю, что у меня его нет, нет в нашем сейфе. – Джейми нахмурился. Стал бы Малкольм составлять его? Если бы я женился, я бы составил. Погодите синутку, я много лет был обручен с Морин и не составлял никакого завещания. Бог мой, интересно, как она, что она подумала обо мне, получив мое письмо. – Он никогда не упоминал при мне о завещании. Он говорил об этом с Анжеликой?

– Нет, это был первый вопрос, который я ей задал. Возможно, он составил завещание, не ставя вас в известность. У него был какой-нибудь сейф, некое особое место, где он хранил свои личные бумаги?

– Да нет, пожалуй, нет. Полагаю, такое место есть в Гонконге, здесь же только маленький сейф в его покоях.

– Пойдемте посмотрим. – Скай направился к двери.

– Погодите минутку, я не думаю, что мы можем это сделать.

Ответ прозвучал резко и официально:

– Миссис Анжелика Струан была его законной супругой и является его вдовой, а следовательно, его прямой наследницей и наследует все его состояние, если только иное не указано в завещании. Если никакого завещания нет, значит, она вступает во владение наследством, после того как будут выплачены наследственная пошлина и все предусмотренные законом сборы и налоги. Давайте заглянем в его сейф.

– Не думаю, что мы можем предполо…

– Сейчас, без всякого шума, и все останется между нами тремя как друзьями, или я сегодня же получу через сэра Уильяма судебное предписание секвестровать все, я повторяю, все его бумаги, и все бумаги компании в Иокогаме и Гонконге, для поиска завещания, на которое мой клиент имеет право. – Его взгляд был тверд. – Извиините, старина. Итак?

– Пойдемте спросим Анжелику. – Неуверенный в себе и понимающий, что он никогда не сможет позволить постороннему человеку рыться в документах и отчетах «Благородного Дома», Джейми последовал за Скаем назад в кабинет тайпэна. Черт возьми, почему я думаю о нем как о кабинете тайпэна, раздраженно подумал он. Наверное, потому что это и есть кабинет тайпэна. Кто теперь новый тайпэн? Господи, какая неразбериха!

Анжелика сидела там же, где они оставили ее. Она бесстрастно выслушала Ская.

– Вам ни к чему сопровождать нас, миссис Струан, поверьте, я все сделаю за вас.

– Благодарю вас, но мне хотелось бы присутствовать.

Они поднялись следом за ней по парадной лестнице. Скай был здесь в первый раз и старался не выдать благоговейного восхищения богатыми светильниками и дорогими маслами. Джейми открыл дверь в апартаменты тайпэна. Угли приятно потрескивали в камине. Большая кровать под балдахином ждала, застеленная. Чистый стол, ни одной бумаги. В ближнем углу комнаты сидела на корточках и бормотала что-то в отчаянии А Ток, казавшаяся теперь совсем крошечной, уродливой и древней. Она не обратила на них никакого внимания. Анжелика вздрогнула всем телом, потом проследовала за своими спутниками и села в высокое кресло Малкольма лицом к ним. Пристально наблюдая за ними.

Небольшой железный сейф в стене был спрятан под писаной маслом картиной, еще одним Аристотелем Квэнсом. Скай язвительно улыбнулся. На картине на фоне гонконгского пейзажа была изображена красивая юная китаянка, держащая на руках светловолосого, светлокожего ребенка с косичкой за спиной, мальчика. Он слышал об этой картине, но никогда не видел ее. Квэнс был деканом художников-летописцев Макао и раннего Гонконга, ирландцем, который прожил здесь много лет и умер несколько лет назад в Макао, где его и похоронили. Кроме этого, он был неуемным пьяницей, игроком и развратником, однако старым и преданным другом Дирка Струана. По слухам, изображенная на картине девушка была знаменитой Мэй-мэй, китайской любовницей Дирка, той самой, которая погибла вместе с ним во время тайфуна 1842 года, в его объятиях, а ребенок – их первым сыном.

Он искоса взглянул на Анжелику, которая безучастно наблюдала, как Джейми роется в связке ключей, и спросил себя, известно ли ей о евразийских родственниках Малкольма и о его дяде, компрадоре Гордоне Чене – сыне Дирка от другой любовницы, – который, если верить гонконгской молве, «знал секретов и имел золотых тэйлов больше, чем волосков на шкуре быка». Часы на каминной полке пробили три раза.

– У кого еще есть ключи, Джейми? – спросил Скай.

– Только у меня. У меня и у… у тайпэна.

– А где его?

– Не знаю. Полагаю, все еще у… на борту.

Дверца сейфа распахнулась. Несколько писем, на всех почерк Тесс Струан, кроме одного, которое писал Малкольм и, очевидно, не закончил, маленький мешочек из мягкой замши и бумажник. Бумажник содержал выцветший дагерротип его отца и матери, напряженно смотрящих в объектив, личную печать Малкольма, несколько расписок и перечень долгов и должников. Небесный Наш пролистал его.

– Вот здесь, Джейми, деньги, которые ему должны, может это оказаться игорными долгами?

– Представления не имею.

– Две тысячи четыреста двадцать гиней. Кругленькая сумма долга в распоряжении молодого человека. Вам случайно не знакомы какие-нибудь из этих имен?

– Только вот это. – Джейми посмотрел на него.

– Мадам Эмма Ришо? Пятьсот гиней.

– Это моя тетя, – сказала Анжелика. – Она и дядя Мишель, они воспитали меня, мистер Скай. Мама, вот как я звала ее, потому что она была мне как мать, а моя собственная мама умерла, когда я была совсем маленькой. Им нужна была помощь, и Маль… Малкольм был так добр, что послал им эти деньги. Я попросила его.

– Джейми, я бы хотел получить копию в виде списка, пожалуйста. – Адвокат говорил снова. – От вас требуется, чтобы вы хранили у себя оригиналы. – Он протянул руку к полудюжине писем, но Джейми опередил его:

– Я бы сказал, что это частная переписка.

– Частная для кого, Джейми?

– Для него.

– Я получу распоряжение суда ознакомиться с ними и сниму с них копии, если решу, что они представляют для нас ценность.

– Это вы, конечно, можете сделать, – процедил Джейми сквозь зубы, проклиная себя за то, что неосмотрительно выложил Скаю все про этот сейф, не посоветовавшись предварительно с сэром Уильямом.

– Можно мне просмотреть их, Джейми, пожалуйста? Полагаю, они относятся к имуществу моего мужа. Пока что его как будто так немного.

Ее голос звучал так мягко, так печально, ни намека на мольбу, что он вздохнул и сказал себе: парень, ты уже увяз настолько глубоко, что эти письма не имеют значения. Сэру Уильяму придется самому разбираться с юридической стороной. И тут, неожиданно для себя, он перенесся назад во вчерашний вечер: они втроем на причале, беззаботные, смеющиеся, уверенные в себе, все будущие грозовые тучи Гонконга кажутся такими далекими, он провожает их, они уезжают на катере, впереди их ждет первая брачная ночь, Малкольм говорит: «Спасибо, мой дорогой друг, прикрывай нам спину, нам понадобится прикрытие. Обещаешь?»

Он пообещал, поклялся сделать это, и точно так же оберегать Анжелику, пожелал им долгой и счастливой жизни и помахал рукой, последний из оставшихся на берегу. Как прав был Малкольм. Бедный Малкольм, неужели он предчувствовал беду?

– Пожалуйста, – мягко произнес он.

Не взглянув на письма, она положила их к себе на колени, снова сложила руки и замерла. Сквозняк шевелил выбившуюся прядь волос у виска. В остальном она была неподвижна как статуя.

Внимание Джейми привлекло звяканье монет. Скай открыл маленький мешочек. В нем оказались золотые гинеи Английского банка и банкноты. Он вслух пересчитал их. Глаза Анжелики все так же неотрывно смотрели в черный провал сейфа.

– Двести шестьдесят три гинеи. – Скай ссыпал их назад в замшевый мешочек. – Они должны немедленно перейти к миссис Струан – разумеется, она напишет вам расписку.

– Наверное, будет лучше всего, Небесный Наш, – сказал Джейми, – если мы, вы и я, отправимся повидать сэра Уильяма. Я никогда не занимался подобными вещами и не имею о них ни малейшего понятия… Анжелика, я надеюсь, вы понимаете меня, не так ли?

– Я тоже в них ничего не смыслю, Джейми, тоже плыву куда ветер гонит. Я знаю, что Малкольм был вашим другом, что вы были его другом, так же как являетесь и моим тоже. Он много раз говорил мне это. Пожалуйста, поступайте так, как считаете нужным.

– Мы пойдем к нему прямо сейчас, Джейми, – кивнул Скай, – чем скорее, тем лучше. Он может решить, кто является владельцем этих денег. Тем временем… – Он подошел к ней, чтобы передать ей мешочек, но она сказала: – Возьмите его с собой, возьмите все, и их тоже, – она протянула ему письма. – Оставьте мне только фотографию. Благодарю вас, мистер Скай. И спасибо вам, дорогой Джейми, я увижусь с вами, когда вы вернетесь.

Они подождали, пока она встанет, но она не шевельнулась.

– Вы ведь не собираетесь здесь оставаться, нет? Конечно же, нет? – встревоженно спросил Джейми, от этого веяло чем-то жутким.

– Наверное, я останусь. Я провела так много времени здесь, в этой комнате, что она… она мне сочувствует. Дверь в мои комнаты открыта, если я… если мне понадобится отдохнуть. Только, пожалуйста, заберите с собой А Ток, бедняжку, и скажите ей, пусть не приходит сюда больше. Несчастная женщина, ей нужна помощь. Попросите доктора Хоуга осмотреть ее.

– Вы хотите, чтобы мы закрыли дверь?

– Дверь? О, это не важно, да, если хотите.

Они сделали, как она просила, убедились, что А Ток передана с рук на руки Чену, который и сам еще не пришел в себя от горя и был весь в слезах, и вышли на Хай-стрит; оба почувствовали облегчение очутившись на свежем воздухе, но каждый был погружен в свои собственные мысли. Скай строил планы и просеивал зыбучие пески, лежавшие впереди; Джейми был пока не в состоянии планировать, его обычно столь быстрый ум пожирала боль случившейся трагедии и, он не мог понять почему, тревога за «Благородный Дом».

Что в ней появилось такое? – спрашивал он себя, не замечая ни улицы, ни порывистого ветра, ни прибоя, шуршащего галькой на берегу, ни запаха гниющих водорослей. Печаль идет ей. Может ли так быть, что…

Она теперь женщина! Вот в чем разница, в ней появились глубина и внутренняя сила, которых не было раньше. Она женщина, уже не девушка. Разразившаяся ли катастрофа тому причиной, или то, что она перестала быть девственницей – говорят, на этом переломе наступает, или должно наступать, загадочное, мистическое преображение. Или и то, и другое вместе, да еще, может быть, перст Господень, который помогает ей приспособиться?

– Черт, – невольно вырвалось у него в продолжение своих мыслей, – а что если она носит ребенка?

– Ради нее самой, я молю Бога, чтобы так оно и было, – заметил шагавший рядом человечек.

Когда они ушли, Анжелика закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Скоро она успокоилась, встала, заперла дверь на задвижку, потом открыла свою. Ее кровать была застелена, на туалетном столике стояли свежие цветы в вазе. Она вернулась в комнаты Малкольма, заперла дверь в свою спальню и села в его кресло.

Только тогда она посмотрела на фотографию – в первый раз она видела его родителей. На обороте стояла дата: 17 октября, 1861. Прошлый год. Кулум Струан казался гораздо старше своих сорока двух лет, Тесс не была ни молодой, ни старой, бледные глаза смотрели прямо на Анжелику, тонкая линия губ доминировала на лице.

В этом году Тесс исполнилось тридцать семь. Как буду выглядеть я, когда мне исполниться столько же – через девятнадцать лет, почти вдвое больше, чем мне сейчас? Появится ли у меня та же литая жесткость черт, которая кричит о браке без любви и непомерной тяжести семейных отношений – она ненавидит отца и братьев, они ненавидят ее, обе стороны пытаются разорить друг друга, – а ведь в ее случае все началось так романтично, побег и венчание в море, как у нас, но, о, Боже мой, с какой разницей.

Она подняла глаза на окно и на залив, полный кораблей: торговый пароход покидал порт – капитан и офицеры стояли на мостике, пакетбот со всех сторон окружали посыльные суда, она увидела катер Струанов и «Гарцующее Облако». Изящный корабль, которому не терпелось поднять якорь и поднять паруса, чтобы улететь, оседлав дикие ветра. Именно так Малкольм всегда говорил про их клиперы, подумала она, что клиперы летят, оседлав дикие ветра.

Она закрыла глаза, потерла их кулаками и посмотрела снова. Ошибки не было. Весь день ее глаза видели с неожиданной, поразительной ясностью и четкостью. Она заметила это, едва проснувшись сегодня утром, каждая деталь ее комнаты отчетливо представилась ей: занавеси, увядшие цветы в вазе, мухи кружат, их четыре. Через какие-то секунды раздался голос А Со: «Мисси? Знахарский врач хо-чит вас видеть, хейа?», словно слух ее тоже стал острее, и это звук шагов А Со мягко пробудил ее ото сна.

Что было еще более странным, так это пришедшая к ней вдруг ясность ума; вся тяжесть будто бы исчезла, не печаль, печаль оставалась, но с какой четкостью ее разум теперь рассматривал проблему за проблемой, без оцепенения, никогда не смешивая их, предлагая решения, ответы – и ни разу она не ощутила привычного страха, от которого начинало ныть сердце, даже намека на страх. Тревогу – да, по-другому, понятно, и быть не могло, но больше никакой тошнотворной паники и нерешительности.

Теперь она могла вспомнить тот день и ту ночь во всех подробностях, без давящей, нечеловеческой, омертвевшей незаполненности. Во мне умерла способность что-то чувствовать? Навсегда? Правда ли то, что сказал сегодня утром доктор Хоуг: «Не волнуйтесь, вы излечились от всех недугов. Покуда вы способны плакать время от времени и не бояться мысленно возвращаться назад, если того желает ваш разум, жизнь ваша будет прекрасна, день ото дня все лучше и лучше. У вас есть молодость и здоровье, вся жизнь впереди, открыта перед вами…»

Mon Dieu, какие банальности они вечно твердят, эти доктора. После Хоуга, Бэбкотт. Опять то же самое. Он был внимателен, высок и нежен – нежность, которая легко могла превратиться в страсть, позволь она это. Больше никакой страсти, подумала она, не раньше, чем я буду свободна. И в безопасности. Свободная и в безопасности.

Ее тело отдохнуло. Никакой слепящей боли в голове, совсем никакой, никаких пронзительных криков внутри. Она сразу же поняла, где она, кто она и почему была здесь, и почему одна, и что случилось. Пережила все снова, наблюдая себя в этом дневном кошмаре, чувствуя все, но как бы издалека, не участвуя в этом по-настоящему: она видела, как ее разбудил пронзительный вой Чена, с корнем выдрал ее изо сна, видела, как она в панике трясет Малкольма за плечо, пытаясь разбудить и его тоже, потом замечает кровь у себя на ногах, холодеет от страха при мысли, что порез был слишком глубоким, и тут же соображает, что это он, это его кровь и что он мертв, мертв, мертв.

Она выпрыгивает из постели нагой, не замечая этого, обезумев от ужаса и пронзительно крика, не веря своим глазам и ушам, молясь про себя, чтобы все это оказалось дурным сном, в каюту врываются другие люди, А Со, А Ток, кто-то прикрывает ее наготу, голоса, крики, вопли, вопросы, вопросы без конца, пока каюта не обрушилась на нее и она не провалилась в черную пустоту и ужас. Потом капитанский мостик, она мерзнет и горит огнем, и вопросы, и никаких ответов, ее рот на замке, голова объята пламенем, запах крови, вкус крови, кровь на ее бедрах, руках, в ее волосах, и бунтующий желудок.

А Со помогает ей сесть в ванну, вода прохладная, ее никак не нагреют достаточно, чтобы смыть его смерть, новый приступ рвоты, потом слепящий яд наполнил ее, увлек под воду, пока она не очнулась и не увидела себя орущей во весь голос на Хоуга, живое воплощение уродства, о, как он уродлив.

Дрожь пробежала по ее телу. Неужели я должна буду стать такой же, когда состарюсь? Во сколько лет наступает старость? Для некоторых довольно рано. Что именно она говорила Хоугу, она даже сейчас не могла вспомнить, помнила только, что яд вдруг хлынул из нее стремительным потоком и, когда он иссяк, пустоту заполнил глубокий, здоровый сон.

Мне есть за что благодарить Хоуга и ненавидеть Бэбкотта – это с его снотворного началось мое погружение в отчаяние. Мне больше не страшно, и я не чувствую в себе отчаяния, не знаю почему, но это так благодаря Малкольму, и Хоугу, и этому неопрятному маленькому адвокату, у которого так пахнет изо рта, и Андре. Андре по-прежнему мудр, он по-прежнему мое доверенное лицо и останется им, пока я буду платить. Да, он шантажист. Это не имеет значения. Чтобы помочь себе, он вынужден защищать меня, а потом… что ж, есть Бог на небесах, и жернова мельницы Господа мелют медленно, но мелют очень мелко.

Мне кажется, теперь я могу справиться со своей жизнью, если буду осторожна.

Пресвятая Дева, мы так давно договорились, что я сама должна помогать себе и не могу зависеть от одного или нескольких мужчин, как мои остальные несчастные сестры. Я знаю, что я грешница. Малкольм был по-настоящему единственным человеком из всех, кого я встречала, кто был мне действительно нужен, кого я любила и за кого по-настоящему хотела выйти замуж, любила так, как только может любить глупенькая девочка-подросток. Правда ли, что первая любовь – это истинная любовь? Или любовь это зрелое чувство, доступное лишь взрослым? Я теперь взрослая. Была ли моя любовь к Малкольму взрослой? Я думаю да, я так надеюсь, что да.

Но мой дорогой мертв. Я принимаю это. И что теперь?

Тесс? Гонконг? Андре? Горнт? Дом? Тесс?

Все по порядку.

Сначала мой любимый должен упокоиться с миром. Как подобает.

Сейф был ей хорошо виден, дверца его была закрыта, но не заперта. Она встала, подошла и открыла ее настежь. Вытянув руку, она коснулась маленькой, скрытой выемки в глубине сейфа. Часть левой стенки отошла в сторону. В открывшейся полости лежали еще бумаги, другая личная печать, еще один мешочек с монетами и банкнотами. Бутылочка с его лекарством. Маленькая коробочка.

Неделю назад Малкольм с улыбкой показал ей это тайное углубление.

– Прятать мне пока особенно нечего, все важные бумаги в Гонконге у матери, записи о том, каким должен быть тайпэн, копия завещания отца, завещание матери и так далее, печать тайпэна. Это, – он пожал плечами, глаза его сияли, – это для разных пустяков и тайных подарков, которые я, возможно, буду делать тебе, если ты будешь очень хорошей девочкой и станешь любить меня до беспамятства…

Она открыла коробочку. Золотое кольцо с рубинами. Не слишком ценное, но достаточно дорогое. Бумаги были деловыми документами, в которых она ничего не понимала, столбцы цифр.

И никакого завещания.

Черт, подумала она про себя без всякой злости. Это значительно бы все упростило для меня в будущем. Андре особенно подчеркнул это.

Сегодня утром Варгаш пригласил его к ней по ее просьбе; она выбрала его имя из списка тех, кто заходил и оставил свои визитные карточки.

– Мсье Варгаш, сначала моего портного, я должна срочно заказать траурные одежды, после него мсье Андре, потом – мистера Ская… не нужно беспокоить мистера Макфэя, пока я не пошлю за ним. Для всех остальных я отдыхаю, и, мсье, – добавила она на всякий случай, – пожалуйста, отнеситесь ко всему этому со всей осмотрительностью и скромностью, какой, как говорил мне муж, вы обладаете. Я приму каждого в кабинете тайпэна.

Она заметила, как сверкнули глаза Варгаша при этом слове, но он промолчал, поэтому ей не понадобилось проявлять твердость. Кабинет был выбран после тщательных раздумий, и когда старый портной вошел вместе с Варгашем, она сказала:

– Пожалуйста, спросите его, сколько времени займет изготовление траурного платья, черного, такого, как это. – Она была в темно синем платье с длинными рукавами и высоким воротом.

– Он говорит, три дня. Траурное, сеньора? Цвет траура в Китае белый.

– Я хочу, чтобы оно было черное. Из шелка. И готово завтра.

– Через три дня.

– Если он возьмет мое другое платье, бледно-голубое, то, которое он сшил для меня, и покрасит его в черный цвет, сколько это займет?

– Он говорит, два дня.

– Скажите ему, вдове тайпэна «Благородного Дома» требуется такое черное платье завтра. Завтра утром.

Старый китаец вздохнул, поклонился и вышел. Затем Варгаш объявил о приходе Андре Понсена.

– Здравствуйте, Андре.

– Здравствуйте. Я никогда не видел вас более прекрасной.

Это было сказано искренне, не как комплимент.

– Мне нужен совет, скорый, тайный. Мы должны действовать очень быстро, очень разумно. Мой брак законен, да?

– Мы так полагаем, что да, согласно британским морским законам. Мы не уверены насчет французского закона. И то и другое – серые области.

– Я не понимаю.

– Могут быть оспорены. Если возникнет разногласие между французскими и английскими законниками, британский закон останется главенствующим. Тот факт, что он несовершеннолетний, – как вы оба, по сути, но в данном случае определяющую роль играет он, прошу прощения, – и его неподчинение письменным требованиям своего законного опекуна означает, что правомочность брачной церемонии, вероятно, будет оспорена.

– Где? Здесь? Кем?

– Тесс Струан. Кем же еще? – произнес он с издевкой.

– Смерть Малкольма для вас не имеет никакого значения, не так ли?

– Как раз наоборот, она безмерно усложнила мою жизнь, мадам, – добавил он, впервые назвав ее так. – Это серьезное осложнение для нас обоих.

Она решила принять его, сидя за рабочим столом Малкольма и в его кабинете, потому что ее будущее было поставлено на карту и она должна была иметь в своем распоряжении всю дьявольскую хитрость этого человека, и еще много сверх того. В своей комнате она была бы менее уверена в себе, хотя обычно в будуаре она чувствовала себя уверенней всего. Не поэтому ли мужчины имеют кабинеты, а мы ограничены кушеткой и женственным интерьером полуспальни?

– Как можно опять все упростить, Андре?

– С первым осложнением вы уже справились.

Когда она в горе спешила укрыться в миссии, он перехватил ее и почти волоком втащил к себе в кабинет, набросившись на нее с проклятиями, едва была закрыта дверь, зло тряся ее и говоря: «Ты что, с ума сошла, сука бестолковая? Возвращайся в его дом, оставайся там и не смей трогаться с места, тебе нельзя прятаться здесь или ты погубишь себя! Возвращайся туда, дура, мы встретимся позже и поговорим, только, ради Христа, ничего не подписывай и ни на что не соглашайся, ну, шевелись, убирайся отсюда!»

– Вы были совершенно правы, Андре, – сказала она, не сердясь на него за грубость и жестокость, прекрасно все понимая. – Спасибо, что вы сказали мне все так, чтобы это дошло до меня, пробилось через мою боль. Это было первое. Что дальше?

Морщины на его лбу стали глубже. Это была новая Анжелика, неизвестная ее сторона и неожиданная. Раньше он дважды видел такую перемену в мужчинах, ни разу в женщине. Оба были вражескими шпионами, которых отпустили после страшнейших пыток. В качестве объяснения врачи могли предложить только одно: эти люди перестали бояться, бояться новых пыток, бояться смерти. Их подтащили к самому краю, и они выжили, и были теперь убеждены, вне всяких сомнений, что выживут снова, что бы с ними ни делали, или умрут, а это уже не имело значения. Врачи сказали, что сама смерть перестала иметь значение до того дня, отделенного от них неделями, месяцами или годами, когда первобытный ужас снова поднимет в их душе свою мерзкую голову, как это обязательно должно было произойти.

Бедная Анжелика, она сидит передо мной такая уверенная, такая величественная. Настанет день, когда все это выплеснется наружу, разорвет тебя на куски. Справишься ли ты с этим или окончишь свои дни в сумасшедшем доме?

Сам он раньше готов был поспорить, что столько бед окажутся непомерным бременем для такой юной девушки: побег отца, похищение приданого, изнасилование и беременность, убийство насильника у нее под окном и вот теперь еще одна ужасная смерть, о которой он и все Поселение знало в самых ярких подробностях. Он и Сератар тогда ожидали, что ее рассудок помутится, по крайней мере на несколько месяцев, до сих пор ждали, когда это произойдет, так и не поверив Хоугу, которого подробнейшим образом расспросили обо всем.

Если Хоуг способен сотворить это чудо, со злостью подумал он, почему врачи не могут вылечить эту растреклятую английскую болезнь? Это несправделиво.

– Жизнь несправедлива, не так ли?

– Да, – кивнула она. – Совсем несправедлива.

– Он оставил завещание, указав в нем вас как свою наследницу?

– Я не знаю. Малкольм никогда не упоминал о завещании.

– Анжелика, в будущем, говоря о нем, называйте его своим мужем, а себя – его вдовой.

– Зачем?

– Чтобы установить, помочь установить свое право на его имущество. – Он увидел, как она кивнула, поражаясь ее самообладанию. Не воля ли это Господа, что она имеет силы казаться такой спокойной?

– Если никакого завещания нет, это что-нибудь меняет?

– Мы пытаемся выяснить это. Было бы лучше всего, если бы имелось такое, которое назначает вас наследницей. Это было бы лучше всего. Далее, вы должны вернуться с… с его останками в Гонконг. Будьте готовы к тому, что его мать поведет себя враждебно – на людях старайтесь быть с ней дружелюбной. Вы должны присутствовать на похоронах, разумеется, в соответствующем облачении. – Здесь он добавил: – Возможно, Анри мог бы дать вам письмо к нашему послу, вы уже знакомы с ним?

– Да. Мсье де Жеруар. Анри «мог бы»? Что за письмо он мог бы написать для меня?

– Если бы Анри удалось убедить, по его настоятельной рекомендации вы могли бы быть отданы под защиту Жеруара как подопечная государства. По моему глубокому убеждению, вы являетесь законной вдовой покойного тайпэна, Малкольма Струана. Если Анри уверенно поддержит нас, это могло бы стать государственной политикой.

– Значит, мне нужна серьезная поддержка?

– Я в этом уверен. Анри – нет.

Она вздохнула. Она и сама пришла к тому же выводу. Но государственная политика? Это была новая идея, возможность, которую она не учитывала. Государственная политика означала бы защиту Франции. Это стоило чего угодно – нет, не чего угодно.

– Что я могла бы сделать, чтобы уговорить Анри?

– Я мог бы сделать это для вас, – ответил он. – Я бы попытался.

– Тогда, пожалуйста, приступайте немедленно. Сегодня вечером вы мне скажете, что я могу сделать взамен. Время перед обедом вас устроит или завтра утром – когда хотите.

Говорить больше было не о чем. Завтрашний день подошел бы лучше, сказал ей Андре и откланялся; и перед тем как принять следующего гостя, мистера Ская, она откинулась на спинку кресла и улыбнулась в потолок, гадая, какова будет цена.

Подопечная французского государства? Ей понравилось, как это звучит, ибо она понимала, что ей понадобится вся помощь, какую она сможет отыскать, чтобы вступить в сражение с великаншей-людоедом из Гонконга…

И сейчас, свернувшись калачиком в другом кресле Малкольма, в апартаментах тайпэна наверху, заперев дверь изнутри, она почувствовала, что это идея нравится ей еще больше, и снова стала гадать о цене. Это будет стоить дорого. Этих золотых монет, о которых никто не знает, будет достаточно для начала, потом рубиновый перстень, теперь у меня есть печать, печать Малкольма.

Она положила все на место и заперла тайник.

Удовлетворенная прогрессом, достигнутым в первый день ее новой жизни, она закрыла глаза и уснула без сновидений. Разбудил ее стук в дверь. Часы показывали почти половину пятого.

– Пожалуйста, кто это?

– Джейми, Анжелика.

Волна радостного ожидания окатила ее. Оставайся спокойной, предостерегла она себя, отпирая дверь, лед, на который ты ступила, очень тонок, а черная вода под ним сулит смерть.

– Хеллоу, Джейми, дорогой, входите, прошу вас. – Она снова опустилась в кресло мужа, показав ему на кресло напротив, в котором всегда сидела сама. Эта перемена доставила ей удовольствие. – Вы выглядите таким измученным, таким печальным.

– Я все никак не могу свыкнуться с мыслью о его смерти и, ну, со всеми переменами, Анжелика.

– Да. Это очень трудно.

– Вы тоже изменились. Позвольте… позвольте мне сказать, какая вы удивительная, такая сильная и, ну, вы знаете.

– В том-то вся и проблема, Джейми, что не знаю. Я знаю лишь то, что случилось, и могу принять это, приняла это. Мои слезы… мне кажется, я, наверное, выплакала все слезы, отпущенные мне в этой жизни. Поэтому пока что никаких слез. Вы виделись с сэром Уильямом?

– Да. Скай сказал, что вернется сюда около шести, если это удобно. – Он видел, как она рассеянно кивнула.

– Он ведь вам не нравится, Джейми, правда?

– Мне вообще не нравятся адвокаты, их появление всегда предвещает неприятности, хотя он не плохой человек. Я думаю, он вам вполне подойдет. Если почувствуете тревогу, сообщите мне немедленно. Маль… Малкольму он нравился, и вам нужен кто-то, кто будет вас представлять.

– Мне и самой трудно произносить его имя, Джейми, и говорить «муж» ничуть не легче. Даже труднее. Не нужно стесняться.

Джейми уныло кивнул и достал письма.

– Сэр Уильям сказал, что эти письма являются частью его имущества, как и деньги. Он не смог вынести определения по юридической стороне – он напишет со срочной почтой генеральному стряпчему Гонконга, – но сказал, что не видит причин, почему бы не передать вам эти письма, если вы пообещаете не уничтожать их. Что же до соверенов, оставьте их себе – я сказал ему, что, по-моему, у вас сейчас нет своих денег, – но он просит, пожалуйста, напишите ему расписку на эту сумму.

– Все что угодно. Он прочел их?

– Нет, их никто не читал. – Секунду помедлив, он положил их на каминную полку. – Есть еще пара вещей, мы договорились еще кое о чем – вы хотели бы услышать о них сейчас или… я вполне могу вернуться позже.

– Нет, я чувствую себя хорошо. О чем вы договорились, Джейми?

Он сделал глубокий вдох: все его существо восставало против того, что ему приходится говорить ей все это, но это был его долг.

– Посоветовавшись с сэром Уильямом, Бэбкоттом и Хоугом, мы отдали распоряжения завтра отправить тело назад в Гонконг, где оно будет похоронено; мы все согласились – таково наше общее мнение, – что это наилучшее решение. Все возможное будет сделано, уже делается, чтобы облегчить вам это путешествие и, насколько это возможно, помочь его вынести. Доктор Хоуг отправится с вами, он проследит, чтобы вы были в хороших руках. – Улыбка Джейми была пустой, его лицо – отражением несчастья. – Не могу даже высказать, как мне горько из-за всего этого. А Со со временем займется укладкой ваших вещей, Чен поможет, если будет нужно, и упакует все, что должно отправиться с кораблем, который отплывает с вечерним отливом. Тем временем, если вам что-нибудь понадобится, скажите только слово.

Он увидел, как ее взгляд опустился на руки, тонкие пальцы вертели печатку Малкольма на безымянном пальце. Бедная Анжелика, у нее нет даже нормального обручального кольца.

– Что ж, вот и все пока… Хотите, я составлю вам компанию сегодня за ужином?

– Благодарю вас, но нет, я поем здесь, или в столовой, или у себя, однако, пожалуйста, присядьте. Прошу прощения, но мы еще не закончили. Моего мужа не повезут обратно в Гонконг, чтобы похоронить там. Он будет похоронен здесь. Ни мой муж, ни я никогда больше не поднимемся на борт «Гарцующего Облака».

Она видела его взгляд, но это не отвлекло ее от принятого утром решения: столкновение должно произойти при первом же упоминании об их распоряжениях.

– Вы хотели бы получить от меня распоряжения насчет похорон сейчас или предпочли бы выслушать их позже?

– Но все уже сделано, – возразил он, – распоряжения уже отданы. Так лучше всего, мы все посчитали, что так будет лучше всего, и мы… мы знаем, что так будет лучше для вас и для всех. Миссис Струан, без сомнения, отнесется к этому с одобрением и, конечно же, захочет, чтобы его похоронили дома, в Гонко…

– Миссис Струан? Я миссис Струан. Вы имеете в виду другую миссис Струан, Тесс Струан, другую миссис Струан? – Она говорила совершенно бесстрастно. – Ее слово не является решающим в данном вопросе. Я его вдова и стою в этом выше его матери.

– Бог мой, Анжелика, только потому, что Скай считает, будто вы…

– Это не имеет никакого отношения к мистеру Скаю, Джейми, он не предлагал этого, и я не консультировалась с ним. Пока. Но я знаю свои права, и желания своего мужа, и они будут выполнены.

– Но… но… – Джейми был настолько потрясен, что никак не мог выговорить слова; потом они хлынули потоком: – но вы не можете отменить то, что сэр Уильям и… и док Хоуг, и Бэбкотт, и я считаем наилучшим для вас и для него, что, как мы уверены, лучше и для вас, и для всех. Вы переутомились. Анжелика. Это лучшее решение, Анжелика, действительно лучшее.

– Переутомилась? Я? Какой вы глупый, Джейми. – Она позволила себе едва заметную, холодную как лед улыбку. – Я вовсе не переутомилась. Я просто собираюсь выполнить желания моего мужа.

– Но все готово, «Гарцующее Облако» готово к отплытию, и… все готово.

– Я рада, что клипер готов. Обязательно отправьте корабль прямо сейчас, его мать должна услышать ужасную весть как можно скорее – вам следует сделать это самому, Джейми, отправляйтесь с «Гарцующим Облаком», вы здесь старший, это надлежит сделать вам. Умоляю вас, не дожидайтесь завтрашнего дня, отправляйтесь сегодня же вечером, вы сможете сообщить ей это ужасное известие, тогда ей будет не так больно. Вы должны.

– Конечно, я так и сделаю, если в этом будет необходимость, – ответил он, содрогаясь от этой мысли. – Но, Анжелика, это же смешно, вы не можете говорить серьезно, вы должны понимать, что так будет лучше всего! Боже Милостивый, Анжелика, вы должны понять, что это…

– Лучше для вас и для других, возможно, но не для моего мужа и потому не для меня. Он имеет право быть похороненным так, как он…

– Вы должны позволить нам сделать так, как будет лучше всего, его тело от…

– Тело моего мужа не вернется, не вернется! на этот корабль, как и я тоже, – тихо произнесла она. – Скажите мне, старый друг, если бы я отправилась на нем, как вы предлагаете, где бы я жила на борту? В главной каюте?

Он потрясенно уставился на нее, эта проблема не приходила ему в голову.

– Нет, конечно же, нет, – быстро ответил он, – разумеется, вы сами бы выбрали себе лучшую каюту. Я гарантирую, что все бу…

– Я гарантирую, что все до последней мелочи будет сделано так, как пожелал мой муж.

Джейми вытер лоб, голова его работала как никогда раньше; он чувствовал легкую дурноту и был сбит с толку, тогда как было очевидно, что она полностью владела собой. Неожиданная мысль.

– Возможно, вы правы. «Гарцующее Облако» – плохой выбор, возможно. Мы зафрахтуем другое судно… погодите-ка, пакетбот должен отплыть послезавтра, мы закажем на нем место для вас, Хоуга и… и для него, а я уговорю капитана отплыть раньше. Завтра. Это разрешит все проблемы, верно?

– Нет. – Она устало вздохнула. – Извините, Джейми, нет. – Теперь в ее голосе появилась чуть уловимая резкость, которая, впрочем, отчетливо слышалась. – Пожалуйста, поймите меня, нет. Нет! Он будет похоронен здесь, как пожелал бы сам. Послезавтра.

– Вы не можете. Миссис Струан… то есть Тесс Струан необходимо дать время. Мы пошлем «Гарцующее Облако» за ней, она захочет присутствовать на похоронах, должна присутствовать.

– Вы можете делать что хотите, но мой муж будет похоронен послезавтра так, как он бы пожелал – я не думаю, что за этот срок можно успеть сделать то, что вы предлагаете. Я не собираюсь спорить с вами. Извините, старый друг, но это вы переутомились, и я прекрасно могу вас понять. Пожалуйста, попросите сэра Уильяма и мистера Ская зайти ко мне сейчас, как можно скорее, и я улажу это дело официально.

– Ради Создателя, семейный склеп находится в Счастливой Долине, там похоронены его дед, отец, братья и сестры.

– Джейми, я устала повторять: пожалуйста, пригласите сэра Уильяма и мистера Ская прийти сюда как можно скорее. Вместе.

Он не знал, что ему делать, поэтому беспомощно пожал плечами и вышел.

Несколько минут она сидела неподвижно и глубоко дышала. Получилось не так плохо, подумала она, потом потянулась, встала и прошла в свою комнату. Там она выбрала чистое платье, строгое, темно-серое, и положила его на кровать. Ветер загремел оконными рамами, но она не почувствовала холода. Зеркало манило ее к себе. Она рассмотрела свое отражение. Критично. Без улыбки. То, что она увидела, доставило ей удовольствие. И та новая Анжелика, какой она стала, тоже понравилась ей. Это было похоже на примерку нового платья – нет, новой кожи.

– Надеюсь, это не износится, – сказала она своему отражению. – Мы должны много трудиться, чтобы это не износилось. Эта я лучше, чем та, другая.

Затем она взяла первое из писем, писем Тесс Струан. Его письмо она хотела оставить напоследок.

* * *

Лицо сэра Уильяма было каменным. Как и лицо Джейми. Доктора Хоуг и Бэбкотт хмурились. Глаза Небесного Нашего ошеломленно посверкивали. Все они сидели в креслах перед рабочим столом Малкольма. Она смотрела на них из его высокого кресла, крошечная, но прочно обосновавшаяся в нем. Платье более темного цвета, чем раньше, рукава в три четверти, квадратный вырез шеи, спина прямая, прическа безупречна. Без косметики и непостижимо величественная.

– Послезавтра? – переспросил сэр Уильям.

– Да, пожалуйста, – ответила она. – Моего мужа не следует выставлять надолго для того, чтобы люди могли отдать ему последнюю дань уважения, если они пожелают это сделать. Разве три дня не обычный срок, доктор?

– Как правило, да, Анжелика, – сказал Хоуг. – Но мы уже позаботились о том, чтобы сохранить тело на пути домой. Все будет хорошо, вам не о чем беспокоиться. – Он добавил мягко: – Ему действительно следует быть похороненным там, поверьте. Мы все так считаем.

– Вы набальзамировали его? Так скоро?

Оба врача неуютно пошевелились. Хоуг ответил:

– Нет, обычно это не применяется. Используется… э-э, используется лед, чтобы обеспечить сохран…

– Вам бы пришлось по сердцу быть упакованным в лед и отправленным в Гонконг, как баранья туша из Австралии?

Напряженность в комнате нарастала, мужчины испытывали невообразимое чувство неловкости. Ее голос оставался тихим, твердым и дружелюбным, что еще больше бесило их. Кроме Ская, в глазах которого она вырастала в фигуру совершенно иной величины.

– Дело не в этом, мадам, – возразил сэр Уильям. – Ради его блага и блага семьи мы считаем разумным провести похороны дома.

– Он ведь восхищался своим дедом, тайпэном, не так ли?

– Совершенно справедливо, – ответил сэр Уильям. Он вдруг расслабился, и все его тревоги исчезли, потому что теперь у него был ответ на эту головоломку, что бы они ни говорила. – Это всем известно. Почему вы спрашиваете?

– Много раз и в разных выражениях Малкольм говорил, что хотел быть похожим на него, хотел, чтобы его так же помнили, как деда, и так же похоронили. И именно так все и будет.

– Очень верно и разумно. – Сэр Уильям сухо добавил: – Его дед покоится в семейном склепе на кладбище в Счастливой Долине. – Он добавил мягко: – Анжелика, я согласен, что и для него должно быть сделано то же самое. Теперь я пони…

– Но Дирк Струан не был похоронен в Гонконге, – сказала она, заставив их всех вздрогнуть от удивления. – О, я знаю, что его имя выгравированно на камне, но похоронен он в море. Мой муж будет похоронен в море тем же способом.

– Простите, Анжелика, но вы ошибаетесь, – вмешался Джейми. – Я был там, я тогда только что получил место в торговом доме Струанов, новичок в китайской торговле, недавно прибывший из Англии, и присутствовал на похоронах. Это было грандиозное событие, весь Гонконг собрался там. Было даже огромное похоронное шествие в Китайском городе, организованное отдельно Гордоном Ченом.

– Простите, Джейми, но вы ошибаетесь. В склеп был помещен пустой гроб, его похоронили в море вместе с его любовницей, Мэй-мэй, в международных водах на удалении от Гонконга. – Она почувствовала, как слезы подступили к глазам. Никаких слез, приказала она себе, пока рано. – Он был похоронен в море. Это был христианский обряд, свершенный по всем правилам, как он того желал, а свидетелями были Кулум и Тесс Струан, Гордон Чен и Аристотель Квэнс.

– Это невозможно, – произнес Джейми.

– О нет, это возможно, и именно это и произошло. Отцы вашей Церкви отказались дать свое разрешение на то, чтобы их погребли вместе, отказали им в христианских похоронах в освященной земле Счастливой Долины.

– Но, Анжелика, я видел похороны. Он был похоронен там, я не знаю, где похоронили Мэй-мэй, но я согласен: ее с ним не было.

– Вы видели представление, Джейми, гроб был пуст.

– Это чепуха, – сказал сэр Уильям.

– Отцы церкви были непреклонны в отношении совместного погребения, – продолжала она, словно не слышала его. – Это было нечто неслыханное. У них и в прошлом имелось много поводов негодовать на Дирка Струана, как вам хорошо известно, сэр Уильям, но это было уже слишком. В своем завещании, части его Завета, который передается от тайпэна к тайпэну, он написал за две недели до смерти, что если он и Мэй-мэй умрут вместе, их должно похоронить вместе, что он намеревался жениться на ней и…

– Он своей рукой написал это? Он собирался жениться на ней? – выпалил сэр Уильям. Остальные были поражены не меньше его, ибо даже сегодня брак с китаянкой был немыслим – остракизм был бы пожизненным, даже для Дирка Струана. – Он действительно написал такое?

– Да, – ответила она, заметив, что из всех них один Хоуг не разделял ужаса сэра Уильяма.

Англичане, все британцы, во многом такие ужасные люди, думала она. Такие лицемеры, слепые, бескультурные фанатики, и так непохожи на нас, только одно и знают, что противиться всеми силами браку протестанта с католичкой, не говоря уже об их отвращении к смешанным бракам с народами их империй.

Зачем видеть в смешанном браке гнуснейший грех, хотелось закричать ей, когда каждый из вас открыто имеет туземных любовниц и детей от них, какое лицемерие! Мы никогда не были такими в нашим французских колониях или в империи. Если француз женится на местной женщине, она становится не только его женой, но и французской подданной, и в полной мере пользуется защитой французского закона. Мы даже поощряем смешанные браки, и правильно делаем. Мужчина есть мужчина, а женщина – женщина, какого бы цвета ни была у них кожа, но только не для вас. Да охранит меня Господь от того, чтобы стать англичанкой, благодарение Богу, я никогда не смогу отказаться от своего французского гражданства, за кого бы я ни вышла замуж…

Что это я говорю, вздрогнув, подумала она, с усилием приходя в себя и возвращаясь сознанием в эту комнату и к врагам своего мужа. Потом у меня будет достаточно времени для такой роскоши.

– Я нахожу некоторые из британских представлений трудными для понимания, сэр Уильям, относительно смешанных браков, но, с другой стороны, я француженка. Если оставить это, похороны деда моего мужа зашли в тупик: ваша Церковь пришла в негодование и ни за что не соглашалась на совместное погребение. Новый же тайпэн, его сын Кулум, настаивал на нем – ни о чем ином, кроме христианского погребения по всем правилам, для Дирка Струана нельзя было даже подумать. Для Кулума это имело большее значение, чем для Тесс, которую очень тревожили посмертные желания Дирка Струана и его пренебрежение всеми условностями, составлявшими основу основ ее веры. Ее отец, Тайлер Брок, теперь самый могущественный негоциант на острове, яростно выступал против, как и мать Тесс, большинство торговцев – тоже, по крайней мере, публично, в душе они могли чувствовать иное. Губернатор занял сторону Церкви.

– И совершенно справедливо, – тихо проговорил сэр Уильям.

– Да, – кивнула она. – Если бы Гонконг был католическим, моя Церковь была бы столь же враждебно настроена. Таким образом, колонии угрожал скандал, а это при том, что весь Гонконг лежал в руинах после тайфуна и льда нигде было не раздобыть, – язвительно добавила она.

Все опять заерзали в креслах, кроме Ская, который, сгорбившись, сидел в своем с той же чуть заметной улыбкой.

Бэбкотт мягко заметил:

– Это нормальная, правильная медицинская процедура для важных особ в подобных обстоятельствах, Анжелика. Ваш муж был и остается для нас важным. Вы должны верить этому.

– Я верю. – Она отвела глаза от него и, как и раньше, обратилась к сэру Уильяму, продолжая тем же размеренным тоном: – Чтобы выйти из тупика, был придуман компромисс. Этот компромисс подготовили Аристотель Квэнс и Гордон Чен, он был устным, ни слова не было записано. Без шума – следовало бы сказать «тайно», потому что именно так все и было обставлено, тела доставили на «Китайское Облако». Англиканская церемония была проведена военным капелланом и капитаном Орловым. Это были настоящие христианские похороны. Дирк Струан и его любовница, Мэй-мэй Шень, были похоронены вместе, как он и желал.

– Если это было такой тайной, откуда вы знаете, что это правда?

– Это было занесено в корабельный журнал, сэр Уильям, который немедленно поместили в личный сейф тайпэна, а все свидетели, Кулум и Тесс Струан, Аристотель Квэнс и Гордон Чен, и, разумеется, минимум команды, имевшийся на борту, дали священную клятву хранить молчание. Капеллан, имени его я не знаю, незамедлительно был отослан назад в Англию. Другие похороны прошли со всей пышностью, приличествовавшей Тайпэну «Благородного Дома».

Комната погрузилась в молчание, нарушавшееся лишь вздохами ветра за окном – день снаружи был ясный. Сэр Уильям спросил:

– Вы видели этот журнал?

– Нет, и я не говорила с… с его матерью об этом.

– Тесс Струан могла бы подтвердить это или Гордон Чен, если бы они согласились нарушить данную ими клятву и если бы захотели.

Скай выпрямился в своем кресле.

– Сегодня утром миссис Струан спросила меня, правдива ли эта история, которую ей поведал ее покойный супруг. По счастью, я оказался в состоянии подтвердить некоторые детали.

– И вы знаете, что это правда?

– Я случайно встретился с одним членом команды, который менее остальных был склонен хранить тайну. Это матрос, Хеннери Фэрчайлд, – я не имею представления, жив он еще или умер, но когда я впервые прибыл в Гонконг, сэр Уильям, я особенно позаботился о том, чтобы узнать все, что только было возможно, о «Благородном Доме», Броках, Квэнсе, о том, как был основан Гонконг, и о… о различных правонарушениях, имевших место в высших сферах.

Сэр Уильям кивнул с кислой миной, находя его гнилые зубы и дурной запах изо рта еще более отвратительными, чем обычно. Он знал о некоторых грязных скандалах, скрытых от общественности, которые предшествовали его появлению здесь.

– Это показания с чужих слов.

– Они не имели бы большого веса в суде, сэр Уильям. Но это правда.

Как быть? – спрашивал себя министр. Я обязан принять правильное решение, клянусь Господом. Суд Париса? Нет, все это тайфун в винном бокале.

– Очень хорошо, мадам, мы обязательно должны уважать его желания. Джейми, немедленно отошлите тело в Гонконг для погребения в море, немедленно, – сухо распорядился он и подумал: как только оно окажется там, Тесс Струан может сколько угодно напускаться на Анжелику Струан, и черт меня побери, если я намерен встревать между ними. Какой бес вселился в Анжелику, никогда не видел такой перемены в человеке! – Вполне понимаю, что отправляться с «Гарцующим Облаком» вам не следует. Мы пошлем пакетбот.

– Благодарю вас, – спокойно произнесла Анжелика, – но нет, сэр Уильям. Мой покойный муж не будет отослан как туша, на льду, в Гонконг. Не будет.

– Клянусь Богом, мадам, если я отдам такой приказ, это произойдет.

– Верно, если вы отдадите такой приказ. Но, сэр Уильям… – она взглянула на Ская, – что говорит на сей счет закон?

– По закону, желания мужа, поддержанные его вдовой, будут иметь приоритет.

– Прежде чем я отвечу на это, сударь, существуют ли какие-нибудь доказательства? Их нет. Что же до приоритета, то перед кем? – язвительно осведомился он. – Перед миссис Струан, Тесс Струан, вы это хотите сказать? Нам следует полностью перестать брать ее в расчет.

Скай открыл рот, чтобы ответить, но Анжелика знаком попросила его замолчать и сказала:

– Вовсе нет. Если бы «Гарцующее Облако» отплыл немедленно. Быстрый путь до Гонконга – это десять дней туда и десять обратно при хорошей погоде. Несколько дней в порту. Доктор Хоуг, может ли ваш… ваш лед, – с отвращением выговорила она, – сохранять бренные останки моего мужа в надлежащем состоянии все это время, чтобы его мать могла приехать сюда – если бы она пожелала приехать?

Хоуг думал о Дирке Струане и легендарной Мэй-мэй, его красавице возлюбленной, о смешанных браках и о том, как сам он жалел, что погубил свою жену, любовь всей своей жизни.

Он часто чувствовал себя убийцей. Его любовь к ней должна была бы оказаться достаточно большой, чтобы не жениться на ней, на забирать ее от ее безопасной, спокойной жизни в Индии в этот кошмар, который, он знал это, станет концом их жизни. И стал.

Снова твое будущее лежит на чаше весов, Хоуг, старина. Поможешь ли ты этой девушке или Тесс Струан? Не забывай, это твоя вина, что тот проклятый убийца остался жить и напугал ее чуть не до смерти.

– С медицинской точки зрения это возможно, но я бы советовал не делать этого, – сказал он, послав краем глаза предупреждение Бэбкотту, чтобы тот не вмешивался. – Решение, сэр Уильям, должно по сути определить, должен ли он быть отправлен назад или нет. Если нет, я думаю, его следует похоронить так, как… как желает его супруга.

Сэр Уильям колебался, раздраженный тем, что его решение проблемы не было принято.

– Анжелика, почему вы противитесь переезду вместе с телом в Гонконг, если не на «Гарцующем Облаке», то на пакетботе?

– Я выступаю против потому, что тогда его ни за что не похоронят так, как он того желал, как похоронили его деда – его мать никогда не признает истинности рассказа, который вы только что услышали, ей нельзя признавать его. Я его вдова и говорю вам, что его желания – это мои желания, говорю от всего сердца.

Сэр Уильям сомневался в юридической правомочности как своего согласия, так и несогласия, и его очень сильно заботила Тесс Струан, ее положение фактической главы «Благородного Дома», ее письменное выступление против этого брака и что она предпримет, если тело не будет отослано в Гонконг.

Ну, во-первых она поднимет страшный крик, подумал он, едва не поморщившись. Совершенно очевидно, что она захочет провести похороны там, они и должны состояться там, в море или нет и правдив или нет этот рассказ; и пятьдесят фунтов против гнутого фартинга, что она постарается аннулировать этот брак, и у нее хорошие шансы добиться этого. Так что, бедная моя леди, хотите вы этого или нет, но положение ваше весьма и весьма шатко.

– Боюсь, что вы делаете уже само по себе трагичное событие еще более сложным и запутанным, чем следует. Несчастный юноша может быть с тем же успехом похоронен в море в Гонконге, как и здесь. Посему наилучшим…

– Извините, что перебиваю вас, сэр Уильям, – вмешался Скай, потом добавил голосом блестящего королевского адвоката, ведущего перекрестный допрос: – Но если вы официально не оспариваете законности брака моего клиента, она безусловно имеет определенные права. Вследствие чего, позвольте мне просить вас согласиться с тем, что пожелания ее покойного мужа и ее собственные должны превалировать в данном вопросе, и дать разрешение провести похороны здесь. – Потом, тем же голосом королевского адвоката, но уже заканчивающего итоговую речь от имени защиты, он произнес так мягко, с теплотой: – Малкольм Струан был нашим, он принадлежал Иокогаме не меньше, чем Гонконгу. Его трагедия началась здесь, здесь она и должна завершиться.

Несмотря на всю свою твердость, Анжелика почувствовала, как по щекам побежали слезы. Но они не услышали от нее ни одного звука плача.

47

Целый час после того, как сэр Уильям и остальные ушли, Скай и Джейми спорили друг с другом. Она слушала. Все, что они говорили, уже ничего не могло изменить. Она проиграла. Вслед за страстным призывом Ская сэр Уильям объявил:

– Сожалею, но я ничего не услышал здесь сегодня, что заставило бы меня изменить свое мнение. Тело должно вернуться в Гонконг для погребения, либо на «Гарцующем Облаке», либо на пакетботе. По вашему выбору, мадам. Настоящая встреча окончена.

– Если бы мы были в Гонконге, – с горечью говорил Скай, – я бы мог потребовать письменного постановления суда, для этого есть целая дюжина оснований, но здесь сэр Уильям и суд, и судья, и присяжные. У нас нет времени, чтобы съездить туда и вернуться, что бы мы ни делали.

– Значит, мы больше ничего не можем с этим поделать. – Джейми сидел хмурым, ее рассказ потряс его. – Вам придется смириться с этим, Анжелика. Мы ничего не можем сделать, будь все это проклято.

– Я не могу ехать в Гонконг, и я должна присутствовать при погребении.

– Я согласен, – сказал Скай, кивая.

– Почему? Что вас может остановить, Анжелика? – спросил Джейми.

– Тесс Струан, – ответила она.

– Но что она может сделать? Она не может помешать вам пойти на похороны и не может разрушить ваш брак. В сегодняшней передовой статье Неттлсмита говориться, что он абсолютно законен, хотя вы оба и несовершеннолетние. Отправляйтесь на пакетботе, я добьюсь, чтобы он отплыл в то же время.

– Нет. Извините, Джейми. Мистер Скай уже сказал, что эта статья – всего лишь мнение одного человека. Я знаю, что Тесс Струан не похоронит его в море, как он хотел, я уверена, что не похоронит. И она будет нападать на меня всеми способами, какие только ей доступны. Вот, почитайте ее письма к Малкольму.

Оба мужчины дернулись в креслах от той ненависти, с которой она произнесла это. Скай заметил слабым голосом:

– Жаль, в них нет ничего, что можно было бы использовать для привлечения ее к суду. Она заявит, что это частная переписка матери с сыном, в которой она отчаянно пытается отвратить его от этого брака, на что имеет право, даже запретить его, на что тоже имеет право. А все угрозы в ваш адрес, лично против вас, миссис Струан, в них нет ничего, что помогло бы нам выдвинуть обвинение.

– Это нечестно.

– Небесный Наш, а как насчет «если эта женщина хоть когда-нибудь появится в Гонконге, я позабочусь, чтобы…», а? – Не желая причинять Анжелике новую боль, Джейми не стал читать все, что написала Тесс Струан: «я позабочусь, чтобы все порядочные люди в Гонконге узнали ее историю, историю ее отца, дяди и то, что ее тетя была бродячей актрисой и кочевала с толпой игроков, цыган и шарлатанов, и о состоянии ее собственных финансов».

– Я не стыжусь того, что моя мама был актрисой, – резко заявила она, – хотя большинство англичан считают их продажными женщинами. Она никогда не была такой, никогда. И они не были шарлатанами. Я не отвечаю за грехи моего отца, я не была нищей, он украл и мои деньги, не только деньги других людей.

– Я знаю. – Джейми пожалел, что упомянул об этом письме. – Небесный Наш, вы можете раздобыть доказательства того, что Дирк похоронен вместе с Мэй-мэй?

– О да, от компрадора Чена и самой Тесс. Но ни тот, ни другая ничего не расскажут сами и не признают, что это так, не правда ли? Над нами станут издеваться, и нам никогда не получить распоряжения суда на вскрытие фамильного склепа. – Скай кашлянул раз, потом другой. – Миссис Анжелика Струан должна сопровождать останки своего мужа, если она откажется, то нанесет этим неизмеримый ущерб своему положению как в глазах людей, так и перед лицом закона. Но ехать в Гонконг? Опасно. – Он попросил Хоуга и Бэбкотта пригладить формулировки свидетельства о смерти, но, как и ожидал, услышал в ответ, что это невозможно. – По моему взвешенному мнению, миссис Анжелика права, не желая рисковать в данный момент, Джейми. Я боюсь, что в Гонконге она окажется более беззащитной, чем здесь.

– Вы бы тоже поехали, вы можете обеспечить любое необходимое юридическое прикрытие.

– Да, но ее приезд неминуемо вызовет скандал, а я хочу предотвратить это любой ценой ради блага всех. Включая Тесс Струан. Она не плохая женщина, если посмотреть на ее позицию с точки зрения матери. По моему взвешенному мнению, вокруг всего этого обязательно поднимется смрад – как избежать его или уменьшить до минимума, вот в чем вопрос.

– Возможно, это удастся сдержать как-нибудь, – сказал Джейми. – Тесс не кровожадное чудовище, она всегда была справедлива, по-своему.

– Она не будет справедлива, только не со мной, – возразила Анжелика. – Я понимаю ее. Только женщина может по-настоящему понять это. Она будет думать, что я украла у нее старшего сына и убила его. Малкольм предупреждал меня на ее счет.

– Чтобы сдержать ее, нам нужно время, – сказал Скай. – Нам нужно время, чтобы вступить в переговоры, а до похорон его осталось слишком мало времени.

Когда они оставили ее, решение так и не было найдено.

Ничего, это не страшно, подумала она. Я похороню своего мужа, как он того желал, я унаследую его состояние, если оно у него есть, я одержу верх над Тесс Струан. И я отомщу.

Письма причинили ей боль, но не такую сильную, как она ожидала. Ее слезы уже не были теми слезами, что раньше. Они не терзали ее, как раньше. Да я и сама не такая, как раньше. Я не понимаю. Я действительно очень странная. Долго ли это продлится? Я всем сердцем надеюсь, что да. О, Пресвятая Богоматерь, какой же глупой я была.

Взглянув на окно, она увидела, что день скоро станет ночью; в заливе штаговые огни кораблей, зажигавшиеся вечером по обоим бортам и на верхушках мачт, мигали, поднимаясь и падая вместе с дыханием моря. На каминной решетке с шумом осели угли, пламя ненадолго вспыхнуло, заставив ее повернуть голову в ту сторону. Что делать?

– Мисси? – В комнату вошла А Со.

– Тайтай, А Со! Ты глухая, хейа? – сердито одернула ее Анжелика. Малкольм объяснил ей про тайтай, а в последний вечер сам заставил А Ток, А Со и Чена так обращаться к ней – и Скай тоже напомнил ей, чтобы она требовала от слуг именно такого обращения.

– Мисси хочит моя паковать чоп-чоп?

– Тайтай. Ты глухая, хейа?

– Ваша хочит моя паковать, чоп-чоп… тайтай?

– Нет. Завтра. Если вообще когда-нибудь, – тихо добавила она.

– Мисси?

Она вздохнула.

– Тайтай!

– Мисси-тайтай?

– Уходи!

– Знахарский человек хочит видеть.

Она собиралась опять сказать, «уходи», но передумала.

– Знахарский человек какой?

– Знахарский лягусек, мисси-тайтай.

Хоуг. Да, он и в самом деле похож на лягушку, подумала она и с удивлением обнаружила, что улыбается.

– Да. Видеть сейчас. – А когда он вошел, она сказала: – Добрый вечер, доктор. Как вы себя чувствуете? Со мной все хорошо, благодаря вам.

– Хорошо ли? – Его глаза покраснели от усталости, лицо было одутловатым больше обычного и землистого цвета, однако он по-прежнему излучал ту особую теплоту, которая так располагала к нему людей. – Да, теперь я вижу, что да. Будьте осторожны, не насилуйте себя, относитесь ко всему спокойнее, Анжелика, будьте мудрой.

– Буду, я обещаю.

– Вы были изумительны сегодня днем.

– Но я проиграла.

– Да. Джордж Бэбкотт и я очень сожалели об этом, мы были возмущены после вашего рассказа и слов Небесного Нашего. Джордж сегодня ужинает с сэром Уильямом и попытается еще раз, но я… мы… мы не питаем больших надежд. – Он увидел, как она пожала плечами, чуть заметное движение, и продолжала смотреть на него – огромные глаза на бледном лице. – Вам нужно что-нибудь? Чтобы уснуть или успокоиться – нет, я вижу, что в успокоительном вы не нуждаетесь. Я рад, так рад. Я хотел поговорить с вами, поболтать, вы не против?

– Конечно, нет, пожалуйста, присаживайтесь. Как прошло расследование? О, есть виски и другие напитки, если вы желаете.

– Спасибо. – На буфете, как солдаты, выстроились уотерфордские бокалы и графины граненого хрусталя с серебряными ручками в георгианском стиле; на охватывавших горлышко серебряных пластинах было выгравированно: «Виски», «Коньяк», «Шерри», «Портвейн». Он выбрал виски и налил себе полбокала. – Расследование прошло, как и следовало ожидать, Эдвард Горнт был признан абсолютно невиновным и поощрен за храбрость. Коронер, Скай, заключил, что смерть Грейфорта была случайной, а Горнт поступил совершенно оправданно, попытавшись помешать тому, что иначе могло бы оказаться зверским убийством. Мы все были удивлены, что он использовал столь сильные выражения, хотя это была и чистая правда. – Он сел напротив нее и поднял бокал. – Ваше здоровье!

– Salut! Я рада за Эдварда. Он заслуживает всяческой похвалы.

– Как и вы сами. Ваш рассказ глубоко меня тронул.

– Я рассказала правду. Неужели вы тоже мне не верите?

– Верю. Как раз об этом я и хотел поговорить. Видите ли, я-то как раз слишком хорошо все понимаю. – Затем, красноречиво, словно читая по книге, Хоуг рассказал ей свою собственную историю о службе в Индийской армии, о том, как влюбился и женился вопреки всем условностям, о том, как все немедленно отвернулись от него – ужасное время, потом возвращение домой. Где лучше не стало. – На самом деле, все было еще хуже. Арджуманд умерла, это ее имя, так же звали возлюбленную султана Шах-Джахана, который построил Тадж-Махал, – говорил он, устремив неподвижный взгляд на огонь, рассказывая эту повесть и огню тоже, видя возникающие в пламени картины – вот она, вот они вместе в те неповторимые дни до свадьбы. – Мне так печально, и вместе с тем я так рад, что она не прожила долго в этой ненависти, что она простудилась и умерла быстро, как великолепный оранжерейный цветок на ледяном ветру – да-да, именно цветок, вы поверить не можете, как она была изысканно прекрасна, не больше, чем я могу поверить, что она любила меня, – я знаю, насколько я безобразен. Я любил ее до безумия и убил.

– Когда вы говорите о ней, ваше лицо меняется. Вы не убивали ее. Это был рок. В том не было вашей вины. – Вот, опять это слово, подумала она.

– Была, я женился на ней и увез ее домой. Мэй-мэй тоже бы умерла, несчастная, одинокая и отчаянно рвущаяся домой. Даже сам великий Дирк Струан не смог бы выстоять против общественного мнения; если бы они поженились – нет. Им обоим повезло, что они умерли так.

Она смотрела на него сквозь пелену, застлавшую глаза.

– А Малкольмау тоже повезло, что он умер так, как умер? Я вспоминаю ваши слова о том, каким покоем дышало его лицо. Он все равно умирал?

– Боюсь, что да. Он мог умереть в любой день, в любой час. Он жил в долг у смерти, и мне кажется, он знал это.

Это потрясло ее.

– Почему ему ничего не сказали, почему вы не предупредили его, не предупредили нас?

– Это была воля Господа. Мы не знали, не были так уверены, как сейчас, это невозможно было знать, иначе мы обязательно бы все рассказали.

– Я… я не понимаю. Скажите мне правду, пожалуйста, мне нужно понять.

– Его внутренности, – мягко заговорил Хоуг, – под раной и около нее были в худшем состоянии, чем мы думали. Джордж не мог уходить вглубь от раны, когда Малкольма доставили к нему, это все равно бы его убило. Вскрытие показало, что он гнил заживо.

– А операция, она была хорошо проведена?

– О да, первоклассно. Работой Джорджа можно было восхищаться, никто не починил бы его лучше, – ответил он, и она ему поверила. – Видите ли, Анжелика, мы не можем заменять, мы можем только поправить: там были полости с гноем – причина всех болей, мучавших беднягу – и плохие спайки, которые не давали ему выпрямиться. – Он добавил печально: – Малкольм доживал свой срок. Но и в этом случае я уверен, что вы сделали его последние дни самыми счастливыми, о каких только может мечтать мужчина.

Из камина выкатился уголек. Она бросила на него взгляд. Маленькое пламя вспыхнуло, подрожало и угасло – совсем как мой Малкольм, бедный мой, моя любовь.

– Печально, – сказала она огню, – как это печально.

Хоуг мысленно взвешивал ее, взвешивал себя и память об Арджуманд, которую Анжелика возродила для него. Теперь, после того как я рассказал ей об Арджуманд, принять решение легко, подумал он. Он нервно допил свое виски.

– Вы позволите?

– Конечно. Не стесняйтесь.

Хоуг налил себе еще, уже не так щедро.

– Касательно похорон, я ведь в первую очередь об этом пришел поговорить с вами. Вы, возможно, еще смогли бы похоронить его так, как того желали вы и Малкольм.

– Что?

Он снова опустился в кресло напротив нее.

– Похоронить его в море, как деда, как хотел он сам, как хотите вы. Я могу помочь вам.

– Как?

Он промокнул лоб.

– Вы пойдете к сэру Уильяму, скажете, что склоняетесь перед неизбежным и что, сколь ни ненавистно вам это решение, вы позволите отправить тело в Гонконг. Завтра мы, Бэбкотт и я, мы официально доставим гроб на «Гарцующее Облако» из Канагавы, где оно находится в данный момент. Вы проводите гроб на глазах у всех, объяснив, что сопровождать его на «Гарцующем Облаке» для вас невыносимо, но что вы отправитесь за ним следом на пакетботе, который отплывает в Гонконг послезавтра. Все довольны.

– Но гроб пустой? – возбужденно спросила она.

Он покачал головой, его лоб и щеки влажно поблескивали в свете камина.

– Нет, там будет тело, но не его, рыбака, корейца, который умер в Канагаве сегодня утром, в нашей клинике. Тем временем останки Малкольма будут в другом гробу, все еще тайно в Канагаве. Если бы Джейми поддержал нас, он мог бы пригнать туда катер завтра вечером, мы выйдем в море, и, если нам удастся уговорить Твита свершить обряд, Малкольм может быть похоронен согласно вашему желанию. На следующий день вы сядете на пакетбот, и никто ничего не узнает, если нам удастся взять со всех клятву хранить молчание.

– Так много «если», – пробормотала она, чувствуя, как колотится сердце.

– Гораздо больше, чем я успел обдумать, – ответил он, вытирая лоб; горло словно сжала невидимая рука. – Это просто… Эта мысль вдруг прыгнула мне в голову неизвестно откуда некоторое время назад. Я не продумал все до конца, возможно, я слишком поспешно за нее ухватился, но мне хотелось помочь. С Джорджем или без него, я могу выполнить первую часть плана. Поменять тела. Вам придется сделать все остальное. Может быть, я смогу помочь, пока не знаю. – Он добавил смущенно: – Я плохо умею хранить секреты. Извините, но нам необходимо решить сейчас, будем ли мы… мне придется вернуться сегодня в Канагаву, пока Джордж ужинает здесь. Что вы думаете?

Она в тот же миг оказалась рядом с ним и обняла его, окутав его надушенным покрывалом своей нежности и благодарности.

– Давайте попытаемся… и спасибо вам, спасибо.

– Вы хотели меня видеть, мэм? – сказал Горнт.

– Да, пожалуйста, проходите и садитесь. – Анжелика сидела у окна в эркере кабинета тайпэна, здесь стояли мягкие кресла, дубовый стол и буфет. Неподалеку ожидал приказаний Чен.

– Позвольте мне еще раз выразить глубокое сожаление по поводу всего этого. Если я могу что-нибудь сделать, вам достаточно лишь попросить, мэм.

– Я знаю, благодарю вас, Эдвард. Да, вы можете помочь мне, нам всем нужны друзья. Я рада, что дознание прошло как положено, – вас должны наградить медалью. Вы вели себя очень храбро, и я бы хотела поблагодарить вас за Джейми, даже не знаю, что бы я делала без него. – В очаге пылал жаркий огонь, а занавеси из дорогого тайского шелка не пускали ночь внутрь. Чен прошел к ведерку со льдом, в котором стояла откупоренная бутылка. – Мой муж говорил, что вы любите шампанское.

– Конечно, да, мэм, да, люблю, – ответил Горнт, думая о дознании и богоданном вердикте, который закрыл опасную главу с Норбертом и предал ее забвению. Коронер, Небесный Наш Скай, не зря получил свое имя.

Она сделала знак Чену, который наполнил два высоких бокала.

– Додзо, спасибо, – сказал Горнт, принимая свой бокал.

Чен тупо уставился на него, словно ничего не понял, презирая этого наглого дьявола-чужеземца еще больше за то, что он осмелился говорить на диалекте культурных людей.

– Чен, ты ждать снаружи, – распорядилась Анжелика. – Если нужный, я брать колокольчик, хейа? – Она показала на серебряный колокольчик на буфете.

– Да, мисси.

Она гневно посмотрела на него.

– Тайтай!

– Да, мисси-тайтай. – Чен вышел, довольный своими маленькими победами. Слуги в доме попросили провести собрание, на котором он председательствовал. А Ток, тронувшаяся умом от горя, хотела, чтобы они наняли гадальщицу, которая наведет дурной глаз на эту «Обладательницу Колодца Смерти», но он сказал: «Нет, мы не можем, и ее колодец чист. В смерти господина она не виновата. Господин женился на ней, и сам в ее присутствии заставил нас называть ее тайтай. Мы поступим так: будем называть ее сначала «мисси», потом «мисси-тайтай», пока по этому делу не примет решение Светлейший Чен – мое срочное, подробное донесение ему уже находится на «Гарцующем Облаке».»

– Salut, Эдвард.

– Ваше здоровье, мэм!

Она едва пригубила вино, он выпил с явным удовольствием.

– Шампанское для меня – источник жизни, – сказал он, и тут же пожалел, что произнес это с такой интонацией. – Оно всегда было мне не по карману, за исключением особых случаев.

– Мне тоже нравится шампанское, хотя не сегодня вечером. Но скоро вы сможете позволить себе все, что пожелаете, нет? Муж говорил мне, что ваши дела пойдут теперь успешно, очень успешно, и что у вас есть много секретов, которыми вы хотели поделиться с ним – к обоюдной выгоде.

– Он так сказал? – Горнт был пойман врасплох, поскольку они с Малкольмом договорились больше никого в это не посвящать. Норберт? Норберт в счет не шел, это была просто часть плана, чтобы сбить врага с толку, а Норберт всегда был врагом. – Секреты, мэм?

– Он говорил мне, что вы ему нравитесь, что он вам доверяет, как и я, что вы человек, который умеет хранить секреты, а также много их знает и который понимает ценность «старых друзей» – в китайском смысле этого выражения.

– В отношении этого все так и есть. Он тоже мне нравился, и я доверял ему.

– Джейми сказал, что вы заказали билет на «Гарцующее Облако».

– Да, это верно, мэм.

– Мой муж говорил, что вы собирались передать ему особую информацию о том, как разорить Броков. Вы собирались рассказать ему все вчера утром после… неужели это было только вчера? Мне кажется, что прошла целая жизнь – для Малкольма так оно и есть, бедный Малкольм.

Он вздохнул, опечалившись вместе с ней.

– Да. Вы позволите мне заметить, что вы изменились, мэм? Вы другая. Я не хочу показаться невежливым или толстокожим, но позвольте сказать, что эта перемена очень вам к лицу.

– Я бы десять тысяч раз предпочла не меняться, лишь бы мой муж остался со мной. – Ее искренность удивила ее, хотя, как и Малкольм, она всегда находила, что с Горнтом легко разговаривать. – Я не уверена пока насчет этой перемены, нравится она мне или нет. Взрослеть так быстро – это, я не знаю правильного слова, это больно, страшно. – Она встала и вновь наполнила его бокал, затем поставила ведерко с холодным шампанским на стол, ближе к нему.

– Благодарю, – сказал он, как никогда остро ощущая ее близость.

– Я решила не ехать в Гонконг на этом клипере.

– А, да, мэм. Я слышал разговоры, что-то насчет того, что вам претит снова подниматься на его борт – или видеть там тело вашего мужа, – что вы отправитесь с пакетботом. – Как только он услышал об этом, он на всякий случай встретился с агентом, чтобы забронировать и себе место, но все каюты оказались заняты. Выругавшись про себя, он попытался разыскать Джейми, но Джейми в здании не было. – Я могу понять ваше нежелание путешествовать на «Облаке».

Ее руки спокойно лежали у нее на коленях, голос звучал ровно и уверенно.

– Эти секреты, которые вы собирались открыть моему мужу, вы расскажите их мне?

Он улыбнулся своей приятной улыбкой, поражаясь ей, и покачал головой.

– Извините, мэм, нет. Даже если бы они у меня и были.

Она кивнула, ничуть не обидевшись.

– Я и не ждала от вас этого. Я уверена, что, даже услышав их от вас, я ничего бы не поняла и в любом случае не сумела бы их использовать, ведь правда? – Она улыбнулась. – Но Тесс Струан сумеет, нет?

– Мэм?

– Мой муж рассказал мне, что в случае, если с ним что-нибудь произойдет, вы намеревались немедленно отправиться в Гонконг и обратиться непосредственно к его матери, договориться с ней о том же, о чем вы договорились с ним. Он сказал, что вы собирались сделать это, потому что ненавидите Броков – он не говорил, почему вы их ненавидите. – Она протянула руку и принялась поигрывать с ножкой бокала. – Тесс Струан, безусловно, пригодилась бы эта информация, если то, что вы скажете, – правда, нет? Это было во вторник, перед тем как мы поженились.

Снова он просто смотрел на нее с приятным выражением на красивом лице.

– Я могу понять, почему вы понравились моему мужу, Эдвард, господи, из вас получился бы опасный враг и еще более опасный друг.

Это заставило его громко расхохотаться, и напряженность между ними исчезла.

– Не для вас, мэм, никогда, клянусь в этом. Никогда.

– Посмотрим. Нам предстоит преодолеть много препятствий, вам и мне, ибо, клянусь Богом, как говорил мой муж, я принимаю его надежды и мечты как свои собственные: вы в состоянии помочь дому Струанов уничтожить Броков раз и навсегда. Возможно, и ваши надежды и мечты тоже.

– Мои?

Она открыла свою сумочку и достала лист бумаги, найденный ею во внутреннем тайнике сейфа, поднесла его ближе к свету, чтобы лучше видеть, и прочла вслух: «Настоящий документ есть мое торжественное соглашение с мистером Эдвардом Горнтом, джентльменом, служащим компании Ротвелла в Шанхае: буде информация, предоставленная им, поможет торговому дому Струана разорить компанию „Брок и Сыновья“ и послужит причиной их полного краха в течение следующих шести месяцев, от имени торгового дома „Струан и Компания“ я гарантирую, что он получит от их банкротства пятьдесят процентов акций компании Ротвелла, принадлежащие Брокам, полностью и безвозмездно, что мы искренне и в полную меру сил будем содействовать ему в получении от банка „Виктория“ необходимой ссуды для приобретения других пятидесяти принадлежащих Джефферсону Куперу, что с этой даты дом Струана на двадцать лет предоставляет ему или любой компании, которую он контролирует лично, статус наибольшего благоприятствования при всех взаимно согласованных деловых операциях».

Она показала ему бумагу, но не передала в руки.

– Здесь поставлена позавчерашняя дата, Эдвард, документ подписан, но не заверен свидетелем.

Он не сделал никакого движения, чтобы взять его. Зрение у него было хорошее. Пока она читала его, он узнал подпись. Не заверенная свидетелем, она не имеет своей истинной ценности, подумал он; его ум быстро переходил от плана к плану, от вопроса к вопросу, и к ответам.

– И что же?

– Я могла бы заверить подпись моего мужа.

Кружение мыслей в его голове разом остановилось.

– Заверение женой подписи собственного мужа обычно не признается действительным.

– Скажем, я могла бы заверить ее тем же днем – до того, как мы поженились.

Откуда, дьявол меня подери, она все это берет? – лихорадочно соображал он. Джейми? Небесный Наш? Она как один из этих новых паровых катков Стефенсона.

– Даже если… даже если этот документ будет заверен свидетелем, он не будет обязательным для «Благородного Дома».

– Это так, но он будет иметь вес для Тесс Струан – это будет соглашение, заключенное с ее сыном. Разве оно не подтверждает, что вы работали вместе с моим мужем, тайно, с целью осуществить самую заветную мечту в ее жизни?

– Возможно… возможно, оно подтвердило бы, мэм. – Он нерешительно помолчал. – А Джейми одобряет этот документ?

– Он не знает о нем. Никто о нем не знает, кроме меня, – сказала она, веря в это. Иначе зачем было Малкольму его прятать?

В задумчивости он налил себе немного вина – он заметил, что после первого глотка она больше не притронулась к своему бокалу.

– Я полагаю, – произнес он осторожно, – такая услуга потребует услуги в ответ, мэм.

– Я бы хотела, чтобы вы поспешили на «Гарцующем Облаке», на полной скорости, в Гонконг, как вы планировали, и встретились с Тесс Струан. И передали от меня письмо.

В его глазах промелькнула недоверчивость.

– Это все?

– Не совсем. Когда вы прибудете в Гонконг – клипер окажется там намного раньше пакетбота, – вы должны попасть к ней, прежде чем она услышит трагическую весть о смерти моего мужа от кого-то другого. Крайне необходимо, чтобы вы увидели ее первым, сообщив, что вы принесли ей ужасное известие, но также и тайные сведения, информацию жизненной важности, которая гарантирует полное крушение Броков, которая разорит их быстро и навсегда. – Она сделала глубокий вдох. – Она ведь разорит их, не так ли?

– Да, – тихо признал он, не считая больше нужным отрицать это.

– Далее, скажите ей, что Броки планировали убить Малкольма, используя для этого Норберта Грейфорта. В-третьих…

– Они что?!

– Разве это не правда? Разве это не было частью замысла Тайлера Брока? Или Моргана? Джейми, безусловно, придерживается того же мнения – он готов в этом поклясться. Мистер Скай сообщил мне о дуэли, остальное я выжала из Джейми – почему именно возникла ссора. Разве Норберт не был просто пешкой в этой игре с убийством?

– Может быть, – согласился Горнт, совершенно потрясенный ею. – Вполне вероятно. Дальше?

– Дальше. – Ее голос стал тише, но, вопреки ожиданиям, отчетливее: – Пожалуйста, скажите ей, что это из-за меня вы передаете ей улики, которые уничтожат Броков, – вы должны постоянно подчеркивать это.

– Из-за вас?

– Из-за меня. Да. Сделайте на этом ударение. Это важно для меня, прошу я немногого, а вы в любом случае получите то, что вам нужно.

– Вы уверены.

– Да. Вы скажете ей, что намеревались забыть об этом письменном контракте с ее сыном, полагая, что теперь он утратил всякую ценность. Но когда я попросила вас, стала умолять вас встретиться с ней вместо него, вы решили поспешить в Гонконг и поговорить с ней. – Она подалась вперед. – Эта информация, с ней ведь необходимо действовать быстро?

– Да.

– Тогда сделайте на это упор. Но постоянно подчеркивайте, что это я убедила вас поехать к ней, мои мольбы убедили вас увидеться с нею и передать ей эти сведения, которые уничтожат врагов Малкольма и ее собственных… скажите, я заверила вас, что она признает подписанный контракт или составит другой, равнозначный. И она это сделает. Тесс Струан согласиться, я гарантирую.

– С вашей подписью?

– Это первое, что бросится ей в глаза, поэтому упомяните о ней заранее. Скажите, что Малкольм попросил меня заверить его подпись, объяснив, что это всего лишь обычный деловой контракт между вами, что я и сделала в вашем присутствии, чисто механически, в понедельник, до свадьбы. Я не читала его и не задавала вопросов. И последнее, скажите, что у вас есть срочное письмо от меня и передайте его ей. – Анжелика взяла свой бокал. – Если она прочитает его при вас, – вероятнее всего, она не станет этого делать, но если все-таки прочитает, – я бы хотела знать, что она сделает или скажет.

Закончив говорить, она пригубила шампанское во второй раз, откинулась на спинку кресла и стала ждать, глядя ему прямо в глаза.

Ее лицо по-прежнему ничего не выражало.

– Что в этом письме?

– Вы можете прочесть его, прежде чем я его запечатаю. – Она добавила легко, без издевки: – Это избавит вас от хлопотной необходимости вскрывать его.

Его ум напряженно пытался разрешить ту головоломку, в которую все вдруг превратилось.

– А известие о его смерти, вашем браке и его смерти, как мне передать ей это и все остальное?

– Я не знаю, Эдвард. Вы сами придумаете, как это сделать.

Он хмыкнул, пораженный подобным нахальством, нет, не нахальством, скорее, хитростью. Ясно как день, что ее цель – снискать расположение Тесс после существующей враждебности и предотвратить любые действия, гражданские или уголовные, которые такая мать, как Тесс Струан, разрываемая на части болью своей утраты, могла бы, да нет, наверняка даже предпримет, спустит, как собак с цепи, против нее – текущие ставки были пять к одному, что предпримет, и два к одному, что добьется успеха.

Ладно, ставки ставками, а эта стратегия могла бы позволить Анжелике протиснуться в круг победителей – могла бы. Действуя осторожно, не вполне так, как она предложила, гораздо тоньше и искуснее, он мог бы выполнить ее просьбы, не ставя под угрозу свое положение, и заключить сделку с Тесс, которая, безусловно, даст ему все, чего он хочет, – как только первый шок при известии о смерти сына пройдет и она сможет оценить всю огромность того, что он ей предлагает.

Мне выгоднее снять Анжелику с крючка Тесс Струан, гораздо выгоднее. Что следует попросить взамен? Ее подпись, разумеется, но что еще? Что еще мне нужно от нее? Существуют самые разнообразные гамбиты, которые я мо…

Анжелика протянула руку к письменному прибору. Ее лицо было серьезно, когда она расписалась как свидетель, поставив позавчерашнюю дату. Молча она посыпала документ, чтобы высохли чернила, сдула остатки и положила его перед ним, опустив глаза.

– Что бы вы не решили, это теперь ваше, без всяких условий, – сказала она, положившись на его широко известное чувство чести. – Что же касается всего остального, если вы поможете мне, Эдвард, – она подняла на него глаза, и что-то восхитительное шевельнулось внутри него, – вы также заслужите мою признательность, мою неумирающую признательность, навсегда.

Джейми сидел на татами в доме сеи без башмаков, скрестив под собой ноги, Хирага – напротив него. Во главе стола, где стояли саке и чай, сидел сёя.

Вот уже целый час или даже больше Джейми отвечал на вопросы и задавал их; Хирага переводил, раздумывая над незнакомыми словами, требуя объяснить подробнее, чтобы до конца все понять. Джейми устал, не из-за времени проведенного здесь, оно явилось захватывающим и желанным отдохновением от всех других его бед и забот, но из-за того, что для них-то, казалось, и нет никакого решения. Он был расстроен отказом сэра Уильяма уступить в споре о похоронах, хотя прекрасно понимал министра – на его месте он поступил бы так же. Бедная Анжелика, бедный Малкольм, бедный «Благородный Дом». Даже чертову Тесс, и ту жаль.

Что-то должно надломиться. Это не будет Крошка Вилли. Это должна быть Анжелика – ни она, ни кто-то еще ничего уже не могут сделать. На этот раз, я думаю, она не выдержит.

Так просто, как только мог, он изложил свои соображения по поводу совместного предприятия: сёя и его люди поставляют товары по консигнации, о которой они договорились, Джейми поставляет европейскую технологию, шестимесячная отсрочка платежа, которая даст время реализовать товары и вернуть деньги обратно или повторно вложить их в товары массового производства, которые они, в ответ, посоветуют совместному предприятию ввозить в страну. Это привело к обсуждению количеств, затем к разговору о методах массового производства, которые могли бы сделать их всех богатыми.

– Сея спрасываит: что стоит васа масына для массовый произвоства?

– Это зависит от того, что эти машины должны изготавлять.

– Дзами-сама, он спрасываит вас, паза'руста, вы говорить, какой товары де'рать, стобы продавать в Анг'рия. Не сейчас, через три дни, паза'руста. Если сёя сог'расный, мозет, де'рать акционерный кампени и привозить масына для массовый произвоства в Ниппон.

Джейми улыбнулся.

– Налаживание массового производства изначально очень дорого обходится, машины и фабрика. Это не такое совместное предприятие, как я предложил. Мне никак не удастся раздобыть столько денег.

– Дзами-сама, васа нет ва'рноваца, нет ва'рноваца про деньги. Гъёкояма мозет Эдо купить-продать, ес'ри хочит. – Хирага хмуро улыбнулся, увидев, как Джейми заморгал глазами. – Сея б'рагодарит вас, и я б'рагодарит вас. Паза'руста, через три дни, вы говорить, что де'рать и какой цена. Я провозаю вас домой.

– Спасибо, это не нужно.

Хирага поклонился, сёя поклонился, Джейми так же поклонился в ответ и вышел на свежий вечерний воздух.

– Чай, господин? – предложил сёя.

Хирага согласно кивнул, готовясь уйти. Ему была нужна ванна и массаж, но он был доволен собой: дело сделано, осталось только получить три коку как предполагаемую плату для Джейми Макфэя.

Сея распорядился подать свежий чай. Когда прислужница вышла, он сказал:

– У меня есть кое-какие новости. С почтовым голубем, Отами-сама, о правителе Ёси, и о тех сиси, о которых вам, возможно, захочется услышать.

– Прекрати играть в игры со мной! Конечно, я желаю услышать. – Теперь, когда они с сеей остались наедине, Хирага, не заметно для себя, снова стал надменным самураем. – Что за новости?

– Произошло новое покушение на князя Ёси.

– Он мертв? – с надеждой спросил Хирага.

– Нет, Отами-сама, вот, пожалуйста, прочтите сами. – С притворным смирением сёя протянул ему листочек бумаги, тот же самый, который он до этого показывал Райко и Мэйкин: «Попытка покушения на князя Ёси на рассвете в деревне Хамамацу провалилась. Сиси-одиночка убит его рукой. Госпожа Койко также погибла в общей схватке. Передайте дому Глицинии нашу глубокую печаль. Подробности сразу же, как только возможно».

Хирага прочел послание и охнул.

– Когда это случилось?

– Пять дней назад, Отами-сама.

– Больше ничего?

– Пока нет.

Когда он читал послание, ему показалась, что боль в голове стала еще сильнее, мысли перепутались. Койко мертва, еще один сиси мертв! Кто? Если она мертва, то как же Сумомо?

– Ты уже сообщил в дом Глицинии?

– Да, Отами-сама.

– Что сказала Мэйкин?

– Она была вне себя от горя, Отами-сама, естественно.

– Что еще тебе известно, сёя?

– То, что имеет значение для вас и сиси, я скажу вам.

– Что ты знаешь о Кацумате и Такеде?

– По слухам, господин, они по-прежнему направляются в нашу сторону, как, предположительно, и князь Ёси.

– Когда он возвращается? Он теперь изменил свои планы? – спросил он, чувствуя, как кружится голова. Если Койко погибла в этой схватке, было ли это случайно, или Ёси обнаружил, что нити от Койко тянутся к нам, как и от Мэйкин тоже. – А?

– Я не знаю. Может быть, дней через восемь, Отами-сама. – Сея внимательно изучал встревоженное лицо Хираги и думал про себя: да, этому юноше есть о чем тревожиться, ибо ясно, что он в большой опасности, но, ииии, как велика его ценность! Я согласен, что он наше национальное сокровище, или должен им быть. Совмесный приприятий – богоданная идея! С завтрашнего дня мой сын отправится работать с этим гайдзином Дзами, станет учить варварский язык и обычаи, и тогда мне уже не будет нужен Хирага, который не представляет собой ничего, кроме прямой угрозы для меня, и, прошу прощения, обречен. Как и все мы, если только мы не проявим очень глубокий ум.

– Отами-сама, вокруг нас происходят большие передвижения войск.

– Э? Что за передвижения?

– Бакуфу послали подкрепления на три ближайших к нам придорожных станции на Токайдо. Кроме того, пятьсот самураев перекрыли дорогу к северу и к югу от нас. – Капелька пота скользнула вниз по его щеке. – Тайро Андзё запер нас, как в коробе.

Хирага выругался и тоже ощутил гнетущее беспокойство.

– Что слышно, сёя? Он что, собирается напасть на нас здесь?

– Как бы я хотел это знать, Отами-сама. Может быть, если вы скажете Тайре про войска, это поможет выяснить, что замышляют гайдзины.

– Они обстреляют Эдо из пушек, любому дураку это известно. – Хирага почувствовал дурноту при мысли о неизбежной победе гайдзинов, хотя она и сослужит сонно-дзёи небывалую службу. – Тайра ничего не может сделать, чтобы предотвратить… – Его сердце провалилось на миг, и он замолчал.

– Кроме, Отами-сама?

– Кроме как найти ответ в истории, обычный ответ: внезапное, беспощадное, неожиданное нападение и уничтожение базы флота. – Хирага был поражен, что поделился своей мыслью и был так откровенен со столь презренным человеком, даже хотя сёя был умен и являлся ценным союзником и скоро должен был стать деловым партнером.

Ииии, подумал он, превозмогая пульсирующую боль в голове, я так многого не понимаю, мир переворачивается вверх ногами, все меняется, я меняюсь, уже не самурай и при этом больше самурай, чем когда-либо. А все эти мерзкие гайдзины с их заманчивыми, тошнотворными, поразительными, плодящими алчность идеями. Мы должны вышвырнуть их – сонно-дзёи, сонно-дзёи, сонно-дзёи, – но немного погодя. Сначала массовый произвоства, первым делом изготовление ружей.

– Сея, разошли шпионов на случай, если таков план Андзё.

– Шпионов, Отами-сама?

– Пришло время прекратить играть в игры. Сея. Ты понимаешь? Больше-никаких-игр!

– Я подчиняюсь во всем, Отами-сама. Как обычно, как я вс…

– Я очень доволен тобой сегодня, сёя. Как только ты услышишь что-нибудь о Ёси или сиси, дай мне знать, пожалуйста. – Хирага добавил «пожалуйста» в качестве большой уступки.

– Быстрее морской чайки на охоте, господин.

– Тогда спокойной ночи… а, прошу прощения, я забыл, остается еще плата гайдзину. Он попросил меня напомнить тебе.

У сеи похолодело в животе. Из рукава он извлек маленький мешочек – было бы верхом неприличия предлагать его самому Дзами-саме.

– Здесь полтора коку в золотых обанах, Отами-сама, остальное через десять дней.

Хирага пожал плечами и с безразличным видом опустил мешочек в свой рукав, но его вес и та радость, которую он испытывал, поразили его.

– Я передам ему и позабочусь, чтобы он был здесь через три дня.

– Благодарю вас, Отами-сама. Эти передвижения войск ужасно тревожат всех. Грядет война. Мои повелители говорят, что если бы они могли быть предупреждены заранее о военных планах гайдзинов… они были бы глубоко признательны за любую помощь. Может быть, ваш Тайра-сама… – Он с надеждой окончил фразу на этом имени.

Сегодня прибыло еще одно послание из главной конторы в Осаке, еще более настоятельное, чем предыдущее. Словно я не умею читать? – сердито подумал сёя, словно я не пекусь об их интересах и не предан им. Я делаю все, что могу. Это все эти две проклятые мамы-сан. Уже два дня прошло, а от них до сих пор ничего нет!

Прежде чем расстаться с Райко и Мэйкин, он недвусмысленно дал им понять, насколько срочно ему необходимо знать все, что они знают или смогли бы узнать быстро. В нем начала подниматься злость не только потому, что обе женщины притворились, будто ничего не знают, сколько он их ни обхаживал, хотя он был уверен, что кое-что им уже известно, но еще и потому, что его драгоценные обаны оказались в рукаве этого жадного самурая, плата, пусть и с лихвой заслуженная, для столь же ненасытного гайдзина. И где закончат свой путь мои милые обаны? Конечно же, в Золотом Ущелье какой-нибудь шлюхи.

– Большое, большое вам спасибо, Отами-сама, – елейно затараторил сёя, когда Хирага направился к двери, не поднимая головы от татами, чтобы не был слышен скрежет немногих оставшихся, полуобломанных зубов. Ему страстно хотелось унизить Хирагу, увидеть, как он покроется потом, сказать ему, без малейшей жалости: о, прошу прощения, ваша в прошлом шлюха Койко была замешана в заговоре, как и ваша специально подготовленная женщина-убийца и будущая жена Сумомо, которой тоже снесли голову; и вашей стороннице Мэйкин, маме-сан самых влиятельных людей в Эдо – даже первых лиц Гъёкоямы, – уже недолго осталось жить на этом свете, потому что мы полагаем, что Ёси тоже все это известно.

И хотя вы самый умный самурай из всех, каких я знаю, вы обречены, обречены, обречены, и все же мои блистательные повелители ожидают, что я буду обращаться с вами как с национальным сокровищем, а также оберегать вашу жизнь. О ко!

Сегодня я напьюсь пьяным, но не раньше, чем поздравлю себя со скорым образованием совмесный приприятий акционерный компени Рёси! Ииии, поистине, идея, достойная богов!

Шагая домой, Джейми расстегнул пальто, хотя ночной воздух был прохладным. Ему было жарко. Приобретенные знания были значительными, а предельная сосредоточенность прогнала из головы все заботы. Все это очень интересно, думал он, но ни один из этих двоих не имеет никакого представления об первоначальной себестоимости в массовом производстве. И все же, как Накама сказал, что Гъёкояма могут купить и продать Эдо, если захотят, – черт, в тот момент я действительно ему поверил. Сея согласится на совместное предприятие, в этом я уверен.

Его шаг был бодрым, он приветствовал прохожих на Хай-стрит, потом поднялся по ступеням фактории Струанов и вступил в свое царство. Оно снова мое, с гордостью подумал он. Возможно, Тесс теперь передумает – она же не глупая женщина, а я прекрасно здесь со всем справлялся.

Варгаш ждал его.

– Добрый вечер, Варгаш, пора запираться?

– Да, но сначала, сеньор, прошу прощения, вот это пришло со вчерашней почтой, однако каким-то образом оказалось в моем подносе для входящих документов.

Оба письма были помечены «Лично» и «Конфиденциально» и адресованы ему. На первом он узнал почерк Тесс Струан. К горлу подступил густой комок. Второе было от Морин Росс, его невесты до недавнего времени. Его беспокойство удвоилось.

– Спасибо, – сказал он. Несмотря на твердую решимость подождать несколько минут, он не удержался и вскрыл письмо Тесс. «Настоящим вы официально уведомляетесь, что мистер Альберт МакСтруан переведен из Шанхая и прибывает 17 числа на пароходе „Уэйфонг“. Пожалуйста, введите его в курс всех японских операций. При условии вашего игнорирования моих предыдущих писем он становится во главе отделения к исходу декабря».

Его увольнение из «Благородного Дома» теперь, когда оно фактически осуществилось, не разозлило его, как он ожидал. На самом деле он даже испытал облегчение. Странно, всего несколько мгновений назад я думал, что это было мое…

Он поднял глаза на Варгаша, который пристально смотрел на него.

– Что еще, Варгаш? – Он сложил письмо и положил его к себе на стол рядом с другим.

– Миссис Анжелика сейчас в кабинете тайпэна. Она просила, если бы вы могли, зайти к ней на минуту.

– Что там на этот раз?

– Ничего, что было бы мне известно, сеньор, вечер прошел мирно. Принесли записку от Неми, она спрашивает, не навестите ли вы ее сегодня. Еще один маленький вопрос: капитан Стронгбоу опять спрашивал приказ на отплытие. Я снова сказал ему, чтобы он набрался терпения. Они уйдут с вечерним отливом?

– Да. Думаю, да. Пошли ответ Неми: Может быть.

– Немедленно, сеньор. Значит, все решено? Останки тайпэна отправятся с «Облаком»? И, конечно, сеньора?

– Либо с клипером, либо с пакетботом, не одно, так другое, – ответил он, прошел по коридору, постучал и вошел.

Она забралась с ногами на кресло Малкольма, которое Джейми уже начал воспринимать как ее собственное, и читала «Гардиан» при свете масляной лампы.

– Привет, Джейми.

– Добрый вечер. Я решил поехать с вами на пакетботе, – он безуспешно попытался произнести это сдержанно, – это моя обязанность объяснить все Тесс Струан. – Говорить это вслух, он почувствовал себя лучше. – Это моя обязанность, и я думаю, Маль… я думаю, он хотел бы, чтобы это сделал я, и это могло бы немножко облегчить вам жизнь.

– Да, – кивнула она со своей очаровательной улыбкой, – я уверена, что он хотел бы этого. Закройте дверь, Джейми, и присядьте ненадолго. – Когда он подчинился, она понизила голос и рассказала ему о плане Хоуга. – Вы можете доставить катер в Канагаву со всеми нами завтра вечером?

Он тупо смотрел на нее, совершенно ошеломленный таким поворотом дела.

– Вы сошли с ума. Этот план безумен.

– Нет, совсем нет. Доктор Хоуг считает…

– Он тоже спятил… вам это никогда не сойдет с рук.

– Почему? – спокойно спросила она.

– Пятьдесят причин, – ответил он. – Причин столько, что я даже не стану упоминать ни одной. Сама идея смешна, безумна, Вилли прикажет заковать вас в кандалы.

– Мистер Скай утверждает, что нет закона, запрещающего то, что мы собираемся сделать. Он говорит, погребение было бы вполне законным.

– Мистер Проклятый Всезнайка так говорит, вон что? А что еще Небесный Наш собирается сделать, – осведомился он, – перевернет свой воротничок задом наперед и прочитает отходную, черт бы его побрал?

– Мистер Скай считает, что у нас есть шанс убедить преподобного Твита провести церемонию, – сказала она, словно разговаривала с раскапризничавшимся ребенком.

Он вскинул руки.

– Вы оба сошли с ума, а Хоуг – глупец, свихнулся напрочь, если предложил такое. Мы отправимся на пакетботе, вы, я и он. – Он двинулся к двери.

– Джейми, вы можете сами справиться с катером, или нам понадобится команда? – Он повернулся и уставился на нее. Она улыбнулась, не намеренная отступать, но в этой ее решимости было что-то милое. – Нам понадобится команда?

– Как минимум два человека. Боцман и машинист, это как минимум.

– Благодарю вас. Если вы не захотите помочь, могу я попросить боцмана, да?

– Мои слова словно никак не дойдут до вас. Эта идея безрассудна, крайне безрассудна.

Она кивнула с упрямым видом.

– Вы, вероятно, правы, и нам не удастся это осуществить, но я собираюсь попытаться, а потом попытаться снова. Похоже, мои слова тоже никак не дойдут до вас, дорогой мой Джейми. Я обещала любить, почитать и быть послушной своему мужу и вашему другу, он был вашим другом, и я не чувствую себя отдельно от него, пока еще нет, как и вы тоже. Тесс Струан не даст ему то, чего он желал, ведь правда?

Все то время, что она говорила, он смотрел на нее сверху вниз, не видя ее и в то же время отчетливо воспринимая каждую ее черточку, вспоминая все эти годы с Тесс Струан и то, что она и Кулум значили для него, и Малкольм Струан значил для него, и Дирк Струан, и «Благородный Дом». Все миновало, все растрачено впустую, все движется к концу, наш «Благородный Дом» больше не благородный, больше не первый в Азии. Ну, не совсем растрачено и не все еще кончено, но слава его померкла, и мой друг мертв, и это факт. Я был его другом, но был ли он моим? Боже Всевышний, на что мы способны во имя дружбы?

Он сказал:

– Тесс не похоронит его так, как он хотел. Полагаю, это самое малое, что может сделать друг. Я позабочусь о катере.

Он вышел. В густеющей тишине комнаты она вздохнула, взяла газету и опять углубилась в чтение.

В тот вечер, когда доктор Хоуг прибыл в миссию Канагавы, занимавшую часть буддийского храма, его встретил сержант Тауэри, начальник караула, блестящий в своем гвардейском мундире: высокая шапка, алый камзол, белые рейтузы и черные сапоги.

– Мы не ждали вас раньше утра, Док.

– Мне просто нужно убедиться, что все готово. Завтра мы хотим начать пораньше.

Сопровождая его в ту часть храма, которая служила моргом, Тауэри рассмеялся:

– Если вы его оставили готовым, Док, стало быть, он и сейчас готов, потому как прогуляться куда у него никак не получится. – Он открыл дверь. Комната была просторной, с земляным полом и выходом во внутренние помещения через створчатые двери. Тауэри потянул носом воздух. – Не пахнут еще. Всегда терпеть не мог трупы. Вам помочь?

– Нет, благодарю вас. – Два пустых гроба стояли на козлах, крышки лежали рядом с ними, другие стояли вертикально вдоль стены. Тела покоились на мраморных плитах, накрытые простынями. В дальнем конце помещались бочки со льдом. Из них сочилась вода, от которой темнел избитый земляной пол.

– Как насчет туземца? Долго нам хранить его здесь?

– До завтра. – У Хоуга вдруг все поплыло перед глазами, когда он сообразил, что по обычаю тело будет востребовано для кремации согласно синтоистскому ритуалу, но теперь никакого тела не окажется…

– Чего это с вами, Док?

– Ничего, просто… благодарю вас, сержант. – Его сердце забилось снова, ибо он вспомнил, что этот человек был корейцем, одним из потерпевших крушение рыбаков, которые влачили здесь жалкое существование, не имея возможности вернуться домой, никому не нужные и презираемые местным населением. Бэбкотт согласился на то, что тело сожгут в крематории храма. – Вообще-то, вы могли бы мне помочь, сержант.

Тело Малкольма было омыто и одето после вскрытия их японскими помощниками, находившимися у них в обучении. С помощью сержанта, который ухватился за ноги, они поместили его в гроб.

– Для трупа он выглядит прямо красавчиком. – Лицо Малкольма было безмятежным в смерти. – Давайте теперь второго, Док. К чему наживать себе грыжу, а, хотя этот коротыш весит не больше стоуна или двух.[11]

– Давайте-ка завернем его в простыню.

Кореец был кожа да кости. Он умер от дизентерии. Вместе они положили его в гроб.

– Спасибо, я тут приберусь немного, потом лягу.

– Хорошо, Док, я пойду пригляжу, чтобы ваша комната была готова.

Оставшись один, Хоуг запер дверь на засов. С согласия Анжелики они решили, что традиционного выставления тела в открытом гробу, чтобы люди могли отдать последнюю дань уважения покойному, не будет. С большой осторожностью он надвинул крышку на место. У него ушло всего несколько секунд на то, чтобы накрепко ее приколотить.

Теперь следующий. Разница в весе будет слишком заметной. Что можно использовать? Землю. У стены сбоку он нашел лопату, принадлежавшую могильщикам, – не все тела сжигались. Земля снаружи была мягкой, ночь холодной, легкий ветерок шелестел листьями. Быстро орудуя лопатой, он таскал землю в комнату и равномерно рассыпал ее поверх тела и с боков. Несколько веток заполнили остававшиеся щели. Удовлетворенный, он накрыл гроб крышкой и заколотил гвоздями. Тяжело дыша, потный, весь в грязи, он прислонился к гробу, озабоченный даже больше, чем вначале. Небесный Наш прав, подумал он, ополаскивая руки в ведре с водой. Даром нам это не пройдет.

– Вы совсем рехнулись, Док, – сказал ему Небесный Наш, сипло откашливаясь, – как и она, как и я, говоря, хорошо, я с вами. Крошка Вилли окотится, ну да ладно, завтра вечером так завтра вечером. – Этот разговор произошел в клубе несколько часов назад, люди кругом по обыкновению шумели и спорили. – Выпейте еще виски.

– Я выпью кофе, спасибо, а потом мне пора.

– Ее рассказ напомнил мне о моей Нелли, Док. Я ведь был женат, когда служил клерком в юридической конторе, шестнадцать мне тогда было, ей пятнадцать, по крайней мере мы притворялись, что были женаты, и жили на чердаке неподалеку от Флит-стрит, рядом с пабом «Старый чеширский сыр», там хозяином Сэм Джонсон был. Она умерла при родах, и крошка, это был мальчик, тоже помер. – Он предложил Хоугу сигару и закурил сам. – Могила для нищих, два пенса за еженощную тачку, выносите своих мертвых, и больше я их не видел. Холера в том году была тяжелая, дизентерия тоже, кладбища были забиты до отказа. – Небесный Наш сплюнул в плевательницу. – Уже много лет не вспоминал я крошку Нелли. А вы были женаты, Док?

– Да, один раз, она тоже умерла в Лондоне.

– Еще одно совпадение, а? После Нелли мне так ни разу и не захотелось жениться – я тогда поклялся, что таким бедным больше не буду, как бы оно ни сложилось, – всю жизнь в дороге, слишком много переездов. Девчонок у меня было полно, но вот болезнь я так и не подхватил. А вы, Док?

– Нет. – Хоуг скрестил пальцы. – Пока нет.

– Эй, да вы оказывается тоже суеверны, как и я?

– Да. Вы уверены насчет законности того, что мы делаем?

– Увереннее и быть нельзя, уверен, как в собственном дерьме, да только ежели Крошка Вилли захочет, он вам надергает целую дюжину обвинений, как тузов из колоды, можете не сомневаться. Послушайте, как бы оно ни повернулось, Тесс Струан взбеленится так, что у нее исподнее по всем швам разлезется, а это значит конец вашему содержанию, и окажетесь вы на стремнине без весла.

– Нет. Я возвращаюсь в Индию…

Странно, как плохое ведет к хорошему или хорошее к плохому. Все это по-настоящему заставило меня решиться. На этот раз я действительно возвращаюсь, возвращаюсь в Куч-Бехар в Бенгалии, где я тогда квартировался и откуда она родом. Я разыщу ее семью… а там посмотрим. Денег на это и на несколько оставшихся лет у меня хватит, наши сын и дочь теперь взрослые, нити пестротканного ковра под названием Лондон; они получили лучшее образование, какое я мог им дать, и все деньги, какие я мог им посылать, моя сестра и ее муж теперь их настоящие родители – оба плоть от плоти Англии, ее суть.

Я хороший врач, а, Господь свидетель, в Индии нужны врачи, даже плохие, поэтому, кто знает, может быть, я смогу найти там немного счастья… я даже не жду этого, лишь крохи покоя, какое-то отдохновение от непреходящего ужаса вины за то, что я убил ее.

Чувствуя себя усталым, он внимательно осмотрел оба гроба. Последний взгляд, чтобы проверить, все ли так, как должно быть. Он взял фонарь и вышел, заперев дверь за собой.

Зловещая луна отбрасывала тень через открытые окна. Бесшумно сдвинулась с места другая тень. Сержант Тауэри заглянул внутрь морга. Он был озадачен. С чего бы это Доку Хоугу приезжать сюда среди ночи, а потом еще копать землю в саду, словно какому подлому разорителю могил, и засыпать землей гроб туземца?

Любопытство до добра не доведет, парень, да только не вашего покорного слугу, особенно когда я тут за старшего. Завтра надобно тебе будет поподробнее все тут рассмотреть, пока наш добрый доктор не проснулся, и пока сам Всемогущий Господь Бог Паллидар не прибудет с проверкой. Он-то ответ отыщет.

48

Канагава

Пятница, 12 декабря

– Итак, доктор? – ледяным тоном произнес Паллидар.

Хоуга только что вызвали к нему. Он сидел на краю стула, бледный и взволнованный. С негнущейся спиной и в мундире, Паллидар выглядел внушительно, хотя и сильно страдал от простуды. На его столе лежала его треуголка с плюмажем, рядом с ней сабля, свет раннего утра поблескивал на позументе. Позади него стоял сержант Тауэри. Колокола храма гудели зловеще.

Хоуг застенчиво передернул плечами.

– Балласт.

– Ради Христа, доктор, это же не трибунал, и лично мне все равно, даже если вы станете набивать гробы коровьим навозом. Будьте добры, объясните мне, зачем вы сделали то, что сделали прошлой ночью.

– Я… я… подумал, подумал, что это неплохая мысль.

– Я хочу знать, немедленно… – Приступ кашля не дал ему договорить. В отчаянии Паллидар высморкался, прокашлялся, прочистил горло и закашлялся снова.

Хоуг оживился:

– Я… у нас тут в клинике есть кое-какая особая, новая микстура от кашля, она эту простуду мигом снимет, там в ней хинин есть, опий. – Он начал подниматься со стула. – Я сейчас принесу немного и…

– Сядьте! Речь о гробе, ради всех святых, а не о моей простуде! Сержант видел вас. Как и положено, он доложил мне. А теперь ответьте мне зачем?

Хоуг мялся и изворачивался, но знал, что он в ловушке. Обругав про себя сержанта, он сказал:

– Могу… могу я… могу я поговорить с вами наедине, Сеттри, старина, пожалуйста?

Паллидар гневно воззрился на него.

– Хорошо. Сержант! – Тауэри отдал честь и, печатая шаг, вышел. – Ну?

– Э-э… видите ли… видите ли… – Хотя Хоуг изначально решил резким тоном попросить его не совать нос в чужие дела, и сказать, что, слава Богу, военная дисциплина на него больше не распространяется, а вы, проклятые офицеры, довольно попирали меня ногами, больше у вас это не получится… он вдруг обнаружил, что выкладывает ему все как есть, со всеми подробностями, закончив:

– Теперь вы понимаете, Сеттри, все дело было в весе, получалась разница в весе, земля же подходила как нельзя лучше… Послушайте, Джордж Бэбкотт должен появиться в любую минуту, но он не должен ни о чем знать, никто не должен – вы ничего не знаете, мы просто пошлем неправильный, вернее, правильный гроб на клипер, а сегодня вечером, когда подойдет катер, мы, с Божьей помощью, похороним его так, как он хотел и как хочет Анжелика. – Хоуг принялся обмахиваться рукой, чувствуя себя лучше и вместе с тем слабея от сознания своей вины. – Вы ничего не знаете. А теперь, теперь я принесу эту микстуру от кашля.

– Да сядьте же вы наконец. – Паллидар буквально испепелял его взглядом. – Чертов вы дурак. Во-первых: вы сегодня в окно выглядывали?

– А? – Хоуг сделал, как было сказано. Окна комнаты выходили на море. По серой поверхности моря перекатывались тяжелые валы, дождевые облака скрыли солнце, затянув почти все небо. – О!

– Да, о! Еще до вечера начнется шторм, черт подери, так что никакого погребения с катера, даже если бы это было возможно, а вам известно, что сэр Уильям приказал похоронить тело в Гонконге, стало быть, клянусь Господом, там оно и будет похоронено.

– Но, Сеттри, не…

– Ни ради вас, ни ради Анжелики, ни ради кого… – Паллидар опять закашлялся, потом хрипло добавил: – Сэр Уильям здесь главный, он принял решение и говорить больше не о чем. Вам ясно?

– Да, но…

– Никаких, черт подери, но, разрази меня гром. Будьте добры принести этой микстуры от кашля, и чтобы ноги вашей не было в морге. Сержант!

Голова Тауэри появилась в дверях.

– Да, сэр?

– Поставить часового у морга, никого не впускать без моего разрешения. Я хочу, чтобы никто не касался гробов.

Хоуг разразился безмолвными ругательствами, проклиная себя за то, что проговорился о решении сэра Уильяма, проклиная Паллидара, этого не в меру ретивого сержанта, но больше всех себя самого. Будь я трижды проклят, думал он, я все разрушил. В клинике он достал с полки микстуру, почувствовал искушение добавить туда касторового масла, но решил не добавлять. – Вот, Сеттри, это должно помочь.

Паллидар попробовал, поперхнулся.

– Ну и гадость, вы уверены, что не помочились туда, просто чтобы попротивнее было?

– Мне очень хотелось. – Хоуг улыбнулся. – Извините, что оказался таким непроходимым идиотом. Вы все еще можете закрыть на это глаза, могли бы, знаете. Нельсон закрывал.

– Да, но он служил во флоте, мы привыкли держать глаза открытыми.

– Сеттри. Пожалуйста?

Паллидар задумчиво потягивал лекарство.

– Вы должны подчиниться приказу сэра Уильяма, так оно лучше, если думать о будущем. Вас все равно бы поймали, вчера было тринадцатое.

– Черт меня возьми, я и не заметил. – Внимание Хоуга привлекли тревожные морщины на красивом лице капитана. – Что случилось?

– Со мной ничего, кроме этой паршивой простуды и кашля. Зато в Поселении много всего.

– Что там еще?

– За последние дни отмечено много передвижений противника вокруг нас, отряды самураев, большая часть передвижений скрытные – просто для безопасности мы патрулировали местность до Токайдо и границ Поселения, потому их и заметили. По дороге сюда в некоторых местах самураи стоят по десятеро в ряд. Они нас не трогали, кроме своего обычного бормотания в спину. Я насчитал почти четыре сотни вооруженных ублюдков.

– Тайро Андзё пытается встревожить нас, испугать?

– Вероятно. – Паллидар кашлянул, отхлебнул еще микстуры. – Это отвратительно, я уже чувствую себя хуже. Брр! Я рекомендую отвести всех наших отсюда на некоторое время.

Хоуг присвистнул.

– Нам бы не хотелось закрывать клинику.

– А мне бы не хотелось, чтобы вас прикончили и в гроб положили. Эти сукины дети любят нападать исподтишка. Как на несчастного бедолагу Малкольма. Кто-то за него заплатит.

Хоуг кивнул.

– Я согласен. – Он бесцельно посмотрел в сторону Иокогамы, местность была плоская и зимой выглядела неинтересной – я ненавижу холод, всегда ненавидел и всегда буду ненавидеть. Взгляд увлек его к «Гарцующему Облаку», к паровому пакетботу, торговым судам, военным кораблям, угольным баржам – везде кипела работа, люди готовились к надвигающемуся шторму или к отплытию. Из труб военных кораблей тонкой струйкой сочился дым – приказ командования, выполнявшийся демонстративно, дабы бакуфу и их шпионы знали, что весь флот способен выступить в боевой поход в течение часа.

Глупо, весь этот обстрел, столько смертей, но, с другой стороны, что мы можем поделать? Виновные должны понести наказание. Тут он увидел дым парового катера Струанов. Тот с пыхтением направлялся в их сторону, взлетая и падая на высокой волне; брызги из-под форштевня заливали стекла капитанского мостика и главной каюты. Его возбуждение достигло предела.

– Сеттри, вам не кажется… – Он оборвал на полуслове еще одну горячую мольбу, вдруг сообразив, что даже если сегодня вечером они не смогут провести сами похороны, при некотором везении ему еще вполне могла удастся первая часть плана: отправить на борт «Гарцующего Облака» не тот гроб.

Только мне известно, какой гроб какой, кроме, может быть, сержанта, а у меня такое чувство, что он не заметит разницы. Никто ее не заметит, если только гроб не открывать.

– Вам не кажется, что жизнь в Иокогаме более странная, чем в других местах, сидим тут, как на пороховой бочке?

– Да везде одно и то же. Никакой разницы, – задумчиво произнес Паллидар, внимательно глядя на него.

Йокогама

Джейми, Анжелика и Скай тесной группой стояли у эркерного окна в кабинете тайпэна. Дождь хлестал по стеклу. Время близилось к полудню.

– Сегодня вечером будет слишком опасно.

– Значит, разыграется шторм, Джейми?

– Да, Анжелика. Достаточно сильный, чтобы остановить нас.

– А «Облако» отплывет сегодня, как намечено?

– Да, его никакой шторм не остановит. Катер отправился в Канагаву, чтобы забрать другой гроб. Вы по-прежнему хотите, чтобы его доставили на клипер, а не на пакетбот?

– Это приказ сэра Уильяма, а не мой, – твердо ответила она. – Он хочет отправить моего мужа вопреки его желаниям и моим, он говорит, что тело должно быть доставлено как можно быстрее, а это значит с клипером. Этот гроб отправится так, как он того пожелал. Джейми, наша хитрость… я думаю, наша хитрость оправдана. Что же касается шторма, это будет маленький шторм. Если мы не сможем похоронить моего мужа сегодня, значит, попытаемся завтра. Или на следующий день.

– Пакетбот уходит завтра примерно в полдень.

– Вы не смогли бы задержать его отплытие на всякий случай?

– Думаю, что смог бы. Я попробую. – Джейми на мгновение задумался. – Я поговорю с капитаном. Что еще?

Анжелика печально улыбнулась.

– Сначала нам необходимо убедиться, что у доктора Хоуга все получилось. Если нет… возможно, я, в конце концов, должна буду отправиться с клипером.

– Более чем вероятно, что Хоуг вернется сюда с катером, тогда мы сможем принять решение. – Джейми помолчал и добавил, не веря в это: – Так или иначе все образуется. Не тревожьтесь.

– Как насчет того, чтобы попросить Эдварда Горнта присоединиться к нам? – спросила она.

– Нет, – ответил Джейми. – Нас троих с Хоугом достаточно. Я уже заказал места на пакетботе для Хоуга, вас и себя.

– Анжелика, – вмешался Скай, – вам гораздо разумнее остаться здесь. Здесь все знают, что Крошка Вилли принял решение вопреки вашим желаниям, это дает вам некоторое преимущество в общественном мнении.

– Если у нас не получится похоронить Малкольма, тогда я поеду. Я должна быть на его похоронах, иначе нельзя. – Она вздохнула. – Нам нужен руководитель нашего предприятия. Джейми, им должны быть вы.

– Я согласен, – кивнул Скай. – А пока давайте дождемся доктора Хоуга.

Джейми открыл было рот, но промолчал, потом кивнул и прошел в свой кабинет. Большая стопка писем ждала решений. Он начал разбираться с ними, работая усердно, но его внимание все время притягивал к себе ящик стола. В нем лежало письмо Морин. В конце концов он швырнул ручку на стол, вынул письмо и перечитал его. Он мог бы и не делать этого, потому что читал его уже раз двадцать.

Главное его предложение гласило: «Поскольку ответа на мои горячие просьбы и молитвы, чтобы ты вернулся и начал нормальную жизнь дома, нет, я решила всецело положиться на нашего Создателя и отправиться в Гонконг, или в Японии, где бы ты ни оказался. Мой любимый отец ссудил нам денег, которые занял, заложив наш дом в Глазго – пожалуйста, оставь мне записку в конторе Кука в Гонконге, ибо я отплываю завтра, в каюте второго класса на пароходе „Истерн Мэйл“ компании „Кьюнард“…»

Письмо было написано более двух с половиной месяцев назад.

Он простонал. Она будет в Гонконге со дня на день. Мое письмо пришло слишком поздно. Что мне теперь делать? Улыбаться во весь рот? Спрятаться? Удрать в Макао, как старый Аристотель Квэнс? Ни за что. Это моя жизнь, и я никоим образом не могу содержать жену, мне не нужна жена… я не могу просто написать еще одно такое же письмо и позаботиться, чтобы оно встретило ее по приезде. Мне придется…

Стук в дверь прервал его мысли.

– Да? – проревел он.

Варгаш осторожно просунул голову в дверь.

– Вы можете уделить мне секунду, сеньор?

– Да, что такое?

– Вас хочет видеть один человек, – презрительно скривив губы, доложил Варгаш, – некто мистер Корниман, кажется, так он себя назвал, если я правильно расслышал.

Это имя ничего не говорило Джейми. Варгаш приоткрыл дверь чуть шире. Низкорослый, похожий на хорька человечек был одет как-то странно: наполовину европеец, наполовину японец. Рубашка, штаны, пальто на толстой подкладке, чисто выбрит, волосы чистые, заплетены сзади в косичку, нож у пояса, изрядно стоптанные сапоги. Лицо его было Джейми не знакомо, но здесь, в Японии, внешность была обманчива и незнакомцы часто оборачивались совсем не тем, чем казались на первый взгляд. Подчиняясь внезапному порыву, он сказал:

– Входите, пожалуйста, садитесь. – Тут он вспомнил про пакетбот. – Варгаш, будьте добры, попросите капитана Бидди заглянуть ко мне на минутку. Он должен быть в клубе. Присаживайтесь, мистер Корниман, если не ошибаюсь?

– У тя есть чего выпить, приятель?

– Кто вы такой и что вам нужно?

– Джонни Корнишмен помнишь, я видел тя с тайпэном, я да мой приятель, Чарли Янк, мы старатели, пра-ально?

– Старатели? А, да, я тебя помню. – Сейчас этот человек выглядел чистым и опрятным, тогда же он был заросшим, грязным, дурно пахнущим бродягой. Только его злобные, вороватые глазки остались теми же. – Мы заключили с вами сделку, но вы сговорились с Броками, – резко сказал он, – вы нас продали.

– Ага, продали, эт'верно. Мы ж бизнисмены. Норберт дал нам больше, скажете не так? Забудь о нем, его больше нет. Спервоначала надо выпить, а? Потом потолкуем.

Джейми скрыл свой интерес. Такой не вернется пустым, что-то они там отыскали. Он отпер буфет и налил полбокала рома.

– Вы наткнулись на что-нибудь?

Человечек разом проглотил половину, поперхнулся и осклабился, обнажив десны, из которых криво торчали два последних потемневших зуба.

– Енто получ'че саке будет, клянусь Создателем, только я не в накладе, эти ихние маленькие шейлы[12] заставят тя забыть про любую выпивку. – Он рыгнул и ухмыльнулся. – Только покуда ты моисся. Господи, ну и приставучи они нащет воды да мытья, почище нашей Йосивары, но уж когда ты вымоисся, тут они готовы задницами трясти да вертеть, пока Царствие Небесное не прииде! – Он грубо захохотал собственной шутке, потом сказал жестко: – Есть луччий пароходный уголь, тонны, приятель, хватит, штоб набить весь наш етитный флот. За половину гонконгской цены за тонну.

– Куда? С поставкой куда? – спросил Джейми, просияв. Уголь имел огромную ценность, и его не хватало, особенно для флота, и местные его поставки стали бы даром Небес, а также постоянным источником дохода. Даже по двойной против гонконгской цене он сумел бы сбыть любое его количество, не говоря уже о половинной. – С поставкой куда?

– Сюда, в Иокопоко, куда ж еще, только шесть пенсов с тонны ты должен класть в банк для Джонни Корнишмена. – Он допил ром одним глотком. – Платить станешь золотыми или же серебряными «мексиканцами», и платить надобно вот ентому содомиту. – Он протянул Джейми листок бумаги. На нем печатными буквами вкривь и вкось было выведено: Деревня Иокогама, сёя Рёси, купец Гъёкоямы». – Ентот стручок знает, че к чему, веревки там, знает, че делать. Ты знаешь енту обезьяну?

– Да, он староста деревни.

– Хорошо. Хозяин так и сказал, что ты его должен знать.

– Кто твой хозяин?

Корнишмен ухмыльнулся.

– Сам Господин Главный Навозник. Имена те ни к чему. Времени не теряй. Мы договорились, да или нет?

Помолчав секунду, Джейми спросил:

– Где лежит пласт?

– То, что я нашел, оно мое, приятель, не твое. – Маленький человечек неприятно рассмеялся. – Он тут рядом, но на вражеской земле. Слушай, первый пласт я уже вскрыл, там уж целая гора угля и тыща энтих желтых содомитов, штоб рыть да таскать, хватит на двадцать флотов на двадцать лет, клянусь Богом.

– Почему я? Почему ты просишь меня иметь дело с тобой?

– Потомушта Ноберт помер, черт подери, а ты теперь тут самая большая шишка, когда тайпэн тоже помер. Йокопоко, выходит, прям-таки опасное место, а? – Корнишмен протянул свой бокал. – Мне бы еще плеснуть, уж будьте так любезны, мистер всемогущий «Струан и Компания».

Снова Джейми налил ему и опять сел. Корнишмен заметил, что рома в бокале было вполовину меньше, чем в первый раз, и фыркнул.

– Это еще что?

– Мы заплатим пятую часть гонконгской цены, за вычетом таможенных сборов, при доставке сюда, первая поставка через тридцать дней. Никакой сторонней сделки.

Глазки человечка заметались по комнате, как крысиные.

– За таможню уж ты сам плати, приятель. Мои сторонние денежки остаются. Ты послушай: послезавтра подгоняй угольную баржу к Эдо, место я укажу. Послезавтра. Мы ее нагрузим, ты плотишь пятую часть, когда будет доверху, и тащишь ее сюда, в Иоко, потом плотишь остальное ентому стручку, который в бумаге пропечатан. Шесть пенсов с тонны на мое имя, Джонни Корнишмен. Куда уж чесней-то, а? Уголь твой еще до расплаты и вполцены против Гонконга.

– Пятая часть гонконгской цены за все.

Острая мордочка гостя злобно скривилась.

– Покупая вполцены против Гонконга, ты загребаешь большую прибыль, черт подери, уголь-то здесь, а не на ентом етитном Гонконге. Ты ж 'кономишь и за провоз, и за устраховку, и еще Бог знает за что – мы же не грабители там какие, тут у нас риспиктабельная торговля!

Джейми рассмеялся.

– Вот что я тебе скажу: за первую баржу я заплачу треть гонконгской цены. Если качество оказывается таким, как ты говоришь, и ты гарантируешь поставку одной баржи в неделю или сколько ты там сможешь, я в течение года подниму цену до половины гонконгской минус пятнадцать процентов. Три пенса за тонну сбоку для тебя. А как быть с твоим партнером, как бишь его звать, Чарли Янк?

– Шесть пенсов или ничего. – Опять глаза заметались по комнате и остановились на нем, поблескивая. – Он помер, как и твой тайпэн, только смерть у него была не такая, как у этого счастливчика.

– Ты лучше выбирай выражения, когда говоришь о нашем тайпэне.

– Поди ты к черту, приятель. Я ж со всем уважением. Кому из нас на захочется встретить Костлявую, когда у него на торчке красотка прыгает. – Он допил ром и поднялся. – Через два дня, в самый полдень. Баржу надобно поставить здесь. – Он развернул маленькую, от руки нарисованную карту. Жирный крест стоял на побережье, в нескольких милях севернее Канагавы, южнее самого Эдо. – Ты подгоняешь грузовые баркасы, мы даем рабочие руки.

– Через два дня не получится, это воскресенье. Давай в понедельник.

– Ясное дело, Божий день есть Божий день. Через три дня.

Джейми разглядывал карту. Беззащитная угольная баржа со вспомогательными баркасами и командой могла бы оказаться соблазнительным призом.

– Поскольку баржа будет из тех, что принадлежат военному флоту, и уголь предназначается для него же, я так полагаю, они пошлют с ней фрегат, который встанет у берега.

– По мне, пусть хоть весь свой етитный флот посылают. – Корнишмен старался выглядеть достойно. – Я напал на золотую жилу, и мы люди порядочные, клянусь Богом, очень порядочные.

– Я рад это слышать.

– Стало быть, шесть пенсов или ничего!

– Четыре пенса.

Корнишмен сплюнул.

– Шесть, клянусь Богом. Я знаю, чего уголь стоит, и чего он стоит етитному флоту, и чего ты можешь на ем заработать. Может, я прямо с ними столкуюсь.

– Можешь попробовать, – рискнул Джейми. – Слушай, вот что: четыре пенса за первые десять барж, остальные по шесть.

Маленький человечек в ярости уставился на него.

– Теперича я знаю, почему вы «Благородный», черт меня раздери, «Дом». – Он протянул руку, грубую, в мозолях. – Твое слово струановского жельтмена. – Они скрепили сделку рукопожатием. Потом он спросил: – Ах да, у тя есть ртути хоть сколько?

Интерес Джейми опять подскочил до высшей отметки. Ртуть использовалась при добыче золота.

– Да. Сколько тебе нужно?

– Немного для начала. Запишешь за мной?

– Хорошо. Ты остановился в «Иокогама Армз»?

– Это, етитный дух, вряд ли: мне в Пьяном Городе делать нечего, – ответил Корнишмен, презрительно скривив губы. – Я возвращаюсь прямехонько назад, а ты должен держать про уголь все в секрете, сделку в секрете, нет имен – так и по полной выкладке гонять некого. Я не хочу, чтобы какие-нето чертовы держиморды зацапали мой участок. – Он направился к двери.

– Погоди! Куда ты идешь? Как мне связаться с тобой?

– Я возвращаюсь на свой участок. – Он снова обнажил десны в злой ухмылке. – Мой самураи и мой паланкин стоят за Северными воротами, я сюда проник вроде как тайно. В другой раз, как я приду, я приду как жельтмен, никакого там етитного Пьяного Города. А те со мной связываться незачем, отправляйся к ентой обезьяне. Я теперича риспиктабельный торговец, и ты про это не забывай. Ртуть пришлешь с баржой. – Он вышел.

Джейми долгое время смотрел на стены, просеивая в уме услышанное. Надежный источник угля был бы как нельзя более кстати, но он неизбежно иссякнет, когда флот разгромит Эдо. И почему ртуть? Неужели этот мерзкий плут действительно напал на золото? И кто его настоящий хозяин? Если уж на то пошло, то кто теперь мой?

До конца этого месяца – Тесс. Насколько я обязан хранить ей верность? На все сто. До конца месяца.

Дождь стучал в окно. Он встал с кресла и критическим взглядом окинул залив. Цвет моря стал еще более грязно-серым, небо опускалось все ниже. Нет сомнений, что шторм будет опасным для катера, но не для корабля. А, вот и он!

Их катер находился примерно в паре сотен ярдов от их причала, осторожно пробираясь меж волн, на палубе вода, но не слишком много, брызги из-под форштевня были обильными; флаг Струанов приспущен – как и флаг над их зданием со дня смерти тайпэна. Его бинокль был наведен на окна каюты. Теперь он отчетливо мог видеть в ней Хоуга и Паллидара; покрытый флагом гроб был надежно пристегнут к одной из скамей, как он приказал. По нему пробежала судорога, когда он увидел переплетенных Льва и Дракона, обернутых вокруг гроба Малкольма. Потом он вспомнил, что в этом гробу покоился не его друг, а какой-то безымянный туземец, по крайней мере он надеялся на это.

– Варгаш!

– Да, сеньор?

– Забери эту часть почты, сними копии и запечатай. Остальное я разберу сегодня днем. Я вернусь попозже.

– Капитана Бидди не было в клубе, но его там ждали. Я оставил ему записку.

– Спасибо. – Не торопясь он надел пальто и шляпу и вышел, наклонившись вперед навстречу ветру с дождем. Он был почти один на Хай-стрит. Он посмотрел в сторону Северных ворот, Корнишмена нигде не было видно. Несколько стражников-самураев сидели, прислонившись спиной к подветренной стене здания таможни. Несколько торговцев спешили в клуб, чтобы перехватить поздний второй завтрак. Некоторые помахали ему рукой. Один остановился и помочился в канаву. Южная часть Пьяного Города выглядела еще более убогой в этот серый день. Это не место для женщины, подумал он.

– Эгей, Джейми! – крикнул Хоуг с катера.

– Привет, Док, здравствуйте, Сеттри. – Они выбрались на грубые просмоленные доски причала, опорные столбы уходили глубоко в морское дно, поскрипывая под ударами волн. Одного взгляда на Хоуга было достаточно, чтобы понять: подмена прошла успешно, хотя приземистый доктор изо всех сил изображал невозмутимость. Значит, пути назад нет, подумал он. Паллидара мучил новый приступ кашля. – Сеттри, вам лучше серьезно заняться своим кашлем, пока это не вылилось во что похуже.

– Уже вылилось, – с кислой миной произнес Паллидар. – Этот так называемый доктор дал мне питье, которое неминуемо меня прикончит. Док, – проговорил он, опять начиная кашлять, – если это случится, когда это случится, подите вы к черту.

Хоуг расхохотался.

– Двойная доза сегодня, и завтра вы будете свежи как огурчик. Джейми, все в порядке?

– Да.

– Я слагаю с себя ответственность за гроб и передаю ее вам, Джейми. Он отправляется на борт «Гарцующего Облака» немедленно?

– Примерно через полчаса. Анжелика хотела… попрощаться. Преподобный Твит добавит несколько слов.

– Значит, она точно не уезжает с клипером?

– Не знаю, Сеттри, наверняка не могу сказать. Последнее, что я слышал, это то, что она заказала каюту на пакетботе, но вы ведь знаете, как устроены женщины.

– Я ее понимаю. Возвращаться на клипере… у меня и самого от этой мысли мурашки по коже бегают. – Паллидар высморкался и плотнее запахнулся в свою шинель. – Если хотите, я уговорю сэра Уильяма отправить гроб с пакетботом, тогда они прибудут вместе.

– Нет, – вырвалось у Хоуга прежде, чем Джейми успел помешать ему, но доктор тут же спохватился и взял себя в руки, – нет, Сеттри, старина, я бы не рекомендовал это с медицинской точки зрения. Лучше оставить все как есть. Пусть гроб отправляется с «Гарцующим Облаком». Анжелика сейчас в полном порядке, но новое внезапное потрясение может столкнуть ее назад в этот кошмар. Лучше уж пусть она едет пакетботом, а гроб – клипером.

– Как вам будет угодно. Джейми, я собираюсь рекомендовать Уильяму немедленно закрыть Канагаву, за тем я и вернулся.

– Боже Всемогущий, почему?

Паллидар рассказал ему о заставах и большом количестве самураев в округе.

– Переживать не из-за чего. Мы всегда сможем отправить их к чертовой матери. Не возражаете, если я воспользуюсь вашим катером, чтобы добраться обратно, это сэкономило бы мне время.

– А почему бы вам не отправится с ним на «Гарцующее Облако», а потом он прямиком доставит вас обратно. Вы ночуете в Канагаве?

– Нет, все, что нужно, я уже увидел, мне просто придется забрать своих ребят, – ответил Паллидар к их облегчению. – Служащие и охрана смогут эвакуироваться в течение следующих нескольких дней. До встречи. – Он повернулся и пошел, кашляя в кулак.

Палладар был еще достаточно близко, когда Хоуг выпалил:

– Джейми, все прошло великолепно.

– Да не сейчас же, ради бога. – Несмотря на холод и дождь, Джейми был весь покрыт потом. Он повернулся и прошел назад по Хай-стрит под стену одноэтажного строения, где их никто не мог слышать. – Что случилось?

– Все сработало как по волшебству. Сегодня утром, сразу же как только прибыл катер, мы пошли в морг и…

– Кто это мы?

– Сеттри, сержант Тауэри, боцман и два человека команды. Мы обернули гроб флагом, закрепили его, и они отнесли его на катер. Второй гроб ждет нас сегодня или в любой другой день – все думают, что он оставлен там для кремации. – Хоуг, прищурившись от дождя, посмотрел на море. – Сегодня не получится, а?

– Никак. Но к утру этот шторм выдохнется. Я думаю.

– Хорошо. – Хоуг потер замерзшие руки. – Все прошло как в сказке. Одна маленькая проблема – туземец был крошечный, кожа да кости, поэтому я набил гроб землей, чтобы уравнять разницу в весе.

– Боже милостивый, конечно! Я об этом и не вспомнил. Это вы здорово придумали.

– Я сделал это вчера ночью, никаких проблем – никто ни слова не сказал, когда гроб несли на катер, ни один олух.

– Бог мой, все это так рискованно, – встревоженно нахмурился Джейми. – Как нам забрать второй гроб из миссии: там же полно служащих и солдат?

– С этим все уже улажено, – весело фыркнул Хоуг. – Я приказал нашим помощникам-японцам поставить его в сарай рядом с нашим причалом в Канагаве, это недалеко от крематория. Они могут сделать это, не возбуждая ничьих подозрений. Джордж сказал мне как-то, что переносит туда гробы и тела, когда у него не хватает места. Для них это самое обычное дело.

– Чудесно! Сколько оттуда до причала?

– Шагов пятьдесят или около того. Мы и втроем легко перенесли бы его на катер, а ведь с нами будет еще и боцман, так?

– Да. Вы чертовски лихо со всем справились. Чертовски лихо. – Джейми посмотрел сквозь дождь, сузив глаза. – Жаль, что нельзя сделать этого сегодня и покончить со всем этим.

– Не расстраивайтесь. Завтра еще не поздно. – Хоуг был очень уверен в себе и доволен похвалой Джейми. Не стоит говорить ему о том, что его заметили, и о Паллидаре. Сегодня утром они позавтракали вместе, и когда он сказал: «Сеттри, насчет прошлой ночи…» – Паллидар прервал его словами: «Забудьте об этом, просто забудьте об этом, доктор, это лучшее, что вы можете сделать».

Это действительно лучше всего, подумал он с широкой улыбкой, забыть, что это вообще случилось.

– Мы сходим за Анжеликой? Как она себя чувствует?

Через час они вновь собрались рядом с катером. Дождь усилился, ветер налетал тугими порывами. Морские брызги залетали на причал. Надежно пришвартованный катер поднимался и падал на волнах, скрипя канатами. Анжелика была в черном, широкий черный плащ поверх ее перекрашенного платья, черная шляпа с густой черной вуалью и зонтик. Зонтик был небесно-голубого цвета – резкий контраст с остальным нарядом.

Ее окружали Джейми, Скай, Дмитрий, Тайрер, сэр Уильям и другие министры, капитан Стронгбоу, Горнт, Марлоу, Паллидар, Варгаш, Андре, Сератар, преподобный Твит и многие другие, все закутанные от дождя. Позади, на некотором отдалении, стоял отец Лео, спрятав руки в рукава сутаны, и мрачно смотрел на них из-под бровей. Джейми пригласил преподобного Твита, чтобы прочесть благословение.

– Было бы странно, – объяснил он Анжелике, – если бы мы не сделали этого. Я позабочусь, чтобы настоящей службы не было, как и речей, это было бы неправильно. Просто благословение.

Немилосердная погода помогла сократить церемонию. В кои-то веки Твит был на удивление красноречив. Когда он закончил говорить, все смущенно посмотрели на нее. Над головами слышались крики чаек; сильный ветер увлекал их с собой, и они радостно парили в стремительном потоке. Сэр Уильям первым нарушил молчание:

– Еще раз, мадам, мои глубочайшие соболезнования.

– Благодарю вас. – Она стояла прямо. Дождь барабанил по ее зонту, капли мелкими брызгами разлетались во все стороны, ударяясь о него. – Я протестую против того, что мне не позволяют открыто похоронить моего мужа так, как он и я того желаем.

– Ваш протест принят к сведению. – Сэр Уильям приподнял цилиндр. Вслед за ним остальные цепочкой прошли мимо нее, принося свои соболезнования и приподнимая шляпы или отдавая честь, если были в мундирах. Стронгбоу отдал честь и ступил на катер, Паллидар последовал за ним, в тот же момент перед ней остановился Марлоу, все еще глубоко расстроенный.

– Мне так ужасно жаль, – сказал он, отдал честь и отошел.

Последним был отец Лео. Печально и торжественно он осенил катер крестным знамением, бормоча молитву на латыни; лица его почти не было видно.

– Но он не католик, святой отец, – мягко заметила она.

– Я думаю, он был одним из нас, сеньора, в сердце своем. – Акцент отца Лео стал слышнее от горя, всю ночь он провел в молитве, испрашивая ответа свыше, что ему делать, должен ли он прийти сюда или нет. – Он узрел бы свет, вы бы помогли ему, я в этом уверен. In nomine Patri…[13]

С несчастным видом он побрел прочь. Теперь на причале с ней оставались только Джейми, Хоуг и Скай.

– Что теперь, Джейми? – спросила она; глубокая меланхолия овладела ею.

– Мы подождем здесь минуту, – ответил он.

Как и остальные, он чувствовал себя частью обмана, и в то же время был глубоко тронут и не считал это обманом. Все это лишь, чтобы помощь другу, говорил он себе. Ты пообещал ему защищать его спину, и ее тоже. Именно это ты и делаешь. Да, но это обман, и он претит мне. Забудь об этом, ты главный среди них, поступай как главный.

– Капитан Стронгбоу, отчаливайте! Бог вам в помощь!

– Есть, сэр, благодарю вас. – Катер медленно отошел от причала, ныряя в волнах, потом стал набирать скорость. Вслед ему летел крик морских чаек. Они проводили его взглядом.

– Какое странное чувство, – прошептала она, беззвучно плача. – Странное, и вместе с тем не странное. Мы ни в чем не ошибаемся, нет? Или да?

Вновь Джейми принял решение за них всех.

– Нет, – сказал он, взял ее под руку и повел к дому.

Перед самым закатом Варгаш постучал в дверь кабинета тайпэна.

– К вам мистер Горнт, сеньора. Мсье Андре просил передать, что мсье Сератар почтет за честь, если вы отужинаете сегодня с ним.

– Поблагодари их, но скажи «нет», может быть, завтра, не знаю. Здравствуйте, Эдвард. Входите. – Она снова села в эркере у окон, снаружи было темно, шел дождь. Бутылка белого вина была открыта и ждала на льду. Один тонкий бокал охлаждался рядом, перевернутый вверх дном. – Пожалуйста, наливайте себе, вы сейчас на клипер?

– Да, баркас готов. Ваше здоровье, мэм.

– И ваше. Вы единственный пассажир?

– Я не знаю. – Он колебался мгновение. – Вы выглядите чудесной, воздушной и недосягаемой, мэм.

– Мне жаль, что вы уезжаете. Может быть, все станет лучше, когда вы вернетесь, – сказала она; он нравился ей так же, как и прежде. – Вы вернетесь или сначала поедете в Шанхай?

– Это будет видно в Гонконге. Где вы остановитесь? На Пике, в Большом доме Струанов?

– Я не решила окончательно, поеду ли я вообще.

– Но… вас не будет на похоронах? – спросил он, сбитый с толку.

– Я приму решение завтра, – продолжала она, желая, чтобы он терялся в догадках, он и все остальные, даже Джейми. – Мистер Скай настоятельно советует мне остаться здесь, и я не очень хорошо себя чувствую. – Она пожала плечами. – Я решу завтра, место на пакетботе заказано. Я отчаянно желаю быть с ним, мне нужно быть там, и все же… если его не похоронят так, как желал он и желаю я, значит… значит, я предала его.

– Вы не предавали его, мэм. Все это знают.

– Вы не предадите меня, ведь правда, Эдвард? Вы доставите ей мое письмо, все, как мы договорились?

– Немедленно. Слово есть слово. Вопрос чести. Мэм. – Он посмотрел ей прямо в лицо.

– И я тоже дала вам обещание. Разве нет? Вопрос чести. Вечная дружба.

То, как она произнесла эти два слова, одновременно и было, и не было обещанием. Сколько он ни пытался, он не мог больше читать по ее лицу, как раньше. Раньше он знал бы точно, как далеко позволит ему продвинуться такое обещание. Теперь он ощущал барьер. Я рад, подумал он, ибо если существует барьер для меня, он будет существовать и для каждого мужчины. Шесть месяцев это все еще немного и срок самый подходящий.

Значит, в Гонконге ее может не оказаться. Как это повлияет на мое положение?

– Мои планы, мэм? Они зависят от Тесс Струан. – Он хотел рассказать Анжелике о своем настоящем плане, но был слишком умен, чтобы дать ей это понять даже косвенно. – Я надеюсь, что она начнет действовать на основе той информации, которую я ей предоставлю. Это займет по меньшей мере месяц. Если она пожелает, я задержусь на месяц и помогу, ей понадобится помощь, мэм. Все зависит от нее. Если вы прибудете с пакетботом, мы сможем встретиться и поговорить там. Если нет, вы позволите мне писать вам?

– Конечно, да, пожалуйста. Я буду рада. С каждой почтой. Обещаю, что буду держать вас в курсе моих планов. – Она выдвинула ящик стола и достала оттуда конверт. Он был адресован Тесс Струан. И не запечатан. – Вы можете прочесть его.

– Благодарю вас, мэм, но в этом нет нужды.

Анжелика забрала у него конверт, но не стала его запечатывать, а просто заправила клапан внутрь.

– Это избавит вас от необходимости держать его над паром, чтобы вскрыть, Эдвард.

Он рассмеялся.

– Почему вы так уверены, что я стал бы делать это?

– Я бы сделала. Это было бы слишком большим искушением. Но, пожалуйста, запечатайте его, перед тем как будете вручать ей.

Он кивнул.

– Вы как-то сказали, что теперь вы понимаете, почему я нравился вашему мужу, почему я был бы опасным врагом и еще более опасным другом. Возможно, это относится и к вам тоже, Анжелика.

– Может быть, – просто ответила она. – Я пробираюсь на ощупь в этом новом мире, Эдвард. Он полон трудностей и невидимых глазу опасностей. Но вы увидите, что на меня можно положиться, когда я даю свое слово, как я дала его вам. Не забывайте, что я француженка. – Легкая улыбка. – Прочтите его.

Письмо гласило:

Дорогая миссис Струан, читая эти строки, вы уже будете знать ужасное известие о Малкольме – извините, что я не могу говорить с вами лично, но доктор Хоуг посоветовал мне воздержаться от путешествия и на «Гарцующем Облаке», и на пакетботе.

Я не могу высказать вам, как я убита горем, что пережила. Позвольте мне просто сказать, что я любила его всем сердцем и старалась сделать все как можно лучше, пока он был жив, и после его смерти отчаянно пыталась похоронить его так, как он желал, в море, как был похоронен его дед, которого он обожал. Но мне запретили это. Пожалуйста, я умоляю вас, пожалуйста, сделайте для него то, что не смогла сделать я.

Но я смогла выполнить другой свой долг перед ним. Податель сего письма был другом вашего сына. Он привез сведения огромной важности – те, что он обещал передать Малкольму в день, когда он умер, те, что он, Малкольм, спешил передать вам, немедленно отправившись с «Гарцующим Облаком»: средство уничтожить ваших извечных врагов, Тайлера и Моргана Броков. Мистер Горнт поклялся мне, что передаст вам все до мельчайших подробностей. Я умоляю вас воспользоваться этой информацией, если она действительно так ценна, как он уверяет. Успешное окончание этой старинной вражды и избавление вас от боли, которую она вам причиняет, будет Малкольму, я знаю это доподлинно, лучшей эпитафией, какую он мог бы себе пожелать.

Она поставила внизу дату и подписалась Анжелика Струан, Иокогама. В письме был пост-скриптум:

Странно, не правда ли, что мы, между кем столько общего – я тоже ненавижу своего отца, он тоже пытался меня уничтожить, – были все это время такими чужими друг другу, так напрасно.

Эдвард Горнт с задумчивым видом заклеил конверт. Он положил его в карман и поднял бокал.

– Долгих вам лет, вы замечательная женщина, замечательная.

– С чего вы взяли?

– Вы ничего не просите, даете все, – ответил он с искренним восхищением и не добавил: «И вы не упоминаете о тридцати днях, когда, будучи женщинами, именно об этом вы думаете в первую очередь – ибо если вы носите ребенка, империя Струанов, б[о]льшая ее часть, принадлежит вам, будет это сын или дочь, хотя сын был бы идеальным исходом! И даже если вы не беременны, нескромная претензия на торговый дом Струанов будет столь же уместна и неопровержима. В любом случае вы все равно станете моей женой!» – Вы великая женщина, – спокойно произнес он, – и я надеюсь, что мне будет позволено разделить вашу вечную дружбу.

Он поднялся, галантно поцеловал ей руку и сразу вышел.

Вновь оставшись одна, она с удовлетворением кивнула, потом налила вина в его бокал – под рукой были и другие бокалы, но она специально выбрала этот – и пригубила вино с удвоенным удовольствием. Потом, решительно сдвинув брови, подняла бокал в сторону моря:

– Попутного тебе ветра, «Гарцующее Облако».

Еще один глоток. И тогда она улыбнулась.

– Филип!

– Да, сэр Уильям?

– Вот, возьмите вот это. Наши остальные депеши готовы?

– Да, сэр. Я снял дополнительные копии с обоих дознаний, свидетельств о смерти и так далее. Я заберу из сейфа ваши послания губернатору с пометкой «лично и конфиденциально», и это будет все. Мне лучше самому доставить почту на «Облако».

– Да, это разумно. У меня есть еще одно письмо. Дайте мне пару минут. – Уставший от долгого писания, неослабного напряжения последних дней и грызущего сердце сознания того, насколько Иокогама открыта для нападения, сэр Уильям встряхнулся, прогоняя головную боль, задумался на мгновение, взглянул, чист ли кончик пера, выбрал наиболее представительный из официальных бланков и твердой рукой написал:

Дорогая миссис Струан. Я посылаю вам это письмо с правительственной почтой на борту «Гарцующего Облака» по особым причинам, как официальным, так и личным.

Во-первых, я бы хотел принести вам свои глубочайшие соболезнования по поводу несчастной кончины вашего сына, коего я числил своим другом, а также коллегой. Во-вторых, обстоятельства и факты его брака и смерти изложены под присягой в официальном дознании, полная копия которого прилагается.

По моему убеждению, их бракосочетание на борту корабля является вполне законным – я обратился к главному стряпчему за официальным постановлением по этому вопросу.

Я глубоко убежден, что миссис Анжелика Струан ни коим образом не причастна к смерти своего мужа и не несет за нее никакой ответственности – факт, подтвержденный медицинским свидетельством, которое подписали доктора Хоуг и Бэбкотт (оно является частью документов проведенного дознания) и которое, без сомнения, будет передано вам лично.

По моему глубокому убеждению, причиной смерти вашего сына стали раны, нанесенные ему во время неспровоцированного нападения на Токайдо, где он фактически и был убит. Король, или даймё, отдавший приказ о нападении, до сих пор не предстал перед судом. Я заверяю вас, что он не уйдет от правосудия.

По моему глубокому убеждению и личным наблюдениям, ваш сын был влюблен в мадемуазель Ришо до степени одержимости и склонял ее к браку всеми мыслимыми для него способами. Она отвечала на его чувства самым достойным образом, являя нам образец истинной леди. Она храбрая молодая женщина, и все уверения в противном могут быть только ложью, распространяемой негодяями.

И последнее, по моему убеждению, ваш сын хотел быть похороненным в море, как и его дед. Его…

Сэр Уильям остановился на мгновение в нерешительности; все это время он подбирал слова с большой осторожностью. Он сформулировал свою мысль, потом тем же твердым, сильным почерком продолжил:

Его вдова упорно настаивала на том, что это должно быть сделано, здесь, желая выполнить его последнюю волю (мы пока не обнаружили ни завещания, ни другого официального документа за его подписью, указывавшего бы на это), но я верю, что он хотел именно этого. Я отклонил просьбу вдовы и решил, что его останки должны быть отосланы в Гонконг к вам. – Он снова замешкался, перебирая в уме многочисленные варианты, потом написал: – Я настоятельно рекомендую исполнить эту просьбу. Остаюсь, мадам, вашим покорным слугой.

Некоторое время он раздумывал, потом подошел к буфету, налил себе бренди, выпил и снова сел к столу. Теперь он внимательно прочитал письмо. Дважды.

Он сделал несколько исправлений и изменений и переписал письмо набело, поставив внизу подпись: Посланник Ее Королевского Величества в Япониях. Перечитал еще раз. Теперь он был удовлетворен. Ключевыми изменениями были следующие: после «она храбрая молодая женщина» он вычеркнул «и все уверения в противном могут быть только ложью, распространяемой негодяями» как инспирирующее вопрос: «какие уверения?», добавив вместо этого и я настоятельно препоручаю ее вашей доброте. После слов «похороненным в море» он убрал «как его дед», не зная доподлинно, правда ли то, что он услышал.

– Гораздо лучше, – сказал он вслух. – Получается уже не так колюче. Весьма удачное выражение: «я препоручаю ее вашей доброте», – подумал он, хотя одному Богу известно, что эти две женщины в конце концов сделают друг с другом. Неделю назад я был готов поспорить, что равного поединка не получится, однако сейчас я уже не так в этом уверен.

С благодарным вздохом он открыл свой настольный дневник и добавил имя Тесс Струан к длинному списку лиц, которым отправил письма сегодня с «Гарцующим Облаком». В глаза ему бросилась пометка, сделанная 9 числа, во вторник: «Малкольм Струан обвенчался с Анжеликой Ришо на «Жемчужине» при попустительстве Кеттерера». Это было написано по-русски, как и весь дневник, – привычка всей жизни, которую воспитала в нем его русская мать, – это позволяло ему держать записи в секрете от большинства глаз, а также не терять беглость в языке. Мысль о матери напомнила ему о другом. Его пальцы отыскали в новом, на 1863 год, дневнике страницу с 11 января, и он поставил на ней знак вопроса, сопроводив его записью: 11 января Примерно в это время мы должны уже знать, находится А в положении или нет. Ребенок Малкольма значительно облегчил бы ей жизнь, хмурясь, подумал он.

Он уже решил сделать все, что в его силах, чтобы помочь Анжелике, из-за того достоинства, с которым она держалась вчера, и сегодня на причале, из-за того удовольствия, которое она доставила ему танцами, и смехом, и радостной легкостью, привезя все это с собой в Иокогаму, и еще потому, что она была француженкой со всей утонченной кокетливостью, в которой француженки не знают себе равных.

Он улыбнулся. И в самом деле, Анжелика, вы француженка. А мы британцы, и не дураки – вот почему мы правим всем миром, а французы – нет.

– Филип!

Сэратар и Андре стояли у окна. «Гарцующее Облако» развернул фоковые паруса, марсели, брамсели и бом-брамсели и теперь на всех парусах, с попутным ветром, устремился в просторы океана. Много других людей тоже провожали его глазами, завидуя, ревнуя, страстно желая плыть сейчас на этом красавце, владеть им или быть его капитаном. Многие раздумывали о его грузе, об Эйнджел, которая уезжает завтра, и о том, какой станет жизнь здесь без нее, и о судьбе писем, отправленных с ним.

– Даст ли посол де Жеруар свое согласие, Анри? – спросил Андре.

– Да, он обязан мне многими услугами, деятельность нашей миссии здесь становится с каждым днем все эффективнее, и тот тайный визит Ёси, который вы обещали мне и который я обещал ему, состоится. Не так ли?

– Меня заверили в этом, – ответил Андре, чувствуя, как у него внезапно пересохло в горле. Райко поклялась, что он может рассчитывать на этот визит, что переданные ей тайные военные планы уже осели в головах доверенных посредников в Эдо, которые будут вести переговоры о вознаграждении. – Сначала Ёси должен прибыть назад, Анри, тогда мы сможет назначить дату. Мне обещано, что он поднимется на борт флагмана. У меня сегодня назначена встреча, и первая выплата как раз закрепит все дело.

– Я передумал насчет выдачи денег вперед. Лучше… – Андре открыл рот, чтобы возразить, и Сэратар повысил голос, – лучше подождать. Я решил, что лучше подождать! – Он отошел от окна, сел за стол и знаком предложил Андре сесть напротив, жест не был сердитым, но сама его гладкость пресекала всякие протесты. – Как только я буду точно знать, что он вернулся, вы сможете заплатить этим… этим посредникам.

– Но я обещал им деньги сегодня, вы же согласились.

– Ну так объясните, что я им не доверяю, – произнес Сэратар с пренебрежительной улыбкой. – Пусть они докажут, что им можно верить. Так я говорил, де Жеруар возьмет ее под опеку государства, Андре, и она таким образом станет частью государственной политики, а?

Сегодня вечером Андре ненавидел Сэратара, ненавидел, потому что тот был опасен и коварен и слишком много знал, слишком многое помнил и был абсолютно бесчувственен. Сегодня утром за завтраком Сэратар, прищурившись, пристально посмотрел на него.

– В чем дело, Анри?

– Ничего, у вас на шее появилось пятно, которого не было раньше, и я подумал, не… Как вы себя чувствуете, Андре?

Это заставило его в панике бежать к зеркалу в спальне, леденея от ужаса, что первый признак болезни проявился. С того самого времени, когда он начал встречаться с Хинодэ, он стал болезненно чувствителен к малейшим пятнышкам или самому легкому повышению температуры. В большинство из вечеров она раздевала его при свете, говоря ему, как ей нравится смотреть на него, касаться его, разминать мышцы или ласкать, ее пальцы и руки всегда были чувственными, но он все равно был уверен, что она отыскивала предательские знаки.

– Ни одного, пока ни одного, хвала Создателю, – пробормотал он своему раздражению, весь в поту от облегчения, что легкая краснота на шее оказалась всего лишь укусом насекомого.

– Андре, – продолжал говорить Сэратар, – сегодня за ужином мы должны вместе с ней разработать план. Я рекомендую, чтобы сразу после того, как государство возьмет над нею опеку, она переехала жить в посольство и… – Стук в дверь прервал его. – Да?

Дверь открыл Вервен.

– Послание от Варгаша, мсье. Мадам Струан сожалеет, но она чувствует себя недостаточно хорошо для ужина.

– Если она в достаточно добром здравии, чтобы проводить гроб, – вспылил Сэратар, – она, конечно же, могла бы выкроить и для нас время. Благодарю вас, Вервен. Андре, мы обязательно должны поговорить с ней до ее отъезда.

– Не беспокойтесь, завтра утром я первым делом повидаюсь с ней. Только ходят слухи, что она может задержаться. Полагают, что Хоуг высказался против морского путешествия, по медицинским соображениям; Небесный же Наш Скай открыто настроен против ее переезда в Гонконг.

Уголок верхней губы Сэратара пополз вверх.

– Мне этот человек омерзителен, он неотесан, груб и совершенно отвратительно британец.

Анжелика наблюдала за отходом клипера из апартаментов тайпэна наверху. Редкие прохожие видели ее в окне, потом спешили дальше, сырые и продрогшие, гадая, что с ней теперь станется. Одним из них был Филип Тайрер, вернувшийся на берег после доставки депеш на «Облако». Она выглядела такой одинокой, такой траурной во всем черном; раньше он никогда не видел ее в черном, она носила только весенние цвета. На мгновение он остановился, испытывая искушение заглянуть к ней, спросить, не нужна ли ей какая-нибудь помощь, но решил пройти мимо, до его встречи с Фудзико оставалось еще столько дел, месячная плата Райко за «прошлые услуги в ожидании заключения контракта», а потом еще урок с Накамой, который пришлось отложить из-за переписывания депеш и документов для сэра Уильяма.

Он простонал, вспомнив все фразы и слова, перевод которых хотел получить, и новую ноту Андзё, которую сэр Уильям специально отдал переводить Накаме не столько потому, что не доверял ему, сколько чтобы проверить реакцию японца на краткую, лишенную дипломатических прикрас, англо-саксонскую прямоту выражений. Хуже того, он заметно отстал со своим дневником и не успел написать еженедельное письмо домой. Что бы ни случилось, оно должно было отправиться с пакетботом.

С последней почтой его мать написала ему, что отец болен:

… ничего серьезного, дорогой Филип, обычный кашель и грудная немочь, которую доктор Фельд, как всегда, лечит кровопусканиями и слабительным. Мне жаль это говорить, но, как всегда, мне кажется, что это только еще больше ослабляет его. Твой отец всегда ненавидел ромашковый отвар и пиявок. Брр!

Эти доктора! Болезни и боль словно следуют за ними по пятам. Четыре дня назад твоя кузина Шарлотта собралась стать матерью, она легла в постель здоровее здорового. Мы договорились с повивальной бабкой, но ее муж настоял на том, чтобы роды принял доктор, и вот теперь у нее родильная лихорадка, и она вряд ли выживет. Малыш тоже постоянно плачет. Так печально, такая милая юная леди, ей нет еще и восемнадцати.

Новости из Лондона: новая подземная железная дорога, опять первая в мире, откроется через четыре или пять месяцев! Конные трамваи пользуются жуткой популярностью, и рождественский сезон обещает быть лучшим за все годы, хотя в некоторых фабричных городах рабочие бунтуют. Парламент сейчас обсуждает и примет закон, запрещающий всем тележкам без конной тяги двигаться быстрее двух миль в час, и перед ними должен идти человек с флажком и всех предупреждать!

Корь повсюду, много смертей, тиф в этом году не слишком свирепствует. «Таймс» пишет, что в Уоппинге и в районе доков опять вспыхнула холера, привезенная торговым кораблем из Индии.

Филип, я все же надеюсь, что ты плотно укутываешь грудь и носишь шерстяные носки, шерстяное белье и держишь окна закрытыми от ужасных хворей, коих множество витает в ночном воздухе. Твой отец и я хотели бы, чтобы ты вернулся в здравомыслящую Англию, хотя из твоих писем видно, что ты, кажется, доволен своими успехами в японском языке. Работает ли пенсовая почта (какое это чудо!) из твоих Японий так же хорошо, как от нас к тебе?

Твой отец говорит, что правительство губит нашу страну, наш дух и нашу славную империю. Не помню, писала ли я тебе, что теперь в Англии одиннадцать тысяч миль железных дорог. Едва за пятнадцать лет дилижансы исчезли совсем…

Письмо продолжалось на четырех страницах, включая самые разнообразные эпизоды, которые казались ей интересными, и они были интересными. Как чудесно, думал Филип, я в курсе всего, что делается дома. Но между строк он прочел, что болезнь отца была весьма серьезной. Его тревога усилилась. Он, может быть, умер уже, а я и знать ничего не знаю, думал он, глубоко озабоченный.

Стоя под дождем на променаде, он почувствовал, как в желудке остро кольнуло. Внезапно лоб его покрылся потом, может быть, это были дождевые капли, он не знал точно, но был уверен, что у него жар. Может быть, я действительно подхватил что-то – женскую болезнь или еще что-нибудь! О, боже мой, что если Бэбкотт ошибается и это не просто бремя белого человека – «египетское брюхо», или обычный понос, или какая-нибудь другая такая же немочь. О, боже мой, даже хотя Андре поклялся всем, что свято, и Райко тоже, что Фудзико чище чистого, может быть, это не так!

– Ради Бога, Филип, – сказал ему Бэбкотт сегодня утром, – у вас нет женской болезни, вы просто съели или выпили что-нибудь несвежее. Вот, держите, здесь немного микстуры Коллиса. Это завтра же поставит вас на ноги, а если нет, не волнуйтесь, мы устроим вам приличные похороны! Черт побери, сколько раз я должен повторять вам: пейте только кипяченую воду или чай.

Он промакнул лоб. Кругом быстро темнело, но ветер не ослабевал. Нет сомнения, он чувствовал себя лучше, чем в ту ночь, когда его скрутило. Если бы не Бэбкотт и не эта волшебная микстура, я бы пропустил сегодняшние похороны – нет, не похороны, проводы Малкольма. Черт возьми, как ужасно! Бедный парень! Бедная Анжелика! Что будет теперь, спросил он себя, встревоженный, оторвал от нее взгляд и заспешил к миссии.

Анжелика заметила его. Когда клипер проглотила тьма, она задернула шторы и села к столу. Ее дневник был открыт. Три письма были запечатаны и готовы отправиться с пакетботом: ее тете, с векселем Английского банка на предъявителя на пятьдесят гиней, второе Колетте, с денежным переводом на десять гиней – оба документа подготовил для нее Джейми, использовав часть тех денег, которые сэр Уильям разрешил ей оставить у себя. Она подумывала о том, чтобы воспользоваться одной из расписок Малкольма, которые хранились в его столе, пометив ее задним числом и поставив на ней его печать из сейфа, но решила, что в данный момент это будет неразумно. Деньги для тети посылались просто как помощь, для Колетты – чтобы купить лучшие лекарства на время родов.

Я могу успеть к тому времени, могу и не успеть, подумала она. Надеюсь, что успею.

Последнее письмо нужно было вручить лично. Оно гласило:

Мой дорогой адмирал Кеттерер, я знаю, что лишь благодаря вашей доброте наша свадьба стала возможной. Я благодарю вас от всего сердца и клянусь, что какая бы власть в дальнейшем не выпала на долю сей несчастной женщины, и в компании Струана, и вне ее, я использую ее, дабы навсегда покончить с продажей опиума и столь же подлой продажей оружия туземцам, как поклялся это сделать мой муж. Еще раз, с самой искренней теплотой, Анжелика Струан.

Подписываться «Анжелика Струан» доставляло ей огромное удовольствие. Эти два имени хорошо смотрелись рядом. Ей нравилось просто так, ради практики, писать их на бумаге, стремительный завиток «С» каким-то образом помогал ей думать.

Мой замысел с Эдвардом, господи, откуда взялись все эти дивные идеи? Он великолепен, если Эдвард сделает все так, как я хочу. Это должно убедить Тесс, что я не враг. Но ее сын остается ее сыном, и я бы не простила. Если бы это был мой сын, я думаю, я не простила бы.

Будущее чревато катастрофой, столь многое висит на волоске, может пойти не в ту сторону, у Андре по-прежнему с клыков капает слюна, как у голодного пса, ждущего, когда ему оденут ошейник или усыпят. И все же, если судить трезво, столь многое получается, как нужно: нужный гроб уже в пути, Малкольм готов и ждет завтрашнего дня, я все еще могу поехать в Гонконг с пакетботом, если захочу, я уверена, что Эдвард хочет жениться на мне, а уж он-то из всех людей понимает, что богатая жена лучше бедной, у меня есть незаполненные расписки Малкольма и его печать, о которой никто не знает, и двадцать восемь дней впереди, совсем не таких, как в прошлый раз, Пресвятая Дева, благословен будь Всемилостивейший Господь – я молю о его ребенке.

Ах, Малкольм, Малкольм, какая чудесная жизнь нас ожидала, тебя и меня, я повзрослела бы без всего этого ужаса, клянусь, так и было бы.

Сделав над собой усилие, она стряхнула с себя меланхолию и позвонила в колокольчик на столе. Дверь открылась без вежливого стука, вообще без всякого стука.

– Мисси?

– Тайтай, А Со! – одернула ее Анжелика, готовая к встрече с ней.

– Мисси-тайтай?

– Пришли чена сюда, чоп-чоп.

– Васа кусыть здесь, внизу, мозет, мисси? Э, мисси-тайтай?

Анжелика вздохнула от бесконечных уловок, которые находила А Со, лишь бы не называть ее тайтай.

– Слушай ты, кусок ослиного помета, – произнесла она сладким голосом, – я сильнее тебя, и скоро я буду оплачивать все счета, и тогда ты станешь со мной очень любезной. – Она с радостью увидела, как черные глаза на плоском лице сошлись к переносице от злости. Как Малкольм объяснил ей, если, обращаясь к А Со, говорить не на пиджине, а на правильном английском, которого служанка не понимает, это заставит ее сильно потерять лицо. Какая вывернутая логика у этих китайцев, подумала Анжелика. – Чен, чоп-чоп!

А Со, надувшись, удалилась, сердито шаркая ногами. Когда вошел Чен, Анжелика сказала ему, что ей нужно доставить письмо в Британское посольство. Он кивнул, не произнеся ни слова.

– Чен, А Ток болеть, нет болеть, хейа?

– А Ток болеть. А Ток ехать Гонконг. – Чен махнул рукой в сторону моря. – Одинаковый как господин.

– О! – Анжелика почувствовала огромное облегчение и пожалела, что первая не подумала об этом. Несколько раз она замечала А Ток, прячущуюся в тени, ее черные глаза были полны ненависти, из уголка рта стекала слюна. Она протянула ему письмо к Кеттереру. – Идти большой дом, сейчас же.

Он взглянул на имя, притворяясь, что может читать на языке варваров.

– Кусыть этот место одинаковый, хейа?

– Тайтай кушать это место одинаковый, хейа? Тайтай!

Глаза Чена заискрились. Его рот растянулся в улыбке.

– Тайтай, кусыть этот место одинаковый, хейа? Тайтай-мисси?

– Ты тоже кусок ослиного помета. Наверное, я прогоню тебя – нет, это было бы слишком мягким наказанием. Я еще подумаю о тебе. – Она улыбнулась. – Кушать внизу. Какая еда есть?

– Какая вы хочит, тайтай-мисси, мисси-тайтай?

Услышав это, она рассмеялась и почувствовала себя лучше.

– Мисси-тайтай, тайтай-мисси, одинаково хорошо. Какая еда? Ваша еда, китайская еда, – вдруг объявила она, сама не зная почему. – Одинаково как вы, Чен. Китайская еда, номер один еда. Лучшая, хейа!

Чен ошеломленно уставился на нее. Это было крайне необычно. В прошлом она едва притрагивалась к кушаньям, которые так любил господин, чтобы доставить ему удовольствие, и ела европейские блюда, мясо с картофелем, пироги, хлеб, которые он и все китайцы считали пригодными только для животных.

– Еда господина, хейа? – осторожно спросил он.

– Еда тайпэна для тайтай господина! – Повелительно, подражая Малкольму, она взмахнула рукой, отпуская его, и повернулась к нему спиной.

Чен поклонился, встревоженный, и вышел, боромоча:

– Одинаковый как тайпэн есть еда, да, мисси-тайтай.

Мне необходимо развить вкус к китайской пище и хорошо разбираться в ней, подумала она, ухватившись за новую мысль. На тот случай, если я буду жить здесь часть года. Джейми говорил, что ему нравится китайская кухня время от времени, Филип отзывается о ней с большой похвалой, а Эдвард ест ее постоянно…

Ах, Эдвард, Эдвард Многоликий, столько лиц и возможностей. Я не уверена на его счет. Если…

Если я произведу на свет сына, я буду счастлива тем, что частица Малкольма останется со мной навсегда. Я вернусь в Париж, потому что тогда у меня будет много денег, очень много. Тесс Струан с радостью спровадит меня подальше, и наш сын станет воспитываться наполовину как француз, наполовину как британец, и будет достоин своего отца. Если родится дочь, я тоже уеду; в этом случае придется довольствоваться меньшим, но и этого будет больше, чем достаточно. До тех пор, пока я не встречу достойный титул и достойного человека.

Если мне не повезет и ребенка не будет, тогда я могу подумать об Эдварде, одновременно выторговывая у этой женщины мои вдовьи крохи – все это при условии, что Небесный Наш ошибается.

Ошибается, говоря мне, как мстительна и беспощадна эта женщина.

49

Суббота, 13 декабря

На следующий день море оставалось таким же серым, небо – тоже, но шторм выдохся. Дождь прекратился. Анжелика, Скай и Хоуг ждали в каюте катера, все еще пришвартованного у причала Струанов; катеру уже давно было пора отправляться в Канагаву. В море за чертой залива на гребнях волн были видны белые барашки. Мрачное настроение, усугублявшееся резким сырым ветром, делало ожидание едва выносимым. Джейми и преподобный Твит опаздывали на полчаса.

– Ну что же они не поторопятся, – сказала она; нервное напряжение начало подтачивать ее решимость. – Что их держит так долго?

– Нам не обязательно выходить слишком далеко в море, так что пока еще это должно быть вполне безопасно, – произнес Скай слабым голосом: катер мягко поднимался и опускался, и его подташнивало. Мужчины были в цилиндрах, свитерах и плотных пальто, Анжелика – в своем темно-зеленом костюме для верховой езды и сапожках, как более подходящих для морского путешествия.

Над каютой помещалась маленькая застекленная рулевая рубка. Боцман Тинкер облокотился на подоконник одного из открытых окон и попыхивал трубкой, слишком умудренный жизнью на море, чтобы задавать вопросы. Джейми Макфэй просто сказал: «Завтра пораньше будь с катером у причала с полным грузом угля, только ты и кочегар понадежнее». Этого ему было достаточно. Остальное он и так скоро узнает, например, зачем разумным людям понадобилось выходить в море в такой день, когда всем разумным морякам лучше оставаться на берегу.

– Смотрите, вон он идет! – воскликнул Скай и выругался, не заметив этого.

Джейми был один, он спешил по Хай-Стрит в их сторону. Прохожие здоровались с ним, удивленно хмурились и шли дальше по своим делам. Он запрыгнул на катер и закрыл за собой дверь каюты.

– Твит передумал, – объявил он, грудь его ходила ходуном, как и палуба.

– Черт бы побрал этого прохвоста, почему, он же согласился? – Скай был возмущен. Вместе с Джейми они решили, что лучше и безопаснее всего сочинить для священника такую историю, что в Канагаве умер рыбак-христианин, который перед смертью умолял похоронить его в море, и не возьмется ли он свершить обряд, остальное можно было бы сделать потом. Его хлопоты будут оплачены.

– Он сказал, что не в такую погоду, – ответил Джейми, тяжело дыша от быстрой ходьбы и отчаяния. – Я и так и эдак пытался уговорить его, но он только твердил: «Бедняга умер, это можно сделать и завтра, и на следующий день, погода скверная, зачем рисковать, мы вряд ли вернемся до наступления темноты, а я забыл про званый ужин у Ланкчерча. Завтра после службы, а то еще лучше в понедельник». Вот ведь мерзавец! – Он перевел дыхание. – Это гнусно, после того как он согласился.

Анжелика почувствовала тошноту от разочарования.

– Отец Лео! Я пойду и попрошу его. Он сделает это.

– У нас нет времени, сейчас уже поздно, Анжелика, да и в любом случае Малкольм не был католиком, это было бы неправильно.

– Черт бы побрал Твита, – сказал Хоуг, красный от негодования. – Нам придется отложить погребение. Может быть, оно и к лучшему, море сегодня не самое подходящее. Полагаю, нам придется попытать счастья завтра? – Они все посмотрели на нее.

– На Твита нельзя положиться, – покачал головой Джейми, – завтра ему захочется отложить все до понедельника, к тому же есть еще проблема с пакетботом, он не станет ждать дольше полудня. – Он попросил шкипера задержаться, но тот, уже и так отставая от расписания, сказал, что это все, что он может сделать.

– Нам совершенно необходимо быть на борту, никаких сомнений на этот счет быть не может, – заявил Хоуг. – Анжелика просто обязательно должна присутствовать на похоронах в Гонконге.

– Я против, – возразил Небесный Наш. – Но если она поедет, я тоже поеду.

– Отец Лео, – настаивала Анжелика. – Я обращусь к нему.

– Это было бы неправильно, – покачал головой Джейми. – Послушайте, Анжелика, есть один выход. На морских похоронах не требуется капеллан, капитан корабля может провести церемонию, так же как Марлоу поже…

В ее глазах вспыхнула надежда.

– Мы попросим Джона! Скорее, давайте…

– Невозможно, я уже проверил, он на флагмане при Кеттерере и занят. – Джейми продолжал скороговоркой: – Анжелика, я капитан этого судна, у меня есть морской патент, хотя и старый, я видел достаточно морских погребений, чтобы знать, что делать и говорить, сам я никогда не проводил их раньше, но это не имеет значения. У нас есть свидетели. Если хотите, я могу провести обряд… это было бы законно. – Он увидел смятение на ее лице и повернулся к Скаю. – Небесный Наш, юридически это законно? Ну отвечайте, ради бога?

– Это было бы законно. – Скай занервничал еще больше, когда новая волна, выше и мощнее всех прочих, с громким плеском ударилась о борт. Хоуга тоже мутило.

Джейми снова набрал полную грудь воздуха.

– Анжелика, сама эта идея, все эти похороны в море – затея причудливая, чтобы не сказать больше, еще одна маленькая несуразность Малкольму не повредит. Я принес с собой Библию и морской устав, мне пришлось забежать за ними домой, поэтому я так задержался. Ну, что скажете?

В ответ она обняла его обеими руками; ее щеки были мокрыми от слез.

– Давайте начнем. Пожалуйста, Джейми, быстрее.

Джейми Макфэй прижал ее к себе и обнаружил, что эта близость ему приятна.

– А как быть с боцманом и кочегаром?

Джейми резко повернулся к нему.

– Я ведь уже сказал вам, что это моя забота. – Он мягко отстранился и открыл дверь каюты: – Боцман, – крикнул он, – отчаливайте! Курс на Канагаву.

– Есть, есть, сэр-р. – Радуясь, что какое-то решение наконец принято, Тинкер вывел катер в море и направил его на север к дальнему берегу. Катер подбрасывало и качало на волнах, но не слишком сильно, ветер по-прежнему оставался в приемлемых границах, ничто в небе не предвещало ухудшения погоды. Он затянул себе под нос морскую песню и от этого почувствовал себя еще лучше.

Вскоре Джейми Макфэй присоединился к нему.

– Держите прямо на причал миссии. Мы возьмем на борт гроб… – Он увидел, как боцман крепче закусил мундштук своей трубки. – Затем мы выйдем в море на лигу от берега, на глубоководье, и похороним его. Будет проведена церемония погребения, вы примите в ней участие, вы и наш кочегар. – Джейми посмотрел на него. – Вопросы есть?

– У меня, сэр-р? Никак нет, сэр-р.

Джейми высокомерно кивнул и опять спустился вниз. Никто не сказал ни слова, все смотрели на берег Канагавы прямо по курсу.

В рулевой рубке боцман взял металлическую переговорную трубу, рядом с кормилом, открыл ее и проорал вниз кочегару в машинном отделении:

– Поддай-ка жару, Перси!

Складской сарай стоял там, где сказал Хоуг, совсем недалеко от причала. Гроб покоился на деревянной скамье. Скай, Хоуг, боцман и кочегар взялись каждый за угол и без труда подняли его. Когда они вышли, Джейми закрыл дверь и последовал за ними. Он решил, что Анжелике лучше остаться в каюте. Несколько рыбаков и жителей деревни попались им навстречу, поклонились и заторопились прочь, не желая быть нигде поблизости от гайдзинов.

Втащить гроб на борт оказалось гораздо труднее. Палуба поднималась и падала и была скользкой от морской воды.

– Погодите минутку, – сказал кочегар, тяжело дыша, – дайте-ка я сначала туда проберусь.

Это был невысокий человек в потертой шерстяной шапке, с могучими плечами и огромной толщины руками. Оказавшись на палубе, он широко расставил ноги обхватил гроб посередине и втащил его на борт и одним концом в каюту почти в одиночку. От этого неимоверного усилия вены вздулись у него на шее, и он, не удержавшись, пустил ветры, и громко.

– Прошу у всех прощения, – грубо буркнул он и для надежности просунул гроб дальше. Одним концом гроб оказался в каюте, другой высовывался на полуют.

– Будем крепить, как есть, – распорядился Джейми.

– Есть, сэр-р.

– Добрый день, доктор Хоуг. – Голос прозвучал сурово.

Пораженные, они все обернулись. Сержант Тауэри и с ним еще один солдат мрачно разглядывали их.

– О! О, добрый де… хеллоу, сержант, – сдавленно ответил Хоуг. Вместе с остальными он замер неподвижно. Тауэри подошел поближе и посмотрел на гроб.

– Та-ак, что тут у нас. Забираете этого содомита… прошу прощения, мэм, забираете гроб в Иокогаму, а?

– Мы… мы… он попросил, чтобы его похоронили в море, сержант, – промямлил Хоуг. – Он… мистер Макфэй великодушно одолжил нам свой катер, и вот мы здесь.

– В море, говорите? – Сержант Тауэри посмотрел на них, на каждого по отдельности, словно хотел, чтобы их лица навсегда отпечатались в его памяти. – Очень похвально, должен вам заметить. – Еще одна пауза, во время которой они похолодели еще больше. Наконец он произнес: – В море, стало быть? Лучше вам не терять времени, а то можете и сами пойти на корм рыбам. Мэм. – Он вежливо отдал ей честь и удалился, солдат торопливо догнал его и зашагал рядом.

Какое-то мгновение они оставались без движения.

– Черт, – пробормотал Хоуг.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил Джейми.

– Неприятности, сэр-р. – Дрожащей рукой боцман поднес ко рту свою фляжку с ромом и сделал большой глоток, передал фляжку Джейми, который последовал его примеру, Хоуг покачал головой, Анжелика тоже. Кочегар был последним. Тинкер с отвращением увидел, как большая часть содержимого фляжки ухнула в его глотку. Кочегар рыгнул.

– Прошу прощения.

Желудок Джейми продолжала сжимать чья-то невидимая рука.

– Сукин сын выскочил прямо из-под земли, словно поджидал нас. Вы видели, как он подошел? – Они все отрицательно покачали головами. – Нам лучше не мешкать здесь.

Пока они привязывали гроб, боцман вывел катер в море. Катер устойчиво держался на волне, только легкие брызги залетали на палубу, раздражая тех, кто там находился. Внизу в каюте было шумно, но уютно, воздух чистый, благодаря хорошей вентиляции здесь не пахло дымом от топки парового котла снизу. Впереди, на востоке, где была глубокая вода, небо, казалось, затаило угрозу, а за этой линией – ничего до самой Америки.

– Лучше нам управиться побыстрее, сэр-р, – тихо сказал Тинкер Джейми в рулевой рубке. – Светлого времени осталось час-два, не больше.

– Вы что-то учуяли, боцман?

– Лучше нам управиться побыстрее, сэр-р.

Джейми снова поглядел на восток. Ему показалось, что небо там потемнело.

– Согласен. Так держать. – Он повернулся к выходу.

– Сэр-р, этот сержант, он ведь обязательно побежит докладывать, так?

– Да.

– Мы должны провести похороны, так?

– Да.

– А чего такого важного вот тут? – Тинкер выставил мозолистый палец в сторону гроба, – чтобы мы рисковали встретиться с тем, что вон там? – Он показал на небо у горизонта.

– Мы хороним тайпэна, Малкольма Струана.

Старик расхохотался.

– Его гроб на «Гарцующем Облаке», сэр-р, мы с вами оба это знаем.

– Да, мы оба это знаем. Это, ну, символические, как бы ненастоящие похороны. Мы проводим их, чтобы выполнить его посмертное желание – и желание его вдовы – быть похороненным в море. Она не думает, что это будет сделано в Гонконге. – Джейми понимал, на какой риск он идет, но другого пути не было. Пока что ему удавалось говорить одну лишь правду.

– Ненастоящие, сэр-р?

– Да. Только и всего. Скрывать нам нечего и бояться тоже.

Тинкер кивнул, оставшись при своем мнении, и подумал: тело там есть, не может не быть при такой тяжести. Однако довольно болтать, не следует задавать большим людям вопросы, ответы на которые могут тебе не понравится, чем меньше ты знаешь, тем лучше, и моли Бога, чтобы погода осталась благоприятной, а не превратилась в дерьмо, которое, если верить носу, уже носится в ветре.

– Благодарю вас, сэр-р.

Джейми оглянулся на залив, который был теперь далеко позади.

– Отойдите от берега как раз на столько, чтобы его не было видно, боцман. – Последний взгляд на все стороны горизонта, и он вернулся в каюту. – Теперь уже недолго.

Анжелика наклонилась к нему.

– Что сделает этот солдат?

– Доложит о нас начальству, иначе ему нельзя. Это не имеет значения.

– Нам ведь ничего не смогут сделать, правда, мистер Скай?

– Право, я не могу предсказывать, что сможет, а чего не сможет сделать сэр Уильям, – ответил Скай. Его желудок с тошнотворной чувствительностью реагировал на все подъемы и падения катера.

Джейми открыл один из шкафчиков и достал оттуда припрятанный там заранее большой британский флаг и Льва и Дракона. С помощью Хоуга он обернул оба флага вокруг гроба и закрепил их. Катер швыряло гораздо сильнее, чем раньше, и им пришлось уцепиться за поручни, чтобы не упасть. Анжелика сидела рядом с открытой дверью. Морской воздух был сырым и холодным. Она почувствовала, как к глазам подступили слезы, поэтому опустила на лицо темную вуаль и притворилась, что смотрит на берег.

– Теперь уже недолго, – повторил Джейми.

К тому времени, когда берег превратился в едва различимую линию на горизонте, было еще довольно светло. Волнение усилилось, на гребнях вскипала белоснежная пена, ветер стал крепче, но все оставалось пока в приемлемых границах. Дождь не начался. Джейми крикнул:

– Боцман, малый вперед, только чтобы не развернуло.

– Есть, малый вперед, сэр-р!

Резкий переход мощных машин на малые обороты оставил после себя озеро почти полной тишины, особенно приятной в их душевном состоянии, принеся долгожданное отдохновение от скрежещущего грохота и подспудного страха, что каждое биение двигателя уносит их все дальше и дальше в море; и Хоуг, и Скай все сильнее страдали от морской болезни. Теперь было слышно только завывание ветра и плеск волн о борт; успокоительное, как тиканье часов, урчание мотора больше чувствовалось через подрагивание палубы, нежели слышалось снизу – оно лишь чуть заметно толкало катер вперед, удерживая его носом к ветру. Ветер был устойчивым, он дул с востока, с океана, и еще больше усилился. Джейми сделал глубокий вдох.

– Давайте начнем.

– Да. Что нам нужно делать? – спросила Анжелика.

– Выходите на палубу, сюда, на полуют, только держитесь крепче. Боцман, на палубу, кочегару тоже.

– Мне бы лучше остаться здесь, у руля, с вашего позволения, сэр-р. – Он проревел в переговорную трубу: – Перси, давай наверх.

Заметно похолодало. Они расположились на палубе как смогли, держась за поручни, чтобы не упасть. Джейми занял место у кормы, остальные повернулись лицом к нему.

– Шляпы долой, – приказал он, снимая свой цилиндр. Скай, Хоуг, кочегар и боцман Тинкер обнажили головы. Он открыл помеченный раздел морского устава.

Читая и импровизируя на ходу, он произнес:

– Мы собрались здесь перед лицом Господа, чтобы отдать останки нашего друга Малкольма Струана, мужа Анжелики Струан, тайпэна «Благородного Дома», морской бездне, исполняя его желание быть похороненным в море, чего желала и она тоже, поступая, как подобает истинным друзьям…

При упоминании имени Малкольма глаза кочегара расширились, и он оглянулся на боцмана, который покачал головой, предупреждая его, чтобы стоял тихо. Бормоча что-то себе под нос, кочегар, ненавидевший любые похороны, плотнее запахнулся в свою куртку от пронизывающего ветра, больше всего ему хотелось сейчас оказаться в своем теплом машинном отделении. Ветер стал крепче на один узел. Они все ощутили эту перемену. Джейми на мгновение замолчал в нерешительности, потом продолжил:

– А теперь вознесем молитву Господу. Отче Наш…

Каждый на свой лад обратился к Богу, читая слова молитвы, но большинство голов занимала мысль о том, насколько круче стала вздыматься палуба. Когда молитва была окончена, Джейми, щуря глаза, на секунду посмотрел в книгу. Не потому, что забыл, что говорить дальше – он дважды перечел всю службу в рулевой рубке на пути сюда, – ему было нужно время, чтобы немного успокоилось сердце, чтобы он мог собрать свои мысли, забыв на время о море. Пока остальные стояли, закрыв глаза, он держал их открытыми. Вместе с боцманом он видел за их спинами надвигающуюся линию шквала, вскипающие под ней волны, тяжелые и безобразные.

– Как капитан катера «Облачко» торгового дома «Струан и Компания», – произнес он чуть громче, чем раньше, чтобы его слова не заглушал ветер, – я выполняю свой долг и высокую привилегию и предаю дух этого человека в руки Господа Всемогущего, и прошу Господа Всемогущего отпустить ему прегрешения его, не то чтобы мы знали за ним какие-то настоящие грехи, и отдаю тело его бездне, откуда… откуда мы все пришли сюда из Англии, нашего дома за морями. Он был добрым, прекрасным человеком. Малкольм Струан был добрым, прекрасным человеком, и нам не хватает его, нам не хватает его сейчас и будет не хватать в будущем… – Он взглянул на Анжелику, которая обеими руками держалась за стойку фальшборта так, что побелели костяшки пальцев. Порыв ветра ударил в нее, прижав вуаль к лицу. – Вы хотите сказать что-нибудь, мэм?

Она покачала головой, слезы беззвучно текли по ее щекам. На правый борт залетели брызги, он сидел чуть ниже в воде из-за веса собравшихся там и веса гроба.

Он сделал печальный жест кочегару и Скаю. Неловко действуя руками, потому что их постоянно швыряло из стороны в сторону, они развязали веревки и натужно приподняли гроб на правый фальшборт и двинули его вперед. Джейми одной рукой помогал им. И когда гроб закачался на фальшборте, его собственная печаль и боль взмыли вверх, захлестнули его, и он громко произнес:

– Прах обратится во прах, море и небо востребуют принадлежащее им, и дикие ветры станут шептать друг другу, что этот добрый, прекрасный молодой человек встретился со своим Создателем слишком рано, слишком рано… – Вместе с двумя другими он толкнул гроб в последний раз, тот накренился и рухнул в океан.

Катер перевалился на другой борт, освободившись от его тяжести, поджидавший порыв ветра ударил в корпус и накренил его еще больше. Левый фальшборт ушел под воду. Все ухватились за поручни, кроме боцмана и кочегара, твердо стоявших на ногах. Анжелика, ослабев от слез, не удержалась и заскользила вниз. Ее почти выбросило за борт, когда Джейми метнулся вперед, поймал ее и отчаянным усилием втащил обратно, держась за стойку второй рукой. Ветер сорвал с нее вуаль и шляпу и, кружа, унес их; в этот миг кочегар, упираясь натренированными ногами, съехал к ней по скользкой палубе, поднял ее, кое-как дотащил до каюты и с грохотом скатился вслед за ней по ступеням.

Температура упала. Начал накрапывать дождь. Шквал обрушился на них. Джейми прокричал:

– Боцман, давайте к дому!

– Вам лучше оставаться внизу, сэр-р! – прокричал Тинкер в ответ, уже решив про себя, что и как нужно делать. Он подождал, пока кочегар, грязно ругаясь и проклиная все на свете, добежал до люка машинного отделения и закрыл его за собой, а Джейми, Хоуг и Скай благополучно добрались до каюты. Дождь превратился в ливень и немилосердно хлестал по стеклу. Море вздыбилось.

Тинкер просигналил «малый вперед», переложил руль влево и стал поворачиваться боком к ветру. Нос катера зарылся в высокой волне. Судно храбро вырвалось на поверхность, вода хлынула по палубе и разбилась об окна каюты и рулевой рубки. Катер продолжал поворачивать.

– Ну-ну, потише, – процедил боцман, крепко сжимая зубами мундштук трубки, – ради Бога, ведь мы же друзья, мы только что отдали тебе внука старого Зеленоглазого Дьявола.

Разворот был трудным. Волны, гонимые ветром, накренили катер так, что тошнота подступила к самому горлу, и когда тот попытался выпрямиться, они не уступили, заваливая его еще больше на бок. В каюте все четверо вцепились в поручни из последних сил, все незакрепленные предметы кувырком полетели к противоположной стене. Снова Анжелика не удержалась, но Скай и Джейми помогли ей; в этот миг никто из них почти не думал ни о чем другом, кроме шторма. Лицо Хоуга стало грязно-серым. В горле у него заклокотала желчь, и он со стоном лег на пол.

– Это только разворот, – прокричал Джейми перекрывая шум ветра и грохот в каюте. Катер завертелся винтом, и Анжелика испуганно уткнулась лицом ему в плечо. – Еще секунда, и станет легче. – Он видел, что море разыгралось сильно, но не чрезмерно. Пока что. Кроме того, он был абсолютно уверен в боцмане и в самом судне, пока двигатель продолжал работать. – Не тревожьтесь!

Боцман Тинкер думал то же самое и решил спешить на всех парах к подветренному берегу. При необходимости у них было достаточно времени, чтобы развернуться назад, носом к ветру, бросить штормовой якорь – ведро на конце веревки, которое поможет твердо удерживать катер носом к ветру – и переждать шторм в море.

– Если он, черт подери, сможет переждать то, в чем, черт подери, никогда не должен был оказаться, – проворчал он, налегая на рулевое колесо и борясь с давлением водяной толщи.

Катер развернулся и выпрямился. Ветер подтолкнул его, нос нырнул вниз, когда следующая волна прокатилась мимо, потом судно тошнотворно заскользило вверх, замерло на гребне и рухнуло к подножью новой волны. Все на борту поморщились. Опять то же самое, и опять падение вниз с громким всплеском; на этот раз они изрядно черпнули воды. Вниз, вниз, вниз, потом снова вверх, вверх, вверх, еще выше, и потом трах-х-х, и вспененная вода заструилась мимо окон, окатив всю палубу. Анжелика издала тихий стон. Джейми обнимал ее одной рукой, другой намертво вцепившись в поручень. Дождь хлестал по кормовым окнам и двери. Напротив них в углу стоял Скай, наклонив голову, его рвало. Хоуг лежал на полу лицом вниз, столь же беспомощный.

Наверху в рулевой будке боцман раскачивался из стороны в сторону, легко удерживая равновесие на вздымающейся и тут же уходящей из-под ног палубе. Его судно было полностью послушно ему. Дождь и брызги заливали окна, но он мог видеть море достаточно хорошо и не давал волнам накатываться прямо с кормы, а брал их чуть наискосок, немного гася полную силу моря, швырявшего их вверх-вниз; катер при этом слегка покачивался сбоку-набок, добавляя мучений пассажирам, но они ведь целы и невредимы, верно? Он широко ухмыльнулся, довольный собой, покорившим за свою жизнь столько штормов; будет еще время и для страха за тремя-четырьмя бокалами горячего грога на берегу перед горящим камином через час или два. С радостным видом он снова затянул свою шальную морскую песню.

И тут сердце его остановилось.

– Господь Милосердный! – вырвалось у него. Рядом с правым бортом он увидел гроб, все еще на плаву, по крышку в воде, он нырял и взбирался на волны вместе с ними, по-прежнему обернутый двумя флагами. Джейми из каюты тоже увидел его и понял, потрясенный не меньше боцмана, что если большая волна вдруг поменяет направление, она без труда может принести гроб с собой назад на палубу, или, еще хуже, воспользоваться им как тараном против легкой надстройки, или, что было хуже всего, пробить дыру в их незащищенном корпусе.

Чем больше Тинкер забирал в сторону, тем ближе гроб подбирался к ним. Один раз он ткнулся в борт, потом, развернувшись, отпрянул, кружась в водовороте, как волчок, но оставаясь неподалеку и следуя за ними. Джейми выругался про себя: он должен был подумать об этом заранее и накинуть на него якорную цепь – на плаву гроб держался за счет дерева или воздуха внутри.

Джейми было трудно наблюдать за ним, держа Анжелику так близко к себе. Но он был рад, что ее голова глубоко зарылась в плечо его пальто. Он опять повернулся, вытянув шею, и заметил его чуть впереди, плашмя лежащим на воде; Сейчас гроб показался ему неким жутким судном, плодом больного разума. Ветер или течение повернули его, и теперь, лежа в воде параллельно волнам, он начал медленно переворачиваться, однако выпрямился и держался так три-четыре волны, потом нахлынула еще одна волна с пенистым гребнем, перевернула его, и, к радости Джейми, он скрылся под водой. Джейми вздохнул свободнее, увидев, как гроб исчез бесследно, но тут он опять появился на поверхности, окруженный шипящей пеной, новая волна подхватила его и бросила прямо на них. Джейми непроизвольно пригнулся. На палубу гроб не вынесло, он просто ударился боком о корпус; звук был такой, словно они наскочили на риф.

Хоуг на мгновение поднял голову. Мозг его качался и переваливался в тесноте черепной коробки еще хуже, чем сам катер, поэтому он ничего не увидел и со стоном упал назад в собственную рвоту. Анжелика тоже подняла глаза, но Джейми крепче прижал ее к себе, поглаживая волосы, чтобы прогнать страх:

– Какой-нибудь обломок мачты, пустяки, не беспокойтесь…

Он не спускал глаз с гроба, развернувшегося параллельно борту в нескольких ярдах от них, его обводы были четкими и грозными, как у торпеды, оба флага по-прежнему оставались нетронутыми. Его лицо передернулось, когда позади вздыбился пенный вал, но он прошел мимо, накрыл гроб, и, когда вода спала, гроб исчез.

Затаив дыхание, Джейми ждал, оглядывая море. Ничего. Еще минуты ожидания. По-прежнему ничего. Шквал немного стих, и ветер уже не завывал вокруг каюты. Волны оставались высокими и немилосердно швыряли их, но Тинкер великолепно справлялся со своим делом, используя все мастерство и опыт бывалого моряка, чтобы уменьшить угрозу; двигатель пронзительно взвизгивал, когда время от времени гребной винт поднимался из воды.

– Ну давай, – бормотал Джейми, – давай вперед, мягко и не дергаясь.

Тут его глаза прищурились. Гроб был в пятидесяти шагах от них, чуть сзади, повернутый головой прямо к ним. Он болтался там, поднимаясь и падая на волнах, словно был привязан к катеру невидимым канатом. Уродливый и смертельно опасный. Джейми насчитал шесть волн, а гроб ни на метр ни приблизился ни удалился от них. Потом появилась седьмая.

Седьмая волна была выше остальных. Она подхватила гроб, превратила его в снаряд и швырнула в них с чудовищной силой. Джейми знал, что гроб врежется в их правый борт прямо посередине, а боковая качка подставит корпус под удар, сделав повреждение максимальным. Он перестал дышать.

Тинкер, должно быть, тоже заметил гроб, потому что в последний момент катер бешено развернулся в ту сторону, слегка завалившись на правый борт и касаясь воды привалочным брусом, и неистовый гроб-снаряд взлетел на гребень, перевалил через нос и запутался в канатах бушприта, наполовину торча из воды и увлекая нос судна за собой в противоположную рулю сторону.

Боцман налег на рулевое колесо изо всех сил, но волны и ветер уцепились за гроб и воспользовались им, чтобы лишить судно устойчивости. Боцман знал, что через несколько минут они пойдут ко дну. Он был бессилен предотвратить это. Сигнальный свисток переговорной трубы пронзительно свистнул. С трудом он ответил: «Да, Перси…», – но голос его утонул в проклятиях кочегара, желавшего знать, что, в тригоспода бога мать, он там себе наверху думает, поэтому Тинкер с треском повесил переговорник на место и, удвоив усилия, налег на руль, в то время как нос неумолимо увлекало навстречу катастрофе.

В этот момент он вдруг увидел, как дверь каюты распахнулась. На палубу выбрался Джейми. Цепляясь руками за что попало и ежесекундно рискуя жизнью, шотландец начал медленно продвигаться вперед. Боцман тут же высунул голову в ближайшее окно и заревел, тыча рукой:

– Пожарный топор, пожарный топор…

Словно во сне, Джейми услышал его и увидел топор, зажатый в красных скобах на крыше каюты. Палуба вздымалась и подрагивала, как будто душа катера знала, что тот переживает предсмертные судороги. Одна нога Джейми скользнула по доске, но он врезался в фальшборт и обнаружил, что держит в одной руке топор и что в этот миг ему ничего не грозит. Вода накатила через нос и поглотила его. Он снова уцелел, но, схлынув, волна оставила после себя тошнотворное предчувствие близкого конца. Его желудок непроизвольно сжался, и мерзость излилась из него. Он лежал в шпигатах, холодный и испуганный, вцепившись пальцами в стойку, пока новый вал не накрыл его с головой. Когда ему удалось вдохнуть, он закашлялся, выплюнул соленую воду изо рта, выдул ее из носа, и это встряхнуло его и подтолкнуло к действиям.

Впереди конец гроба прочно застрял в мешанине канатов и меж погнутых стоек, сам гроб ездил из стороны в сторону, когда волны с ревом прокатывались мимо, засасывая его.

– …Ради Создателя, будьте осторожны…

Никакой топор не спустит этого ублюдка назад в море, беспомощно подумал он и обхватил рукой стойку, сопротивляясь яростной волне, которая налетела сбоку, вдавила его в гроб, а потом оттащила назад к фальшборту, задыхающегося и почти захлебнувшегося. Когда она схлынула, он поразился тому, что все еще на борту. «Не теряй времени! – вопил мозг, – следующий вал или тот, что придет следом за ним, утащит тебя с собой и утопит».

Поэтому он оставил свое безопасное убежище и двинулся вперед, пока не оказался над гробом, ненавидя его и то, что он здесь сейчас, и то, что позволил уговорить себя участвовать в этом безумии, попусту рискуя ею и остальными, но больше всего ненавидя свой собственный страх. Новая волна потащила его за собой, но он выстоял и, взявшись за топор обеими руками, рубанул изо всех сил, поскользнулся и ухватился за край крыши каюты, когда еще одна волна дотянулась до него и ударила о бок гроба. Ловя ртом воздух, он с трудом поднялся на ноги и снова рубанул, на этот раз по самому гробу, ненавидя это воплощение зла, в которое он превратился.

Лезвие рассекло один из веревочных канатов, никак не повредив при этом проволочных, спутавшихся в один невообразимый клубок, глубоко вонзилось в обтянутую флагом крышку, или дно – он не знал да и не хотел знать, что именно, – и расколол ее. Но гроб по-прежнему висел на канатах. Напрягая все силы, он не мог сдвинуть его, ворочая, пиная ногами и изрыгая проклятия. Большая часть его все так же свешивалась за борт, болтаясь в воде, и тянула, затаскивала их в глубину.

Еще один удар, еще и еще, теперь он бил тыльной стороной топора как кувалдой, пытаясь разбить гроб на куски, беснуясь и проклиная его. Деревянные доски трескались, но держались, потом сопровождавшийся звериным воем удар сокрушил боковую доску и торец, а Джейми поскользнулся и растянулся на палубе. Топор выскользнул у него из рук и упал за борт. Следующий поток ударил его о гроб и снова оттащил назад. Когда пена схлынула и он смог дышать, он с трудом открыл глаза. Все по-прежнему. Гроб держался так же прочно, как и прежде. Он снова пополз вперед, но силы его иссякли, их едва хватало на то, чтобы не дать волнам смыть его в море.

И тут он увидел, как один измочаленный канат лопнул. Клубок тросов и канатов заскрежетал, натянувшись, перевернулся и немного распутался, потом больше, потом весь гроб целиком выскользнул нижним концом вперед и, ударившись о воду, начал разваливаться. Какое-то мгновение его верхушка держалась на поверхности, потом скрылась под водой, оставив после себя пену и пузыри. Всплыл кусок ткани, это был флаг Струанов. Следующий пенистый вал прошелся, как метлой, по поверхности моря, расчистив ее, схватил Джейми за ноги, выдернул их из-под него, протащил его вперед до основания бушприта, потом поволок по палубе назад к корме, пока Тинкер отчаянно боролся за управление судном.

Поражаясь тому, что он все еще жив, Джейми обнаружил, что лежит на корме, сплевывая воду и пытаясь отдышаться. На пределе своих сил он добрался до двери и ввалился в каюту.

Ская все так же рвало в углу, он почти ничего не соображал, Хоуг без сознания лежал на животе на полу каюты. Анжелика свернулась клубком на скамье, где он ее оставил, угрюмо держась руками за поручни, постанывая и тихо всхлипывая; глаза ее были плотно зажмурены. Дрожа всем телом, он рухнул на скамью рядом с ней. Грудь его ходила ходуном, голова опустела, лишь одна мысль застряла в ней: он все еще жив, и они все еще в безопасности.

Через некоторое время его взор очистился. Примерно в миле от них виднелась земля. Он заметил, что дождь поутих и море тоже. Теперь лишь редкая волна перехлестывала через борт. В ящике под скамьей он нашел одеяла, завернулся в одно сам, и укутал в другое Анжелику.

– Мне так холодно, Джейми, где ты был? – всхлипнула она, как испуганный ребенок, лишь наполовину представляя, что происходит вокруг. – Мне так холодно, так одиноко, я чувствую себя ужасно, но я так рада, что мы сделали это, так рада, о, Джейми, мне так холодно…

Когда они подошли к причалу фактории Струанов, на небе уже проглянули несколько размытых звезд. Было еще довольно рано, ночная тьма только-только начала сгущаться. Небо расчистилось, обещая назавтра хороший день. Торговые суда и флот мирно стояли на якоре, не потревоженные штормом, горели штаговые огни – только на пакетботе кипела работа при свете множества масляных фонарей, мерцавших во мраке, как рой светлячков.

Кочегар ловко выпрыгнул на причал с канатом в руках и привязал катер, потом помог выбраться остальным. Сначала Анжелике, потом Скаю и Хоугу. Джейми легко поднялся по ступеням, все еще завернутый в одеяло, его знобило, но не слишком сильно. Скай и доктор появились с посеревшими лицами, их желудки еще не улеглись, в голове шумело, ноги подгибались в коленях. Анжелика же теперь чувствовала себя гораздо лучше. Головная боль прошла. Ее не рвало, она даже не почувствовала морской болезни. Еще раз она смогла выплакаться до конца. Последние полчаса в море она провела на палубе, подальше от пропитавшегося кислым запахом рвоты воздуха каюты. Там она присоединилась к Джейми, стоявшему на полуюте, и подставила лицо сладковато-соленому ветру, который скоро вымыл из ее головы всю мерзость.

Позади нее Хоуг прокашлялся и сплюнул сгусток мокроты в воду, плескавшуюся о сваи.

– Прошу прощения, – пробормотал он, отчаянно нуждаясь в глотке спиртного. Тут он заметил, что творится на носу: треснувшие брусья, носовой люк разбит, бушприт исчез, фалы тоже, б[о]льшая часть фальшборта. – Черт, что произошло?

– Волной на палубу занесло какие-то обломки, что-то похожее на ящик. В первый момент я даже испугался, – ответил Джейми.

– о-то мне показалось, что я слышал какой-то треск… Я… думаю, я… думаю, я загляну в клуб перед сном.

– Я пойду с вами, – вызвался Скай. Ему был нужен не один бокал, чтобы желудок наконец угомонился. – Джейми? Мисс Анжелика?

Она покачала головой, а Джейми сказал:

– Отправляйтесь, сегодня больше делать нечего. Не забывайте о плане. – Они договорились, что, если их спросят, они не скажут ничего, кроме того, что провели в море символические похороны, больше ни слова.

По счастью, никто из остальных не видел, как гроб застрял у бушприта и как он сражался с ним, кроме Тинкера. Еще в море, сразу, как только представилась возможность, Джейми поднялся в рулевую рубку:

– Боцман, насчет того гроба, снизу никто ничего не видел, так что ты тоже ничего не видел и ничего никому не скажешь, или пеняй на себя, клянусь Богом. Это будет нашим секретом.

– Воля ваша, сэр-р. – Тинкер протянул ему свою фляжку и отдал честь. – Спасибо. Если бы не вы, лежать нам на дне, всем нам – заодно с ним.

Во фляжке оставался всего один глоток, но он помог.

– Я уже думал, мне с ним не справится. Забудем все. Так ты даешь клятву, а?

– Как скажете, сэр-р, только прежде чем мы забудем об этом, когда гроб-то рухнул и развалился и он из него выпал, ну и перепугал же он меня, клянусь Богом. Мне тогда показалось, будто он пытается забраться, черт меня подери, назад.

– Господи Иисусе, – охнул Джейми. – Ты все выдумываешь, я ничего подобного не видел… выдумки все это.

– А вот и нет, сэр-р, мне-то сверху было виднее, чем вам, так? И я видел это чудови… прошу прощения, сэр-р, я видел, как он вывалился из гроба и замолотил руками, пытаясь всплыть на поверхность, прежде чем его затянуло в бездну.

– Ты все выдумываешь, клянусь Богом. Это же ужас, что ты говоришь!

– Это святая правда, сэр-р, да поможет мне Господь! Конечно, это длилось всего один миг и кругом его была морская пена, да только я его видел вот как вас сейчас! – Тинкер сплюнул на ветер, постучал по дереву, сделал знак, оберегающий от дурного глаза и от лукавого, и потянул за мочку уха, чтобы показать, что говорит серьезно. – Святая правда, сэр-р, чтоб мне провалиться на этом месте, у меня сердце тогда подпрыгнуло до небес. Прямо так наверх и рвался он, пока Дэйви Джонс не утащил его на дно, голого, как младенца.

– Чушь какая-то несусветная! Чепуха! – Джейми вспомнил, как он тоже вздрогнул и коснулся дерева на всякий случай. – Тебе померещилось все это, боцман, хотя я готов поклясться перед Богом, что у этого гроба словно был свой собственный разум, и причем злобный.

– А я о чем говорю, сэр-р, в него сам Сатана вселился. – Тинкер снова сплюнул на ветер, покрываясь потом. – Руками он молотил, наверх рвался, уже как бы другой совсем, глаза открыты и все такое, тут я и подумал, что это он по наши души…

– Да прекрати ты, ради Бога! Малкольм никогда бы не сделал нам ничего плохого, – заявил он, неуютно поеживаясь. – Это твоя голова сыграла с тобой дурную шутку.

– Мне сверху, сэр-р, было лучше ви…

– Да хватит тебе про этот чертов верх, вот заладил тоже. Рома еще не осталось?

Тинкер кашлянул и полез в потайной шкаф, откуда выудил еще одну фляжку. Она была наполовину пуста. Джейми сделал большой глоток, поперхнулся, глотнул еще.

– На нашем складе для тебя будут оставлены десять ящиков рома, из которых ты сможешь пополнять свои запасы, Тинкер, это вместе с моей благодарностью. Ты отлично справился со своей работой, и кочегар тоже – четыре ящика для него. – Тинкер от всей души поблагодарил его. Волшебное тепло от рома в желудке разлилось по всему телу, и Джейми перестал дрожать от холода. Он посмотрел на старое обветренное лицо и проницательные голубые глаза. – Черт меня подери, мне еще никогда не было так страшно, никогда за всю мою жизнь. Раза три или четыре я уже думал, я уже считал себя покойником.

– А я вот нет, сэр-р, – сказал боцман с широкой ухмылкой. – Я же знал, что вы на борту. Но все равно я прямо страсть как обрадовался, когда этот жупел вместе со своим коробом съехал за борт и его засосало в глубину, а он проклинал нас до последнего момента…

Хотя теперь он был на берегу и в полной безопасности, Джейми вновь пробрала дрожь, едва он вспомнил об этом. Анжелика заметила:

– Вам нужно скорее снять эту мокрую одежду.

– Ну, я пойду, – сказал Хоуг.

Она обняла его за шею и поцеловала в щеку, стараясь на замечать запаха рвоты. – Большое, большое вам спасибо, мы увидимся завтра. – Потом она так же обняла Ская. Оба мужчины нетвердой походкой направились к клубу. – С ними все будет в порядке?

– Несколько порций виски и глубокий ночной сон – и они будут здоровее прежнего, – успокоил ее Джейми.

– Они сейчас не очень способны что-либо обсуждать, не так ли?

– Нет. А что вы хотите обсудить?

Она взяла его под руку обеими руками и крепко сжала ее.

– Просто решить насчет завтрашнего дня.

– Мы можем поговорить об этом по дороге. – Они пожелали спокойной ночи Тинкеру и кочегару, которые еще раз поблагодарили Макфэя за ром. Потом повернулись и пошли, рука об руку. – Анжелика… прежде чем вы что-нибудь скажете, я рад, что мы сделали это.

– О, и я тоже, дорогой Джейми, вы такой славный и я действительно так рада и так счастлива, что все получилось, как мы рассчитывали, и никто не пострадал. – Бледная улыбка. – Просто пережил легкое недомогание.

– Не о чем беспокоиться. Завтра?

– Я решила не ехать с пакетботом, нет, пожалуйста, не говорите ничего, я приняла решение. Здесь я в большей безопасности. До тех пор, пока не получу официального письма от Тесс. В самом деле, Джейми, так оно и есть. Здесь мне спокойнее. И я уверена, Хоуг и Джордж согласятся, что с медицинской точки зрения это было бы разумно. Я не думаю также, что и вам следует ехать.

– Это моя обязанность рассказать все миссис Струан, миссис Тесс Струан.

– Вы можете называть меня Анжеликой, вы всегда так меня звали, и, ну, миссис Струан я была лишь один короткий миг. – Она вздохнула, продолжая идти к зданию фактории Струанов. – Будет лучше, если я останусь. Ей придется как-то объявить о своих намерениях, лучше письмом сюда. Малкольм похоронен, а это все, чего я хотела. Вам обязательно ехать?

– При таком ветре, – заговорил он, рассуждая вслух, – «Гарцующее Облако» могло бы делать от пятнадцати до семнадцати узлов, изо дня в день, и бросить якорь в гавани Гонконга через пять дней – ему придется закусить удила с такими важными новостями и таким грузом на борту. – Они все условились, что отныне и публично, и между собой они станут считать тот гроб гробом тайпэна. – Пакетбот в среднем будет делать свои восемь узлов, если ему повезет, поэтому переход займет обычные десять с небольшим дней. К тому времени, когда я попаду туда, похороны уже состоятся, Тесс будет знать все из дюжины самых разных источников – мой отчет на борту, как и отчет сэра Уильяма и, без сомнения, еще полсотни других отчетов. Она уволила меня с конца месяца; новый парень прибывает через несколько дней и мне было приказано показать ему что здесь и как. – Существовали и другие причины, о которых он решил не говорить вслух: ему нужно будет снестись с другими хонгами – так иногда называли наиболее крупные компании – в поисках работы. Единственное реальное, подходящее место, вакантное на данный момент и отвечающее его опыту – место, которое, без сомнения, будет предлагаться, – это «Брок и Сыновья». Потом нужно было решить, как быть с Морин, и, кроме того, оставалась еще Нэми. Он грустно улыбнулся Анжелике: – В итоге получается, что причин ехать нет, не так ли?

Она прижалась к его руке, не замечая прохожих вокруг.

– Я рада. Мне не будет так одиноко, если вы останетесь здесь.

– Джейми! – окрикнул его Филип Тайрер с порога британской миссии, надевая на ходу пальто и цилиндр и торопливо направляясь в их сторону. – Добрый вечер, Анжелика, Джейми, – скороговоркой выпалил он, пряча глаза от чувства неловкости, – сэр Уильям шлет наилучшие пожелания, и не будете ли вы любезны, вы двое и, э, остальные, э, пассажиры и команда катера, увидеться с ним завтра утром до церковной службы, прежде чем вы оба подниметесь на пакетбот? Он теперь отплывает в два часа.

– Для какой цели, Филип? – спросил Джейми.

– Я… я полагаю, ему хотелось бы… черт подери, о, извините меня, Анжелика, ясно как день, что он хочет знать, что вы вообще там делали.

– Делали?

Молодой человек вздохнул.

– Извините, старина, это не моя идея. Вы вызываетесь на ковер, я передал, что просили, только и всего. Не сердитесь на меня, я всего лишь оказавшийся под рукой мальчик на побегушках.

Они оба рассмеялись, и натянутость пропала.

– Десять часов?

– Спасибо, Джейми, так времени будет предостаточно. – Тайрер посмотрел на катер. – Похоже, вас здорово потрепало во время прогулки: что такое приключилось с вашим носом?

Джейми оглянулся. При свете фонаря, стоявшего у начала пирса, все повреждения были отчетливо видны, и он знал, что в бинокль их можно было рассмотреть из окон миссии за много миль от берега.

– Плавающие обломки, – ответил он не раздумывая. – Какой-то ящик, что-то похожее на ящик, занесло волной на борт, потом опять смыло в море. Ничего особенно страшного.

50

Воскресенье, 14 декабря

– Я не согласен, Джейми. Здесь налицо явная проблема. – Сэр Уильям сидел за своим столом, глядя на них. Рядом с ним сидел Филип, атмосфера в неприглядном кабинете была инквизиторской. – Давайте начнем сначала. Похоже, что вы говорите от имени всех, поэтому я буду обращаться к вам. Я особенно подчеркнул, что здесь никаких похорон не будет, тело должно быть отправлено в Гонконг и…

– Оно уже в пути, сэр Уильям, на «Гарцующем Облаке», – повторил Джейми, его подбородок говорил о твердой решимости не уступать. Они спорили уже полчаса, он и сэр Уильям; остальные – Хоуг, Скай, Тинкер, кочегар и Анжелика – отвечали на вопросы осторожно, предупрежденные Джейми и Скаем открывать рот только тогда, когда к ним обратятся непосредственно, и даже в этом случае ничего не добавлять от себя, просто отвечать на поставленный вопрос как можно проще и короче. Хоуг определенно был самым слабым звеном в цепи и дважды чуть не выпалил подлинную причину. Анжелика пришла под густой вуалью, вся в черном и одетая для церкви. – Мы провели символические похороны.

– Я знаю это, и, как я спрашивал уже несколько раз, несколько раз, если все это было чисто символически, зачем вам понадобился настоящий гроб с настоящим трупом внутри, тем более с трупом туземца, и зачем было сталкивать его за борт, проведя подобие христианского обряда погребения в море?

Джейми пожал плечами, раздавленный этим неизбежным вопросом. Сегодня утром Скай посоветовал слабым голосом:

– Нам лучше всего прикинуться простачками, начисто все отрицать и смотреть в пол, не поднимая глаз. Он ничего не может поделать, кроме как метать громы и молнии.

– Гроб стоял там, я подумал, что это хорошая идея.

– А, так, стало быть, это была ваша идея?

– Да, – упрямо ответил Джейми, свирепо глядя на Хоуга, который уже открыл было рот. – Я предложил ее, а… а остальные любезно согласились со мной и приняли ее. Таково было желание тайпэна… таково было желание Малкольма и миссис Струан. Никому от этого не стало хуже.

– Я категорически не согласен. От всей этой затеи веет чем-то жутким, вы осознанно пошли против моего взвешенного мнения, похоже, мы имеем дело с поразительным нарушением способности разумно мыслить и желанием всех присутствующих здесь уклониться от того, чтобы рассказать мне правду, дать простое объяснение, и тайным сговором с целью сокрытия… сокрытия чего? Вы не согласны, Филип?

Тайрер дернулся в кресле.

– Э… да, сэр, если вы так считаете.

– Зачем было брать настоящий гроб и настоящее тело?

Хоуг неуютно задвигался на своем стуле. Они все поняли, что еще секунда и он не выдержит. Анжелика решила, что время пришло, и зарыдала.

– Почему вы не хотите оставить нас в покое, мы никому не сделали ничего дурного, просто поступили так, как считали лучшим, сделали то, чего хотел мой муж, что я хотела для него…

– Анжелика, пожалуйста, не пла…

– … что он хотел, а вы запретили. Это все ваша вина, сэр Уильям, я думала, что вы нам друг, если бы вы были нашим другом и были бы… отнеслись бы с пониманием, у нас не было бы всех этих неприятностей, конечно, это было некрасиво делать что-то исподтишка, даже хотя я и верю, что вы были совершенно неправы и…

– Миссис Струан, я то…

– … конечно, это было некрасиво, никто из нас не хотел этого делать, но, по крайней мере, мы сделали это из чистых побуждений, клянусь, как перед Богом, по крайней мере, эти друзья, настоящие друзья помогли осуществить как надо то, что мой муж и я… я не просила о многом…

Какое-то мгновение она собиралась броситься вон из комнаты, но мудро не сделала этого, сообразив, что ее побег ничего не решит, а все остальные окажутся в его власти; она осталась на месте, растворяясь в еще более громких, разрывающих сердце рыданиях, зная, что не солгала, что не сказала ничего, кроме правды: это была его вина!

Через несколько секунд все уже хлопотали вокруг нее, пытаясь успокоить. Все переживали ужасно, кроме Ская, который был восхищен ее блистательной точностью в выборе нужного момента, и сэра Уильяма, который в душе веселился, хотя внешне, ради лица, притворялся, что расстроен наравне со всеми. Он смотрел и ждал, все еще негодуя на них за те непонятные махинации, которые они затеяли. Что это нашло на них всех и кто был подлинным виновником? Никак не Джейми? Чертовски глупо то, что они сделали. Смешно. Глупо было так рисковать своими жизнями.

До чего люди бестолковы, черт подери. Даже Анжелика. Ах, но какая леди, и какое сокровище, и какая актриса – где она, во имя Господа, учится всему этому? Как и у большинства девушек ее возраста, образование у нее минимальное; в ее случае это была монастырская школа, что еще в тысячу раз хуже. Или это Небесный Наш готовит ее так для судебного заседания века? Или я просто стал старым, безнадежно поглупевшим циником? В любом случае мне будет действительно грустно потерять ее.

Часы на каминной полке пробили три четверти часа. Пора в церковь, подумал он, пора прекратить это – он прилежно читал урок и пока еще не имел времени выбрать из него суть.

– Ну, ну, полно, миссис Струан, – произнес он тоном доброго, но строгого отца. – Не нужно плакать, за последнее время мы все пролили довольно слез. Должен признаться, я по-прежнему с совершенным неодобрением отношусь к вашей эскападе – очень дешевый спектакль, но учитывая эмоциональное состояние всех нас, думаю, мы оставим все как есть, пока оставим. – Он снова притворился, что не услышал их облегченного вздоха и не заметил, как быстро утих ее плач. – А сейчас пора в церковь, а потом на пакетбот, и мы все желаем вам приятного путешествия и долгой счастливой жизни. Поверьте, нам будет очень грустно увидеть, как вы покинете наши берега.

– Я… я пока не уезжаю, сэр Уильям.

– А? – Сэр Уильям и Тайрер были ошарашены.

В перерывах между всхлипываниями, не поднимая головы, она пояснила:

– Доктор Хоуг посоветовал мне не предпринимать никаких поездок по меньшей мере неделю.

– Совершенно верно, – тут же вставил Хоуг, – с медицинской точки зрения это не слишком хорошая мысль, сэр Уильям, совсем не хорошая, нет, совсем нет. – Сегодня утром Скай, поддержанный Джейми, настоял на том, что некоторое время ей лучше всего никуда не ездить. «Что ей нужно, так это медицинское свидетельство, доктор, такое, которое вы сможете подтвердить перед Тесс Струан. После стольких переживаний она, конечно же, должна остаться здесь, ей нельзя вступать ни в какое противоборство, пока она не окрепнет». Хоуг с готовностью согласился с ним и теперь говорил сэру Уильяму: – Как вы сами можете видеть, ее очень легко расстроить, и я выписал ей медицинское свидетельство, хотя в нем, в общем, нет особой необходимости.

В первый момент сэр Уильям не знал, что и думать. С одной стороны, они ее не потеряли, с другой стороны, тот источник раздражения, каким она уже стала, и та острая заноза, какой она непременно станет, когда гнев Тесс Струан падет на нее и на всех них, по-прежнему останется в его юрисдикции.

– Знаете, вы все-таки должны поехать, мадам, я бы решил, что вам очень важно быть на похоронах.

– Я хочу поехать, но… – Ее голос осекся, и новый приступ рыданий сотряс ее тело. – Доктор Хоуг, он… он поедет вместо меня, я действительно не чувствую себя достаточно… будет лучше…

– Но, Джейми, вы-то тоже поедете?

– Нет, сэр. Я получил распоряжения от миссис Тесс Струан; есть вещи, которыми мне предстоит заняться здесь.

– Господи, благослови мою душу. – Без особой настойчивости сэр Уильям постарался разубедить ее, потом вздохнул. – Что ж, если таков совет доктора Хоуга, говорить больше не о чем, он семейный врач Струанов. – Он поднялся. Не скрывая облегчения, они поблагодарили его и направились к двери. – Одну минуту, доктор Хоуг, можно вас на два слова. – Он спрятал довольную усмешку, увидев, как побледнели Джейми и Скай, и произнес с нажимом, когда они задержались у дверей: – Всего доброго, Джейми, мистер Скай. Филип, вы можете идти.

Дверь закрылась. Хоуг чувствовал себя как кролик перед коброй.

– А теперь, доктор, спокойно расскажите мне всю правду: как она себя чувствует?

– Она чувствует себя прекрасно, на поверхности, сэр Уильям, – с готовностью заговорил Хоуг. – Это поверхностное исцеление. Что там в глубине, никто не знает. Это может продлиться дни, недели, год или больше – потом кошмар вернется. Что случится тогда… – Он пожал плечами.

– Вы увидитесь с Тесс Струан?

– Да, сразу же по приезде. – Хоуг ждал, дрожа всем телом. Он боялся расспросов, зная, что не выдержит и подведет всех.

С задумчивым видом сэр Уильям встал, налил в бокал виски и протянул ему. Напиток исчез.

– Вы теперь долго не вернетесь сюда, если вообще вернетесь. Мне нужно знать, это останется между нами, каковы, с медицинской точки зрения, шансы на то, что она носит ребенка Малкольма Струана?

Хоуг часто заморгал. Виски и неожиданная мягкость тона успокоили его и сбили с толку – он не ожидал вопросов на такую тему. Он ответил с полной искренностью:

– Разумеется, это в руках Божьих, сэр. Но Малкольм был здоров, и она тоже, оба они прекрасные люди, вот только жаль, оба родились под несчастливой звездой – это так печально. Я бы сказал, что шансы очень хорошие, поскольку это было не случайное влечение, их объятия, должно быть, были очень страстными, настолько близкими к истинной любви, насколько мне когда-либо приходилось видеть.

Сэр Уильям нахмурился.

– Хорошо. Когда вы увидитесь с Тесс Струан… я думаю, нашей миссис Струан не будет лишней никакая помощь. А?

– Вы можете быть уверены, что я вступлюсь за нее.

Сэр Уильям кивнул и опустил руку в ящик стола. Конверт был запечатан и адресован «Конфиденциально и совершенно секретно, лично в руки сэру Стэнсхоупу, губернатору Гонконга, от сэра Уильяма Айлсбери, посланника в Япониях».

– У меня есть к вам официальное поручение, тайное. Я хочу, чтобы вы лично доставили вот это губернатору, сразу же, как только прибудете.

Он надписал внизу «Доставлено лично доктором Хоугом» и решил воспользоваться доктором, едва только узнал, что Джейми не едет с пакетботом; на борту «Гарцующего Облака» не было никого, кому он мог доверять.

– Письмо должно быть вручено лично ему, никому другому, никто не должен знать, что вы курьер Ее Величества. Это ясно?

– Да, сэр, разумеется, сэр Уильям, – с гордостью ответил Хоуг.

Сэр Уильям знал, что Хоуг сейчас податлив, как тесто, и он может вытянуть из него все, что ему только захочется знать. Кто затеял эту безумную выходку, что им понадобилось так далеко в море, почему они вообще сделали то, что сделали, и что же в действительности произошло в Канагаве. Он улыбнулся про себя, наслаждаясь своим превосходством, и по своим собственным причинам не стал задавать ни одного из этих вопросов.

– Желаю вам счастливого плавания, и я с нетерпением буду ждать встречи с вами в Гонконге.

– Благодарю вас, сэр.

Хоуг поспешно вышел, чувствуя себя на седьмом небе от счастья, что сумел выбраться отсюда, не поступившись честью. Джейми и Скай ждали его на Хай-стрит, снедаемые тревогой.

– Ничего, честное слово, – возбужденно заверил их Хоуг, – он просто хотел задать несколько чисто медицинских вопросов, частного характера.

– Вы уверены?

– Готов поклясться чем угодно и умереть на этом самом месте. Скорее, мы как раз успеем пропустить стаканчик перед службой. У меня до сих пор ноги как ватные. – Они с радостными лицами зашагали к клубу, не заметив сэра Уильяма, который наблюдал за ними из окна.

Интересно, насколько счастливыми были бы физиономии этих олухов, прочти они мое письмо к губернатору, сердито подумал он. Пусть не думают, что соскочили с крючка, мы все еще болтаемся на нем. Словно один гроб имеет какое-то значение, когда весь мир разваливается, Россия опять балансирует на грани войны, Пруссия облизывает бакенбарды над вспоротым брюхом Центральной Европы, потом еще эти французы с их драчливой, раздутой до небес гордостью, в нашей индийской и азиатских колониях неспокойно из-за этих недоумков в парламенте, а мы тут сидим и ждем, когда японцы вырежут нас под корень.

Внешне письмо было самым обычным. После расшифровки оно гласило:

Срочно прошу выслать все возможные флотские и армейские подкрепления, поскольку ожидаю, что Поселение в любой день может быть атаковано самурайскими легионами бакуфу, и нам, возможно, придется оставить нашу базу в Японии.

В католической церкви ярко горели свечи, алтарь поблескивал в их теплом свете, паства была немногочисленна. Отец Лео уже заканчивал монотонную литанию воскресной мессы, его глубокий напевный баритон смешивался с привычным запахом благовоний, который тек над головами собравшихся – служба сегодня была короче, чем обычно, поскольку некоторым нужно было успеть на пакетбот.

Анжелика молилась, преклонив колена, в первом ряду, Сэратар подле нее, Андре – несколькими рядами дальше, Вервен – у входа вместе с остальными сотрудниками миссии, несколькими торговцами, евразийскими португальцами и несколькими офицерами и матросами с французских кораблей, находившимися в увольнительной на берегу. Для основной части французских моряков проводились другие службы, раньше или позже. К радости всех судовых команд, на флоте не было своих священников – священник на борту всегда считался дурной приметой, на любом корабле под любым флагом.

Отец Лео поклонился алтарю, помолился и затем благословил паству. Анжелика глубоко вдохнула и не спеша закончила свою молитву, ожидая, когда Сэратар поднимется с места.

Она уже исповедалась. В тесной кабинке она сказала:

– Простите меня, святой отец, ибо я согрешила.

– Какие грехи совершила ты на этой неделе, дитя мое?

Она услышала в его голосе плохо скрытое нетерпение узнать каждую мысль, не пропустить ни одной мелочи из того, что произошло, – это была ее первая исповедь со времени, когда начались все эти беды.

– Однажды я забыла попросить прощения у Пресвятой Богородицы, когда молилась перед сном, – произнесла она с полным спокойствием, продлевая свой договор с Мадонной и придерживаясь того плана и тех слов, которые придумала когда-то, – и меня посетило много злых мыслей и сновидений, и я испугалась и забыла, что я в руках Божьих и потому мне нечего бояться.

– Да, что еще?

Она чуть заметно улыбнулась, слыша его нетерпение.

– Я согрешила в том, что хотя мой брак правомочен в глазах родных моего мужа, его закона и его церкви, у нас не было времени, чтобы освятить его по канонам истинной церкви.

– Но… но это, сеньора, это не… это не несет в себе греха, вы в этом не виноваты, его забрали у нас. Какие… какие другие грехи вы совершили?

Она старалась как могла не замечать запаха чеснока, прокисшего вина и нестиранной одежды, поднеся к носу надушенный платочек.

– Я согрешила в том, что не смогла убедить сэра Уильяма позволить мне похоронить своего мужа так, как того желал он и, следовательно, я тоже.

– Это… в этом нет греха, дитя. Что еще?

– Я согрешила в том, что не смогла уговорить своего мужа стать католиком до того, как мы поженились.

– И в этом также нет греха, сеньора. Что еще?

Теперь в его голосе слышалось раздражение. Как она того и ожидала. Странно, он больше не приводит меня в ужас и я могу различать все движения души, которые он пытается спрятать. Что это, еще один Божий дар?

– Случилось ли вам… совершали ли вы плотский грех?

Ее глаза сузились, улыбка замерла на губах, и ее презрение к нему стало еще глубже; в то же время она отчасти прощала ему его слабость из-за того великодушия, которое он проявил, когда пришел благословить тот, другой гроб.

– Я была послушной женой в соответствии с учением нашей святой матери-церкви.

– Да, но… но сожительствовали ли вы с ним, не будучи подоба…

– Я была должным образом обвенчана в соответствии с законом моего мужа и поступила, как велит нам истинная церковь, – ответила она, и добавила более резким тоном: – а теперь я бы хотела получить отпущение, святой отец. – Это было против принятых правил, и она ждала, затаив дыхание, готовая броситься вон из исповедальни, если он, тоже вопреки принятым правилам, станет расспрашивать дальше.

– Поскольку… поскольку вы сегодня уезжаете, необходимо убедиться, сеньора, перед тем как дать вам отпущение, в том…

– Я не еду с пакетботом, святой отец. Сегодня – нет.

– О, вы не едете? – Она услышала в его голосе восторг и облегчение. – Тогда… тогда мы сможем побеседовать, дитя мое, подробно побеседовать ко славе Господа. О, как чудесен промысел Божий. – Он дал ей отпущение, наложив лишь скромную епитимью, и она вышла, чтобы присоединиться к остальным прихожанам.

Преодолев это препятствие, она ощутила в себе радость. Мысли бесцельно мешались в голове, но это было нормально. Теперь она могла расслабиться и была довольна собой. Она добилась той цели, которую поставила: Малкольм похоронен здесь, как она того хотела, Горнт запущен в дело, Хоуг вот-вот отправится в путь, Тесс нейтрализована, если на то будет воля Божья.

Бог на моей стороне, я уверена в этом. Он одобряет, я твердо это знаю. Вот только Малкольм… ах, Малкольм, моя любовь, моя любовь…

– Позвольте мне проводить вас домой, Анжелика? – спросил Сэратар, прервав ее грезы.

– Благодарю вас, мсье, – ответила она официальным тоном, – но я сейчас не очень хорошая собеседница и предпочла бы прогуляться в тишине и побыть наедине с собой.

– Нам столько нужно обсудить, прежде чем вы уедете.

– О, я думала, вы уже знаете, что я не уезжаю с пакетботом… доктор Хоуг запретил мне, что очень меня печалит.

Его улыбка стала шире.

– Великолепно! Это самая лучшая новость, какую я слышал за много дней. Не соблаговолите ли отужинать сегодня в миссии, тесная компания, два-три человека – никакого шума?

– Благодарю вас, но опять нет. Может быть в конце недели, если я буду чувствовать себя лучше.

– Четверг или пятница, когда пожелаете. – Сэратар поцеловал ей руку, и она вышла на воздух.

Ветер снова посвежел. Она была рада густой вуали: так ей не нужно прятаться под маской собственного лица. Прохожие печально приветствовали ее, Неттлсмит среди них:

– Нам будет очень жаль расстаться с вами, мэм.

– Благодарю вас, мистер Неттлсмит, но я не еду с пакетботом, по крайней мере сегодня. – Вновь она увидела, как радостно засветилось его лицо, едва она сказала это, и улыбнулась про себя. – Доктор Хоуг запретил мне всякие переезды, что очень печалит меня.

– О! Ну конечно, такое кого угодно опечалит. Не едете, да? О! Ну-у… да, я понимаю вас, о… вы извините меня, мэм? – Он бросился в клуб. Через несколько минут новость облетит все Поселение, и ей больше не придется ее повторять. На набережной она увидела Андре. Он ждал ее.

– Здравствуйте, Андре.

– Я рад, что вы не едете, – просто сказал он.

– А. Новости распространяются быстро.

– Хорошие новости. Мне нужно поговорить с вами наедине.

– О деньгах?

– О деньгах. Как вы изменились, Анжелика.

– В лучшую сторону, я надеюсь. Как вы себя чувствуете, старый друг?

– Старый?.. – Андре чувствовал себя сегодня жалким и усталым. Вчера вечером он навестил Хинодэ, и между ними пробежала тень. И жестокость. Пока она растирала его, он приподнялся и потянулся к вороту ее кимоно, чтобы поцеловать ее грудь, любя ее до потери рассудка, но она рывком отстранилась и запахнула кимоно от него. «Вы обещали не…», – выдохнула она, и его бешеная злоба на себя за то, что он забылся – любое подобное нарушение повергало ее в горе, и на лице у нее появлялось жалобное выражение, как у паршивой собаки, которое бесило его еще больше, – эта злоба превратилась в злобу на нее, и он прорычал: «Прекрати смотреть на меня так, прекрати! Бака!»

Пока он находился там, слез никогда не было, только непрекращающееся униженное бормотание: «Гомэн насай, Фурансу-сан, гомэн насай, гомэн насай, гомэн насай», снова и снова, пока эти слова не свели его с ума и он не закричал: «Замолчи, ради Создателя!» Она умолкла. И осталась сидеть на коленях, не поднимая глаз, сложив руки, неподвижная как статуя, и только вздрагивала изредка, как собака, отведавшая кнута.

Ему хотелось извиниться, заключить ее в объятия, любовь его была безмерна, но это не помогло бы ему, лишь заставило бы еще больше потерять лицо, поэтому он просто встал с сердитым видом, оделся и, не произнеся ни слова, покинул их дом. Как только он вышел из Йосивары и перешел мост, он свернул к берегу и стал пинать первую подвернувшуюся рыбацкую лодку и ругаться, пока не обессилел. Потом опустился на холодную гальку, задыхаясь от отчаяния, зная, что она сейчас плачет и так же злится на себя за то, что не исправила его промах более удачно, зная, что завтра они начнут все заново, словно ничего не произошло, но он был уверен, что совсем неглубоко под ее внешней нежностью и заботливостью полнилось огромное озеро ненависти. К нему.

– А почему бы и нет? – пробормотал он.

– Что почему бы и нет, Андре? – спросила Анжелика.

– О! Нет, ничего, я просто забылся.

– Смотрите, вон есть свободная скамья. Мы можем сесть там и поговорить.

Скамья стояла лицом к морю. Пакетбот привлек ее внимание, и она спросила себя, что бы случилось, если бы она решила подняться на борт. Я просто вошла бы в логово львицы раньше, чем это необходимо, подумала она. Не стоит сейчас переживать из-за этого, вообще не стоит переживать – нужно лишь осторожно соскользнуть в мое новое бытие, нащупывая его пределы, и ждать. Из трубы появился шлейф дыма. Пакетбот разводил пары. Лишь несколько баркасов оставалось у трапа.

– Со мной теперь не слишком весело, извините, – сказала она.

– Не могли бы вы дать мне денег?

– У меня их немного. Сколько вам нужно?

– Тысячу гиней.

– Господи, зачем?

Он набрал в грудь побольше воздуха.

– Ее зовут Хинодэ, – произнес он и рассказал ей всю историю о том, как влюбился и как захотел оставить ее только для себя, ни словом не обмолвившись о подлинной причине – своей болезни. – Мне трудно все объяснить, да я и не смогу, конечно, но я не могу жить без этой женщины, и деньги нужны, чтобы купить ее контракт, мне необходимо раздобыть их. Я должен.

– Мне ни за что не найти столько, Андре, – ответила она, искренне шокированная суммой, но тронутая его рассказом. – А как насчет Анри, он, разумеется, мог бы предоставить вам ссуду?

– Он отказал, он отказался выдать мне хоть какой-нибудь аванс в счет моего жалованья. Думаю, ему доставляет удовольствие моя зависимость.

– Может быть, если я поговорю с ним…

– Нет, вы ни в коем случае не должны этого делать, это повредило бы мне хуже всего. – Он посмотрел на нее по-новому. – Когда будет готов ваш брачный контракт, я молю Бога, что это будет скоро, я сделаю все, чтобы это было скоро, я хочу, чтобы вы одолжили мне эти деньги, тысячу гиней.

– Если смогу, я одолжу, одолжу обязательно, Андре.

– Вы не могли бы дать мне немного сейчас? Сотню, эти деньги заставили бы маму-сан оставить меня в покое на неделю – это та самая мама-сан, которая помогла вам, – добавил он, забивая первый гвоздь.

Она оставила это без внимания, хорошо помня о всей той помощи, которую он оказал ей и о которой обещал никогда не упоминать; ее разум устремился вперед к новому выводу: это Хинодэ является для меня дополнительной страховкой.

– Я попрошу у Джейми аванс.

– Есть те деньги, которые сэр Уильям разрешил вам оставить у себя, двести шестьдесят три гинеи, не так ли, из сейфа.

– Да, из них еще кое-что осталось. – Она посмотрела в море, чтобы не видеть его глаз, их тревожаще пристального взгляда, гадая, откуда он узнал о деньгах, а также чтобы спрятать от него то омерзение, которое внушал ей этот новый Андре с его мечущейся под самой поверхностью, обжигающей истерией. Глупо быть таким, неужели он не понимает, что наши судьбы связаны неразрывно? Но с другой стороны, он влюблен, поэтому я могу простить его. – Я отослала часть денег домой.

– Я работаю для вас каждый день с Анри, Анжелика. Подопечная государства, он уверен, что это получится. Анри очень важен для вашего будущего, он и посол станут вашими рыцарями в грядущем поединке, я гарантирую это. Вы поступили мудро, решив остаться здесь и подождать, так безопаснее, лучше, – сказал он, и она вспомнила, как совсем недавно он говорил, что ей жизненно необходимо быть в Гонконге.

Он наблюдал за ней – вуаль не давала ему хорошенько рассмотреть ее лицо, – помня о письменных показаниях за его подписью, которые он положил вместе со своим завещанием в сейф британского посланника, не доверяя Сэратару, на случай, если с ним произойдет какое-нибудь «несчастье». Этот документ рассказывал о любовной связи с убийцей с Токайдо и об аборте – когда и как они осуществили его и уничтожили улики, – а также о смерти этого убийцы. Кроме того, там имелась вторая страница письма, присланного Анжелике отцом много месяцев назад, – он тогда разорвал ее у нее на глазах, но потом склеил – эта самая страница разрушит любой брачный контракт, на какой могла бы согласиться Тесс Струан, когда на нее надавят по-настоящему – всем этим можно будет воспользоваться при необходимости, чтобы подчинить себе Анжелику, его единственный прямой билет к обладанию Хинодэ и безбедному будущему.

Райко и Мэйкин и купля-продажа государственных тайн? Пустые мечты, с горечью сказал он себе. Я выложил им весь план компании, а что получил взамен? Одни обещания и никакого шанса отсрочить свой долг с их помощью.

– Сотня, – сказал он, слишком уставший и злой, чтобы добавить «пожалуйста».

Она по-прежнему смотрела в море.

– Сколько нам придется ждать, пока Тесс начнет действовать?

– Это зависит от того, как Тесс примет известие, или Хоуга, как она поведет себя на похоронах. Она подождет ваши тридцать дней – носите вы его ребенка или нет, – прежде чем примет решение, – рассуждал он безучастным голосом, безжалостно воскрешая в ее памяти прошлое, желая вновь сделать ее зависимой. Она оглянулась на него, радуясь, что ее лицо скрыто под вуалью. Ее глаза показались ему дружелюбными – может быть, испуганными, может быть, нет. – Добавьте десять дней на то, чтобы эта новость попала к ней. Десять на размышление, десять, чтобы прислать ответ. Около двух месяцев, возможно, меньше.

– Что это будет за ответ?

– Желчный. – Его собственные глаза превратились в узкие щелки. – Но у меня есть несколько идей, планов. Я могу помочь вам стать богатой женщиной. Нам нужно подождать, ничего не предпринимать какое-то время, просто подождать. Терпение, Анжелика. Терпение и немного удачи… у меня есть кое-какие идеи.

Есть они и у меня, Андре Шантажист. Много идей. И много планов. В отношении тебя, Тесс и в отношении будущего.

Она подалась вперед и нежно коснулась его.

– Я так рада, что у вас есть любовь, которую вы можете растить и лелеять. Это ваше благословение, – произнесла она, произнесла искренне. Потом, как это может только женщина, навсегда отложила эту нежность в сторону и вернулась от нее к своим планам. – Деньги будут ждать вас в шесть, Андре, – я рада, что вы мой друг.

– Я тоже рад… спасибо за ссуду.

– Значит, вновь нам необходимо набраться терпения, вам и мне, и ждать? Именно это мы должны делать, да? Немного везения и терпение, вы говорите? Я умею быть терпеливой. Немного везения и терпение. Хорошо. Пусть будет так.

Она поднялась и пошла к фактории. Он проводил взглядом ее фигуру, прямую, уверенную и, несмотря на всю ее восхитительную миниатюрность, непостижимым образом высокую.

Книга пятая

51

Эдо

Четверг, 1 января 1863

Торанага Ёси вернулся из Киото в замок Эдо восемь дней назад, усталый и злой; от придорожной станции Хамамацу они двигались форсированным маршем.

Морщины на его лице стали глубже. Там, где люди раньше просто боялись его, теперь они трепетали от ужаса. Его гнев обрушивался на них, как удар плети. Во время путешествия он нещадно гнал их и себя, отводя для сна всего по нескольку часов, приходя в бешенство от любой задержки, постоянно недовольный гостиницами, банями, пищей, слугами и будущим. Капитану Абэ доставалось больше всех; и каждый из них понимал, что все это – лишь отчаяние и горе, вызванные смертью Койко, любимой.

Абэ договорился о сожжении ее тела и тела Сумомо тоже, а потом они вскочили в седла и помчались галопом, покрывая лигу за лигой, и каждого неотвязно преследовала мысль, что столь доблестный воин заслуживал от победителя вежливого поклона перед погребальным костром, особенно если учесть, что этим воином была сиси и женщина, о которой скоро сложат песни и сказания, как и о том ударе, что рассек ее пополам. Как и о Койко Цветке Лилии, той, что бросилась к нему и подставила свою грудь на пути первого сюрикена и тем спасла жизнь их повелителю, который потом подарил ей избавление от боли.

Но Ёси, опекун наследника, лишь сказал холодно:

– Вот их посмертное стихотворение:

Из ничего в ничто,

Труп есть лишь труп,

И ничего –

Мой, ваш и даже их.

Были ль они? И есть ли мы?

Все дальше вперед, подгоняемый плетью боли и гнева, потом, наконец, замок. Но и здесь нет покоя: замок, Эдо и вся Кванто бурлили, наблюдая за приготовлениями гайдзинов к войне, вызванными ультиматумом тайро, как он и ожидал.

– Это было неизбежно, – сказал Ёси на Совете старейшин, который он немедленно созвал, и добавил, оставляя лазейку для Андзё: – Вам подали дурной совет – устраните того глупца, который предложил это и составил послание к гайдзинам.

– Это было повеление императора, и сёгуна: все гайдзины должны быть изгнаны, – сердито возразил Андзё.

– Повеление? Повелевает сёгунат, а не малолетний мальчик, который говорит лишь то, что сёгунат вкладывает в его уста, и не император, который может лишь попросить нас сделать что-то!

– Как тайро я счел ультиматум необходимым.

– И снова я спрашиваю, что вы предлагаете нам делать, когда их флот появится здесь?

– Он не появится, мы нападем первыми, – ответил Андзё и поморщился от резкой боли, держась рукой за бок. – Я приказал окружить их. Иокогама как мертвая рыба, она ждет, когда ей вспорют брюхо. Атакующие силы почти готовы.

– А их флот? – спросил он, взбешенный тем, что все его советы были оставлены без внимания и они вновь оказались в западне, которую расставили сами для себя. Бесполезно напоминать Андзё, да и остальным тоже, о том плане, который он с такой тщательностью подготовил, чтобы выиграть месяцы и месяцы драгоценного времени и далее всеми способами затягивать переговоры с гайдзинами, давая тем самым возможность сёгунату собрать силы и более пристально заняться проблемой первостепенной важности: сокрушить враждебный союз Тосы, Тёсю и Сацумы, который уничтожит их, если ему позволить развиваться и дальше.

– Сначала мы захватим Иокогаму врасплох, сожжем ее, я уже давно предлагал это, – сказал Тояма, трясясь от возбуждения. – Сожжем их всех!

– А как вы потопите их флот? – огрызнулся Ёси. Он заметил, что Андзё сильно страдает от болей, и обрадовался этому, помня о своей договоренности с Огамой, которую необходимо было выполнить быстро, чтобы не дать тому противнику разобраться во всем и на время вывести его из игры.

– Боги потопят их корабли, Ёси-доно, – брызжа слюной от ярости, заявил Тояма, – как они сделали это с кораблями Кублай-хана и его монголами. Это Земля Богов, они не предадут нас.

– А на тот случай, если боги будут отсутствовать в тот момент или спать, – добавил Андзё, – мы собираемся выслать корабли, начиненные горючей смесью, – я приказал начать строительство сотен таких кораблей, сотен. Если враг прорвется и сквозь этот заслон и обстреляет Эдо, будут убиты только земледельцы, торговцы, ремесленники и паразиты-купцы, наши самураи не понесут урона.

– Да, они не понесут урона, – закивал Тояма, радостно осклабившись.

Андзё быстро продолжал:

– Как только с Иокогамой будет покончено, флоту гайдзинов придется убраться, потому что они лишатся места на берегу, где могли бы перегруппировать свои силы. Им придется уплыть далеко, в их колонии в Китае, здесь им уже негде будет даже ногу поставить. Если же они вернутся назад…

– Когда они вернутся назад, – поправил его Ёси.

– Хорошо, Ёси-доно, когда они вернутся назад и приведут с собой еще больше кораблей, мы потопим их в проливе Симоносеки, Огама сделает это, или к тому времени у нас будет больше пушек, огненных кораблей, и мы никогда не позволим им высадиться крупными силами, они никогда не смогут высадить большие военные отряды на нашу землю и основать еще одно поселение, никогда. Никаких Соглашений, которыми они могут прикрываться! Никаких. Мы закроем страну, как это было раньше. Таков мой план, – торжествующе заключил Андзё. – Я разорвал Соглашения, как того желает император!

– Вы богоподобны, тайро, боги защитят нас, послав Божественный Ветер, – прокудахтал Зукумура, отирая слюну с подбородка.

– Боги не защитят нас от ядер гайдзинов, – возразил Ёси, – как не защитят нас корабли с горючей смесью. Если мы потеряем Эдо, мы потеряем главную крепость и опору Сёгуната, тогда каждый даймё в стране объединится против нас, чтобы урвать побольше от того, что останется, и возглавят их Огама из Тёсю, Сандзиро из Сацумы и Ёдо из Тосы. Без Эдо нашему Сёгунату конец, почему вы не можете это понять?

Андзё дернулся, ощутив новый приступ боли, и разразился:

– Я очень хорошо понимаю, что вы воображаете себя правителем всей страны и даром богов, ниспосланным Ниппону, но это не так, не так, вы обязаны подчиняться моим приказам, я ваш повелитель, я тайро, Я ТАЙРО!

– Вы тайро и… но почему вас мучают боли? – осведомился он с притворной заботой, словно только что это заметил, желая положить конец этому спору. – Как долго это продолжается, что говорит врач?

– Говорит? Он… – Андзё снова отхлебнул из бутылочки с горьким травяным настоем. Лекарство почти совсем не облегчало его страдания. Боли становились все сильнее, и этот новый китайский доктор оказался таким же бесполезным, как и все остальные, настолько, что Андзё даже начал подумывать о тайной встрече со знаменитым великаном-доктором гайдзинов в Канагаве. – Не обращайте внимания на мою боль. Я знаю вас.

Ёси видел ненависть Андзё, понимая, что ее причиной является его собственная молодость и сила – мало же знает этот дурак о том, как я устал от жизни.

– Могу я…

– Вы не можете ничего. Мы нападем, когда я отдам приказ о нападении, и говорить больше не о чем! Совет окончен. – Андзё встал и стремительно вышел. Теперь, став тайро, он не терпел возражений и относился ко всем остальным с высокомерным презрением.

Ёси в ярости бродил по замку, как тигр, запертый в клетку. После первого ужасного дня он поместил Койко в дальнюю ячейку своего сознания и крепко-накрепко запер ее. Но все равно время от времени она выглядывала оттуда с улыбкой. Сердито он заталкивал ее назад – теперь ему уже никак было не узнать, действительно ли она бросилась вперед, чтобы спасти ему жизнь, как уверял его Абэ, не выяснить, зачем она наняла в прислужницы убийцу-сиси, Сумомо Фудзахито, имя, конечно, вымышленное, но, без сомнения, она одна из учениц Кацуматы.

И где теперь сам Кацумата?

Он уже отдал приказ найти его, где бы он ни был, и назначил большую награду за его голову, а также приказал выследить и уничтожить всех сиси и их покровителей. Затем он послал за Инэдзином, своим главным шпионом.

Старик, хромая, вошел к нему и поклонился.

– Похоже, господин, что боги охраняют вас как одного из своего числа.

– Позволяя убийце-сиси, вооруженной сюрикенами, проникнуть во внутренние покои моей наложницы, – взорвался он, – позволяя моей наложнице быть предательницей и частью этого заговора?

Инэдзин покачал головой и ответил непринужденно:

– Возможно, не предательницей, господин, и не частью заговора, просто женщиной. Что же до этой сиси, Сумомо, она просто испытала ваше боевое искусство, показавшее себя безупречным – к чему вас и готовили.

Исключительная сила, звучавшая в голосе его старого вассала, прогнала его гнев до самого Китая.

– Не безупречным, – удрученно пробормотал он, – кошка оцарапала меня, но рана затянулась.

– Приволочь сюда Мэйкин, маму-сан, господин?

– А, этот главный стержень. Я не забыл о ней. Скоро, пока еще нет. Вы по-прежнему следите за ней?

– Как ее вторая кожа. Вы посылали за мной, господин?

– Я хочу, чтобы вы нашли Кацумату, живым, если сможете, – сказал он. – Вы устранили предателя-ронина, работавшего на гайдзинов, как я приказал? Как его звали? Ори Риема, из Сацумы, да, именно так.

– Этот человек мертв, господин, но, видимо, предателем был не он. Гайдзины убили Ори несколько недель назад. Они застрелили его, когда он пытался проникнуть в один из их домов. Человек, поставляющий им информацию до сих пор, это ронин из Тёсю по имени Хирага.

Ёси был поражен.

– Тот, что на портрете? Тот самый сиси, который возглавлял банду, убившую Утани?

– Да, господин. Но пока я не могу устранить его, он находится под защитой верховного анг'ричана и не отходит далеко от их здания. У меня есть шпион в деревне, и через несколько дней я смогу сообщить вам больше.

– Хорошо. Что еще? Все эти разговоры о войне?

– Я надеюсь получить еще сведения через несколько дней.

– Пусть дней будет меньше, а сведений больше, – недовольно бросил Ёси, отпуская его. – Когда узнаешь что-нибудь серьезное, приходи.

Инэдзин не подведет меня, думал он, сожалея, что был так несдержан. Шпионами следует дорожить как никем другим… от них зависит ваша способность принимать решения… Ах, Сунь-цзы, каким ты был гением, но даже мое глубокое знание твоих наставлений не подсказывает мне, что делать с гайдзинами, и с этим глупым мальчишкой и моим главным врагом, принцессой Иядзу – оба они все еще жадно вылизывают ту медовую кашу, которой их потчуют придворные лизоблюды, выполняя приказ этого пса, первого канцлера. Что сделал бы ты, чтобы разгромить врагов, которые окружают меня? Андзё, старейшины, двор, Огама, Сандзиро – список бесконечен. И невозможен. И сверху них всех – гайдзины.

Тогда он вспомнил приглашение подняться на борт французского военного корабля. Предприятие по добыче угля, которое его жена Хосаки открыла вместе с Гъёкоямой и старателем гайдзином, облегчило ему посылку в Иокогаму своего переодетого самураем рыбака-переводчика, Мисамото, который договорился о визите. Это было вчера.

Он выскользнул из Эдо на весельной галере без всякого шума и помпы. Встреча состоялась в море, сразу же как земля скрылась из виду. Его сопровождали Абэ, двадцать телохранителей и Мисамото. То, что он увидел, ошеломило его. Размеры и мощь корабельных машин и пушек, количество пороха, ядер и угля на борту, то, что они рассказывали ему – пока он не мог определить, была это правда или ложь, – о бескрайности своей Фурансу империи, ее богатстве и могуществе, о расстоянии, которое может покрыть такой корабль, количестве боевых кораблей и пушек, силе их армий, как они ее описывали – все это было просто невероятно. Мисамото переводил, вместе с еще одним переводчиком, который называл себя Андрэ Фурансу-сан. Хотя фурансу имели собственный язык, эта встреча проходила в основном на английском.

Многое из того, что ему говорили, Ёси не понял. Слова, которыми они пользовались, были незнакомые, и немало времени уходило на объяснение того, что такое мили, ярды, порох, смола, поршни, колесные пароходы и чем они отличаются от винтовых, затворы и чем они отличаются от замков кремневых ружей, фабрики и огневая мощь.

И все же это расширяло его познания, а некоторые сведения уже сейчас имели огромную ценность: безусловная необходимость иметь запасы угля на берегу и безопасные гавани, без которых военные корабли с паровыми машинами были просто грудами железа – они не могли взять на борт весь уголь, который был нужен, чтобы выйти в море, провести военно-морскую операцию и вернуться назад. И второе, как он заметил еще во время встречи Совета с гайдзинами в замке Эдо и нашел для себя тогда трудным поверить в подлинные размеры этого, любое упоминание об анге'рийских гайдзинах вызывало презрительную гримасу на лицах фурансу гайдзинов, которые, без всяких колебаний, открыто демонстрировали перед ним всю глубину своей ненависти.

Это привело его в восторг и подтвердило то, что Мисамото говорил ему раньше, а именно: что анг'ричан ненавидят почти все остальные народы мира, потому что они создали самую большую империю, стали самой сильной и богатой страной, с самым многочисленным и современным флотом, самой мощной, дисциплинированной и наиболее хорошо вооруженной армией, а также потому, что они получали огромную прибыль, производя половину всех товаров в мире. Имея, что было лучше всего, неприступный остров-крепость, чтобы охранять все это.

Разумеется, их ненавидят. Как ненавидят нас, Торанаг. А следовательно, подумал он, чувствуя, как болезненно сжимаются внутренности от осознания своей прошлой ошибки, именно этих анг'рийских гайдзинов и следует обхаживать, располагать к себе и обращаться с ними с самой утонченной осторожностью. Лучший флот? И вооружение? Чем мне соблазнить их, чтобы они построили мне флот? Предоставили мне флот? Моего угля хватит на то, чтобы заплатить за него?

– Мисамото, скажи им, что я хотел бы узнать больше об этих чудесных устройствах фурансу, – вкрадчиво проговорил он, – и да, я бы хотел иметь друзей среди гайдзинов. Я не противник торговли – возможно, я смог бы устроить так, что разработка моего угля достанется фурансу, а не анг'ричанам.

Это вызвало в них мгновенный интерес. К тому времени они уже спустились в самую большую каюту на корме, которую он находил тесной и зловонной, пропитанной запахом масла, угольного дыма и человеческих выделений; на всем лежал тонкий слой угольной пыли. Они сели за длинным столом, полдюжины офицеров в мундирах с золотым позументом и главный среди них – Сэратар, Сэрата, как правильно произносилось его имя, в центре. Абэ и половина его охраны расположились за его спиной, остальные были на палубе.

Едва увидев Сэратара и услышав его имя, Ёси сразу же почувствовал к нему симпатию – этот человек был совершенно не похож на того высокого верховного предводителя анг'ричан с кислым лицом и непроизносимым именем. Сэрата, как и Фурансу-сан Андрэ, выговаривались легко. В действительности, эти имена были японскими. То, что вождя фурансу звали Сэрата, Ёси воспринял как чудесное предзнаменование.

Сэрата называлась его родовая деревня, в которой его предок, Ёси-сигэ Сэрата-но Миновара, обосновался еще в XII веке. В XIII веке воин-даймё Ёси-сада Сэрата собрал армию против своих повелителей Ходзэ, уничтожил весь их род и захватил их столицу Камакуру, сделав ее своей собственной столицей. С тех пор его прямые потомки, род Ёси-но Торанага-но Сэрата, по сей день правили Камакурой – Сёгун Ёси Торанага был погребен там в своей величественной гробнице.

– Получается, что мы с вами дальние родственники, – пошутил он, объяснив Сэратару это совпадение. Сэратар рассмеялся и, пока остальные трещали не закрывая рта, как стая обезьян, в своих невообразимых мундирах, пояснил, что его собственный род тоже был древним в стране Фурансу, но далеко не таким знаменитым.

– Мой господин, – с поклоном сказал Андре, – мой господин, он великая честь быть другом и гайдзинской частью вашего великого рода, государь.

– Скажи ему, что я считаю его имя хорошим знаком, – ответил он, заметив, что этот человек был больше чем просто переводчиком.

– Мой господин говорит, что анг'ричане обещать, фурансу обещать лучше.

– Повелитель, – подобострастно произнес Мисамото, – он хочет сказать, что они предложат лучшую сделку, более выгодную договоренность. Фурансу тоже делают пушки, хотя и не так много, как анг'ричане.

– Скажи им, я подумаю над предложением отдать им свой уголь на разработку. Они должны сказать мне, сколько ружей или пушек, с порохом и ядрами, и когда я смогу получить их, за какое количество угля. И мне нужен пароход, корабль с паровой машиной и офицерами, чтобы обучать моих офицеров и матросов. Больше того, – добавил он с невинным видом, – вероятно, я смог бы предоставить фурансу исключительное право строить, продавать и обучать будущий флот. Разумеется, я заплачу. Если цена будет разумной.

Он увидел, как глаза Мисамото широко раскрылись, но прежде чем тот успел открыть рот, гайдзин Андре, слушавший его так же внимательно, сказал:

– Мой господин уверенный, что король страны Фурансу большая честь помогать государю Ёси Торанаге с кораблями.

Он с интересом смотрел, как Андре повернулся к вождю Сэрате и начал говорить; морские офицеры слушали и кивали, быстро приходя в такое же возбуждение. Поразительно, подумал он тогда, как легко управлять этими людьми, соблазняя их торговлей и обещаниями денег в будущем. Если фурансу так быстро клюнули на эту удочку, то, конечно, того же можно ждать и от вождя анг'ричан. Две рыбы, дерущиеся за один крючок, лучше, чем одна.

Они поговорили о других вещах. Времени поговорить обо всем не было, но он узнал достаточно, чтобы у него появилось желание узнать больше. Одна из деталей, о которых упомянул Андрэ Фурансу-сан совершенно ошеломила его. Они беседовали о современных познаниях в медицине и о том, как легко было бы обучить помощников и оборудовать больницу:

– Главный целительный доктор в Канагаве хороший, государь. Слышать, тайро Андзё больной. Слышать, может, тайро видеть главный доктор-сама.

– Где и когда должна состояться эта встреча?

– Мой господин говорит: не уверенный договорились ли еще, государь. Может, целительный доктор поможет тайро.

– Если это встреча будет подготовлена, сообщите мне. Скажите также Сэрате-сама, что больница – это интересная возможность.

Он решил остановиться на этом и не расспрашивать дальше. Пока что. Но это была еще одна новость, о которой Мисамото лучше забыть. Как мне раздобыть личного переводчика, которому я мог бы доверять? Переводчик мне необходим. Может быть, мне следует обучить Мисамото, он мой пес, он зависит от меня и всецело в моей власти. До сих пор он был послушен. Без сомнения, он хорошо управлялся со старателями. Жаль, что его не было на месте, – он отправился с докладом об их находках к Хосаки, – когда они разодрались между собой, разодрались, как дикие звери, по словам самураев, очень удачное выражение! Будь Мисамото с ними, возможно, ему удалось бы остановить их. Не то что это имеет какое-то значение: один мертвец означает, что забот стало вдвое меньше, да и тому, кто уцелел, без сомнения, недолго осталось. Уголь! Стало быть, у нас огромные запасы угля, говорит Хосаки, а для этих гайдзинов уголь все равно что золото.

Он нарочно переменил тему разговора.

– Спроси Сэрату-сама, почему гайдзины стреляют из ружей и пушек и посылают корабли вверх и вниз вдоль побережья, нарушая покой это Земли Богов? Они готовятся к войне?

Вопрос был встречен молчанием. Настроение в каюте изменилось на противоположное.

– Мой господин говорит, нет готовиться к войне. – Он видел, что гайдзин Андрэ переводил с предельной точностью. – Готовиться к обороне только. Прошу прощения, тайро говорит, все гайдзины должны уйти.

– Почему не уехать на месяц или два, а потом вернуться? – Он расхохотался про себя, увидев ужас, который вызвало на их лицах это предложение.

– Мой господин говорит, Соглашения, подписанные Сёгуном и утвержденные верховным бакуфу тайро Ии и наивысочайшим императором, отводят нам Иокогаму, Канагаву, Кобэ скоро. Соглашения хорошие для Ниппона и гайдзинов. Тайро Андзё, прошу прошения, не прав сердиться.

– Многие даймё так не думают. Тайро Андзё – наш вождь. Вы должны выполнить то, что он приказывает. Это наша земля.

– Мой господин говорит фурансу хотят помогать Ниппону быть великой страной в мире… как здесь тоже.

– Скажи Сэрате-сама, тайро – вождь, всему, что он говорит, д[о]лжно повиноваться, хотя иногда, – осторожно обронил он, – даже тайро может изменить свое решение, если дать ему правильный совет. – Он увидел, что его мысль поняли. – Прошу прощения, мы уже много раз объясняли, что все вопросы в отношении Сацумы могут быть решены только Сандзиро, даймё Сацумы.

– Мой господин говорит, надеется кто-нибудь может дать тайро правильный совет. Дайме Сацумы должен просить прощения, платить что было уговорено на встрече в Эдо, наказать убийцу открыто.

Он кивнул, словно был серьезно этим озабочен. Внезапно он поднялся с места, вызвав еще большее удивление и испуг – не имело смысла долее разговаривать с этой мелочью, которую можно было использовать для других целей, необходимо было найти подходы к вождю анг'ричанин. Это полностью устраивало его. И выдерживая в целом высокомерный и непреклонный вид, он одновременно с этим явил некоторое дружелюбие и согласился, с напускной неохотой, еще на одну встречу.

– Мисамото, скажи им, что мы можем встретиться через десять дней, в Эдо. Им позволяется прибыть в Эдо для тайной встречи.

Когда он уже покидал корабль, гайдзин Андрэ сказал:

– Мой господин желает вам счастливого Нового года.

Он ошеломленно уставился на него и потом узнал, что в мире гайдзинов существует свой собственный календарь, совершенно непохожий на японский и китайский, лунный календарь, который был единственным способом исчислять дни и месяцы с начала времен.

– Первый день нашего года, Сэрата-сама, – объяснил Мисамото, – приходится между шестнадцатым днем Первого месяца и двадцать вторым днем Второго месяца, в зависимости от луны. В этом году, Году Собаки, первый день, с которого начинается наше время праздников, приходится на восемнадцатый день Первого месяца. Это день, когда весь Китай говорит Кунг хей фат чой.

Весь обратный путь до Эдо на галере Ёси размышлял об этих людях. Большей частью он испытывал брезгливое отвращение – гайдзины были как чудовища в человеческом облике, которые спустились сюда со звезд, их мысли и представления лежали по ложную сторону иня и яна.

И все же чтобы мы смогли выжить как страна, Ниппон обязательно должен иметь более крупные корабли, пушки и быть более могущественным, только так можно защититься от этого чужеродного зла. И на это время, подумал он, чувствуя прилив дурноты, Сёгунат должен договориться с ними.

Они никогда не уйдут все до единого, по своей воле. Не эти, так другие придут, чтобы похитить наше наследие, китайцы, или монголы, или волосатые люди с сибирских ледяных островов, которые смотрят на нас, истекая слюной как голодные собаки, из отнятых ими у Китая портов. И всегда вокруг нас будут анг'ричане. Как нам с ними быть?

Это было вчера. Прошлую ночь и сегодняшний рассвет он провел в глубоких раздумьях, почти не прикасаясь к еде, почти без сна, ощущая в добавление ко всему пустоту своей постели и своей жизни – ячейка его сознания, куда он поместил Койко, протекала по всем швам, как и ячейка с Андзё, с Огамой и всеми остальными. Много раз на протяжении своего пути сюда из Киото он задумывался о чистом клинке, чистоте и покое смерти, минута, час и день, выбранные с богоподобным могуществом – ибо выбирая время своей собственной смерти, человек уподобляется богам: из ничего в ничто. Конец скорби, которая, как острая шинковка, перетирает тебя в лепестки боли.

Так легко.

Первый луч солнца проник через ставни, коснувшись его короткого меча. Он лежал рядом с постелью подле его длинного меча, оба на тщательно рассчитанном расстоянии, позволявшем мгновенно схватить их; его ружье тоже лежало там, заряженное, то самое ружье, которому он дал имя Нори. Короткий меч был их родовой реликвией. Изготовленный мастером-кузнецом Масумарой, он некогда принадлежал Сёгуну Торанаге. Ёси видел старые потертые ножны и сквозь них, в своем сознании, совершенство клинка. Он протянул руку и погладил кожу, потом пальцы его перебрались выше, к рукоятке, и остановились на застежке, прикрепленной к ней. Его отец специально заставил своих мастеров по изготовлению мечей сделать ее, прежде чем преподнес этот меч ему, со всей церемонией, в присутствии узкого круга доверенных вассалов. Ёси тогда было пятнадцать, и он убил своего первого противника, потерявшего разум ронина, который появился в окрестностях их родового замка Орлиное Гнездо.

– Это должно напоминать тебе о твоей клятве, сын мой, что ты будешь носить этот клинок с честью, что ты воспользуешься только им, чтобы свершить сеппуку, что ты свершишь сеппуку, только чтобы избежать пленения на поле боя, или если это прикажет тебе Сёгун и Совет старейшин единогласно подтвердит его приказ. Все другие причины недостаточны, пока Сёгунат находится в опасности.

Ужасный приговор, подумал он, и откинулся на подушку, отдавшись на мгновение чувству безопасности, которое испытывал сейчас в этой комнате высоко в своих покоях в замке. Когда-то он знал здесь столько наслаждения. Его взгляд вернулся к короткому мечу. Сегодня потребность воспользоваться им была очень велика. В своем воображении он репетировал этот акт столько раз, что теперь все прошло бы так гладко, стало бы такой милостью и освобождением. Скоро Андзё пришлет своих людей, чтобы арестовать меня, это и послужит мне извинением…

Его острый слух различил звук шагов. Группа воинов шла по коридору: шаг был размеренный и твердый. Руки подхватили оба меча, и он встал в оборонительно-наступательную стойку.

– Государь?

Ёси узнал голос Абэ. Это еще не означало, что все в порядке: Абэ мог стоять там с ножом у горла или Абэ мог быть предателем – после Койко под подозрением был каждый.

– Что такое?

– Человек по имени Инэдзин умоляет принять его.

– Вы обыскали его?

– Очень серьезно.

Ёси воспользовался веревкой, которую давно протянул от тяжелой, укрепленной двери, чтобы можно было отодвигать засов, не двигаясь с места.

За дверью ждали Абэ, Инэдзин и четыре самурая. Он расслабил напряженные мышцы.

– Входи, Инэдзин. – Абэ и четыре его личных телохранителя двинулись было следом. – Это не нужно, но будьте поблизости.

Его главный шпион вошел и закрыл за собой дверь. Он заметил устройство засова, но ничего не сказал по этому поводу и сел на колени в десяти шагах от Ёси.

– Ты нашел Кацумату?

– Он будет в Эдо не позже чем через три дня, государь. Первым местом, где он появится, будет дом Глицинии.

– Это прибежище скорпионов? – Ёси еще не захлопнул ловушку, расставленную для мамы-сан Мэйкин, стремясь узнать подлинные размеры заговора против него, прежде чем отомстить, – месть лучше всего смаковать в спокойном состоянии духа. А он пока еще не успокоился. – Мы смогли бы захватить его живым?

Инэдзин улыбнулся странной улыбкой.

– Я сомневаюсь в этом, но позвольте мне изложить все по-своему, государь. – Он поудобнее расположил ноющее колено. – Сначала о гайдзинах: произошло то, на что мы надеялись и чего добивались с самого начала. Шпион из числа гайдзинов предложил их военные планы за деньги.

Внимание Ёси обострилось до предела.

– Не подложные?

– Не знаю, господин, но мне шепнули, что они содержат передвижения войск и кораблей. Цена была скромной, но и в этом случае чиновник бакуфу не стал покупать сразу, а начал торговаться, и продавец испугался. Имея Андзё во главе… – Сухой потрескавшийся рот искривился от отвращения при этом имени. – Он бака, недостоин! Если голова сгнила, что уж говорить о теле.

– Я согласен. Глупо.

Инэдзин кивнул.

– Они опять забыли Сунь-цзы, государь: «Остаться в неведении относительно состояния противника, пожалев расстаться с несколькими сотнями унций серебра, является верхом нечеловеческого отношения». По счастью, осведомитель шепнул об этом мне. – Инэдзин извлек из рукава свиток и положил его на стол. Ёси вздохнул, довольный.

– Со ка!

– С помощью моего осведомителя я приобрел его для вас, в подарок, государь. Также с великим риском для моего осведомителя я подменил его фальшивым свитком, который бакуфу в итоге купят по низкой цене.

Ёси не коснулся списка, лишь глядел на него с нетерпением.

– Пожалуйста, позволь мне возместить твои расходы, – сказал он. Инэдзин скрыл огромное облегчение, ибо ему пришлось заложить их гостиницу у Гъёкоямы, чтобы получить требуемую сумму. – Повидайтесь сегодня же с моим казначеем. Можно ли доверять этим сведениям?

Инэдзин пожал плечами. Оба помнили еще одно наставление Сунь-цзы: «Внутренний шпион самый опасный, тот, который продает секреты за деньги. Нужен человек гениальный, чтобы проникнуть в его сердце».

– Мой осведомитель клянется, что сведениям можно верить, как и самому шпиону.

– И здесь говорится?

– План гайдзинов пугающе прост. В день выступления, на одиннадцатый день после того, как будет вручен их ультиматум – если его требования останутся невыполненными, – весь их флот выдвигается к Эдо. В первый день нападению подвергнутся места, наиболее удаленные от берега, предел дальности для их самых тяжелых орудий, с целью превратить в пыль все мосты и дороги, ведущие из Эдо – они все четко обозначены; без сомнения, дополнительными сведениями их снабжает изменник Хирага. В ту же ночь, при свете пожаров, которые вспыхнут в городе от их ядер, они намерены обстрелять замок. На следующий день уничтожаются прибрежные районы. На третий день они высадят на берег тысячу солдат с ружьями и двинутся к воротам замка. Там они установят осадные мортиры и разрушат ворота, мосты и такую часть замка, какую только смогут. На пятый день они отступят и уплывут.

– В Иокогаму?

– Нет, государь. В плане говорится, что они пересадят всех гайдзинов на корабли за день до дня сражения и вернутся в Гонконг до весны. Затем приплывут назад с большими силами. Стоимость военных действий – как это было во время их китайских войн и вообще является их традицией – будет удвоена и затребована в качестве возмещения у Сёгуната и императора, так же как полный доступ ко всему Ниппону, включая Киото, и отдачу им в вечное владение одного из островов, для прекращения военных действий.

Ёси почувствовал холод, пробежавший по спине. Если эти дикари смогли покорить Китай, Матерь всего Мира, рано или поздно они покорят и нас, даже нас. Полный доступ?

– Этот ультиматум? Какую еще наглость они себе позволили?

– В свитке этого нет, государь, но шпион обещал подробности, вместе с датой дня сражения и любыми изменениями.

– Какова ни будет цена, купите их – оказавшись подлинными, они могут решить исход всего этого.

– Возможно, государь. Часть сведений посвящена контрмерам гайдзинов. Против наших кораблей с горючей смесью.

– Но Андзё сказал мне, что о кораблях никто не знает!

– Для них это не секрет. Бакуфу – это рисовое решето для всех, кто имеет интерес, а также кто продажен, государь.

– Имена, Инэдзин, и я насажу их головы на пики.

– Начните сегодня, государь. Начните с самого верха.

– Это государственная измена.

– Но такова правда, государь. Вам нравится правда, а не ложь, в отличие от любого другого вождя, какого я знал. – Инэдзин поерзал, боль была невыносимой. – Вопрос с этим шпионом очень запутан, государь. Это Мэйкин рассказала мне о нем… – Ёси издал короткий сдавленный рык. – Да, я согласен. Но именно Мэйкин сообщила мне, Мэйкин, которая отвела посредника от бакуфу ко мне, Мэйкин, которая подменит свитки, а это крайне опасно, ибо она должна поручиться за их подлинность, Мэйкин, которая отчаянно пытается доказать свою преданность вам.

– Преданность? Когда ее дом является тайным убежищем для сиси, местом встречи для Кацуматы, ложем, на котором обучают предательниц?

– Мэйкин клянется, что эта дама никогда не участвовала в заговоре против вас, никогда. Как и она сама.

– Что еще она может сказать – та служанка была, да?

– Может быть, она говорит правду, может быть, нет, но, может быть, из-за своего горя она видит теперь, как ошибалась в прошлом, государь. Шпион, перешедший на вашу сторону, может оказаться крайне ценным.

– Голова Кацуматы убедила бы меня больше. Если он будет схвачен живым, то еще больше.

Инэдзин рассмеялся, подался вперед и понизил голос.

– Я предложил, чтобы она быстро сообщила вам подробности об изменнике Хираге, прежде чем вы потребуете его голову.

– И ее.

– Женская голова на пике – некрасивое зрелище, государь, старая она или молодая. Это древняя истина. Лучше оставить ее у нее на плечах и воспользоваться тем ядом, мудростью, хитростью или просто гнусностью, которыми обладает любая подобная женщина, себе на пользу.

– Как?

– Сначала вы получите Кацумату. Хирага – более сложная проблема. Она говорит, что он в тесной дружбе с важным анге'рийским чиновником, приближенным к верховному анге'ричанину, по имени Тайра.

Ёси нахмурился. Еще один знак? Тайра было другим славным именем в Японии, древний род правителей, связанный кровными узами с ветвью Ёси Сэраты.

– И что же?

– Этот Тайра – чиновник, учится на переводчика. Он уже очень хорошо говорит по-японски – должно быть, у анг'ричан есть школа наподобие той, которую вы предложили и открытие которой бакуфу «рассматривают».

– Рассматривают, а? Тайра? Это не тот безобразный молодой человек, высокий, с голубыми глазами, огромным носом и длинными волосами, похожими на рисовую солому?

– Да, да, это, должно быть, он.

– Я помню его по встрече со старейшинами. Продолжай.

– Мэйкин слышала, что его владение нашим языком становится лучше день ото дня, в этом ему помогает некая шлюха по имени Фудзико, но еще больше этот Хирага, который постриг волосы на манер гайдзинов и носит их одежду. – Старик умолк на секунду: он обожал делиться секретами. – Похоже, что этот Хирага доводится внуком важному сёе из Тёсю, которому было позволено купить титул госи для своих сыновей; один из них, как раз отец Хираги, теперь хиразамурай. Хирага был выбран для обучения в тайной школе Тёсю, где, будучи исключительно одаренным студентом, он выучил анге'рийский. – Инэдзин подавил улыбку, глядя на лицо Ёси.

– Значит, наш шпион не гайдзин, а этот Хирага?

– Нет, государь, но Хирага мог бы стать серьезным дополнительным источником информации. Если бы ее можно было выкачать из него.

– Сиси, который помогает нам? – фыркнул Ёси, желчно усмехнувшись. – Невозможно.

– Ваша встреча вчера, на борту корабля фурансу. Она была выгодной, государь?

– Она была интересной. – Невозможно сохранить в тайне такие вылазки. Он был рад, что Инэдзина так хорошо и быстро информируют. Абэ и полдюжины его людей присутствовали на встрече. У кого из них развязался язык во хмелю? Впрочем, это не имело значения. Этого следовало ожидать. Он не сказал ничего, что могло бы поставить его под удар.

– Абэ! – громко позвал он.

– Государь?

– Пришли прислужницу с чаем и саке. – Он не проронил ни слова, пока все это не было подано и Инэдзин с благодарностью не принял чашку, просеивая в уме услышанное, сортируя сведения и формулируя новые вопросы и ответы. – Что ты предлагаешь?

– Не мне предлагать то, что вы, без сомнения, уже решили, государь. Но мне пришло в голову, что когда и если главный анг'ричанин пришлет свой ультиматум, вы один будете идеальным посредником на переговорах – вы один, государь.

– А! А затем?

– Помимо прочего вы могли бы попросить о встрече с этим Хирагой. Вы смогли бы оценить его, возможно, уговорить его принять вашу сторону. Обратить себе на пользу. Я думаю, время для этого оказалось бы самым подходящим.

– Это могло бы сработать, Инэдзин, – сказал он, уже отказавшись от этого ради гораздо лучшей мысли, той, которая отвечала плану, выработанному вместе с Огамой в Киото, и его собственной потребности приступить к своему великому замыслу. – Или этого Хирагу можно было бы примерно наказать в назидание другим. Схватите Кацумату, он голова этой змеи под названием сиси. Если Мэйкин окажется тем средством, которое позволит захватить его живым, тем лучше, намного лучше для нее.

В нескольких милях от них на дороге Токайдо в придорожной станции Ходогайя Кацумата наблюдал за толпами путников из окна чайного домика.

– Терпение, Такэда, – говорил он. – Хирага должен появиться не раньше середины утра. Терпение.

– Я ненавижу это место, – сказал Такэда. Деревня стояла на открытой местности, где почти негде было спрятаться. Отсюда до Поселения Иокогамы было едва три мили. Они находились в чайном домике Первой Луны, том самом, где Кацумата и даймё Сандзиро остановились после того, как Ори и Сёрин напали на гайдзинов на Токайдо. – А если он не придет? – Юноша раздраженно поскреб голову: ни голову, ни подбородок он не брил с самого побега из Киото, и теперь их покрывала колючая щетина.

– Он придет. Если не сегодня, то завтра. Я должен увидеться с ним.

Они скрывались здесь уже неделю. Путь из Киото был трудным, часто бывало так, что им едва удавалось спастись.

– Сэнсэй, мне не нравится это место, не нравится, что мы изменили план. Нам следовало бы быть в Эдо, если мы намерены продолжать борьбу, или, возможно, нам следует повернуть назад и отправиться домой.

– Если хочешь идти дальше, иди. Если хочешь вернуться в Тёсю, иди, – ответил Кацумата. – В следующий раз, когда ты откроешь рот, чтобы пожаловаться, я прикажу тебе уйти!

Такэда немедленно извинился, добавив:

– Это все потому, что мы потеряли так много людей в Киото, мы даже не знаем, что сталось с сиси здесь, в Эдо. Я прошу прощения, да, но я все время думаю, что нам нужно было вернуться домой, как это сделали те, кто выжил, я – в Тёсю, вы – в Сацуму, чтобы соединиться позже.

– Ходогайя – идеальное место для нас, и эта гостиница безопасна. – Предупрежденный, что Ёси назначил высокую награду за его голову, Кацумата решил проявить осторожность и остановиться здесь. – Завтра или на следующий день мы двинемся дальше, – сказал он, радуясь, что этот юноша с ним: его ценность как щита, прикрывающего его спину, была велика. – Сначала – Хирага.

Вступить с ним в контакт было трудно и опасно. Очень немного людей в округе имели пропуск через заставы Иокогамы или в Ёсивару гайдзинов. Постоянно выдавались новые документы, менялись пароли. Патрули сыскного ведомства бродили повсюду. Засадные отряды самураев пчелиным роем облепили Иокогаму, почти отрезав ее от остальной страны.

Затем три дня назад Кацумата нашел прислужницу, чья сестра была повивальщицей и время от времени ходила в Ёсивару. За золотой обан эта женщина согласилась передать записку маме-сан дома Трех Карпов.

– Такэда, оставайся здесь и продолжай наблюдать. Жди терпеливо.

Кацумата спустился в сад и вышел через большие ворота на Токайдо, запруженную утренними путниками, паланкинами, носильщиками, предсказателями судьбы, писцами, самураями, кое-где можно было видеть лошадей, которые перевозили женщин или всадников-самураев. Утро было холодным, и все были в теплых куртках и теплых головных шарфах или шляпах. Несколько самураев окинули Кацумату взглядом, но не грубым. Его походка, грязная щетина на макушке и на щеках, длинный меч в ножнах за спиной, второй – заткнутый за пояс, служили громким предупреждением для всех не в меру любопытных. Нет сомнения, что это был какой-то ронин и его следовало избегать.

На окраине деревни, по эту сторону отлично охранявшейся заставы, где открывался хороший обзор на море и Иокогаму, он опустился на скамейку в придорожной закусочной.

– Чай, заварите свежий и смотрите, чтобы был горячий.

Перепуганный владелец закусочной бросился выполнять заказ.

В Поселении группа торговцев верхом на лошадях простучала копытами по мосту, вежливо приподняла шляпы или приветствовала стеками стражей у Северных ворот, получив в ответ небрежные поклоны. Другие торговцы, клерки, солдаты, моряки, сброд из Пьяного Города шли пешком, все вышли на праздничную утреннюю прогулку. Сегодня был Новый год. Днем должны были состояться скачки, а затем, позже, футбольный матч между армией и флотом. День выдался холодным, хотя и ясным, ветер был небольшой, но достаточный, чтобы заносить с собой запах зимы, гниющих водорослей и человеческих испражнений дальше в глубь острова.

Одним из всадников был Джейми Макфэй. Рядом с ним ехал Хирага в хорошо сшитом костюме для верховой езды, шарф скрывал б[о]льшую часть его лица, шляпа была надвинута на самые глаза. Ни Тайрер, ни сэр Уильям не давали разрешения на эту вылазку, они даже не знали о ней – подарок Джейми в обмен на то, что Хирага переводил для него в разговоре с сёей, а также за предоставленную ему деловую информацию.

Вчера Хирага сказал:

– Я отвечать еще вопросы, пока ехать, Дзами-сама. Нузна походить, ходить в Ходогайя, встречать роственик. Паза'руста?

– Отчего же нет, Накама, старина? – Макфэй не был в деревне уже много месяцев, хотя она и находилась в оговоренной зоне Поселения, и был рад предлогу отправиться туда. Очень немногие торговцы рисковали отъезжать так далеко без военного сопровождения: убийство Кентербери и злая судьба Малкольма Струана никогда надолго не покидали их мыслей.

Сегодня Макфэй был в хорошем настроении. Извещение от его банкиров в Эдинбурге, прибывшее с последней почтой, приятно удивило его: дела его обстояли лучше, чем он думал, средств было больше чем достаточно, чтобы начать свое дело, пусть и не на широкую ногу. «Благородный Дом» был в хороших руках, и он был рад этому. Новый директор японского филиала торгового дома Струана, Альберт Мак-Струан, прибыл из Шанхая. Он встречался с ним три года назад в Гонконге, когда Мак-Струан только начал работать в компании. Шесть месяцев обучения в Гонконге у Кулума Струана, потом – в Шанхай, где он быстро вырос до заместителя директора.

– Добро пожаловать в Иокогаму, – приветствовал его Джейми, не кривя душой. Мак-Струан нравился ему, хотя он мало что знал о нем, кроме того, что тот хорошо знал свое дело и его ветвь клана была смуглыми горцами – в его жилах текла кровь одного из тысяч испанцев, уцелевших после того, как их корабли, часть Великой армады, потерпели крушение у берегов Шотландии и Ирландии; они остались в живых, но уже никогда не вернулись домой.

Здесь его приняли бы за евразийца, хотя никто не оспаривал его происхождения. Носился шепоток, что он был еще одним из тайных, незаконнорожденных детей Дирка Струана, которого Дирк тайно отослал домой в Шотландию вместе с его сводным братом, Фредериком Мак-Струаном, незадолго до своей смерти; обоим было назначено очень щедрое содержание.

– Ужасно сожалею, что встречаюсь с вами при таких гнусных обстоятельствах, старина. – Выговор у Мак-Струана был аристократический, Итон и Оксфордский университет, с едва уловимым шотландским акцентом. Ему было двадцать шесть лет, коренастый человек с темными волосами, золотистой кожей, высокими скулами, темными, чуть раскосыми глазами. Джейми никогда не спрашивал его о легенде, связанной с его происхождением, а сам Мак-Струан не говорил на эту тему. Когда Джейми впервые прибыл в Гонконг, почти двадцать лет назад, Кулум Струан, тогдашний тайпэн, ясно дал ему понять, что здесь вопросов не задают, особенно о семействе Струанов: «У нас слишком много секретов, слишком много темных дел, о которых нужно забыть, быть может».

«Все в порядке, и не переживайте за меня, мистер Мак-Струан, – ответил тогда Джейми. – Я готов к чему-нибудь новому». И хотя сейчас он официально уже не работал на «Благородный Дом», он по-прежнему помогал ему, подробно рассказывая о нынешнем состоянии проектов и сделок, представляя его, вместе с Варгашем, их японским поставщикам. Бухгалтерские книги были в полном порядке, угольное предприятие с Джонни Корнишмэном было запущено успешно и обещало стать крайне прибыльным: качество угля было первоклассным и они уже пошли дальше, договорившись об отгрузке одной баржи в неделю в течение трех месяцев, оговоренных в качестве испытательного срока.

Мак-Струан щедро выделил ему двадцать процентов прибыли за первый год и дал разрешение после этого самостоятельно вести дела с Корнишмэном: «…если этот маленький пройдоха еще будет жив к тому времени», – сказал он со смешком.

Благодаря Хираге, тайные договоренности Джейми с сёей дали плоды, и в принципе первая компания была образована: ИАК Трэйдинг – Ити Акционерный Компени – жена сеи посчитала разумным не использовать в названии компании их собственное имя. Пакет был разбит на сто акций: сёя имел сорок, Макфэй – сорок, жена Рёси – пятнадцать и Накама-Хирага – пять.

На прошлой неделе он зарегистрировал свой собственный торговый дом, завтра он будет открыт для бизнеса во временных помещениях, снятых в том же здании, где помещался «Гардиан» Неттлсмита. Вот уже целую неделю старший сын Рёси, застенчивый, нервный юноша девятнадцати лет, ежедневно приходил на работу к семи утра и уходил в девять вечера; он должен был научиться всему. Особенно говорить по-английски. В довершение ко всему, с последней почтой прибыло, неожиданно для него, выходное пособие за три месяца с вежливым посланием от Тесс Струан, благодарившей его за его услуги. Три месяца за девятнадцать лет совсем не так уж плохо, подумал он с угрюмой усмешкой.

Из Гонконга пока ни слова, слишком рано, хотя «Гарцующее Облако» должно было добраться туда уже десять дней назад, если не больше; Хоуг – примерно неделю. Первые известия придут дня через четыре-пять, не раньше; говорят в южных китайских морях свирепствует страшный шторм, он может отодвинуть их прибытие еще дальше. Бестолку пытаться заранее предсказать сроки и погоду.

В один прекрасный день у нас появится телеграфная связь с Гонконгом, а когда-нибудь, быть может, провод протянется до самого Лондона. Бог мой, каким фантастическим подарком для каждого стала бы возможность передавать послание в Гонконг и получать ответ через несколько дней, а в Лондон и обратно через… сколько?.. ну, скажем, от двенадцати до шестнадцати дней – это вместо четырех месяцев! Мне им уже не пользоваться, но готов поспорить, что лет через десять-пятнадцать телеграф до Гонконга протянут. Ура Накаме и моему новому партнеру Рёси, ура моей новой компании «Макфэй Трейдинг». И ура Анжелике.

Несмотря на глубокий траур, на Рождество она согласилась принять участие в званом обеде, который он давал в честь Альберта Мак-Струана и на котором присутствовал сэр Уильям, Сэратар, Андре и большинство посланников. Обед прошел с тихим успехом. Хотя в Анжелике не осталось и следа былой веселости и она так мало походила на прежнюю себя, она была любезна и мила, и все отметили, насколько еще более прекрасной она стала, обретя эту новую зрелость. Сегодня должен был состояться большой прием во французской миссии, на который они получили приглашения. Андре будет играть на рояле. Сомнительно, чтобы она стала танцевать, – ставки делались десять к одному, что не станет. По поводу того, понесла она от Малкольма или нет, ставки по-прежнему шли один к одному. О Гонконге никто не упоминал. Со времени их морского приключения и того успешного трюка в кабинете сэра Уильяма, который положил конец их пытке, они стали близкими друзьями и ужинали вместе в большинство из вечеров.

Ура этому Новому году, который будет чудесным!

Несмотря на все его прекрасное расположение духа, по телу пробежал холодок. Ситуация в бизнесе оставалась чреватой всякими неприятностями: вокруг Шанхая опять назревала гражданская война, в Макао – чума, гражданская война в Америке ужасна, голод в Ирландии, слухи о голоде здесь, бунты на Британских островах из-за безработицы и заработной платы на фабриках. Потом оставалась еще Тесс Струан.

Черт, я пообещал себе не думать о ней, начиная с 1 января 1863 года! Как о Морин…

Чтобы избавиться от щемящего чувства тревоги, он пришпорил лошадь. Хирага тотчас же последовал его примеру; они оба были хорошими наездниками. Для Хираги это была первая верховая поездка за долгое время, первая возможность передвигаться более-менее свободно за пределами Поселения. Он догнал Джейми, потом вырвался вперед. Вскоре они уже скакали радостным галопом. И так же скоро остались одни: их спутники повернули к ипподрому. Они перешли на мелкую рысь, наслаждаясь славным деньком.

Впереди они могли видеть извивающуюся Токайдо, пересеченную то тут, то там разлившимися речушками и бродами, по обе стороны которых ждали носильщики, чтобы перенести или перевезти на другой берег людей и сложенные у воды товары. К югу лежала Ходогайя. Ее заставы были открыты. В добрые старые дни до убийств на Токайдо, весной и осенью торговцы посещали деревню, чтобы выпить саке и пива, брали с собой еду в корзинах и устраивали пикники, смеялись и заигрывали со стайками прислужниц, которые старались затащить их в свои закусочные и рестораны. В многочисленных борделях здесь они не были желанными гостями.

– Эй, Накама, где ты встречаешься со своим родственником? – спросил Джейми, натягивая поводья у края деревни, неподалеку от заставы, остро чувствуя на себе враждебные взгляды путников. Но не переживая особенно. Он был вооружен, все могли видеть его револьвер в кобуре, висевшей на плече – Хирага был без оружия, так он думал.

– Я искать его. Лучче я ходить один на другой сторона застава, Дзами-сама, – ответил Хирага. Он был вне себя от радости, получив послание Кацуматы, и в то же время сердце его переполняли сомнения: для него было очень рискованно оказаться там, где сэр Уильям и Тайрер уже не смогут защитить его. Но он должен был узнать о Сумомо и об остальных, выяснить, что же действительно произошло в Киото и каков был новый план сиси. Каждый день сёя только качал головой:

– Прошу прощения, Отами-сама, у меня пока нет никаких известий о Кацумате или Такеде… и об этой девушке Сумомо, или о Койко. Князь Ёси остается в замке Эдо. Как только я узнаю что-нибудь новое, я в тот же миг…

По-прежнему основательно закутанный в шарф, Хирага жестом попросил Джейми поехать вперед.

– Паза'руста, потом я находить харосый место для вас здать.

Стражники у заставы с подозрением посмотрели на них, слегка поклонившись и приняв в ответ их приветствия. Хирага поморщился, увидев на стене караульного помещения собственный портрет. Джейми не заметил его, и Хирага вообще сомневался, что он, или кто-то другой, узнал бы его с его новой европейской прической и усами.

Хирага остановился у первой же гостиницы. Изъясняясь на плохом японском и подражая грубым манерам торговцев, Хирага нашел столик в саду и заказал чай, саке и пиво, несколько японских блюд и приказал прислужнице позаботиться, чтобы их не беспокоили, пообещав ей хорошие чаевые. Прислужница выслушала его, глядя в пол, но Хирага был уверен, что она видела его глаза и знала, что он японец.

– Дзами-сама, я назад через немного минут, – сказал он.

– Не пропадай надолго, старина.

– Да, Дзами-сама.

Хирага неторопливой походкой вышел на дорогу, направляясь к дальней заставе. Общая враждебность и дурные манеры бесили его, несколько воинственно настроенных самураев и кое-кто из путников заставили его сойти на обочину, чтобы дать им пройти. В то же время он с удовольствием отмечал про себя, что все принимают его за гайдзина, а его пристальное разглядывание всех подряд закусочных, чайных и ресторанчиков – за грубое любопытство гайдзинов. Зашифрованное послание Кацуматы гласило: «Приходи в Ходогайю, утром, в любой из трех следующих дней. Я найду тебя».

Чувствуя себя белой вороной, как оно и было на самом деле, он шагал мимо слонявшихся без дела, сидевших на скамьях или за столами или сгорбившихся над жаровнями людей, которые со злобной наглостью пялились на него. Тут он услышал тихий условный свист. Он был слишком хорошо обучен, чтобы обернуться или как-то иначе показать, что слышал его. С притворной усталостью он опустился на скамью подальше от улицы в ближайшем ресторанчике и заказал пиво. Прислужница быстро принесла его. Сидевшие поблизости крестьяне ниже опустили головы и, чавкая над чашками с утренней рисовой кашей и горячим саке, потихоньку отодвинулись подальше от него, словно он был зачумленный.

– Пока не оборачивайся, – услышал он тихий голос Кацуматы. – Я не узнал тебя, твой новый наряд безупречен.

– Ваш, должно быть, тоже, – ответил он так же тихо, едва шевеля губами. – Дважды я осмотрел это место очень внимательно.

Низкий, знакомый смешок, которым он всегда восхищался.

– Урони что-нибудь, а когда будешь поднимать, оглянись ненадолго.

Хирага подчинился и, после того как, на один короткий миг, он увидел единственного человека поблизости – дикого на вид, бородатого, желчного ронина с грязной щеткой волос на голове, испепелявшего его гневным взглядом, – опять повернулся к нему спиной.

– Ииии, сэнсэй!

– Забудь о сэнсэях. Времени мало, Ходогайя кишит блюстителями закона из сыскного ведомства и шпионами. Где мы можем безопасно встретиться?

– Наша Йосивара… Дом Трех Карпов.

– Я буду там через два-три дня… жизненно необходимо спровоцировать столкновение с гайдзинами, быстро. Подумай над этим.

– Какого рода столкновение?

– Серьезное.

– Очень хорошо, – сказал Хирага. – Я испытал облегчение, получив от вас известие… мы и не знали, что вы направлялись сюда. Ходят невообразимые слухи о резне в Киото… Акимото здесь со мной, но мы предоставлены сами себе, и мы потеряли много сиси во время наших нападений в Эдо. Мне столько нужно рассказать вам об Эдо и о гайдзинах. Быстро, что произошло в Киото? Сумомо, как она?

– Киото кончилось плохо. Перед тем как уйти, я пристроил Сумомо к Койко, которая возвращалась сюда вместе с Ёси, чтобы следить за ним и выяснить, кто предает нас – это должен быть кто-то из наших, – возможность была слишком хорошей, чтобы упускать ее, и для Сумомо это был безопасный способ выбраться из Киото, – сказал Кацумата, постоянно рыская вкруг себя взглядом; все остальные, завтракавшие в этом ресторанчике, избегали смотреть в его сторону, хотя и сидели довольно далеко. – Мы провели два нападения на Ёси, оба окончились неудачей, кто-то выдал наше убежище, и Огама и Ёси, действуя заодно, устроили там засаду. Мы…

– Ииии, – протянул Хирага, глубоко озабоченный. – Они стали союзниками?

– На время. Мы потеряли много командиров и людей, подробности я расскажу позже, но мы, Сумомо, Такэда и я и еще несколько человек с боем выбрались из западни. Я рад видеть тебя, Хирага. Теперь уходи.

– Погодите. Сумомо. Я приказал ей возвращаться в Тёсю.

– Она доставила мне ценную информацию об обстановке здесь и о Сёрине и Ори. Я предложил ей идти дальше, в Тёсю, но она захотела остаться, думая, что может помочь тебе. Как Ори?

– Мертв. – Он услышал, как Кацумата пробормотал проклятие: Ори был его любимым учеником. – Гайдзины застрелили его, когда он пытался проникнуть в один из их домов, – торопливо проговорил Хирага, чувствуя, как тревога поднимается в сердце, – до нас дошли слухи, что в Хамамацу на Ёси снова напали сиси, что Койко была убита в схватке, и один из сиси тоже. Кто он?

– Не он, она. Мне очень жаль, это была Сумомо. – Краска отхлынула от лица Хираги. – Койко предала ее, эта шлюха донесла на нее Ёси и тем самым предала сонно-дзёи и всех нас. Но она умерла с сюрикеном Сумомо в груди.

– Как умерла Сумомо?

– Как сиси, она будет жить в памяти людей вечно. Она сражалась с Ёси, сюрикенами и длинным мечом, и едва не убила его. Таково было ее задание, если ее предадут.

Значит, Сумомо имела задание, подумал Хирага, внезапно прозрев, весь он сейчас представлял собой один огненный вулкан – ты ждал, что ее предадут и все равно послал ее в это логово. Горло сжала невидимая рука. Он заставил себя задать главный вопрос:

– Как ее похоронили? Было ли погребение почетным? – Если Торанага Ёси не почтил ее после того, как она так храбро сражалась и умерла, то тогда он будет охотиться за ним, забыв обо всем остальном, до тех пор, пока один из них не умрет. Хирага возглавлял сиси Тёсю, самый сильный отряд из всех. Сумомо, хотя и была родом из Сацумы, принесла клятву на верное служение ему и Тёсю. – Пожалуйста, я должен знать, было ли оно почетным?

По-прежнему никакого ответа. Он бросил взгляд назад. Кацумата исчез. Его шок был открытым. Другие посетители молча уставились на него. Сбоку стояла группа самураев, наблюдая за ним. Волосы зашевелились у него на затылке. Он швырнул на стол несколько монет и, держа руку на «дерринджере» под сюртуком, вышел тем же путем, что и вошел.

В тот полдень весь замок Эдо был охвачен мрачными предчувствиями. Ёси спешил вслед за китайским доктором по коридору, его сопровождали Абэ и четыре телохранителя-самурая. Доктор, высокий и очень худой, был в длинном халате, его седые волосы были заплетены в косичку. Они поднялись на несколько ступеней, прошли по другому коридору и здесь доктор остановился. Путь им преградили враждебно настроенные стражи, державшие руки на рукоятях мечей и не сводившие глаз с Ёси и его людей.

– Прошу прощения, князь Ёси, – заговорил офицер, – у нас приказ тайро никого не пропускать.

– А мой приказ, – возразил доктор, которому страх придал ложной смелости, – был привести с собой князя Ёси.

– Князь Ёси, вы можете пройти, – угрюмо кивнул офицер. – Прошу прощения, ваши люди останутся здесь.

Хотя они многократно уступали противнику числом, Абэ и его воины схватились за мечи.

– Остановитесь, – спокойно приказал Ёси. – Подожди здесь, Абэ.

Абэ мутило от тревоги, адреналин огромными порциями выбрасывался в кровь. С ужасом он вспомнил о слухах, бродивших по замку, что его господина должны скоро арестовать, слухах, над которыми Ёси презрительно смеялся.

– Пожалуйста, извините меня, государь, но это может оказаться ловушкой. – Стоявший напротив самурай словно окаменел: услышав такое оскорбление.

– Если это так, я разрешаю тебе убить всех этих людей, – со смешком сказал Ёси. Больше никто не засмеялся. Он сделал знак доктору идти вперед, решив про себя, что, если его попытаются разоружить, он и его люди всегда смогут принять неравный бой и умереть здесь.

Ему дали пройти без единого слова. Доктор открыл дальнюю дверь и с поклоном пропустил его в покои. Рука Ёси не касалась рукояти меча, но он был готов встретить убийцу, притаившегося за дверью. Там никого не оказалось. Лишь четыре стража вокруг футонов, постеленных в большой комнате. На футонах, скорчившись от боли, лежал Андзё.

– Итак, опекун наследника, – произнес он голосом слабым от боли, хотя и отравленным сарказмом, – у вас есть информация?

– Для ваших ушей.

– Подождите снаружи, доктор, пока я не позову вас.

Доктор поклонился и вышел, радуясь этому приказу. Этот больной был безнадежен, он презирал его, и, поскольку он медленно умирал – жить ему осталось несколько недель или месяцев, – никакой платы за труд он не получит. Таков был обычай в Китае: нет исцеления – нет и платы, обычай этот соблюдался и здесь тоже.

Стражники даже не шевельнулись. Ничто не могло заставить их уйти. Все четверо были знаменитыми воинами и были абсолютно преданы своему повелителю. Ёси почувствовал, как его уверенность начинает таять. Он сел на колени и вежливо поклонился. Сегодня утром, после того как Инэдзин ушел, он послал Андзё записку с просьбой о безотлагательной встрече для передачи ему важных сведений.

– Итак, Ёси-доно?

– Вчера я отправился на один из военных кораблей гайдзинов и…

– Мне это известно, или вы думаете, я дурак и не знаю, что у вас на уме? Вы сказали, лечебная информация.

– Доктор гайдзинов в Канагаве. Фурансу говорили, что он добивался чудесных излечений, с вашего позволения, я распоряжусь, чтобы его привели сюда.

– Вы мне для этого не нужны. – Страдая от боли, Андзё приподнялся на локте. – С чего вдруг такая заботливость, когда вы желаете мой смерти?

– Не смерти, доброго здравия, тайро-доно. Очень важно, чтобы вы были живы и здоровы. – Ёси держал себя в тугой узде, ненавидя этого человека и эту комнату, где пахло смертью, жидкими испражнениями и рвотой – и в то же время страшась того, что просчитался: этот визит легко мог стать смертельной ловушкой для него, вздумай больной старик отдать такое приказание. – Зачем страдать, когда можно излечиться? Также я хотел сообщить вам, что мне стал известен военный план гайдзинов, не на корабле, а сегодня рано утром.

– Что за план, а? Как он попал к вам в руки?

– Это не имеет значения. Главное, что я его знаю, и поэтому вы теперь тоже его знаете. – Он изложил ему суть плана, ничего не исказив и промолчав лишь о десяти днях, которые милостиво давались им после вручения ультиматума.

– Тогда мы должны уехать! – В голосе послышались пронзительные истерические нотки. Телохранители нервно шевельнулись. – Родзю должны немедленно и тайно покинуть Эдо, мы остановимся… в Ходогайе. Когда мы будем в безопасности, мы ночью подожжем их Поселение и переловим их всех в их постелях. Подлые псы! Они заслуживают того, чтобы умереть без чести, мы передавим их как крыс. Мы выжжем Поселение дотла, убьем всех, кто сумеет выбраться из огня, и вернемся сюда, когда их флот уберется восвояси. К весне мы будем готовы. Мы сожжем Иокогаму завтра. – Глаза Андзё горели, струйка слюны сбежала по подбородку. – Вам предоставляется честь лично возглавить нападение. Подготовьте все, поведите войска в наступление завтра или на следующий день.

Ёси немедленно склонился в благодарном поклоне.

– Я принимаю эту честь с радостью, и пока я занимаюсь подготовкой этого нападения, я держусь того мнения, что ваше здоровье – прежде всего. Приведите сюда доктора гайдзинов, наши бесполезны, а фурансу поклялись, что этот человек – чудодейственный целитель. Зачем страдать от боли, когда в этом нет нужды? Доктор гайдзинов вылечит вас, – твердо заключил он. – Несколько лишних дней не повлияют на вашу мудрую наступательную стратегию. – До тех пор, пока вы не поправитесь, чтобы принять на себя командование, мы должны держать гайдзинов в недоумении. Я могу добиться этого, подготавливая нападение.

– Каким образом?

– Я дам заманить себя в их ловушку.

– Что? – Легкое движение, которое Андзё сделал, чтобы лучше видеть лицо Ёси, заставило его закусить губу, чтобы не закричать от боли.

– Я рискну отдать себя в их полную власть и встречусь с ними, имея при себе только одного из двух телохранителей. На корабле я выяснил, что сейчас они готовы броситься на нас, они охвачены безумием. Мы должны предотвратить это любой ценой, тайро. Они сейчас опасны, как стая голодных акул. – Это было сказано со всей искренностью, на какую он был только способен. На самом деле он верил в обратное: гайдзины готовы к переговорам, готовы пойти на уступки, они никогда по-настоящему не желают войны, если только их не загоняют слишком далеко… например, устраивая глупые нападения на них.

– Я сам пойду на этот риск, – сказал он, дергая за наживку и притворяясь испуганным. – Если меня возьмут заложником, это заставит всех даймё поспешить на поддержку к вам. Если же они не встанут под ваши знамена, не беда, в любом случае вы забудете о том, что я их заложник и нападете на них – все это, разумеется, с вашего дозволения, тайро.

Молчание стало тяжелым. Новый приступ боли. Потом Андзё кивнул в знак согласия и махнул рукой, отпуская его.

– Привести доктора гайдзинов немедленно, подготовить нападение немедленно.

Ёси склонился в смиренном поклоне и огромным усилием воли подавил в себе желание закричать от радости.

52

Канагава

Пятница, 2 января

Когда Ёси подъехал к воротам миссии в Канагаве во главе небольшой процессии, Сеттри Паллидар, командовавший почетным караулом, проревел: «На караууул!» – и поднял саблю, отдавая честь. Солдаты сдернули ружья с плеч, взяли их на караул и замерли неподвижно: тридцать гвардейцев, тридцать шотландских горцев в килтах, его рота драгун на конях, столь же великолепные, как все остальные.

Ёси приветствовал их, подняв хлыст, и поглубже спрятал тревогу, которую испытывал при виде такого количества вражеских солдат с таким количеством безукоризненно начищенных ружей. Еще никогда в жизни он не был так беззащитен. Только Абэ и два телохранителя, тоже верхом на лошадях, сопровождали его. Следом за ними семенил мальчик-слуга и дюжина покрытых потом, перепуганных носильщиков, которые несли тяжелые тюки на длинных шестах, концы которых лежали у них на плечах. Его остальные телохранители остались у заставы.

Он был одет во все черное: бамбуковые доспехи, легкий шлем, куртка с широкими плечами, два меча – даже его жеребец был черным без единого пятнышка. Но украшенная кисточками сбруя, поводья, попона были ярко-алыми, оттеняя черный цвет. Минуя ворота, он проехал мимо Паллидара и заметил холодные голубые глаза, напомнившие ему глаза мертвой рыбы.

На ступенях, поднимавшихся от плотно утрамбованной земли внутреннего двора, он увидел сэра Уильяма, по бокам которого стояли Сэратар и Андре Понсен с одной стороны и адмирал, доктор Бэбкотт и Тайрер – с другой – в точности, как он просил. Все они были одеты в свое лучшее платье, в цилиндрах и теплых шерстяных пальто по случаю сырого хмурого утра. Его взгляд скользнул по ним, задержался на мгновение на Бэбкотте, потрясенный его ростом, потом Ёси натянул поводья и приветственно поднял хлыст. Они поклонились так же небрежно, адмирал отдал честь.

Тут же сэр Уильям, по пятам за которым следовал Тайрер, с улыбкой спустился по ступеням, чтобы встретить его – оба скрывали свое удивление малочисленностью его охраны. Мальчик-слуга бросился вперед, чтобы взять коня под уздцы. Ёси спешился с правой стороны, как было принято в Китае и, следовательно, здесь.

– Добро пожаловать, князь Ёси, от имени Ее Королевского Величества, – произнес сэр Уильям. Тайрер немедленно перевел, перевел аккуратно.

– Благодарю вас. Надеюсь, я не причинил вам каких-либо неудобств, – сказал Ёси, начиная свою часть ритуала.

– Нет, государь, это честь для нас. Вы дарите нам редкое, огромное удовольствие. – Ёси обратил внимание, насколько лучше стало произношение Тайрера и его словарь, и это еще более укрепило его решимость нейтрализовать предателя Хирагу, которого, как выяснил Инэдзин, гайдзины знали под именем Накама. – Пожалуйста, князь Ёси, не выпьете ли чая?

Оба они уже закрыли уши для этих бессмысленных фраз, сосредоточившись друг на друге, отыскивая ключи, которые могли бы помочь им.

– А, Сэрата-сама, – сказал Ёси с приятной улыбкой, хотя его раздражало то, что они стоят: ему приходилось смотреть на них снизу вверх, их рост – обычно больше чем на голову выше – заставлял его чувствовать себя неполноценным, хотя среди японцев он в большинстве случаев опускал глаза на собеседника. – Я рад вновь встретиться с вами так скоро. Благодарю вас. – Он кивнул Андре, потом Сэратару, который церемонно поклонился. Андре перевел:

– Мой господин Сэрата приветствует вас, государь, от имени своего друга, императра Фурансу, короля Наполеона III. Честь имею служить вам.

Как только Ёси вышел от тайро Андзё, он послал Мисамото с письмом к Сэратару, в котором спрашивал, нельзя ли безотлагательно устроить официальную, хотя и очень приватную встречу с Сэратаром, сэром Уильямом, старшим офицером флота, доктором из Канагавы и переводчиками Андре и Тайрером – только эти шесть человек, больше никого. Он прибудет неофициально, с минимумом охраны и просит, чтобы, по возможности, все обошлось без церемоний.

– Что вы думаете по этому поводу, Анри? – поинтересовался сэр Уильям, когда Сэратар вручил ему это послание; тот поспешил к нему сразу же, как только Андре закончил перевод.

– Не знаю. Этот человек производит внушительное впечатление. Он провел на корабле более четырех часов, поэтому у нас была возможность изучить его очень внимательно… возможно, вы захотите прочесть копию моего доклада?

– Благодарю вас, – ответил сэр Уильям, зная, что доклад будет переписан и вся интересная информация удалена из него – он сам поступил бы так же. Он слегка простудился накануне и потому чихнул. – Извините.

– Как опекун наследника, член Совета старейшин, принадлежащий к древнему японскому королевскому роду, он даже связан родственными узами с микадо, императором, который выполняет, вы, может быть, не знаете об этом, чисто религиозные функции – этот человек имеет крайне хорошие связи и занимает видное место в сёгунате. Почему бы нам не принять его?

– Я приму, – сухо ответил сэр Уильям, намного обогнав Сэратара по части информированности, после того как в течение многих часов он поджаривал Накаму, выуживая из него подробности о важных правителях и их родовых связях, особенно о Торанаге Ёси. – Сделаем, как он просит. Интересно, что он хочет видеть и Кеттерера тоже, а? Это чем-то попахивает. Мы отправимся туда на катере и возьмем с собой отборных солдат, оденем их как почетный караул, и пусть фрегат Ее Величества «Жемчужина» курсирует недалеко от берега.

– Mon Dieu, вы подозреваете ловушку?

– Это могло бы обернуться хитрым способом принести в жертву коня, чтобы разом смести с доски всю нашу командную структуру. Им не составит труда незаметно стянуть туда самураев – Паллидар говорит, что их отряды облепили Токайдо по обе стороны отсюда до Ходоямы и дальше. Я не чую здесь ловушки, но на всякий случай мы будем держать патрон в стволе. Никаких французских войск, старина. Извините, нет. Нет, Анри! Но зачем ему понадобился Бэбкотт?

– От имени Франции я предложил, чтобы мы создали больницу для них, для укрепления связей. Он был в восторге… п[о]лноте, Уильям, не может же один человек успеть подумать обо всем. Мы поговорили о Бэбкотте, который имеет скромную репутацию. Возможно, Ёси хочет услышать его мнение. – Сэратар не видел никаких причин к тому, чтобы разглашать тайные сведения о плохом здоровье тайро, добытые Андре.

Японский чай был подан в большом зале для торжественных приемов. Они расселись согласно протоколу и приготовились к бесконечному обмену любезностями, который будет продолжаться не менее часа. Один глоток чая, и они застыли от изумления, услышав, как Ёси сказал:

– Причина, по которой я созвал вас на эту частную беседу, с помощью Сэрата-доно… действуя, естественно, от имени тайро и Совета старейшин… заключается в том, что пора двигаться вперед в наших добрых взаимоотношениях. – Он замолчал и, посмотрев на Тайрера, произнес отрывисто: – Пожалуйста, сначала переведите это, затем я продолжу.

Тайрер подчинился.

– Сначала Доктор-сама, остальная часть нашей встречи его не касается. – Ёси намеренно прождал три дня, прежде чем встретиться с доктором. Можно не спешить, цинично решил он: Андзё сказал, что обойдется без меня в этом деле, пусть теперь помучается!

Внезапно его собственный желудок болезненно сжался и горло перехватило при мысли о том неоправданном риске, на который он пошел, отдав себя на милость Андзё – тот с каждым днем становился все опаснее. Глупо было соглашаться возглавить нападение на гайдзинов и брать на себя его подготовку – эта часть выполнена без всяких трудностей, – ибо ему придется держать слово, если только он не сумеет сегодня хитростью склонить этих варваров поступить согласно его воле: – Пожалуйста, не согласится ли доктор вернуться в Эдо вместе со мной, чтобы осмотреть важного больного, чье имя не может быть названо. Я гарантирую ему безопасный проезд туда и обратно.

Сэр Уильям заметил:

– Такой важный человек как Доктор-сама, разумеется, не может передвигаться по округе без охраны.

– Я понимаю это, но в данном случае, прошу прощения, это невозможно, – сказал Ёси. Теперь, когда они сидели, его глаза были на одном уровне с их глазами, за исключением Бэбкотта, и он чувствовал себя более раскованно. – Я гарантирую ему безопасный проезд.

Сэр Уильям нахмурился, притворившись, что раздумывает над этим.

– Джордж? Что вы скажете на это?

Они уже обсудили между собой эту возможность.

– Я бы согласился пойти один, сэр Уильям. Один из моих помощников сообщил мне, что тайро, по слухам, тяжело болен. Это мог бы оказаться он.

– Бог мой, если бы вам удалось вылечить этого сукина сына – или отравить его – право, не знаю, что лучше. Я шучу, конечно.

– Риска никакого для меня нет. Я имею ценность только живой и как заложник бесполезен. Излечение важной персоны дало бы нам огромные преимущества.

– Я согласен с вами. Будем действовать по обстоятельствам. Кстати, я слышал, Анжелика вчера была у вас на приеме.

– Ха! Похоже, что все Поселение слышало об этом, вы уже восьмой, кто как бы ненароком осведомился об этом! Она простудилась, при такой погоде все ходят с простудой, у вас у самого простуда, но даже если бы она обратилась ко мне по любой другой причине, это есть и всегда будет конфиденциальной информацией, так что отступитесь.

Сэр Уильям улыбнулся про себя, вспомнив, как он возмущенно шмыгнул носом и заявил, что вовсе не интересуется конфиденциальными вещами, как, например, ее возможная беременность. Ждать осталось совсем немного, и все Поселение нервничает, никто еще не готов поставить большие деньги на то, когда наступит «День Б», и наступит ли он вообще – и менее пяти дней остается до первого залпа с Гонконга по поводу Малкольма, похорон и дальнейших намерений Тесс Струан.

Сэр Уильям оторвался мыслями от этих проблем и вернулся к проблемам этой минуты. Бэбкотт отвечал Ёси напрямую на спотыкающемся японском:

– Да, ехать Эдо, князь Ёси. Когда ехать, пожалуйста?

– Когда я поеду, Доктор-сама, – медленно произнес Ёси. – Благодарю вас. Я отвечаю за вас. Я позабочусь, чтобы вы благополучно вернулись назад. Вам понадобится переводчик, да?

– Да, пожалуйста, князь Ёси, – сказал Бэбкотт, хотя в переводчике не нуждался. Он посмотрел на Тайрера. – Филип, вы набрали большинство голосов.

Тайрер широко улыбнулся.

– Я уже собирался вызваться добровольцем.

– Спросите его, как долго я там пробуду.

– Он говорит: столько, сколько нужно, чтобы осмотреть больного.

– Значит, этот вопрос решен, – подвел итог сэр Уильям.

– Я оставляю вас. У меня работа в клинике, поэтому вы знаете, где меня найти. – Он поклонился Ёси, который поклонился в ответ, и вышел.

Тщательно подбирая слова и стараясь говорить просто, Ёси сказал:

– У носильщиков снаружи пять ящиков серебряных монет на сумму сто тысяч фунтов. Эти деньги предлагаются Сёгунатом для полной оплаты той компенсации, которую вы потребовали от виновного даймё. В принципе, Сёгунат считает эту сумму правильной. – Он скрыл свое удовольствие, глядя на потрясенные лица Тайрера и Андре. – Переведите в точности, как я сказал.

Вновь Тайрер подчинился. На этот раз перевод был не дословным, но он верно изложил суть; Андре тут и там помогал ему. В комнате повисло ошеломленное молчание.

– Государь, – слабым голосом произнес Тайрер, – мой господин спрашивать, он отвечать сейчас, или Ёси-сама говорить еще?

– Еще. Сёгунат дает эти деньги как аванс от имени Сандзиро, правителя Сацумы. Он один несет полную ответственность. Как объяснялось ранее, он не подвластен Сёгунату ни в чем. Переводите.

Опять это было исполнено. Он видел, что оба главных лица в растерянности, как он и планировал. Это доставило ему удовольствие, но не прогнало чувства тревоги.

– Мы не можем заставить правителя Сацумы Сандзиро отменить любые приказы, которые он мог отдать, а мог и не отдавать своим людям в отношении гайдзинов, или даже потребовать от него извинений, как и заставить его вернуть эти деньги, которые мы выплачиваем, дабы урегулировать этот вопрос без того, чтобы объявить ему войну. К этому мы не готовы.

На этот перевод потребовалось время, чтобы он был точным; Андре опять помогал, чувствуя растущую напряженность и то, как все стараются не пропустить ни слова.

– Государь?

– Передайте это точно и аккуратно: желая быть друзьями с анг'ричанами и фурансу, Сёгунат разрешил то, что Сёгунат может разрешить… без того, чтобы объявлять войну. – Ёси выпрямился, гадая, достаточно ли сочной выглядит наживка.

Его последние фразы были выслушаны в полном молчании. Он отметил, что сэр Уильям теперь сидел с бесстрастным лицом и только лишь хмыкнул почти не слышно. А вот Сэратар кивнул и бросил взгляд на Андре.

Наполненный изнутри пенящимся ликованием, сэр Уильям ждал, когда Ёси продолжит. Когда этого не произошло, он сказал:

– Филип, спросите князя Ёси, желает ли он говорить дальше, или я могу теперь ответить.

– Он говорит, что пока не желает продолжать.

Сэр Уильям прочистил горло и величественно заговорил – к полному смятению Тайрера:

– Князь Ёси, от имени правительства Ее Величества и французского правительства позвольте мне выразить признательность вам и Сёгунату за устранение части проблемы, существующей между нами. Мы благодарим вас лично, желая сделать наше пребывание на вашей земле счастливым и благодатным для вашей страны, Сёгуната и нас самих. Этот жест, безусловно, открывает новую эру взаимопонимания между нашими двумя странами, а также другими, представленными в Японии.

Он подождал, пока это будет переведено. Тайрер и Андре, постоянно извиняясь и умоляя Ёси о терпении и снисходительности, пересказали послание более простыми словами настолько близко к оригиналу, насколько это было возможно. Когда они закончили, сэр Уильям добавил:

– С его разрешения, я бы хотел сделать короткий перерыв. Филип, или Андре, пожалуйста, попросите его отнестись с пониманием, извинитесь и все такое, но объясните, что мой мочевой пузырь нуждается в экстренной помощи. Это все из-за простуды.

Оба переводчика торопливо перевели, дополняя друг друга.

– Конечно, – ответил Ёси, не поверив ему.

Сэр Уильям поднялся, Сэратар тоже извинился, и когда они оказались в коридоре, направляясь к горшку, который не был нужен ни тому, ни другому, сэр Уильям возбужденно прошептал:

– Бог мой, Анри, вы поняли его так же, как и я? Он же говорит, что мы можем сами разобраться с Сандзиро.

Сэратар был так же взволнован.

– Это поворот на сто восемьдесят градусов в их политике, согласно которой все должно проходить через бакуфу и Сёгунат. Mon Dieu, он что, дает нам карт-бланш?

– Pas ce cretin,[14] – сказал сэр Уильям, незаметно для себя переходя на французский. – Если мы сможем сделать это с Сандзиро, это создаст прецедент и мы сможем выступить против любого другого даймё – например, этого сукина сына, который владеет проливом Симоносеки. Но где, дьявол меня забери, тут кроется quid pro quo[15] а? – Он шумно высморкался. – А она должна быть обязательно.

– Даже представления не имею. Что бы это ни было, вещь это редкая и необычная, mon brave.[16] Поразительно, что он решится отдать себя в нашу власть, никогда не думал, что он прибудет с такой малочисленной охраной. Он, без сомнения, должен был понимать, что мы могли бы взять его заложником, пока Сандзиро не выполнит все наши требования.

– Согласен. Господи, какой шаг вперед! Невероятно: он сразу перешел в делу, никакого виляния задом, я уже думал, что не доживу до этого дня. Но почему, а? Что-то тут не чисто.

– Да. Merde, жаль, что он не тайро, а?

Ха! Именно об этом я и подумал, старина, и гораздо раньше вас, сказал себе сэр Уильям. Немного подтолкнуть здесь, чуть-чуть подтянуть там, и тут все закрутится не хуже, чем в Индии!

Он уже расстегнул штаны и теперь, лениво наблюдая за струей, перестал слушать дальнейшие прогнозы Сэратара и собрался с мыслями, прикидывая, что он мог бы предложить взамен, как далеко пойти и как ему заручиться согласием Кеттерера без визы Адмиралтейства и министерства иностранных дел. Черт бы побрал этого парня!

И черт бы побрал Палмерстона. Я запросил срочное разрешение на поддержание цивилизованной законности, так почему же он не ответил? Впрочем, он, вероятно, ответил, сказал он себе. Зашифрованное послание Лондона передали по телеграфу в Басру, и сейчас оно болтается где-нибудь на пакетботе в мешке с дипломатической почтой. Струя иссякла. Он стряхнул капли, как всегда вспомнив предупреждение ученикам Итона: «Если ты встряхнешь его больше трех раз, это значит, что ты играешь с ним». Он быстро шагнул в сторону, освобождая место Сэратару, и застегнул ширинку, отметив про себя, что Сэратар у ведра своей мощью и обилием напоминал маленького коня. Занятно. Должно быть, все дело в вине, подумал он, возвращаясь в зал.

Дальнейшая часть встречи прошла без осложнений. С умением и дипломатической осторожностью сэр Уильям, со столь же умелой помощью Сэратара, установил в весьма уклончивых формулировках, что «если окажется, что некая сила выступила против кого-нибудь вроде Сандзиро, например, против его столицы, например, это было бы крайне печальным обстоятельством, даже если подобное действие могло бы, вероятно, расцениваться как похвальное, ввиду некоего не имеющего оправдания акта убийства иностранных подданных. Такое действие вызвало бы град протестов со стороны Эдо и заслуживало бы официального извинения, случись такому невообразимому событию действительно иметь место…»

Абсолютно ничего не было сказано прямо, ничто даже косвенно не указывало на то, что некое разрешение было дано или востребовано. Ни слова не было записано. Возможный враждебный акт такого масштаба, «особый случай», мог рассматриваться официально только при тщательном соблюдении протокола.

К этому времени и у Тайрера, и у Андре голова раскалывалась от боли, и оба они проклинали своих хозяев за то, что необходимая в этом случае уклончивость почти не поддавалась переводу.

Ёси молча ликовал. Сандзиро все равно что мертв, первое препятствие устранено, и мне это ничего не стоило.

– Я думаю, мы понимаем друг друга и можем перейти к другим вопросам.

– Да, с полной ясностью. – Сэр Уильям откинулся на спинку кресла и препоясал чресла, готовясь выслушать quid pro quo.

Ёси набрал в грудь побольше воздуха и повел наступление:

– Переведите следующее, предложение за предложением. Объясните, что это для точности. Скажите также, что на данный момент этот разговор должен рассматриваться между нами как государственная тайна. – Увидев непонимающий взгляд Тайрера, он добавил: – Вы знаете, что такое государственная тайна?

Посоветовавшись с Андре, Тайрер ответил:

– Да, государь.

– Хорошо, тогда переведите: согласны ли все, что это будет нашей государственной тайной?

Сэр Уильям решил, что сказав «а», нужно говорить и «б».

– Согласен.

Сэратар повторил вслед за ним то же самое.

Тайрер промокнул лоб.

– Все готово, государь.

Еще более твердым голосом Ёси произнес:

– Я хочу перестроить Сёгунат и бакуфу на современный лад. Переводите. Чтобы добиться этого, мне нужны знания. Переводите. Анг'рия и страна Фурансу – самые могущественные из внешних держав. Переводите. Я прошу вас продумать различные планы, как помочь Сёгунату образовать современный флот, судостроительные верфи и современную армию. Переводите.

Адмирал Кеттерер дернулся в кресле и сел прямо, его шея с пульсирующими венами пылала как огонь.

– Сидите спокойно, – тихо произнес сэр Уильям уголком рта, – и не произносите ни слова!

– Также современную банковскую систему и пробные фабрики. Одна страна не в состоянии сделать все. Вы богаты, Сёгунат беден. Когда планы будут приняты, я соглашусь на справедливую цену. Она будет выплачена углем, серебром, золотом и ежегодными арендами безопасных гаваней. Я бы хотел получить предварительный ответ через тридцать дней, если это вас заинтересует. Если да, то будет ли одного года достаточно, чтобы детальные планы были одобрены вашими правителями?

Ёси было трудно сохранять внешнюю невозмутимость, и он спрашивал себя, что бы они сказали, если бы знали, что он не имеет полномочий делать такое предложение и никаким образом не сможет осуществить ни единой его части. Предложение было сделано, чтобы соблазнить их и на год оттянуть внешний конфликт – он нуждался в этой отсрочке, чтобы раздавить внутреннюю оппозицию Сёгунату и покончить со своими главными противниками: Огамой из Тёсю и Ёдо из Тосы, надеясь, что Сандзиро теперь уберут без его помощи.

В то же время это был прыжок в будущее, в неизвестное, который непонятным для него образом одновременно пугал и окрылял его. Все эти идеи основывались на сведениях о методах гайдзинов, выуженных шпионом Инэдзина у ничего не подозревающего сеи Рёси и получивших в его голове новое осмысление после всего, что он увидел и услышал на военном корабле, который был неимоверно внушителен, но даже не приближался по размерам и смертоносности к анг'рийскому флагману.

Ненавидя эту действительность, но принимая ее, он осознал: для того чтобы защитить себя, Страна Богов должна стать современной. Чтобы добиться этого, он должен был иметь дело с гайдзинами. Он всем сердцем ненавидел, презирал и не доверял им, но они располагали средствами уничтожить Ниппон, по самой меньшей мере отбросить страну назад, воскресив период бесконечных братоубийственных войн, который длился много веков, пока Сёгун Торанага не обуздал бусидо, воинственный дух самураев.

Он смотрел, как два вождя переговариваются между собой. Потом он увидел, как предводитель анг'ричан сказал что-то молодому переводчику, Тайре, который заговорил на своем нетвердом, но вполне понятном японском:

– Мой господин благодарит вас, государь, за… за доверие. Нужно сто двадцать дней послать письмо парламенту королевы и королю Фурансу привозить… привезти, доставить назад ответ. Оба вождя уверенны, ответ будет «да».

Сто двадцать дней – это больше, чем он ожидал.

– Хорошо, – кивнул он с хмурым лицом, внутренне слабея от облегчения.

А теперь лакомый кусочек, подумал он, видя, что они готовятся закрыть встречу. Око за око, смерть за смерть:

– Последнее, я уверен, Уи'рам-сама не знает, что человек, которому он дал приют, по имени Накама, является самураем-отступником, ронином и бунтовщиком, чье настоящее имя Хирага, иногда его еще зовут Отами. Я требую его немедленной выдачи. Он разыскивается за убийство.

В этот миг по ту сторону залива, в Ёсиваре Иокогамы, Кацумата говорил:

– Хирага, ты подумал о том, как мы можем привести гайдзинов в ярость, о враждебном выпаде, который настроит их против Сёгуната?

Оба мужчины сидели друг напротив друга в уединенном домике в саду дома Трех Карпов.

– Поджечь одну из их церквей было бы легче всего, – ответил Хирага, спрятав свою боль и гнев поглубже, ибо Кацумата был очень проницателен – он только что пришел, вызванный сюда каким-то полусонным слугой из своего убежища в деревне. Поблизости не было никого, не считая нескольких кухонных подручных, хлопотавших вокруг очагов и занимавшихся уборкой и чисткой. Райко и ее дамы все еще спали – немногие из них просыпались раньше полудня. – Это по-настоящему взбесит их, но сначала позвольте мне рассказать вам, чего я достиг здесь и…

– Позже, первым делом нам необходимо составить план. Церковь? Интересная мысль, – заметил Кацумата. Его лицо было холодным и жестоким, он уже изменил свой облик после Ходогайи.

Теперь он выглядел как бонза, буддийский священник. Лицо чисто выбрито, остались только усы. Отросшие волосы на голове были париком и теперь исчезли. Голову покрывала короткая щетина, как у бонзы, он был в сандалиях и оранжевой буддийской сутане, подпоясанной четками для молитв. Его длинный меч в черных ножнах лежал рядом с ним на футонах и мон, пять знаков на сутане, возвещали, что он член воинственного монашеского ордена.

Эти добродетельные военные ордена состояли из самураев, которые отказались от своего самурайского звания, навечно или временно, чтобы служить Будде, проповедовать и бродить по стране, делая добрые дела, в одиночку или небольшими отрядами, вылавливая разбойников и бандитов, защищая бедных от богатых, богатых от бедных и некоторые монастыри. Бакуфу, как и большинство даймё, терпели их, если только их воинственность не выходила за грани дозволенного.

Вчера на склоне дня он с высокомерным видом прошел через заставу, его подложные документы были в полном порядке. Он опоздал на день, никто не предупредил Райко о его приходе, но она тут же предоставила ему лучший из свободных домиков. В отличие от других сиси, пожалуй, единственный среди них, он был из богатой семьи и всегда имел с собой много золотых обанов.

– Церковь, – повторил он, смакуя предложение Хираги. – Я бы до такого не додумался… мы подбросим записку, в которой напишем, что это было сделано по приказу Ёси, тайро Андзё и родзю как предупреждение им покинуть наши берега. Нам очень нужно отомстить Ёси. – Капля пены выступила в углу его рта, и он сердито смахнул ее рукой. – Ёси – наш главный враг. Один из нас должен напасть на него, он убил слишком много наших воинов в Киото, застрелил некоторых своей рукой. Если бы я мог устроить на него засаду, я бы сделал это. Но об этом тоже потом. Итак, будет сожжена церковь. Хорошо.

Хирага был обеспокоен: Кацумата вел себя странно, совсем не как прежде. В нем появилось нетерпение, и он говорил с ним так, будто сам был даймё, а Хирага – одним из его госи, которым можно вертеть как вздумается. Я предводитель всех сиси Тёсю, подумал он с еще большей злостью, а не послушный ученик сэнсэя из Сацумы, пусть и знаменитого на всю страну.

– Это превратило бы всю Иокогаму в потревоженное осиное гнездо. Мне пришлось бы исчезнуть, что на данный момент было бы нежелательно – моя работа важна для нашего дела. Обстановка здесь очень тонкая, сэнсэй. Я согласен, что мы должны составить план, например, куда мы отступим, если нам суждено уцелеть?

– В Эдо. – Кацумата не мигая смотрел на него. – Что важнее: сонно-дзёи или твое безопасное пристанище среди врагов-гайдзинов.

– Сонно-дзёи, – тут же ответил он, веря в это. – Но нам очень важно знать то, что знают они. Знать своего врага как…

– Мне нужны не наставления древних, Хирага, а действия. Мы проигрываем схватку, Ёси выигрывает. У нас осталось единственное решение: направить всю ярость гайдзинов против бакуфу и Сёгуната. Это приблизит сонно-дзёи к цели, как ничто раньше, поэтому и является делом первостепенной важности. Мы отчаянно нуждаемся в этом, тогда мы получим новую поддержку и лицо, воины стекутся под наши знамена, а тем временем лучшие из сиси вновь соберутся здесь и в Киото, я вызову подкрепления из Сацумы и Тёсю, и мы снова атакуем Врата, чтобы освободить императора. На этот раз мы достигнем цели, потому что Огама, Ёси и весь вонючий Сёгунат будут заняты другим, разбираясь со взбешенными гайдзинами. Как только Врата будут нашими, сонно-дзёи станет реальностью. – Его уверенность не оставляла сомнений.

– А если мы взбудоражим гайдзинов, что тогда, сэнсэй?

– Они обстреляют Эдо, Сёгунат ответит тем, что сожжет Иокогаму – обе стороны проигрывают.

– Тем временем все даймё выступят в поддержку Сёгуната, когда гайдзины вернутся, а они обязательно вернутся.

– Они не вернутся раньше Четвертого или Пятого месяца, скорее всего, еще позже. К тому времени Врата будут в наших руках, по нашему совету император с удовольствием отдаст гайдзинам главного виновника, Ёси, или его голову, Нобусаду, Андзё или любые другие головы, которые потребуются им, чтобы утолить жажду мести. И по нашим дальнейшим советам Сын Неба согласится позволить им торговать, прекратив всякие военные действия, но только через Дэсиму в гавани Нагасаки, как это было в течение веков. – Кацумата был уверен. – Вот что произойдет. Сначала церковь – как насчет корабля?

Хирага удивленно посмотрел на него.

– Что насчет корабля? – спросил он. Его голова была забита доводами против того, что рисовал себе Кацумата, он был уверен, что все произойдет совсем не так; в то же время он пытался найти способ отвлечь Кацумату, заставить его отправиться дальше, в Эдо, и вернуться сюда через месяц или два – все шло слишком хорошо с Тайрой, сэром Уи'румом, Дзами-самой и сёей, чтобы ставить это под угрозу. Времени предостаточно, привести гайдзинов в ярость, предав огню их церковь, можно и позже, когда безопасный путь отступления будет тща…

– Если потопить их военный корабль, это ведь разозлит их, не так ли?

Хирага часто заморгал.

– Как… как ничто другое.

– Мы используем церковь как отвлекающий удар, а потом пустим ко дну корабль, самый большой у них.

Онемев от изумления, Хирага смотрел, как Кацумата открывает свой заплечный мешок. В нем оказались четыре металлических трубки, перемотанные проволокой. И запалы.

– В них взрывчатое вещество, пушечный порох. Если взять одну, с запалом, и бросить в окошко или в пушечный порт или привязать к борту корабля, то взрывом разнесет весь борт; после двух на плаву не удержится ни один корабль.

Хирага был заворожен, разом забыв обо всем остальном. Он потянулся за одной из трубок. Ему казалось, что в его руке она пульсирует, как живое существо. С одного конца имелось отверстие для запала, и он тут же представил себе разбрызгивающий искры запальный шнур, увидел, как его рука бесшумно опускает бомбу в самый нижний пушечный порт, следом за ней другую – потом он быстро ныряет назад в лодку, почти невидимую в морском тумане, тихо гребет, удаляясь на безопасное расстояние, потом оглушительный взрыв, когда от бомб взорвутся другие заряды, и вот огромный корабль медленно исчезает под водой.

И вместе с ним все его собственные планы.

– Это потрясающая идея, Кацумата, – сказал он, чувствуя, как кружится голова. – Нужно будет тщательно выбрать время, чтобы луна и море помогли нам, и подробно все продумать. Весна или начало лета подойдут лучше всего. После этого мне нельзя будет здесь оставаться, и… Мне столько нужно рассказать вам о том, что я здесь узнал. – Он едва не выпалил, что уже хорошо говорит по-английски, но вовремя опомнился. – Еще несколько недель, и мне здесь больше нечего будет делать. Тогда церковь и корабль.

– Мы сожжем церковь и потопим корабль завтра ночью.

– Невозможно!

Кацумата с холодным весельем смотрел на его потрясенное лицо и думал, какая жалость, что Ори мертв, а Хирага жив – Ори был настолько выше его. Но, с другой стороны, он ведь тоже был сацума, а не тёсю.

– Сколько раз я должен повторять, что внезапность – лучшее оружие сиси. Внезапность и стремительная решимость. Где Акимото?

– В деревне. Я решил, что сейчас лучше не приводить его с собой, – ответил Хирага, пытаясь справиться с уносящей его к водопаду стремниной. Вернувшись из Ходогайи, он не стал делиться сокровенными мыслями со своим братом, сказав лишь, что, по словам Кацуматы, Сумомо погибла, когда Койко выдала ее Ёси, и промолчал о том, что, по его мнению, их обеих бросила в черную бездну случайность. Как и нас без всякой пользы выбросят в этом безумном предприятии, и все мои труды окажутся напрасными. – Завтра слишком рано. Я предлагаю продумать пла…

– Один человек легко справится с церковью. Акимото. Нам понадобится динги или маленькая рыбацкая лодка. Ты сумеешь раздобыть такую?

– Возможно, – ответил Хирага. Он произнес это механически, разум его был затуманен мириадом вопросов и опасений. – Возможно, мне удастся украсть какую-нибудь лодку. Сэнсэй, я ду…

– Ты плохо соображаешь. Рыбаки всегда уносят весла, когда не пользуются лодкой. Красть не к чему. Купи ее. – Кацумата достал маленький шелковый кошелек и небрежно положил его на стол. – Хирага, приди в себя! – бросил он. Голос его стал жестким. – Или, живя среди гайдзинов, ты настолько заразился их злом, что забыл клятву, принесенную сонно-дзёи? Сосредоточься, план хорош, удобнее момента не представится. Ты смог бы купить лодку?

– Да, да, но… но, сэнсэй, куда мы отступим?

– С отступлением все просто. Мы втроем, ты, Такэда и я, потопим военный корабль. Потом мы пристанем к берегу как можно ближе к Эдо и затеряемся в городе.

– А как быть с четвертым, тем, который подожжет церковь?

– Он доберется туда пешком.

– Нам понадобятся еще сиси, это большое дело. Весь этот край станет смертельно опасным для нас.

– Так нам будет легче отступать. Четырех человек достаточно. Я возглавлю нападение на корабль, а если завтра будет ветер, огонь с горящей церкви может перекинуться на всю Иокогаму, еще лучший подарок. Возвращайся сегодня вечером, приводи Акимото, и я разработаю окончательный план.

– Но… где Такэда?

– Я оставил его в Ходогайе. Он будет здесь сегодня днем. До вечера, Хирага. – Кацумата коротко поклонился, показывая, что разговор окончен.

Хирага в смятении поклонился в ответ; слишком много лет он был обожающим учеником, слепо преклонявшимся перед своим сенсеем, непревзойденным мастером меча и тактиком, чтобы возмутиться сейчас при таком надменном обращении. Он вышел и побрел через мост назад в Поселение, вдоль деревенской улицы, позже свернул на набережную, прошелся по ней обратно, ничего не видя перед собой; в голове его мешались мрачные мысли и неосуществимые планы, будущее лежало в руинах, и все потому, что этот чужак из Сацумы поставил себе целью подтолкнуть судьбу вперед.

Но сэнсэй прав, размышлял он. Сожженная церковь и потопленный корабль сведут гайдзинов с ума, их флот обрушится на Эдо, Эдо сгорит, в ответ будет разрушена Иокогама. Через несколько месяцев их корабли вернутся, на этот раз уже с целой армией. К тому времени сиси не будут хозяевами Врат, зато вся Япония будет охвачена войной. И гайдзинам это будет абсолютно все равно.

Так или иначе, нам придется открыть двери их миру. Гайдзины приняли решение. Поэтому они построят Поселения в Иокогаме и в других местах, ибо они обладают достаточной мощью, чтобы расстрелять наше побережье и закрыть наши порты, навсегда, если пожелают, и никакой Божественный Ветер не поможет нам.

– Эй, приятель, куда это ты направляешься?

– О! – Он стоял перед самой миссией. – Доброе утро, сэр часовой. Я идти Тайра-сама.

– Его тут нету, приятель, – зевнув, ответил часовой. – Мистер Тайрер и главный, они оба в Канагаве.

– О? – Хирага посмотрел через залив. Морской пейзаж был по-зимнему холодным и серым. Ему едва удавалось разглядеть Канагаву. Фрегат, он узнал «Жемчужину», медленно попыхивал трубой недалеко от берега; корабль шел против ветра, аккуратный, красивый и смертоносный. На рейде, развернувшись носом к ветру, стоял на якоре флагман со своими сорока шестидесятифунтовыми пушками. – Я приходить потом, – пробормотал он.

Хирага уныло побрел назад в деревню. Покупать лодку. С каким бы неодобрением он ни относился к этому плану, он был прежде всего сиси.

В тот же день вскоре после полудня в офицерской кают-компании фрегата Ее Величества «Жемчужина» Сэратар чокнулся бокалами с сэром Уильямом, еще раз поздравляя того с прошедшей встречей.

– Чудесный шаг вперед, Анри, старина, – весело отвечал ему сэр Уильям. Он взял бутылку и еще раз посмотрел на этикетку. – Неплохо для сорок восьмого года. И перекусили отлично. – На столе стояли остатки холодного завтрака, который приготовил им с собой повар Сэратара: холодные пироги с голубями, киш, крошки от оставшегося французского батона и несколько ломтиков вожделенного бри, прибывшего с последним торговым судном из Шанхая. – До сих пор не могу поверить, что Ёси предложил то, что предложил.

– Полностью с вами согласен. Именно «чудесный». Мы займемся обучением флота, вы возьмете себе армию, нам достанется банковское дело и таможня, а…

– Мечтатель! – со смешком ответил сэр Уильям. – Но мы не станем ссориться из-за раздела, это за нас сделают Лондон и Париж. – Он благодушно рыгнул. – В конечном счете все сведется к традиционному «сколько», потому что совершенно очевидно, что нам придется ссужать необходимые средства для закупки наших кораблей, фабрик и всего остального – какие бы суммы они не называли, говоря, что заплатят.

– Да, но будут предусмотрены обычные гарантии, доходы от таможенных сборов и так далее. – Они рассмеялись.

– Тут с лихвой хватит обеим нашим странам, – заметил сэр Уильям, все еще до конца не веря в случившееся. – Но окажите мне любезность, Анри, пожалуйста, не дразните адмирала, у меня и так с ним довольно хлопот.

– Хорошо, хотя он такой… впрочем, ладно. Как быть с этим Накамой? Поразительно. Мне кажется, вам повезло, что он не зарезал вас ночью, вы ведь их враг номер один. Что подвигло вас пойти на такой риск?

– Он не был вооружен, он помогал Филипу с его японским, – ответил сэр Уильям. Насколько ему был известно, только четыре человека, Тайрер, Бэбкотт, Макфэй и он сам, знали, что этот человек говорит по-английски, и он не видел причин делиться этим секретом. – За ним хорошо присматривали, – добавил он, словно между делом, хотя сердце снова екнуло, когда он подумал об опасности, которой они подвергались.

– Что вы собираетесь с ним делать?

– То, что я ответил Ёси.

То, что рассказал им Ёси, потрясло их всех – сэра Уильяма почти так же сильно, как Тайрера – особенно то, что Накаму, помимо прочих убийств, разыскивали за убийство Утани, одного из старейшин. Он сразу же ответил:

– Филип, скажите князю Ёси, что как только я вернусь в Иокогаму, я начну официальное расследование, и если все обстоит так, как он говорит, я немедленно передам его в руки властей. Филип!

Но Тайрер, потеряв дар речи и не веря своим ушам, лишь тупо смотрел на Ёси. Андре быстро пришел в себя и перевел вместо него, потом дернулся в кресле, когда Ёси что-то резко бросил ему.

– Он… э… князь Ёси говорит: вы ставите под сомнение мои слова?

– Скажите, что совсем нет, князь Ёси. – Сэр Уильям следил, чтобы его голос звучал ровно, ибо видел, как сузились глаза японца. – Но так же как у вас есть свои законы и обычаи, например, то, что вы не в состоянии приказать даймё Сандзиро подчиниться вашему решению, так же и я должен следовать нашему закону, который, как это ясно указано в Соглашениях, является главенствующим законом в Иокогаме.

– Он говорит, сэр Уильям: ах да, Соглашения. В духе новой дружбы он готов… позволить вам выполнить обязанность по выдаче этого… этого убийцы. Он пришлет людей, которые возьмут его под стражу, завтра. Насчет Соглашений, сэр, он говорит… он сказал буквально следующее: необходимы некоторые изменения, мы можем обсудить их через двадцать дней.

– Извините, сэр Уильям, – тихо заговорил Тайрер, – по поводу Накамы, могу я предложить, чтобы…

– Нет, Филип, не можете. Андре, передайте ему в точности: мы почтем за честь обсудить вопросы, затрагивающие наши общие интересы, в любое время. – Он очень тщательно подобрал слова и облегченно вздохнул, услышав ответ:

– Князь Ёси благодарит вас и говорит: мы встретимся через двадцать дней, если не раньше, а сейчас он возвращается в Эдо с доктором Бэбкоттом.

Когда ритуал вежливых прощальных фраз и поклонов закончился и Ёси вышел, Сэратар заметил:

– Уильям, я считаю, вы блестяще выскользнули из ловушки. Он хитер, этот японец. Мои поздравления.

– Касательно флота, – начал адмирал, горячась.

– Сначала позвольте мне отправить в путь Бэбкотта и Тайрера. Пойдемте, Филип! – сказал сэр Уильям и, когда они очутились снаружи, прошипел: – Какого дьявола, что с вами такое?

– Ничего, сэр.

– Тогда почему у вас физиономия до башмаков вытянулась? Почему вы забываете, что ваша работа только переводить, а не вносить предложения?

– Извините, сэр, но по поводу Накамы, сэр…

– Я, черт побери, и так знаю, что это по его поводу. Вы же практически обделались прямо за столом переговоров! Или вы думаете, что наш лукавый хозяин этого не заметил? Ваша, черт подери, работа заключается в том, чтобы переводить, чт[о] говорится, и сидеть с каменным лицом, и только в этом. Дьявольщина, мне уже второй раз приходится предупреждать вас об этом!

– Извините, сэр, просто дело в том, что Накама важен и…

– Вы хотите сказать, Хирага, или как там еще он сейчас называется? Господи Иисусе, он же обвиняется в убийстве. Я согласен, он был для нас кладезем информации, но, Боже Всемогущий, беглый самурай-отступник? Нам еще повезло, что он не прикончил нас в собственных постелях, если подумать, что он имел свободный доступ в миссию и в ваше жилище.

– Как вы намерены поступить, сэр?

– Черт, так, как уже сказал: расследовать это дело, и, если все подтвердится, а я подозреваю, что подтвердится, долг чести обязывает нас выдать его.

– А не могли бы вы рассматривать его как политического беженца?

– О, ради бога! Вы что, совсем уже ничего не соображаете? Мы требуем репараций и выдачи преступников, виновных в убийстве наших подданных, так как, скажите на милость, мы можем отказать им в выдаче их соотечественника, который обвиняется и, вероятно, виновен в убийстве одного из их правителей? Ёси обещал ему честный суд.

– Он мертвец, вот весь суд, который ему уготован.

– Если он виновен, ничего иного он и не заслуживает. – Он заставлял себя говорить спокойно, потому что Тайрер очень хорошо работал сегодня, и он заметил, что растущая дружба между ними играла ему на руку: Филип, я знаю, он имел огромную ценность, но его придется передать им после того, как я с ним поговорю. Я с самого начала предупредил его, что ему придется уйти, если его станут спрашивать. А теперь забудьте о Накаме и позаботьтесь выяснить все, что только возможно, о больном Бэбкотта. Если нам хоть чуть-чуть повезет, это будет тайро.

Он вышел во двор, где Ёси садился в седло. Бэбкотт ждал рядом с лошадью, которую ему одолжил Паллидар. Почетный караул окружал их, бдительно поглядывая по сторонам. По приказу Ёси носильщики отошли на несколько шагов от своих шестов с тюками, потом он знаком подозвал к себе Тайрера, который выслушал его, поклонился и вернулся назад.

– Он сказал, вы можете… э… пересчитать деньги не торопясь, сэр Уильям, пожалуйста, завтра передайте ему расписку. Этот человек, – он показал на Абэ, – придет завтра за Накамой.

– Поблагодарите его и скажите, что все будет сделано согласно его желаниям.

Тайрер подчинился. Ёси махнул рукой Абэ.

– Икимасо! – Они двинулись вперед неторопливой рысью, носильщики и мальчик-слуга затрусили следом.

– Вы готовы, Джордж?

– Да, благодарю вас, сэр Уильям.

– Ну, отправляйтесь. Филип, вы хорошо поработали сегодня, еще несколько таких переговоров, и я буду рекомендовать, чтобы вас повысили в должности до полного переводчика.

– Благодарю вас, сэр. Могу я присутствовать при вашем разговоре с Накамой?

Сэр Уильям едва не сорвался.

– Как, черт подери, это возможно, когда вы отправляетесь в Эдо вместе с Джорджем. Где ваши мозги? Джордж, дайте ему рвотного, бедняга совсем ополоумел!

– Филип мне вообще-то не нужен, – сказал Бэбкотт. – Я просто подумал, может быть, ему будет важно встретиться с этим «лицом без имени».

– Вы были совершенно правы, эта встреча могла бы иметь большое значение – Накама, или Хирага, или как его там, значения не имеет. Филип, это уже дошло до вас наконец?

– Да, сэр, прошу извинить меня, сэр.

Бэбкотт подался чуть вперед.

– Мне кажется, было бы неплохо придержать Накаму, пока мы не вернемся. Так, на всякий случай.

Сэр Уильям вскинул на него глаза; эта мысль одним скачком перевела всю идею с медицинским осмотром в иную, тоже вполне вероятную плоскость.

– Вы хотите сказать, они могут попытаться задержать вас? Взять заложником? Вас обоих?

Бэбкотт пожал плечами.

– Накама важен для него. Никакой беды не случится, если мы проявим благоразумие, а?

Сэр Уильям задумался, нахмурив лоб.

– Я буду ждать вашего возвращения завтра. – Он подождал, пока они скроются из виду, потом вернулся в приемный зал.

В ту же секунду адмирал разразился:

– Никогда в жизни не слышал подобной белиберды! Построить им флот? Вы, должно быть, не в своем уме!

– Это не нам решать, мой дорогой адмирал, – спокойно ответил он, – этим займется парламент.

– Или, что более вероятно, император Наполеон, – резко вставил Сэратар.

– Сомневаюсь, мой дорогой сэр, – сказал Кеттерер, его лицо и шея налились кровью. – Военно-морские дела других держав являются главной заботой Королевского флота, и любое вмешательство Франции в зонах британского влияния получит немедленный отпор.

– Совершенно верно, – громко произнес сэр Уильям, перекрывая их голоса, ибо лицо Сэратара сравнялось оттенком с адмиральским и он приготовился пространно возражать. – В любом случае это будет политическое решение. Которое примут Лондон и Париж.

– Политика может идти к черту! – выпалил адмирал, его обвислые щеки тряслись от негодования. – Дюжина наших лучших кораблей в руках этих негодяев, когда вы сами видите, что они способны сделать с парой мечей? Я абсолютно против!

– Я тоже, – гладко произнес сэр Уильям, – абсолютно, и буду рекомендовать именно это.

– Что?

– Я полностью согласен с вами. Такое серьезное решение находится целиком в ведении Адмиралтейства, которому будет помогать Министерство иностранных дел. То же самое и в отношении Парижа. Мы ничего не можем сделать, кроме как доложить обо всем своему начальству. Вам следует поступить точно так же. Благодарение Богу, японские власти наконец-то подтвердили наше право самим выступать против виновной стороны. Вы не согласны, адмирал?

– Если вы говорите о предложенной вами и могущей иметь самые пагубные последствия карательной экспедиции, здесь или в любом другом месте, то она еще не одобрена Адмиралтейством и посему не одобрена мной. Я предлагаю вернуться на «Жемчужину», пока не начался дождь…

Сэр Уильям вздохнул и выглянул в иллюминатор кают-компании. Дождь на время прекратился, море по-прежнему было свинцово-серым, но не его настроение. Он получил денежную компенсацию, отпала необходимость немедленно сравнивать Эдо с землей, и через Ёси мы поможем сделать Японию современной, думал он. Мы подготовим ей счастливое место в семье народов, счастливое и для них, и для нас. Будет гораздо лучше, если это сделаем мы и привнесем в их жизнь британские добродетели, нежели французы насадят здесь свои, хотя их в[и]на, отношение к еде и совокуплению значительно превосходят наши.

Да. Только в отношении совокупления японцы останутся в выигрыше. В этом они, без сомнения, достигли вершины. Жаль, что мы не можем перенести это в наше общество, но королева никогда бы этого не потерпела. Ужасно жаль, но такова жизнь. Нам останется лишь благословлять судьбу за то, что мы живем здесь, когда мы сделаем их цивилизованной нацией.

– Анри, пойдемте подышим свежим воздухом.

Он был рад вновь оказаться на палубе. Ветер был тяжело напоен морской солью, резкий и бодрящий; фрегат шел теперь под парусами, быстро продвигаясь вперед. Марлоу стоял на мостике – офицеры и матросы на палубе и на реях с болезненной остротой ощущали присутствие адмирала, который с желчным видом сидел на мостике в морском кресле, закутавшись в длинную шинель.

– Ради бога, Марлоу, возьмите ближе к ветру.

– Есть, сэр.

Сэр Уильям не был моряком, но приказ показался ему педантичным и ненужным. Черт бы побрал этого человека! И все же я не могу осуждать его за то, что он требует подтверждения приказа: его голова полетит с плеч первой, если что-то пойдет не так.

Фрегат перешел на другой галс, и он крепче ухватился за поручень. Он любил море и любил быть в море, особенно на борту британского военного корабля, гордясь тем, что корабли империи владеют морями, насколько корабли вообще могли править стихией. Кетеррер прав, что не хочет создавать еще один флот, подумал он, только не для этих людей – у нас и так довольно неприятностей с французскими, американскими и прусскими военно-морскими силами.

Он посмотрел за корму.

Там, за горизонтом, лежал Эдо. Эдо и Ёси означают большие проблемы, с какой стороны ни посмотри и какое бы розовое будущее он ни обещал. Впереди была Иокогама. Там меня ждут другие проблемы, ну да ладно, сегодня Анжелика ужинает со мной – я рад, что она не уехала, вот только все никак не пойму почему. Разве это не играет еще больше на руку Тесс Струан?

Странно думать об Анжелике без Малкольма Струана. Жаль, что ему выпала такая злая судьба, но его нет, мы живы, а он мертв. Йосс. Кто теперь станет тайпэном? Юному Дункану всего десять, последнему из мальчиков в семье. Как это ужасно для Тесс, еще одна трагедия. Не удивлюсь, впрочем, если она ее не доконает. Всегда восхищался ею за мужество – надо же, нести на себе бремя Кулума и Броков, не говоря уже о Дирке Струане.

Что ж, я сделал все, что мог, для Тесс и для Малкольма – живого и мертвого. И для Анжелики. Когда она уедет, после нее останется пустота, которую нелегко будет заполнить. Надеюсь, к ней еще вернется утраченная юность, это еще один повод для печали, однако перед ней сейчас вся жизнь – носит ли она его ребенка или нет. Ставки по-прежнему один к одному.

Его внимание на мгновение привлекли команды с мостика, но оказалось, что ничего экстренного не случилось, просто добавили парусов. Ветер надувал парусину. Фрегат прибавил скорости. До стоянки оставалось меньше часа ходу. До заката – добрых два часа. Довольно времени до ужина, чтобы привести к покорности Накаму.

Закат возвещал о себе только тем, что становилось заметно темнее; солнце умирало, скрытое плотной пеленой облаков, сожалея о потерянном дне.

Хирага сказал, обращаясь к группе рыбаков:

– Эта лодка подойдет. Рыболовные снасти не нужны, но весла и парус входят в стоимость. – Он был на берегу, неподалеку от Пьяного Города, и заплатил владельцу, сколько тот запросил, не торгуясь; он все еще не желал терять лицо, опускаясь до переговоров с ними, хотя уже знал – Макфи слишком усердно вдалбливал это ему в голову, – что его обманывают и обирают и что этот человек и его приятели станут смеяться над ним, как только скроются из виду. Он знал, что во всем виноват сам, потому что был одет как гайдзин, а не как подобает воину.

Одна его половина хотела закричать и броситься на них, наказать их за безобразные манеры и заставить ползать на брюхе по сырому песку и умолять его, как о милости, о позволении отдать свою лодку в его распоряжение. Другая половина советовала быть терпеливым: ты сделал то, что должен сделать, лодка твоя, завтра ты умрешь с честью за дело сонно-дзёи, эти вши имеют не больше значения, чем морские раковины, налипшие на дно этого грязного суденышка, которое они продают.

– Оставьте все в лодке, – распорядился он.

Владелец подобострастно поклонился и, пятясь, отошел на почтительное расстояние, потом повернулся и, вместе со своими спутниками, засеменил прочь, благословляя судьбу за двойную прибыль.

Лодка была обыкновенной рыбацкой, вмещавшей от одного до трех человек, с небольшим парусом и единственным кормовым веслом. Обучение самураев включало в числе прочих вещей использование лодок на короткие расстояния для переправы через реку или чтобы добраться до корабля или галеры, стоявших на удалении от берега, поэтому все они умели управлять ею. Известие о том, что он приобрел лодку, мигом облетит всю деревню, но это не имело значения. К тому времени, когда сёя и остальные разгадают ее вероятное предназначение, будет уже слишком поздно.

Удовлетворенный тем, что с лодкой все было в порядке, он двинулся по людным улочкам Пьяного Города, переступая через бесчувственные тела и мусор, морщась от отвращения при виде всей этой грязи. Тайра утверждает, что его Лондон самый чистый, большой и богатый город в мире, только я ему не верю – этого никак не может быть, если столь многие из ему подобных живут вот так, да и остальное Поселение выглядит немногим лучше. Срезая путь, он свернул в маленький проулок. Мимо проходили люди, нищие протягивали к нему руки, глаза подозрительно смотрели на него с порогов домов, но никто его не трогал.

Ничейная Земля, как всегда, была покрыта густым бурьяном и источала зловоние, служа Поселению главной свалкой. Несколько нищих в отрепьях разгребали свежую кучу мусора. Они мельком взглянули на него и вернулись к своему занятию. Его глаза отыскали старый колодец с расшатавшейся кладкой. Разбитая деревянная крышка, скрывавшая тайный подземный ход в Ёсивару, казалась нетронутой. На миг в памяти возникло лицо Ори и случившаяся между ними ссора внизу, когда он готов был убить его, а Ори бросил, притворился, что бросил, золотой крестик на дно колодца. Ори был бака, что без пользы расстался с жизнью из-за той женщины. Он бы очень пригодился нам завтра. Хирага расстался с мыслями об Ори.

Теперь он целиком отдал себя предстоящему нападению. Все доводы против исчезли. Было общее согласие: Акимото радостно высказался за, как и Такэда и сэнсэй. Значит, он тоже был за. Лодка была готова. Сейчас он заберет Акимото, они вернутся назад и уточнят последние подробности плана. В действительности он был рад. Он умрет в сиянии славы, исполняя желания императора. Чего еще может самурай хотеть от жизни?

Он вдруг разом пробудился от грез, словно его окунули в ледяную воду, и спрятался в ближайшем дверном проеме. Перед домом сёи стояли три солдата в алых мундирах, еще двое выходили из лачуги неподалеку, которую он снимал вместе с Акимото. Акимото шел между ними, выкрикивая во весь голос одну из немногих английских фраз, которые он выучил:

– Оццень прастити, нет панимать Накама!

– Н-а-к-а-м-а, – произнес сержант медленно и громко. – Где он? – потом еще громче: – Накама, где?

– Накама? – И голос Акимото звучал громогласно, он явно старался предупредить Хирагу, если тот окажется поблизости. – Накама нет панимать, оццень прастити, – потом по-японски: – Кто-то кого-то предал, – потом опять на гортанном английском: – Накама нет пани…

– Заткнись! – зло оборвал его сержант. – Капрал, этот дурень ничего не знает. Батчер, ты и Суолллоу останетесь здесь, пока мистер, в бога душу мать, Накама не вернется и попросите его… вроде как бы вежливо попросите его пройти с вами повидать сэра Уильяма, только смотрите, чтобы этот содомит никуда не делся. Ты, – его твердый, как железный прут, палец грубо уперся в грудь Акимото, – пойдешь со мной, вдруг сам захочет с тобой поговорить. – Громко возмущаясь на японском, Акимото отправился с ними, потом стал кричать на английском: – Накама нет панимать, – снова и снова.

Когда Хирага пришел в себя и кругом все стихло, он отделился от двери, перемахнул через забор и заспешил к Ничейной Земле. Там он незаметно нырнул в заброшенную лачугу: бежать к колодцу было еще рано, слишком светло, и те трое нищих были слишком близко и глядели слишком злобно. Он должен сохранить существование подземного хода в тайне.

Кто предал нас?

Сейчас не время раздумывать об этом. Он отступил глубже в тень, когда один из нищих подобрался ближе, бормоча что-то под нос и чертыхаясь, что собрал так мало; в руке он держал перепачканный землей мешок. Все трое страшно исхудали и запаршивели. Один оказался совсем рядом с его убежищем, но прошел мимо, не заметив его. Через полчаса стемнеет, ему остается только ждать. Вдруг в дверном проеме выросла темная фигура.

– Думал, я тя не заметил, а? Ты чего это тут задумал? – просипел нищий с тяжелой угрозой.

Хирага медленно выпрямился. Рука сжала маленький пистолет в кармане. Тут он увидел, как в грязном кулаке, похожем на когтистую лапу, появился нож, и бродяга злобно бросился на него. Но Хирага оказался быстрее, он перехватил руку с ножом и ребром ладони ударил нищего по горлу. Тот заверещал, как прирезанная свинья, и повалился на спину. Тотчас же двое других подняли головы и заспешили к ним посмотреть, что произошло.

Вдруг они остановились на бегу. Хирага стоял в дверях, пистолет в одной руке, нож в другой, у ног его, хрипя и ловя ртом воздух, корчилось в грязи тело в лохмотьях. Оба выхватили ножи и бросились на него. Хирага, не колеблясь, сделал выпад в сторону одного из нападавших, тот, как он и ожидал, отскочил в сторону, открывая ему дорогу. Хирага проскочил мимо них и побежал в Пьяный Город, не желая тратить время на драку. Через несколько секунд он достиг боковой улочки, но в спешке потерял шляпу. Обернувшись, он увидел, как один из нищих схватил ее с радостным криком. Второй тут же оказался рядом, тоже вцепился в нее и между ними завязалась сопровождаемая дикой руганью борьба за обладание.

Тяжело дыша, Хирага наблюдал за ними, не двигаясь с места. Еще один взгляд на небо. Будь терпелив. Когда они уйдут, ты сможешь пробраться к колодцу. Никто не должен знать этого секрета, подземный ход совершенно необходим для сегодняшнего нападения. Будь терпелив. Купи новую шляпу или фуражку. Что же случилось?

– Ну и куда, дьявол его забери, он подевался?

– Должен быть где-то поблизости, сэр Уильям, – ответил Паллидар. – Я поставил людей у обоих ворот и на мосту в Ёсивару. Вероятно, он в одной из гостиниц. Он появится, это всего лишь вопрос времени. Вы хотите, чтобы его заковали в кандалы?

– Нет, просто приведите сюда, безоружного, под охраной.

– А как быть с этим парнем?

Акимото сидел, прислонившись спиной к стене, рядом с ним находился солдат. Его уже обыскали.

– Это я решу, когда поговорю с ним. А, Андре, входите, прошу вас. Сеттри, вы можете не ждать. Я ужинаю у русского посланника, когда Накама будет у вас, пошлите за мной. – Паллидар отдал честь и вышел. – Андре, извините, что приходиться вас беспокоить, но мы нигде не можем найти Накаму. Поскольку Филип а здесь нет, не могли бы вы перевести для меня кое-что, спросите этого человека, где он?

Он наблюдал, как Андре начал расспрашивать Акимото, стараясь сдержать свое раздражение и жалея, что Филип Тайрер с Бэбкоттом, а не здесь. Надеюсь, там все пройдет хорошо. Черт подери, если Накаму не поймают, Ёси не на шутку разозлится, и будет прав.

– Он говорит, что не знает, – перевел Андре. Он не стал снимать пальто. В кабинете сэра Уильяма всегда стоял лютый холод, даже в самые холодные дни: посланник экономил на угле. – Он похож на полоумного, мямлит, что, мол, за Накама, Накама может быть везде, в Ёсиваре, возможно, в Канагаве.

– А? – Сэр Уильям был шокирован. – Он же не должен покидать Поселения без моего ведома и разрешения. Спросите его… спросите его, когда ушел Накама?

– Он говорит, что не знает, не знает Накаму, ушел ли он и где он сейчас, ничего не знает.

– Может быть, ночь в карцере освежит его память. Капрал! – Дверь немедленно распахнулась. – Поместите этого человека на гауптвахту на ночь или до тех пор, пока я не отменю этот приказ. С ним следует хорошо обращаться, это ясно?

– Так точно, сэр.

– С ним следует хорошо обращаться.

– Есть, сэр. – Капрал повернулся к Акимото и дернул большим пальцем в сторону двери, тот, согнувшись в поклоне, задом вышел из кабинета. Гауптвахта, где сидели драчуны и военнослужащие, нарушившие дисциплину, находилась дальше по улице – приземистое кирпичное здание с дюжиной камер и треугольником для публичной порки. После клуба это было второе здание, выстроенное в Поселении, – нормальная британская практика для большинства поселений.

– Merci, Андре.

– De rien.[17]

– У вас есть какие-нибудь соображения, где он может быть?

– Нет, мсье, ничего, кроме того, что сказал этот человек. Увидимся за ужином. – Андре улыбнулся, вышел и зашагал по Хай-стрит; ветер гнал мимо него листья, обрывки бумаги, всякий хлам. Свет в небе почти совсем погас.

Я рад, что не мы отвечаем за его поимку, подумал он. Куда он мог бы бежать? Если у него есть хоть капля разума, то в Киото или Нагасаки, или спрятался где-нибудь на торговом судне, отплывшем вчера в Шанхай, если узнал, что Ёси требует его выдачи. Он, конечно же, не мог этого не знать – у бакуфу нет секретов, как нет их и здесь. Великая встреча, и для нас тоже, потому что с Ёси у нас над ними преимущество, но черт побери Филип а, он становится слишком хорош. Больным, конечно, будет Андзё. Он раздраженно сплюнул. Этот шанс должен был бы стать моим – в конце концов, это моя идея; Райко и Мэйкин, видимо, нашли способ заронить эту мысль в нужную голову. Mon Dieu, власти у них больше, чем я мог себе представить.

Изнутри по нему прокатилась волна ледяного холода. Райко попросила срочно встретиться с ней сегодня ночью. Что на этот раз? Должно быть, что-то стряслось.

– Добрый вечер, сэр, – приветствовал его охранник Струанов у парадной двери.

– У меня назначена встреча с мадам Струан.

– Да, сэр. Она ожидает вас. Кабинет тайпэна вдоль по коридору. Извините за беспорядок в холле, сэр, но мистер Макфэй упаковывает вещи. Ужасно, что он выезжает от нас, не правда ли?

– Да, но будем надеяться, что… – Выстрел сигнальной пушки коменданта гавани оборвал его на полуслове. В изумлении они оба посмотрели в сторону моря, потому что по расписанию сегодня никаких кораблей не ожидалось и задержавшихся в пути тоже не было. Все движение по Хай-стрит замерло на мгновение, а потом по всей Иокогаме прошелестел возбужденный шепот. Из-за дальнего мыса показался клипер, он летел на всех парусах, закусив удила. Они увидели облачко дыма, отделившееся от борта – клипер салютовал флагману, спустя некоторое время они услышали, как громыхнул ответный выстрел.

Корабль был еще слишком далеко, чтобы можно было разглядеть флаг.

– Это один из наших, – с гордостью сказал охранник. – Должен быть. Как в старые дни… о, добрый вечер, сэр.

Джейми Макфэй быстро вышел из дверей и навел свой бинокль.

– Здравствуйте, Андре, просто хочу убедиться… «Гарцующее Облако»! Аллелуйя!

Значение этого было ясно каждому. По расписанию корабль должен был отправиться дальше в Лондон. То, что он возвратился, и так быстро, означало, что он привез важные известия или пассажиров. И те и другие могли быть хорошими или плохими.

– Аллелуйя, – эхом отозвался Андре. Он увидел Сэратара с подзорной трубой на ступенях французской миссии, сэра Уильяма в своем окне с биноклем; по соседству с ними у входа в факторию Броков стоял Дмитрий, приложив к глазу короткую трубу. Опуская ее, Дмитрий заметил Джейми, поколебался мгновение, потом показал ему большой палец. Джейми махнул рукой в ответ, потом опять поднес к глазам бинокль. Клипер, спешивший к своей стоянке, был прекрасен.

– Возможно, она на борту? – тихо произнес Андре.

– Я подумал о том же. Мы скоро узнаем.

– Просигнализируйте флажками.

– К тому времени, когда я доберусь до коменданта и он распорядится поднять флажки, уже совсем стемнеет. Да и в любом случае меня это теперь не касается, решать будет мистер Мак-Струан. – Джейми посмотрел на него. – Мы скоро узнаем. Вы пришли повидать Анжелику?

– Да.

– Не нужно волновать ее, пока мы не узнаем. А?

– Согласен, mon brave. – Андре оглянулся на клипер. – Пойдете встречать?

– Корабль? – Та жа самая жесткая усмешка. – А вы разве нет?

Они вместе прошли в фойе. По лестнице спускался Альберт Мак-Струан, наполовину одетый в вечерний костюм, с незавязанным галстуком, но элегантный.

– «Гарцующее Облако»?

– Да, – ответил Джейми.

– Я так и думал. – Его странные глаза прищурились. – Добрый вечер, Андре. Как поживаете?

– Прекрасно, благодарю вас. До встречи.

Джейми подождал, пока Андре постучится и войдет в кабинет тайпэна, который принадлежал теперь Мак-Струану.

– Вы встретите его?

– О да. – Мак-Струан шагнул с последней ступеньки, но теперь походка его уже не была такой пружинистой. – Пожалуйста, поедемте со мной.

– Благодарю, но теперь это ваша привилегия. Я послал Варгаша за боцманом, катер будет готов через пять минут.

– Поедемте со мной, – мягко сказал Мак-Струан, – встретьте корабль, как вы делали это раньше, как до сих пор должны бы делать.

– Нет, пора переезжать, теперь все это ваше. Но спасибо.

– Я слышал, банкет у Сергеева будет великолепен, поскольку Анжелика приняла приглашение. Прошу вас, передумайте, присоединяйтесь к нам.

– Не могу, сегодня – никак, я еще не закончил паковать вещи. – Джейми улыбнулся ему, потом показал рукой на коридор. – Анжелика договорилась с вами, что воспользуется вашим кабинетом?

– О да, всегда рад пойти навстречу, и это лучше, чем принимать посетителей в ее комнатах наверху, особенно этого. Не могу сказать, что он мне нравится.

– Андре в порядке, его музыка самая лучшая, безусловно, лучшая из того, что есть у нас здесь. Надеюсь, новости с «Гарцующего Облака» будут хорошими.

– Я тоже. Но я сомневаюсь в этом. Как вы думаете, Тесс на борту?

– Эта мысль приходила мне в голову. – Джейми широко ухмыльнулся, больше не состоя у нее на службе. – Это объяснило бы изменения в расписании «Гарцующего Облака». Так поступил бы Дирк.

– Она не Дирк, она гораздо хитрее, о чем приходится только сожалеть, мой дорогой друг. – Сводные братья и Тесс Струан не любили друг друга, но Дирк в дополнении к завещанию положил, что буде оба мальчика проявят себя в учении и преуспеют в науках, они должны быть использованы в «Благородном Доме» в полную меру их возможностей. Оба были умны и имели многочисленных друзей по Итону и университету, занимавших ныне видное положение в среде английской аристократии, в Сити и в парламенте, где сводный брат Альберта Фредерик только что получил место, что делало их еще более ценными. Но и в этом случае оба были уверены, что Тесс прогнала бы их, если бы не завещание Дирка. – Надеюсь, она не прибыла погостить – эта мысль нагоняет на меня тоску.

Макфэй рассмеялся.

– Мы просто задраим люки.

– Хеллоу, Андре.

– Добрый вечер, Анжелика.

Она сидела в своем любимом кресле рядом с окном эркера, шторы были раздвинуты, открывая вид на гавань.

– «Гарцующее Облако»?

– Да.

– Хорошо. Она на борту?

Андре криво улыбнулся.

– Это объяснило бы появление клипера.

– Это не имеет значения ни в том, ни в другом случае, – сказала она ровным голосом, но внутри у нее все тревожно сжалось. – Хотите выпить что-нибудь?

– Благодарю. – Он увидел открытую бутылку шампанского в ведерке со льдом и наполовину полный бокал на столе. – Вы позволите?

– Пожалуйста.

Это становилось ее привычкой: смотреть, как садится солнце, или встречать сумерки и наступление ночной темноты с шампанским. Всего один бокал, чтобы приготовиться к длинному вечеру и затем долгой ночи. Ночи теперь проходили по-другому. Она больше не клала голову на подушку и не уплывала, чтобы проснуться на рассвете. Сон теперь бежал от нее. Поначалу она испугалась, но Бэбкотт убедил ее, что страх только ухудшает бессонницу:

– Нам вовсе не нужно спать по восемь-десять часов, поэтому не волнуйтесь. Используйте это время с выгодой для себя. Пишите письма или дневник и думайте о хорошем – не тревожьтесь…

Дражайшая Колетта, – написала она вчера, – его совет помогает, но он забыл упомянуть о еще лучшей возможности, а именно СТРОЙТЕ ПЛАНЫ, что очень важно, потому что эта женщина задумала сокрушить меня.

Если будет на то воля Божья, я скоро окажусь в Париже, тогда я смогу рассказать тебе все. Иногда у меня возникает такое чувство, что моя жизнь здесь напоминает пьесу или роман Виктора Гюго, и Малкольма, бедняжки, никогда и не было на свете. Но мне нравится тишина и уединение, и я спокойно жду. Осталось всего несколько дней, и тогда я буду знать о ребенке, суждено ему появиться или нет. Я так надеюсь и надеюсь, и надеюсь, и молюсь, и молюсь, и молюсь, чтобы у меня был его ребенок, а также, чтобы твои роды прошли хорошо и подарили тебе еще одного мальчика.

Мне приходится быть осмотрительной. Я могу здесь положиться только на себя. Джейми – добрый друг, но он не многим может помочь, поскольку он больше не служит в «Благородном Доме», а этот Альберт Мак-Струан добр, совершенный джентльмен, высокородный британец и терпит меня лишь до поры до времени, пока ОНА не отдаст другие распоряжения. Сэр Уильям? Он – правительство, британское правительство. Сэратар? Бог знает, поможет ли он в действительности, но в любом случае это будет лишь постольку, поскольку я могу быть ему в чем-то полезной. Мистер Скай? Он делает все, что в его силах, но все ненавидят его. Андре? Он слишком умен и слишком много знает, и мне кажется, ловушка, в которой он оказался, сводит его с ума (мне так не терпится узнать, что ТЫ ДУМАЕШЬ!!!). Моя единственная надежда – Эдвард Горнт. К этому времени он уже в Гонконге и уже увиделся с ней. Мои молитвы и, я знаю, твои тоже за его успех каждодневны и многочисленны.

Итак, я использую мои ночные бдения, чтобы строить планы. Теперь у меня так много хороших планов и мыслей, как справиться с любым возможным затруднением, и много сил, чтобы справиться с теми, о которых я даже не осмеливалась думать, например, если Эдвард подведет меня или, не дай Господи, так и не вернется – ходят слухи об ужасных штормах в китайских морях, обычных в это время года. Бедная компания Дмитрия «Купер-Тиллман» потеряла еще один корабль. Бедные матросы, как ужасно море и как храбры люди, которые бороздят его просторы.

Андре справедливо говорит, что я не могу уехать отсюда и не должна ничего предпринимать, пока ОНА не объявит о своих намерениях. Я вдова Малкольма, все так говорят; мистер Скай зарегистрировал у сэра Уильяма целую кучу бумаг и еще больше отослал в Гонконг и еще в Лондон. Денег у меня достаточно, и я могу оставаться здесь так долго, как только пожелаю – Альберт Мак-Струан сказал, что я могу пользоваться кабинетом Джейми, когда он будет свободен, и у меня есть еще десять расписок, которые Малкольм приготовил для меня, поставив свою печать, но не заполнив сумму – только подумай, как он был заботлив, – и которые Джейми и вот теперь Альберт согласились признать, до сотни гиней на каждую.

Когда ОНА заявит о себе, я вступлю в сражение с ней. Я чувствую, что это будет сражение насмерть, но уверяю тебя, дорогая Колетта, смерть ждет не меня – это будет ее Ватерлоо, не мое, Франция будет отомщена. Я чувствую себя очень сильной, очень здоровой…

Она смотрела на Андре, ожидая, когда он заговорит. Его лицо было жестким, кожа побледнела и натянулась, и он похудел. Первый бокал он выпил залпом. Второй тоже. Теперь он потягивал третий.

– Вы прекраснее, чем когда-либо.

– Благодарю вас. Ваша Хинодэ, как она?

– Прекраснее, чем когда-либо.

– Если вы так любите ее, Андре, то почему ваши губы сжимаются, а глаза загораются гневом, когда я упоминаю ее имя – вы сказали, что мне можно о ней справляться. – Несколько дней назад он рассказал ей об их договоренности. О части ее, не о всем. Это вырвалось у него непроизвольно, когда не стало больше сил сопротивляться отчаянию. – Если вы так настроены против того, чтобы заниматься любовью в темноте, и это при той огромной цене, которую потребовала эта Райко, зачем вы вообще согласились на это?

– Я… это было необходимо, – ответил он, пряча глаза. Он не мог открыть ей подлинную причину – с него было довольно видеть, как кривятся губы Сэратара и как он с тех самых пор пытается избегать с ним контакта, тщательно следит за тем, чтобы не пользоваться тем же столовым прибором или бокалом, хотя болезнь передается только от женщины или от мужчины, разве нет? – Я лишь взглянул на нее и, Mon Dieu, неужели вы не понимаете, что такое любовь, как… – Андре не договорил. Он налил себе еще один бокал, бутылка уже почти опустела. – Вы не можете себе представить, как сокрушительно, необоримо желанна она была в тот единственный миг. – Он залпом проглотил вино. – Извините, мне нужны деньги.

– Разумеется. Но у меня осталось совсем немного.

– У вас есть бумага, и его печать.

– О?

Его улыбка еще больше съехала набок, Анжелика не стала гадать, что она еще знает.

– По счастью, менялы разговаривают с менялами, клерки – с клерками. Заполните еще одну завтра. Пожалуйста. Пятьсот «мексиканцев».

– Это слишком много.

– Даже не половина того, что мне нужно, cheri, – сказал он, его голос был едва слышен. Он поднялся и задернул шторы, погасив тот свет, что еще оставался в небе, потом прибавил фитиль в масляной лампе на столе и потянулся за бутылкой. Остатки отправились в его бокал, и он с силой поставил бутылку назад в ведерко со льдом. – Вы думаете, мне нравится делать с вами то, что я делаю? Вы думаете, я не понимаю, что это шантаж? Не беспокойтесь, я не переберу, мне нужно лишь то, что вам на данный момент по карману. Сотня «мексиканцев», или их эквивалент в гинеях, сегодня, две сотни завтра, сотня на следующий день.

– Это невозможно.

– Все возможно. – Он достал из кармана конверт. Конверт содержал единственный лист бумаги, который он аккуратно развернул. Десятки обрывков зеленой бумаги были с предельной тщательностью наклеены на него, образуя цельную, как бы мозаичную картинку. Он положил лист на стол, так, чтобы она не могла до него дотянуться. Анжелика тут же узнала почерк своего отца. Вторая страница ее письма, которую Андре разорвал при ней так много времени тому назад.

– Вы можете прочесть это оттуда? – тихо спросил он.

– Нет.

– Ваш любящий отец написал, он поставил внизу свою подпись и дату, «и надеюсь, как мы договорились, что ты устроишь скорую помолвку и брак с ним любыми путями, какими сможешь. Это важно для нашего будущего. Струан навсегда решит все проблемы «Братьев Ришо». Ничего, что он…»

– Довольно, Андре, – сказала она так же тихо, теперь ей уже не надо было скрывать свою злобу. – Эти слова навечно запечатлелись в моем сознании. Время не сотрет их. Я покупаю это, или это постоянная угроза?

– Это страховка, – ответил он, аккуратно складывая лист и убирая его в конверт. – Теперь он отправится в надежное место вкупе с другими подробностями «Дела Анжелики» на случай, если со мной приключится какая-нибудь неприятность.

Она вдруг расхохоталась, вызвав в нем растерянность.

– О, Андре, неужели вы думаете, я попыталась бы убить вас? Я?

– Это письмо разрушит любое финансовое соглашение, которое Тесс, возможно, предложит, окажется вынужденной предложить, и посадит вас на скамью подсудимых.

– Какой вы глупенький. – Она взяла свой бокал, сделала глоток шампанского, и он с беспокойством отметил, что ее рука совсем не дрожит. Она бесстрастно наблюдала за ним, думая, какой же он все-таки глупый: глупо было открывать ей, что он сделал то, что сделал, и выходил в итоге совершенным подлецом, но еще глупее было злиться на Хинодэ за то, что она предпочитает темноту – может быть, голым он выглядит ужасно, – и еще глупее вопить во весь голос о цене, которую он заплатил, потому что все это не имеет значения, если она действительно такова, как он рассказывает. – Я бы хотела встретиться с этой Хинодэ. Пожалуйста, договоритесь об этом.

– А?

Забавляясь выражением его лица, она сказала:

– Что же тут странного? Я вкладываю в нее деньги, я финансирую ее, любовь вашей жизни. Ведь так?

Он поднялся на нетвердых ногах, прошел к буфету и налил себе бренди.

– Не хотите немного?

– Нет, благодарю вас. – Шевельнулись только ее глаза.

Он опять сел напротив нее. От сквозняка задрожало пламя в лампе, и ее глаза от этого заискрились.

– Сотню. Пожалуйста.

– Когда я перестану платить, Андре? – поинтересовалась она любезным тоном.

Коньяк на вкус был лучше вина. Он выслушал вопрос, не моргнув.

– Когда ее контракт будет оплачен, до вашего отъезда.

– До моего отъезда? Вы хотите сказать, что до тех пор я не могу уехать?

– Когда ее контракт будет оплачен, до вашего отъезда.

Она нахмурилась, потом подошла к рабочему столу и открыла боковой ящичек. Маленький кошелек содержал сумму, равную примерно двумстам «мексиканцам», в золотых обанах.

– А если денег не будет?

– Они придут от Тесс, другого пути нет. Она заплатит, тем или иным способом мы добьемся того, что это случится.

– «Мы» добьемся?

– Я обещал, – сказал он; белки его глаз были красными. – Ваше будущее – это и мое будущее. По крайней мере в этом мы оба соглашаемся.

Она открыла кошелек и отсчитала половину. Потом, сама не зная почему, положила все деньги назад и протянула ему.

– Здесь около двухсот «мексиканцев», – сказала она со странной улыбкой. – В счет причитающейся суммы.

– Как бы я хотел понимать вас. Когда-то мне это удавалось.

– Тогда я была маленькой глупой девчонкой. Теперь я другая.

Он кивнул. Потом достал конверт и поднес к огню. Она тихо охнула, когда кончик занялся, потом весь конверт вспыхнул, он положил его в пепельницу, и они вместе смотрели, как бумага свернулась, коряво выгнулась, словно в судороге, и умерла. Он раздавил пепел дном своего бокала.

– Почему? – спросила она.

– Потому что вы понимаете о Хинодэ. И, хотите вы того или нет, мы партнеры. Если Тесс вам не заплатит, я мертвец. – Он протянул руку. – Мир?

Она вложила свою руку в его и улыбнулась.

– Мир. Спасибо.

Он поднялся.

– Пойду проверю «Гарцующее Облако». Если Тесс на борту, это все ускорит.

Когда он ушел, она внимательно проверила пепел, но ни одного слова нельзя было разобрать. Андре нетрудно изготовить копию, разорвать ее, а потом представить как подлинник и сжечь ее – и по-прежнему иметь восстановленный оригинал письма в тайнике, чтобы воспользоваться им позже. Он как раз из тех, кто обожает подобные трюки. Зачем сжигать фальшивку? Чтобы заставить меня больше доверять ему, простить ему шантаж.

Мир? Единственный мир с шантажистом наступает тогда, когда смертельное разоблачение, которым он угрожает, больше не нужно скрывать от других. В моем случае это наступит, когда ОНА заплатит и деньги будут лежать на моем счету в банке. И после того, как Андре получит то, что хочет, – Хинодэ, возможно. А что нужно ей? Она прячется от него в темноте. Почему? Из-за цвета его кожи? Чтобы подразнить? Из мести? Потому что он не японец?

Я знаю теперь, что акт любви может быть чем угодно – от ужаса до экстаза, до призрачной мечты, со всеми мыслимыми вариациями между ними. Мой первый раз с Малкольмом был при свете, второй – в темноте, и оба были прекрасны. С ним из другой жизни – всегда при свете, и он был прекрасен и смертельно опасен, дивен был цвет его кожи и весь он, смертельно опасный, наводящий ужас, ослепительно сильный, совсем не как мой муж Малкольм, которого я действительно любила. И почитала, и почитаю до сих пор, и буду почитать всю жизнь.

Ее острый слух различил гудок парового катера. Она раздвинула шторы и увидела, как катер быстро удаляется от их причала, правый и левый огни зажжены, Альберт Мак-Струан на борту, в каюте. На рейде «Гарцующее Облако» был едва виден, на клипере убирали паруса, и он медленно приближался к стоянке.

Ее разум смерчем перелетел на корабль, и перед ее внутренним взором возникла ее противница – как всегда, с тонкими губами, бесцветными глазами, высокая, с негнущейся спиной, костистая и скверно одетая, – затем ее мысли устремились дальше в море, где похоронен Малкольм, и она улыбнулась, наслаждаясь этой победой; сердце гулко стучало у нее в ушах. Потом она опять свернулась в своем кресле – его кресле, их кресле, еще одна победа – и стала смотреть, как сгущается ночная тьма, постепенно проглатывая все, кроме штаговых огней на кораблях; ей едва удавалось сдержать волнение.

Конечно же, Эдвард будет на борту.

53

Дверь в кабинет Джейми распахнулась, и в комнату влетел запыхавшийся Варгаш.

– Катер отвалил от «Облака», сеньор, – доложил он. Он все еще был в толстой, теплой одежде для улицы, в шляпе и головном шарфе, обмотанном вокруг лица, в руке держал подзорную трубу, – четыре или пять человек пассажиров.

– Она на борту? – Джейми не поднял головы от чемодана, в который укладывал бумаги. Когда немедленного ответа не последовало, его голос зазвучал резче: – Черт подери, на борту или нет?

– Я… мне… я думаю, да.

– Я сказал известить меня, когда вы будете уверены, а не до того.

– Я… прошу прощения, сеньор, я стоял на краю причала, посмотрел в трубу и подумал, что мне лучше сразу доложить и спросить, что… что делать дальше.

– Возвращайтесь и встретьте ее, но сначала проверьте, чтобы все слуги были готовы, пусть обязательно разожгут огонь в камине в апартаментах тайпэна, она займет их, мистер Мак-Струан обязательно найдет себе другое помещение.

– Но это будет означать, что она окажется дверь в дверь с миссис Анже…

– Знаю, черт побери, но это покои тайпэна и именно их она займет!

Варгаш исчез. Не в силах удержаться, Джейми поспешил к окну. Катер подходил к берегу. Снаружи лишь штаговые огни, нырявшие вверх-вниз на невысокой волне. Он навел бинокль. Смутные тени в каюте, но одна несомненно женская. Ясно был виден капор, и невозможно было спутать ее высокую прямую фигуру, и то, как уверенно она сохраняла равновесие на танцующей под ногами палубе.

– Чччерт! – вырвалось у него вместе с выдохом. Чтобы изображение не дрожало, он прислонился к окну. Ненамного лучше. В одной из фигур он узнал капитана Стронгбоу, больше по росту и объему, чем по чему-то еще. Еще двое мужчин, нет, трое – один из них Мак-Струан.

Катер быстро приближался; повреждения на носу после шторма были все еще хорошо заметны: ремонт не успели довести до конца. Любопытные прохожие ждали на причале под раскачивавшимся фонарем, все были закутаны от зимней простуды, ее очень боялись, и потому шляпы и головные шарфы стали теперь обязательными. Лица разглядеть было трудно, но ему показалось, что он узнал Андре, и… ах да, Вервена, Небесного Нашего и… да, и Неттлсмита. Стервятники слетаются, подумал он, хотя, как и я, главные наблюдают из своих окон.

Сегодня темнота действовала на него угнетающе. Камин в его комнате горел ярко, но теперь ему казалось, что он совсем перестал греть. Горло сдавило и болело в груди. Возьми себя в руки, подумал он. Она больше не твоя проблема.

Капитан Стронгбоу первым выбрался на причал в своей толстой морской шинели. Видно было по-прежнему плохо, но Джейми узнал его. Следом за ним… да, Мак-Струан. Оба мужчины повернулись и помогли ей сойти с катера. Она была закутана от холода – прямая спина, темная одежда, темный же капор, подвязанный неизменным шарфом. Ее размер. Черт!

Два последних пассажира выбрались на пирс. Он узнал их. Секундное колебание, потом он вышел в коридор и прошел к кабинету тайпэна. Анжелика вглядывалась в темноту через чуть приоткрытые шторы; огонь в камине мягко светился, лампы были зажжены, комната выглядела уютной.

– А, Джейми. Я никак не могу разглядеть их. Она там?

– Боюсь, что да. – Он не заметил никакой перемены в выражении ее лица. – Вот. – Он протянул ей бинокль. – Я подумал, что вы, может быть, захотите взглянуть.

– Мне незачем смотреть или бояться, Джейми. Кто еще? – Еще никогда ее голос не звучал так тихо. – Кто с ней?

– Стронгбоу, Хоуг и Горнт.

Она повернулась к окну, чтобы что-то скрыть, но за эту долю секунды он успел заметить, как радость залила ее лицо. Ничего страшного, что Джейми увидел, думала она, чувствуя, как от волнения кружится голова. Эта женщина и Горнт вместе? Они вместе, и Хоуг с ними! Разве это не предвещает успеха, успеха Эдварда, что ему удалось убедить ее?

– Я буду наверху, мне нужно одеться к ужину. Если кто-нибудь захочет меня видеть, я спущусь снова. Спасибо, дорогой Джейми. – Она порывисто обняла его. И вышла.

Он удивленно смотрел ей вслед. Почему радость? Если Тесс с Хоугом, значит, подошла тяжелая артиллерия. Разве не так?

Озадаченный, он вернулся в свой кабинет, оставив дверь приоткрытой, и продолжил укладывать бумаги и книги. Его руки делали дело, а мысли были заняты другим: Тесс, будущим, сёей, сегодняшним свиданием с Нэми, «Благородным Домом», которому он отдал двадцать лет – будь честен, ведь на самом деле тебе не хочется уходить, и ты знаешь, что сейчас неподходящее время открывать свое дело – мрачным будущим Анжелики, завтрашней встречей со швейцарским посланником и возможном импорте продукции их оружейных заводов, все это мешалось с известием о невероятных переговорах с Ёси, Бэбкотт и Тайрер сейчас в Эдо, серебро, выданное бакуфу в качестве аванса уже пересчитано, там действительно сто тысяч – и о Накаме, вот ведь бедняга.

Бедняга? Да он же убийца, из самых худших. Я, правда, не почувствовал этого, ни разу не заметил в нем угрозы. Он должен быть в Пьяном Городе или где-нибудь в Ёсиваре. Если уж мы об этом узнали, кто-то, должно быть, шепнул и ему, и он скрылся. Черт подери! Теперь мне придется брать в долю Тайрера или Йоганна…

В его раздумья вторглись голоса из фойе. Целый хор голосов: Мак-Струан, Варгаш, Хоуг, хлопочущие и снующие туда-сюда слуги.

Можно и не выходить к ним. Меня и так вызовут, и очень скоро. Понуро опустив голову, он вернулся к своей работе, теперь уже почти законченной.

– Джейми!

Он обернулся. И застыл, парализованный. Морин. Его Морин стояла на пороге! Морин Росс. Темно-синий зимний капор, голубые глаза, выглядывающие из-за складок толстого шерстяного головного шарфа. Темно-синее пальто поверх темного платья того же оттенка. Морин Росс, двадцать восемь лет. Высокая, чуть-чуть выше Тесс, – средний женский рост теперь немногим превышал пять футов, королева Виктория была четыре фута одиннадцать дюймов.

– Господь Милосердный! – сдавленно выговорил он, теряя рассудок.

– Привет вам, Джейми Макфэй. – Она осталась в дверях, стоя с прямой спиной, как ее отец; голос звучал мелодично и весело. – Пожалуйста, могу я войти? – Она размотала шарф и неуверенно улыбнулась.

Теперь ему было хорошо ее видно. То же чистое лицо, не хорошенькое, но сильное и странно располагающее к себе, темные веснушки – в точности такая же, какой он видел ее больше трех лет назад на причале в Глазго, хотя тогда они расставались и она плакала. Он забыл, как ее глаза…

– Привет, Искорка, – пробормотал он, не думая; когда-то он придумал ей это прозвище. – Бог и все его ангелы… Морин?

Ее смех зазвенел серебристой трелью.

– Я принимаю это как утвердительный ответ, а ты отныне навек забудешь богохульничать, дружок. Один-то раз можно простить: ведь я появилась подобно призраку из тьмы ночи, уж больно мне хотелось устроить тебе сюрприз. – Улыбка и напевный голос делали ее более привлекательной, чем она была на самом деле, как и свет, танцевавший в ее глазах, и любовь, в которую она облачилась, как в броню. Она закрыла дверь и снова посмотрела на него. – Ты выглядишь великолепно, Джейми, немножко устал, но все такой же красавчик, что и раньше.

Он выпрямился, но по-прежнему стоял за столом, в голове мешанина: бог мой, это ты, не Тесс, это ты, легко ошибиться в темноте, почти такого же роста, та же прямая спина – он вспомнил свои небрежные, пустые письма за прошедший год и последнее письмо, в котором разрывал помолвку, его голос беззвучно выговаривал: «Прости, Морин, я писал тебе, мы не женимся, прости, я не хочу жениться, а теперь и не могу, теперь, когда я сам по себе, более неподходящего времени и не придумаешь, и почему…»

– Ох, Джейми, – говорила она через комнату, выжидательно поглядывая на него, и ее улыбка стала еще глубже, – ты и представить не можешь, как я счастлива, что вижу тебя, что наконец-то сюда добралась, а уж приключений, которые я пережила, хватит на целую книгу. – Когда он не шевельнулся и не ответил, она чуть заметно нахмурилась, и ее лоб прорезали тонкие морщинки. – Да ты что ж это, верно, никак в себя не придешь, дружок?

– Тесс! – проскрипел он. – Я… мы думали, что ты Тесс Струан.

– Миссис Струан? Нет, она в Гонконге. Какая леди. Она устроила, чтобы я смогла приехать сюда, и ни пенни с меня не спросила. Езжайте, говорит, к своему Джейми Макфэю с моими поздравлениями, и представила меня капитану Стронгбоу – он мне целую отдельную каюту выделил – и чудесному мистеру Хоугу и мистеру раскрасавчику Горнту.

– А?

– Этот парень думает, что он – Божий дар для всех женщин на свете, да только не для меня. Я помолвлена, так я ему и сказала, помолвлена перед Господом с мистером Джейми Макфэем. Он сказал, что он твой друг, Джейми, а доктор Хоуг рассказал мне, что он спас тебе жизнь, поэтому я обходилась с ним мило, но держала на расстоянии. Ох, дружок, мне столько всего хочется услышать, столько рассказать.

– Господи Иисусе, – пробормотал он, не слыша ее, – так просто перепутать вас, когда твое лицо закрыто шарфом, ты и Тесс – вы обе одного роста, держитесь одинаково пря…

– Кхм! – нарочито прокашлялась Морин, и глаза ее вдруг засверкали. – Я буду очень тебе признательна не поминать имени Господа всуе, и она куда как пониже будет, и гораздо потолще, и годами старше, и волосы у нее седые, а я шатенка, и даже в темноте я на нее не похожа! – Когда ее улыбка собственной шутке осталась без ответа, она вздохнула. В отчаянии она обвела взглядом комнату. На глаза ей попался графин. Она тут же подошла к нему, понюхала, чтобы убедиться, что это действительно виски, носик ее наморщился от отвращения, но она налила ему бокал и капнула несколько капель в другой.

– Вот, – она подняла на него глаза, в первый раз оказавшись так близко, и вдруг ее лицо осветилось широкой улыбкой. – Моему па тоже понадобилось виски, когда по нем ударило известие, что Шотландия считается частью Британских островов.

Колдовские чары спали. Джейми расхохотался, обнял ее и прижал к себе, приветствуя, а она едва не выронила из руки бокалы.

– Потише, дружок, – охнула она, сумела как-то поставить их на стол и, обхватив жениха руками, отчаянно прижалась к нему – все это ожидание и то, как она стояла в дверях, читая на его лице потрясение, а вовсе не радость, которую надеялась прочесть, стараясь быть сильной и взрослой, не зная, что делать и как ей сказать ему, что она любит его, что мысль о том, что она может его потерять, была невыносима для нее, и поэтому она рискнула, рискнула всем и покинула свое убежище, вверила себя Господу, уложила в сумочку молитвенник, Библию и «дерринджер» отца и, зажмурив глаза, отправилась в путь, чтобы преодолеть десять тысяч миль страха. Внутреннего страха. Но снаружи его никто не видел – о нет, никогда, Россы не из тех, кого видят испуганными!

– Ох, Джейми-дружок, Джейми…

– Ну, п[о]лно, п[о]лно, – тихо бормотал он, прогоняя ее нервную дрожь.

Через некоторое время она перестала трепетать, высвободилась из его объятий, развязала капор, и ее длинная темно-рыжая коса развернулась и упала за спину.

– Вот так уже лучше, – сказала она. – Спасибо, разлюбезный мой. – Она протянула ему его бокал, взяла свой, они чокнулись. – Шотландия во веки веков, – произнесла она в качестве тоста и сделала глоток. – На вкус это просто ужас какой-то, Джейми, но я страсть как рада видеть тебя, сильнее мне и не высказать.

Ее улыбка теперь была еще более осторожной, уверенность понемногу покидала ее. Его объятия были объятиями брата, а не возлюбленного. О боже, о боже, о боже! Чтобы спрятать от него лицо, она огляделась, снимая пальто и перчатки. Ее платье было теплым и хорошего покроя, еще один оттенок синего, оно выгодно подчеркивало ее формы и осиную талию.

– Твой мистер Мак-Струан говорит, что ты можешь расположиться в своих комнатах, а я поселюсь в комнатах рядом, пока мы не подыщем себе что-нибудь. Ты уже закончил паковаться в своих комнатах, Джейми?

– Нет, нет еще. – Мысли его были в расстройстве, как ему начать, он не знал, но знал, что начать должен. Скоро. – Это… первым делом я взялся за бумаги и книги, наверху я собирался начать завтра. Все, мебель здесь и наверху, принадлежит компании Струана.

– Ну и ладно. Мы можем свою купить. – Она села в кресло напротив рабочего стола и посмотрела на него. Руки на коленях. В ожидании. Уверенная, что теперь пришла пора ей прикусить язык и ждать, когда он откроет рот. Она сделала свою часть дела, приехав сюда. Возможно, взяла на себя слишком много, приехав без предупреждения, но она тщательно подумала об этом и сделала все, что могла, написав письмо, и представляла себе эту встречу час за часом во время тошнотворных месяцев, проведенных в море, во время штормов и однажды, в Китайских морях недалеко от Сингапура, во время мятежа пассажиров-китайцев, путешествовавших четвертым классом – среди них оказались пираты, – который был подавлен беспощадно и с большим кровопролитием, Джейми был ее путеводной звездой, и вот теперь пришло время окончательных ответов на все вопросы.

– Он скверный человек, этот Джейми Макфэй, – сказала ей мать, когда она объявила о своем решении. – Я говорила это не раз и не два, и добра ты от него не жди, девочка. Его письма не то что обнадеживают, а как раз наоборот.

– Я твердо решила поехать, ма, дорогая. Папа одолжит мне денег?

– Да, если ты его об этом попросишь.

– Я твердо решила поехать. Я должна. Мне двадцать восемь лет. Я стара. Давно прошел тот возраст, когда девушки обычно выходят замуж. Я ждала так долго и готова ждать еще три года, если понадобится, но… это сейчас или никогда. Я приняла решение. Ты понимаешь, ма?

– Да, я понимаю. Только… ну, по крайней мере, ты будешь с ним, ты будешь со своим мужчиной, если вы поженитесь, не как я.

Она увидела слезы и выслушала советы, никогда не дававшиеся раньше, секреты, никогда не поверявшиеся даже шепотом, а потом ее мать сказала:

– Благословляю тебя, девочка, езжай с Богом, милая. Пойдем скажем твоему па. – Он был отставным майором Индийской армии, в которой прослужил двадцать пять лет, восемнадцать из них – во вновь сформированном Гуркхском полку; домой в отпуск он приезжал раз в два-три года, пока раны не заставили его выйти в отставку, с которой он так и не смирился.

– Хорошо, девочка моя, поезжай, я даю тебе свое благословение с двумя условиями, – сказал он. – Если он отвергнет тебя, передай ему, что я найду его и убью, и второе – если он когда-нибудь обесчестит тебя, обидит или сделает тебе больно, отрежь ему то, что у него меж ног болтается – я одолжу тебе свой кукри, юному Дункану он не понадобится еще десять лет.

– Да, папа. – Этот кукри, гуркхский нож, был самой дорогой для него вещью. Она была старшей из трех сестер, их брату было восемь, и она первой покидала отчий дом – дети Британии были детьми для империи.

Джейми подбросил углей в камин и передвинул свой стул ближе к ней, прежде чем сесть в него. Он взял ее за руку.

– Морин, три месяца назад я написал тебе.

– Ты написал много писем, их все равно никогда не хватало, – беззаботно ответила она, чтобы выиграть время и подготовиться.

– Во всех моих письмах за последний год я пытался, как только мог, дать понять, что здесь не место для леди. Это не Индия, где есть полковая жизнь, и…

– Я никогда не была в Индии, как тебе известно, Джейми, мама побывала там однажды и больше уже не возвращалась. – Она взяла его руку в свои. – Не расстраивайся, это место может стать чудесным, поверь мне. Это уж женская забота. Я могу сделать его чудесным.

Горло ему сжало так, что было трудно дышать. Легкого пути тебе не видать, кричал ему его мозг, говори, или ты никогда уже этого не скажешь, говори прямо сейчас! Конечно, это нечестно, но ты и так был с нею нечестен, нечестен столько лет, ты подлец, что украл у нее все эти годы, Боже, вот уже три года, как вы помолвлены, и до этого ты знал ее еще два, и ты подлец, признай это и быстро все скажи. Ну!

Поток хлынул:

– Три месяца назад я написал тебе, что мне казалось… оно, должно быть, пришло после того, как ты уехала… я подумал, что будет разумно, если мы разорвем нашу помолвку и ты забудешь меня, и что мне ужасно жаль, но так будет лучше для тебя, а я не вернусь домой и буду жить и работать здесь, я не уеду из Азии, пока не буду вынужден, если заболею или… я не уеду, не могу уехать, я люблю Азию, люблю свою работу, и нет никакой надежды, что ты будешь здесь счастлива, я не стою этого, и я признаю, что бесчестно обманул тебя, но мы не можем пожениться, это невозможно, а теперь, когда я начинаю свое дело… – Он замолчал, чтобы перевести дыхание, потом хрипло добавил: – Я не знаю, что еще сказать, говорить больше нечего, кроме как еще раз извиниться… вот.

Он отнял у нее свою руку. Желудок болезненно сжимался. Из кармана появился платок, он промокнул вспотевший лоб.

– Извини, – неловко произнес он, встал, снова сел, потом повертел в руках бокал. – Извини.

Ее руки лежали у нее на коленях. Глаза смотрели сосредоточенно и открыто, ее взгляд ни на минуту не покидал его лица.

– Не извиняйся, – мягко сказала она, лишь едва заметно нахмурившись. – Такое случается, дружок.

У него отвисла челюсть.

– Так ты согласна?

Она рассмеялась.

– Конечно, с частью того, что ты говорил, не со всем, конечно… Ты мужчина, а я женщина, и мы по-разному смотрим на вещи.

– Да? Как это?

– Ну, сначала о работе. Женская работа, ее работа, состоит в том, чтобы заботиться о муже, создать дом, именно для этого меня готовили, дом и семья – самые важные вещи в этом мире. – Она заметила, что Джейми готов возразить, поэтому быстро добавила: – Мой па считает, что на первом месте стоит империя, но он мужчина. У мужчин есть работа, на которую они ходят, чтобы сделать ее и принести домой каши, немного мяса и, да, немного виски. Но должен быть дом, куда все это можно нести. Без женщины дома нет. Для мужчины очень важно иметь кого-то, кому можно доверить разделить с тобой это бремя, пока ты работаешь, или ищешь работу, или открываешь новое дело. Мне ты можешь верить. Из этих двух вариантов тебе лучше всего постараться начать собственное дело. Мистер Горнт хочет сделать то же самое.

– В самом деле?

– Да, когда-нибудь в будущем, говорит он. Он теперь вернулся, чтобы возглавить здешнее отделение «Брока и Сыновей» и…

– Вот как? – Макфэй заморгал, услышав эту новость.

– Да. Он говорит, что занимает место этого человека, который пытался убить тебя, мистера Грейфифта.

– Грейфорта. Норберта Грейфорта. – Разум Джейми принялся за работу: я, должно быть, теряю рассудок после того, как ты появилась здесь, словно привидение, я напрочь забыл о Хоуге, Малкольме, Гонконге. – Что произошло в Гонконге? Что с Малкольмом Струаном? Горнт говорил что-нибудь о Моргане Броке или Тайлере Броке?

– Терпение, мой дружок, дойдет и до этого. Возвращаясь к разговору о тебе и мне, раз уж ты его начал как начал. Из нас получится прекрасная пара, самая лучшая, я обещаю. Мы помолвлены. Я обещаю, что буду самой лучшей женой на свете, я обещаю.

– Но разве ты не видишь, девочка, из этого ничего не выйдет, – сказал он, ненавидя себя, но абсолютно уверенный в том, что это так. – Страна эта жестокая, жизнь здесь жестокая, женщин почти нет, у тебя не будет подруг, тебе нечем будет заняться.

Она рассмеялась.

– Джейми, Джейми, да ты ни слова не слышал из того, что я говорила. Так вот что мы…

Стук в дверь прервал ее.

– Одну секунду! – громко отозвалась она и встала, продолжая тем же тихим, но твердым голосом. – Это, наверное, доктор Хоуг, ему нужно было срочно повидать тебя, но я выпросила у него парочку минут, мне так хотелось тебя увидеть. А теперь я оставляю тебя с ним. – Она взяла свой капор, перчатки и шарф. – За меня не беспокойся, я переоденусь и буду готова вовремя. Я постучу к тебе. Ужин в девять, смотри не забудь.

– А? – тупо переспросил он.

– Этот русский граф, Серегов, кажется, какое-то такое имя. Мы приняли его приглашение на ужин, мистер Мак-Струан мне все об этом рассказал.

Она выпорхнула из комнаты, поблагодарила Хоуга, и, прежде чем Джейми успел произнести хоть слово, Хоуг закрыл за собой дверь, бросился к нему и, задыхаясь, выпалил:

– В Гонконге все прошло как во сне, Джейми, Малкольм был похоронен со всеми почестями в море, как хотел и он и Анжелика.

– Он что?

Хоуг весело фыркнул.

– Я и сам был поражен не меньше вашего. Тесс подготовила погребение у Шек-О – это одно из его самых любимых мест во всем свете – за несколько дней до моего приезда. Со всеми почестями, Джейми, все флаги на мачтах приспущены до половины, на кораблях флота тоже, пушечный салют, волынщики, все – похороны тайпэна, хотя он никогда им не был. В газетах все это подробно описано, я привез вырезки, в Гонконге объявлен месячный траур, губернатор заказал особую службу в нашей церкви на круглом холме в Счастливой Долине, из-за которой Кулум в свое время стал знаменитым, Гордон Чен устроил величайшую и самую шумную процессию и поминки в истории Китайского Города – за исключением той, что он устроил для Дирка – тут, конечно, опять начались эти чертовы пожары на склонах, говорят, несколько тысяч лачуг сгорели дотла, и не только это, когда я увиделся с Тесс… могу я выпить чего-нибудь, у меня в горле пересохло!

– Конечно. Продолжайте, не останавливайтесь, – попросил Джейми и налил им обоим, его собственный бокал уже давно стоял пустой. Он заметил, что у него дрожат пальцы. Господи, почему Тесс вдруг пошла на это, похороны в море, и какого черта делает Морин, принимая приглашения на ужин, когда нам сначала нужно поговорить. – Продолжайте же, ради бога!

Хоуг сначала выпил.

– Бог мой, это славно! – Он снял пальто и сел, глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше. – Бог мой, я рад вас видеть. Так где бишь я остановился? Ах да! Когда я в первый раз увиделся с Тесс, я так расстроился из-за нее. Это было ужасно. Она приняла меня в старом кабинете Кулума и сказала: «Рональд, расскажите мне о самом плохом во всех деталях, расскажите все так, как это происходило». Она стояла у этого огромного письменного стола, прямая, как рея, бледная, я никогда не видел ее такой бледной, Джейми – портрет Дирка на стене, смотрит на тебя с вызовом своими зелеными глазами, попробуй, мол, соври. Я рассказал все, как мог, конечно, она уже слышала кое-что от Стронгбоу – помните, я просил его сказать ей, что отправляюсь с пакетботом и извинялся, что не могу прибыть с «Гарцующим Облаком», потому что была назначена срочная операция.

– Она даже не покачнулась ни разу, Джейми, просто слушала, как я рассказываю ей о Токайдо, помолвке, свадьбе и смерти, рассказываю как могу, стараясь по возможности щадить ее, о дуэли, Норберте, о вас с Горнтом. Это все словно излилось из меня, точных слов не помню, но я рассказал ей все, как оно случилось. – Он замолчал на мгновение, немного успокоившись. – Ну, вы ее знаете, всегда все держит при себе, всегда все прячет, самая неподвижная верхняя губа во всем христианском мире, она просто поблагодарила меня, сказала, что получила свидетельство о смерти и документы о дознании через Стронгбоу. Замечательная женщина. Просто жуть берет. Вот, собственно, и все – ах да, она поблагодарила меня за то, что я позаботился о гробе и обо всем договорился с похоронным бюро, что, благодарение Богу, тоже прошло как по маслу.

– А?

Глаза Хоуга заискрились.

– Я, естественно, не хотел, чтобы гроб вскрывали. Я дал указания Стронгбоу доставить его прямиком к Блору, Кристенсону, Херберту, Херберту и Кринку, я часто имею с ними дело, и приказал им, «по медицинским соображениям», поместить наш гроб в один из их гробов высшего качества, с серебряными ручками, и немедленно наглухо его завинтить, никакого выставления тела или вскрытия гроба, я настоятельно рекомендовал не делать этого в связи с разложением и так далее и письменно уведомил Тесс о том же в самых твердых выражениях. Рад сообщить, что все обошлось прекрасно, с нашей точки зрения, и Малкольма. – Хоуг вновь наполнил свой бокал. – Я рад, что поехал. Другими словами, все хорошо, что хорошо кончается.

– А вы не говорили ей о другом, о нашем погребении?

– Господи, нет, я, по-вашему, такой дурак? Это вы глупость спросили, Джейми.

– Я просто спросил, чтобы быть уверенным, – ответил Джейми, ему было неприятно: Морин воспользовалась тем же словом. Наверное, я и в самом деле глупею. Как мне, черт подери, с ней быть?

– Тесс говорила что-нибудь об Анжелике?

– Насчет того, что намерена делать? Нет, хотя вопросами так и сыпала. Как Анжелика?

– Прекрасно… внешне. Спокойная, большую часть времени проводит у себя, иногда выходит к ужину. Сегодня собирается к Сергееву, по просьбе сэра Уильяма. От былой жинерадостности и следа не осталось, в глазах ни искорки… – Вот, опять это слово, горестно подумал он, – … но… ну, выглядит еще очаровательнее, чем когда-либо. О чем спрашивала Тесс?

– Ни о чем особенном, только о фактах, как они были мне известны, что да, я считаю, что они любили друг друга, что это Малкольм преследовал ее, а не наоборот, что она отвечала на его ухаживания как леди, она приняла его предложение и согласилась обвенчаться на «Жемчужине».

– Но ничего о том, каковы теперь ее намерения?

– Нет, и это самое странное. Я-то думал, что она прямо дымиться будет по ее поводу, спросит моего совета, даст мне какой-то ключ, но она этого не сделала, в конце концов, я уже много лет являюсь их семейным врачом, она наняла меня, компания платит мне жалованье, и я знаю ее лучше, чем кто-либо. Она не сделала никаких замечаний, ничего не сказала от себя, вопросы касались только тех деталей, о которых я забыл упомянуть. Очень странно.

– Да, – кивнул Джейми. – План у нее должен быть.

– Я согласен. Разумеется, вся история распространилась в прессе от придорожных канав до Пика в ярких, драматичных деталях. «СМЕРТЬ ТАЙПЭНА В ПЕРВУЮ БРАЧНУЮ НОЧЬ», такого рода заголовки, хотя она попыталась похоронить ее, извините, я и не думал играть словами. Я привез вам все вырезки, и вот это. – Его глаза засветились другим светом. Он протянул Джейми конверт. Почерк Тесс. Мистеру Дж. Макфэю, вручить лично в руки. – Прежде чем вы спросите, я не знаю, что внутри. Она лишь сказала: «Пожалуйста, передайте это мистеру Макфэю сразу же, как приедете».

Джейми положил письмо на стол.

– Почему вы вернулись?

– Еще одно, пока я не забыл. Старик Брок и его столь же подлый сын, сэр Морган, появились на похоронах.

– Как, без приглашения?

– Это был настоящий фурор! Произошло все следующим образом. Тесс подготовила похороны на «Китайском Облаке». Пушечный лафет с гробом до самого клипера вдоль променада. Сорок гостей приглашены на борт, губернатор, вся аристократия, адмирал сэр Винсент-Синдери, генерал Скаффер – новый главнокомандующий в Азии, от него за версту веет Индийской армией, этакий саиб, все тайпэны и Гордон Чен. Никакой прессы. Едва только «Китайское Облако» встал к ветру в море у Шек-О и служба вот-вот должна была начаться, Старик Брок и Морган прибыли на своем клипере «Охотящаяся Ведьма». Встали от них в нескольких чейнах,[18] корабль выдраен до блеска, флаг Брока приспущен до половины мачты, сам он и Морган на квартердеке, в черных сюртуках, цилиндрах, рубашки с оборками, а когда гроб скользнул в море, этот сукин сын дал залп из всех пушек и откупорил шампанское – все на борту говорят, что слышали, как хлопнула пробка. Они выпили, швырнули бокалы и бутылку в море, приподняли цилиндры и с шумом отплыли восвояси.

– Ублюдки! Чертовы ублюдки!

– Да! Позже они заявили, что хотели «почтить бедного покойного парня». Губернатор стоял рядом с Тесс. Он сказал мне, что она ничего не сделала, ничего не сказала, просто стояла там, прямая, как кочерга, он только услышал, как выдох с шипением вырвался из ее губ, и ярость в нем потрясла его, он сказал, что мошонка у него сжалась и яйца под горлом запрыгали, ну, вы знаете это чувство… о, чуть не забыл, Горнт тоже был с Броками на квартердеке.

– Морин сказала, что он становится главой здешнего филиала Броков.

– Да. Но все равно, он славный молодой человек, я думаю. Даже и в этом случае. Он сказал мне, что ему было приказано появиться на «Охотящейся Ведьме» и… клянусь Юпитером, я совсем забыл про Морин! Джейми, вы счастливчик.

– Спасибо.

– Большой счастливчик. – Хоуг протянул ему руку. – Мои поздравления.

– Спасибо. – Джейми пожал протянутую руку и притворился довольным, обуреваемый самыми мрачными чувствами. – Мы подумали… я принял ее за Тесс. В бинокль, в этой темноте и с шарфом на лице было нетрудно ошибиться.

– А? Чепуха, она совсем на нее не похожа!

Джейми удрученно кивнул:

– Я знаю, но они примерно одного роста, и то, как она стояла, совсем как Тесс, ну, знаете, прямая спина…

Хоуг задумался, потом фыркнул.

– Мне это не приходило в голову. Сейчас, когда вы заговорили об этом, пожалуй, так оно и есть, хотя внешне она на Тесс совершенно не похожа, она, должно быть, лет на десять-пятнадцать моложе, и эти ее темно-рыжие волосы и искрящаяся натура.

– Господи, да будет вам! Мне это известно! Ошибиться было нетрудно.

– И слава богу, что ошиблись. – Хоуг почувствовал приступ дурноты. – Путешествовать с Тесс было бы далеко не так приятно, Бог мой, нет! А ваша Морин – потрясающая девушка! Она сказала, что написала вам в своем приезде.

– Да, в Гонконг, не сюда. И никакой даты прибытия.

– А, очевидно, для этого просто не было времени, поскольку «Гарцующее Облако» вот-вот должен был отплыть, а она только что приехала. – Хоуг весело хмыкнул. – Вам лучше присматривать за ней, а то потеряете. Горнт был сражен наповал.

Джейми вспыхнул, почувствовав вопреки всему укол ревности.

– Спасибо за подсказку. Как дети Тесс? Вы их видели?

– О да. Они в добром здравии, хотя Дункан опять очень сильно простудился. Они все были на похоронах – я слышал, это было так печально, маленький Дункан старался держаться мужественно, Эмма и Роза плакали, Тесс – под вуалью, густой вуалью – все понимали, что это конец эры, Дункан остался единственным прямым потомком Дирка, а он еще много лет не сможет наследовать, мальчишке всего десять. «Благородному Дому» это не сулит ничего хорошего. Самая последняя сплетня в Гонконге, это что Брок держит «Благородный Дом» за горло.

– Черта с два! – Джейми постарался, чтобы его голос звучал убедительно. – Новый тайпэн придет из ветви Робба, Робба Струана, сводного брата Дирка. Один из его сыновей или внуков станет тайпэном.

– Наверное, вы правы, но это все равно уже будет не то. Ужасно жаль Малкольма, он был надеждой Тесс. Все время, что я был в Гонконге, я думал о нашем погребении, таком ненужном, а? Лучше всего нам совсем забыть о нем. Малкольм был погребен там, у Шек-О.

– Жаль, что это не так, как хотел сэр Уильям и все мы хотели. – Прошлой ночью Джейми опять приснился кошмар про то, что видел боцман: труп, гребущий воду скрюченными пальцами, чтобы выбраться на поверхность, глаза широко открыты. Он снова ощутил озноб. – Мы сделали все, что было в наших силах. А теперь, – спросил он, – почему вы вернулись?

Хоуг поднялся.

– Тесс попросила, э… доставить почту Мак-Струану, вам и… и повидаться с Анжеликой и вручить ей письмо. – Он увидел глаза Джейми. – Я не знаю, что в них.

– В них? – резко спросил Джейми. – Вы сказали «письмо»?

Хоуг покраснел.

– О, э, да. В общем, да, письмо. Я не знаю, что в нем. Ну что ж, я, пожалуй, пой…

– Да бросьте вы, черт побери!

– Тесс попросила меня передать ей… э, письмо, и все.

– Бросьте, я же вас знаю!

– Я, наверное, поднимусь к ней, – раздраженно произнес Хоуг, – ей захочется узнать…

– Сядьте! Что за письма, ради всех святых!

– Я ничего не знаю ни о…

– Только не кормите меня этим дерьмом! Что за письма?

Хоуг заколебался, потом выпалил:

– Если вы поклянетесь мне головой своей матери, я… я вам скажу.

– Идет!

Доктор сел.

– Она, Тесс, она просто сказала: «Передайте этой женщине вот это письмо, подождите неделю или около того, затем передайте ей одно из этих двух писем». Всего она вручила мне три письма, я не знаю, что в них, клянусь Господом Богом, не знаю.

– Неделя? Вы имеете в виду до дня месячных? Одно из двух писем, а? Одно, если она беременна, другое – если нет?

– Одиннадцатое число будет первым днем, но сказать что-то будет еще невозможно, придется ждать еще как минимум две недели, да и тогда… надежнее всего подождать месяц, и уже тогда смотреть, начнется ли… начнется ли у нее менструация. Срок может сдвинуться, иногда трудно определить, на сколько, в ее случае из-за того, что бедная девушка пережила чудовищный удар и еще столько всего – Тесс попросила меня подождать, пока я не буду уверен. – Он выдохнул. – Ну вот, теперь вы все знаете.

– Тесс попросила вас подождать, пока вы не осмотрите ее?

– Ну… да, пока я не буду уверен.

– Значит, одно письмо – на случай беременности, а другое – если беременности нет?

– Да… Я же говорил вам. Да.

– Кому еще вы об этом говорили? – Взгляд Джейми прожигал его насквозь.

– Никому.

– Кто он?

– Идите к черту! – вскричал Хоуг, потом выпалил: – Горнт!

– Господи Иисусе, почему он?

– Не знаю, ему словно было все известно, он пришел к тем же выводам, к каким, я полагаю, придут и все остальные. Согласен, что теперь, когда я вернулся, это вполне очевидно. Я сказал Тесс об этом, но она промолчала, только посмотрела на меня этими своими серыми глазами. Вам легко, Джейми, – пожаловался он, кипя от обиды. – Вам и всем Горнтам этого мира легко, вы сильные, вы привыкли к бизнесу, а разве бизнес по большей части не ложь? Ну а врачи к этому не привычны. – Исполненный отвращения к самому себе за неспособность хранить секреты, Хоуг шумно выдохнул. – После стольких лет другим я уже не стану. Тесс сказала, чтобы я посвятил в причину своего возвращения сэра Уильяма, Альберта и вас, и больше никого.

– Не расстраивайтесь, вы правы, в Иокогаме, черт подери, не будет ни одного человека, который бы не догадался о цели вашего приезда. Черт возьми, бедная Анжелика! Для кого еще у вас есть письма от Тесс?

– Я… для сэра Уильяма.

– Для кого еще? Ради всех святых угодников, для кого еще?

– Для Небесного Нашего Ская.

Изображая спокойствие, которого он не испытывал, Хоуг протянул Анжелике конверт, запечатанный печатью «Благородного Дома». У нее все сжималось внутри с того самого момента, когда Джейми сообщил ей, кто прибыл с «Гарцующим Облаком», как ни пыталась она оставаться невозмутимой. Даже почти мгновенная поправка Варгаша, что прибывшая женщина оказалась невестой сеньора Макфэя, а не Тесс Струан, не успокоила ее. Как не успокоило и громогласное повествование Хоуга о похоронах Малкольма, которое лишь еще больше сбило ее с толку. Рукописные буквы на конверте были словно выгравированы: «Анжелике Ришо, лично.»

– Почему вам не прочесть его, пока я здесь, – говорил он, обеспокоенный внезапно выступившим на ее щеках румянцем.

– Вы имеете в виду на случай, если я упаду в обморок? – резко спросила она, садясь прямо в высоком кресле у камина, кресле Малкольма, которое она забрала из его апартаментов, перед тем как освободить их для Альберта Мак-Струана.

– Я имею в виду, что вам, возможно, захочется поговорить, – доброжелательно произнес Хоуг. – Я ваш друг, а не только врач. – Он устремился наверх сразу же после беседы с Джейми, радуясь, что этот инквизиторский допрос окончен, поздоровался с ней, обнял и отмахнулся от ее немедленного «что случилось в Гонконге?», сказав: «Повремените секунду, дайте-ка я взгляну на вас». Он внимательно посмотрел на нее как врач, потом как друг. То, что он увидел, обрадовало его. – Я просто предложил.

– Письмо адресовано неправильно. Здесь должно стоять миссис Анжелика Струан или миссис Малкольм Струан. – Она неловко протянула письмо обратно.

– Тесс сказала, что именно так вы и поступите. – Эти слова были сказаны мягко.

– Если она такая мудрая, почему было не адресовать письмо как положено?

– Ей трудно так же, как трудно вам. Она мать, потерявшая сына. Будьте терпеливы, Анжелика.

– Терпеливой? Мне? Когда я в осаде за то, что вышла замуж и любила прекрасного человека, который… Вы на ее стороне, вам ведь платит компания Струана.

– Верно, но я на стороне того, что сам считаю наилучшим, а это не продается даже вам. – Хоуг сидел в кресле с дружелюбным видом. Комната была теплой, женской и пронизанной напряженностью. Он видел, как пульсирует вена у нее на шее, как чуть заметно подергиваются пальцы. – Я помогал вам и Малкольму, но только потому, что считал это наилучшим. Для вашего личного сведения, находясь в Гонконге, я подал в отставку. Это последнее задание, которое я выполняю для «Благородного Дома».

Она была поражена.

– Зачем вы это сделали?

Снова та же странная улыбка.

– Я возвращаюсь в Индию, я намерен попробовать отыскать то, что утерял. Сразу же, как только смогу.

– А! Арджуманд. – От этого она почувствовала себя лучше. Она подалась вперед и коснулась его рукой. – Извините. Извините, что я сказала то, что сказала. Простите меня. Это просто… извините.

– Это пустяки. Не забывайте, что я врач, я действительно понимаю, как все это на вас давит сейчас. Я готовился к худшему. – Он сломал печать и вскрыл письмо. – Она сказала, чтобы я сделал это. – Внутри оказался еще один конверт. На нем было написано просто: «Анжелике». – Компромисс, а? Предложенный компромисс.

– Предложенный вами?

– Да.

– Вы знаете, о чем здесь говорится?

– Нет. Как перед Богом. Вы хотите, чтобы я ушел?

Ее взгляд был прикован к письму. Через мгновение она отрицательно качнула головой, и он отошел к окну, чтобы дать ей место, отодвинул занавеси в сторону и стал смотреть в ночь, слыша тяжелые удары своего собственного сердца.

Она колебалась некоторое время, потом вскрыла конверт. Никакого приветствия. Никакого имени.

Я не могу простить вас за то, что вы сделали с моим сыном.

Я действительно считаю, что по наущению и с одобрения своего отца вы нацелились на моего сына, чтобы женить его на себе любым способом. Ваш «брак» с моим сыном недействителен, меня заверили в этом. Этот «брак» ускорил его смерть, меня заверили в этом – свидетельство о смерти указывает на это, меня заверили в этом. По сему поводу стряпчие компании готовят документы для дела, которое без промедления будет передано в Верховный суд Гонконга. Если вы носите ребенка моего сына, это не заставит правосудие свернуть со своего пути и не помешает объявить этого ребенка незаконным.

Я не могу найти слов, чтобы выразить вам свою признательность за бесценную информацию, переданную мне, по вашей просьбе, неким общим знакомым.

Если, а я считаю, что так и будет, его материалы окажутся ценными, я и «Благородный Дом» будем в долгу перед вами и перед этим человеком, в долгу неоплатном. То, что он назвал плату для себя, умеренную, принимая во внимание ценность его информации, вас не касается, вы не просили никакой и никакой не получите. Но ваш дар памяти моего сына и будущему «Благородного Дома» заслуживает того, чтобы о нем задуматься.

Как же разрешить эту неразрешимую ситуацию?

Решение, если таковое может быть найдено, должно остаться тайной между нами как врагами – мы всегда ими будем – и как женщинами.

Во-первых, я прошу вас помочь доктору Хоугу, позволив ему в нужное время осмотреть вас, чтобы установить, носите вы ребенка или нет. Разумеется, для подтверждения диагноза можно проконсультироваться с доктором Бэбкоттом или любым другим врачом по вашему желанию.

Во-вторых, давайте подождем еще месяц, чтобы быть уверенными, потом мы можем двинуться дальше. К тому времени краткое письменное изложение дела будет полностью составлено и готово для подачи на рассмотрение суда – это не является угрозой, это просто факт. К тому времени сведения нашего знакомого будут запущены в работу, но частично. В настоящий момент я не вижу, как что-то может помешать предложенному им плану. То, что вы убедили его встретиться со мной, сделало, как уже указывалось выше, меня и «Благородный Дом» обязанными вам.

Возможно, к тому времени, с Божьей помощью, для этой неразрешимой ситуации отыщется решение. Тесс Струан, Гонконг, 30 декабря, 1862.

Разум Анжелики разрывался между счастьем и ужасом, победой и поражением. Так победила она или проиграла? Тесс Струан ничего не обещала, но не помахала ли она оливковой ветвью? Письменное изложение дела? Суд? Свидетельская скамья? Посерев лицом, она вспомнила слова Ская о том, как легко будет противной стороне представить ее распутницей без гроша за душой, дочерью преступника, вытащить на свет другие ужасные, вывернутые наизнанку истины. «Неразрешимая ситуация» и «решение»? Разве это не означало, что она одержала победу, частичную по крайней мере.

Эдвард! Сегодня вечером или завтра Эдвард скажет мне! И мистер Скай, он умен, он поймет, о Боже, я надеюсь, что он поймет.

Она подняла глаза и увидела, что Хоуг наблюдает за ней.

– О! Простите, я совсем забыла… – Она нервно мяла ткань рукава, нога беспокойно постукивала по полу. – О, не хотите ли выпить чего-нибудь, я могу позвонить А Со, я… прошу прощения… я, кажется, не… – Слова выговаривались с трудом, и он уловил ухом эту перемену и спросил себя, не это ли начало того срыва, который он предсказал. Признаки были налицо: пальцы рук и ног двигаются непроизвольно, лицо белое, глаза широко раскрыты, зрачки изменились.

– Что она написала? – спросил он безмятежно.

– Я… ну, ничего, кроме того, чтобы… чтобы подождать, когда… – Она не договорила и устремила взгляд в пространство.

– Когда что? – скрывая тревогу, спросил он, чтобы вернуть ее назад.

Но она была целиком захвачена прочитанным. Значит, боевые порядки очерчены. Она знала самое худшее или лучшее. Ее противник сделал первый ход и объявил о своих намерениях. Теперь она могла вступить в сражение. На своих условиях. Тошнота пропала. На ее месте запылал огонь. Мысль о том, что она изложила все гнусное и возможное с такой ледяной холодностью, вызывала в ней ярость – ничего о ней, никакой заботы о ней, никакой, даже самой крошечной уступки за всю любовь, муки, боль по поводу смерти Малкольма, ничего. Ничего. И хуже всего «незаконнорожденный», когда они обвенчались как положено, в соответствии с британским законом… меня заверили в этом!

Не беспокойся, кипела она от негодования, это отпечатано в моей памяти раскаленным клеймом, расплавленной сталью. Она снова посмотрела на Хоуга, мелко дрожа всем телом.

– Она написала, что хочет подождать и чтобы я тоже подождала. Есть неясное… мне кажется, она говорит, что возможен некий мирный исход, нечто, что разре… – Дрожь прекратилась, когда пришедшее решение смыло ее прочь, и ее голос стал свистящим, шипящим и брызжущим злобой: – Я надеюсь, что все кончится миром, потому что… потому что, клянусь Пресвятой Богоматерью, я вдова Малкольма Струана, и никто, никакой суд, даже ни Тесс Растреклятая Струан не отнимет этого у меня!

Он скрыл свое беспокойство, сказав осторожно:

– Мы все считаем, что это так. Но вам нужно успокоиться и не волноваться. Если вы не выдержите, она выиграет, а вы потерпите поражение, какова бы ни была правда. Нет никакой нужды…

Дверь распахнулась. В комнату, покачиваясь, вошла А Со.

– Мисси-тайтай?

– Ай-й-йа! – вспыхнула Анжелика. – Убирайся, почему нет стучать?

А Со твердо уперлась в пол ногами, втайне довольная, что эта чужеродная дьяволица не сдержалась и потому потеряла лицо.

– Письмо, васа нузна, хейа? Письмо, мисси-тайтай?

– Какое письмо?

А Со подошла, шаркая ногами, подала ей маленький конверт, сопнула носом и удалилась. Почерк Горнта. Анжелика спустилась вниз с высокой горы своего гнева.

Внутри оказалась карточка с выгравированными буквами Э. Г. На ней было написано: «Самые теплые приветствия. Поездка в Гонконг на редкость занятная. Не можем ли мы встретиться завтра утром? Ваш покорнейший слуга, Эдвард Горнт».

Она вдруг снова почувствовала себя здоровой. Сильной, наполненной решимостью, надеждой, готовой к бою.

– Вы правы, доктор, но я выдержу, клянусь, что выдержу, выдержу ради Малкольма и выдержу ради себя, и ради вас, и Джейми, и мистера Ская. Вы мой дорогой друг, и я теперь в полном порядке. Больше нет нужды говорить об этой женщине. – Она улыбнулась ему, и он знал, что улыбка эта была и хорошей и плохой – новые признаки опасности. – Мы подождем, мы подождем и посмотрим, что будущее уготовило нам. Не тревожьтесь, если мне станет плохо, я вас тут же позову. – Она поднялась и расцеловала Хоуга в обе щеки. – Еще раз благодарю вас, дорогой друг. Вы будете на ужине у графа Сергеева?

– Может быть. Не знаю. Я немного устал, – сказал он и вышел, скрывая свои дурные предчувствия.

Она перечитала карточку. Эдвард осмотрителен, это еще один добрый знак, подумала она. Если бы послание перехватили и прочли, оно ничего бы не выдало. «Занятная» было удачно подобранным словом, и «покорнейший слуга» тоже было выбрано с большой тщательностью. Как и слова той женщины, чтобы ей гореть в аду.

Что делать?

Одеться к ужину. Собрать своих сторонников. Привязать их к себе. Начать осуществлять задуманные планы. И сделать Иокогаму своим неприступным бастионом против «той женщины».

– Не думай о солдатах гайдзинов, которые ищут тебя, Хирага, и забудь об Акимото, – сказал Кацумата, раздосадованный этим неожиданным препятствием. – Нас троих будет достаточно. Мы нападем завтра, сожжем церковь и потопим корабль. Такэда, возьмешь на себя церковь.

– С радостью, сэнсэй, но почему не воспользоваться планом Ори и не сжечь Иокогаму? Хирага прав, забудьте о корабле, он прав, прошу прощения, – ответил Такэда, склонявшийся на сторону Хираги – в конце концов, Хирага был предводителем всех сиси Тёсю и его совет продумать пути отступления был разумен. – Он справедливо говорит, что при таком море и ветре будет трудно подобраться к кораблю незамеченными. Почему не воспользоваться вместо этого планом Ори и сжечь сразу все гнездо гайдзинов?

– План Ори требует времени и южного ветра, – заметил Хирага. – Я согласен, что его план лучше. Нам следует подождать.

– Нет, – грубо отрезал Кацумата хриплым голосом, – вооружившись мужеством, мы сможем сделать и то, и другое! Мы сможем. И церковь, и корабль! Вооружившись мужеством сиси!

Хирага еще не оправился от потрясения, которое испытал, когда увидел солдат у своего дома, и соображал медленно. То, что он, как он считал, убил того бродягу на пустыре, ничуть его не беспокоило – человек неподвижно лежал в грязи, когда, некоторое время спустя, он прокрался к колодцу, спустился вниз, отыскивая ступени на ощупь, а потом вслепую пробрался по грозящему обвалиться подземному ходу, через ледяную воду.

– Это невозможно, когда нас только трое, – сказал он, – и завтра ночью – это слишком рано, что бы мы ни решили. Если план состоит в том, чтобы сжечь Поселение, нам нужно три дня, чтобы разместить горючие вещества и запалы. Я советую не торопиться.

Он сидел завернувшись в пестрое одеяло, голый, если не считать набедренной повязки – прислужницы сушили его одежду, промокшую насквозь под землей. В маленьком домике было холодно, ветер с тонким свистом задувал внутрь через сёдзи, и Хираге приходилось напрягать волю, чтобы не дрожать в открытую. Как только он появился, Кацумата сердито приказал Райко послать шпионов в Поселение и выяснить, что произошло, а они втроем продумали, как им выбраться из дома Трех Карпов в случае, если солдаты станут обыскивать Ёсивару.

Теперь он смотрел, как Кацумата наливает еще саке. Злость еще больше заострила и без того сухие черты его лица, отчего он казался еще более опасным:

– Хирага, мое мнение таково, что мы нападаем завтра.

– Мое мнение, – ответил Хирага с той же твердостью, – таково, что мы выступим, когда у нас будет надежда на успех, и не раньше – это всегда было вашим советом, – если только нас не поймают на открытой местности и нам не придется выбирать между смертью и пленом. Такэда, каково ваше мнение?

– Сначала я бы хотел услышать ваш план? Вы знаете это место как никто другой? Как бы вы поступили?

Хирага выпил свой горячий чай, плотнее запахнулся в одеяло и притворился, что раздумывает, благодарный, что Такэда склоняется на его сторону.

– Если бы я мог передвигаться по Поселению, как обычно, Акимото и я могли бы разместить зажигательные заряды за три дня – четыре у меня уже готовы, я спрятал их в своем доме в деревне, – сказал он, приукрашивая рассказ. – Нам понадобится примерно шесть, лучше всего было бы восемь: по одному в каждое из двухэтажных зданий, они деревянные, сухие, как трут, едва не сгорели при последнем землетрясении; потом в дом предводителя гайдзинов; в соседний дом; три-четыре в Пьяном Городе; по одному в каждую церковь. В поднявшейся неразберихе мы сможем ускользнуть на нашей лодке в Эдо.

– Сколько времени это займет? – спросил Кацумата еще более грубо, и два его собеседника встревоженно пошевелились. – Сколько дней, сейчас ты не можешь «передвигаться, как обычно»?

– Я смогу ответить на это сразу же, как только узнаю, почему солдаты ищут меня, – сказал Хирага сквозь зубы. Мечи Кацуматы лежали рядом с ним, его собственные – на расстоянии вытянутой руки. Едва лишь появившись здесь, он попросил у Райко мечи, которые он отдал ей на сохранение на случай, если им внезапно придется бежать через стены и рисовые поля позади Йосивары. Они единодушно решили, что прятаться в подземном ходе было слишком рискованно. – Такэда?

– Я предлагаю подождать, пока мы не узнаем, почему вас разыскивают. Тогда мы сможем выработать окончательный план, сэнсэй, но если бы мы могли сделать все, как говорит Хирага, я бы высказался за это.

– Мы должны напасть завтра. Это и есть наш окончательный план.

В голове у Хираги прояснилось, и он забросил наживку.

– Если бы мы смогли осуществить обе вещи, потопить корабль и сжечь Поселение, это было бы лучше всего, – сказал он, чтобы задобрить Кацумату. – Это могло бы стать возможным, если бы мы все тщательно продумали, но нам понадобятся еще люди. Еще несколько человек, сэнсэй, – добавил он, используя это уважительное обращение, которого до сих пор избегал, чтобы еще больше польстить ему. Мы могли бы вызвать троих из Эдо. Такэда мог бы пойти туда, его там не знают, он мог бы привести их с собой через три-четыре дня. Я здесь человек меченый и должен скрываться до самого нападения. Вы поведете нас против корабля – я могу объяснить остальным, где разместить зажигательные заряды, по-прежнему могу показать, куда идти и как это сделать.

– Это хороший план, сэнсэй, – сказал Такэда, ухватившийся за возможность бежать морем – участие в нападении самоубийц его никогда не прельщало. – Я отправлюсь в Эдо и разыщу этих людей.

– Тебя схватят, – произнес Кацумата, его губы вытянулись в тонкую линию. – Ты никогда не был в Эдо, не знаешь улиц, не знаешь, куда пойти. Тебя схватят. – Его ярость была готова прорваться наружу, ибо он не мог осуществить свой план в одиночку и нуждался в этих двух или других людях, а без общего согласия ничего нельзя было достичь. Если кому-то и следует идти за подмогой, то это должен быть он. Такая мысль не была ему неприятна, ибо здесь ему не нравилось, слишком мало путей для отступления, слишком мало мест, где можно спрятаться, – в безопасности он чувствовал себя только в Киото, или в Осаке, или в Эдо, или дома в Кагасиме. Ииии, было бы хорошо снова увидеть свой дом и семью. Но они должны подождать, подумал он и укрепил свое сердце: – Сонно-дзёи должно идти вперед, Ёси должен быть повержен… – В один миг все трое схватились за рукоятки мечей. На дверь-сёдзи снаружи легли чьи-то тени.

– Кацумата-сама? – Это была Райко. – Со мной прислужница.

– Пожалуйста, войдите. – Увидев, что это действительно она, они расслабили мышцы и успокоились. Она поклонилась, прислужница тоже, сиси поклонились в ответ.

– Расскажи им, Цуки-тян, – обратилась она к девушке.

– Я отправилась в дом сёи, господа. Он сказал, что Акимото-сама был доставлен к главному гайдзину, а через короткое время его отвели в их тюрьму. Пока что было невозможно поговорить с ним, но когда его будут кормить, еду относит один из наших людей, мы сможем узнать больше.

– Хорошо. Его избили и волокли за руки? – спросил Кацумата.

– Нет, повелитель, ни то, ни другое, повелитель.

– Не избили, ты уверена?

– Сея тоже был удивлен, повелитель. Акимото-сама насвистывал и пел, и люди слышали, как он произнес, выдавая это за деревенскую песню: «Кто-то предал кого-то».

– То же самое он выкрикивал и в деревне, – мрачно сказал Хирага. – Что еще сказал сёя?

– Сея говорит, что просит прощения, он не знает пока, почему солдаты ищут вас. Солдаты по-прежнему там. Как только он узнает причину, он пришлет кого-нибудь сообщить.

– Спасибо, Цуки-тян, – сказала Райко и отпустила ее.

– Если его не избили, – заметил Кацумата, – он, должно быть, выдал им то, что они хотели знать, и они заточили его в тюрьму, чтобы защитить от тебя?

– Нет. Он ничего им не скажет, – возразил Хирага. Мысли его были заняты другим: кто предатель? Он бросил быстрый взгляд на Райко.

– Возможно, мне удастся что-то разузнать, – говорила она. – Вот-вот должен появиться один клиент-гайдзин, который мог бы помочь. Он, возможно, уже все знает, и в любом случае наверняка может выяснить.

Андре вошел в ее комнату с деланной улыбкой на губах.

– Добрый вечер, Райко-сан, – сказал он, испытывая отвращение к себе за собственную слабость. Она прохладно ответила на его приветствие и предложила чаю. Когда чай был выпит, он протянул ей маленький кошелек с монетами. – Вот еще деньги, прошу прощения, здесь не все, но достаточно на пока. Вы хотеть меня видеть?

– Вполне справедливо подождать немного, Фурансу-сан, между друзьями, – недовольно сказала она. Почувствовав вес кошелька, она была втайне удовлетворена суммой «на пока» и тем, что первый из важных вопросов был разрешен. Затем добавила, чтобы не ослаблять давление, столь важное в общении с клиентами: – Ждать немного справедливо между друзьями, но ждать долго – не правильно, совсем не правильно.

– Я обещаю еще через день или два.

– Прошу прощения, вы сильно запаздываете с выплатами.

Андре поколебался, потом сдернул с пальца золотую печатку.

– Вот.

– Это мне не нужно. Может быть, мне следует отпустить Хинодэ и позволить ей уйти, тогда вы…

– Нет. Пожалуйста, нет… Послушайте, у меня есть сведения…

Андре чувствовал себя скверно из-за ее холодного приема и из-за мигрени, которая началась у него во время переговоров с Ёси и никак не проходила. А также из-за Анжелики. И из-за того, что Тесс не оказалось на борту «Гарцующего Облака», потому что в этом случае ему, без всякого сомнения, было бы легче обсудить условия компромисса и таким образом получить требуемую сумму. Он не имел ни малейшего желания отправляться в Гонконг и бороться с нею там, в логове «Благородного Дома».

Анжелика по-прежнему остается твоим единственным шансом, постоянно твердил ему мозг. Сэратар еще раз посоветовался с Кеттерером, сэром Уильямом, даже со Скаем насчет законности брака. Все они были убеждены, что суд должен будет признать брак действительным.

– В Гонконге? Я не слишком уверен, – с издевкой заметил Кеттерер; остальные высказались в том же смысле, каждый своими словами и с разной степенью резкости – за исключением сэра Уильяма. – Слишком уж там много прохвостов, судьи не те, что в Лондоне, они из колонистов, много продажности, много кумовства. Несколько серебряных тэйлов… не забывайте, что Струаны – это «Благородный Дом»…

Райко наклонилась ближе к Андре.

– Сведения, Фурансу-сан?

– Да. – Все решится сейчас или никогда с Райко и с Хинодэ. – Особые. Секреты о тайной встрече Ёси с гайдзинами.

– Со ка! – выдохнула она, обратившись в слух. – Продолжайте, Фурансу-сан.

Он рассказал ей о том, что произошло, подробно, она слушала с неослабевающим интересом, часто со свистом втягивала в себя воздух через сжатые зубы и с тихим шипением издавала восклицания. А когда неожиданно он передал ту часть, в которой Ёси потребовал выдать ему Хирагу, она побледнела. Все его тревоги рассеялись как дым, он скрыл свою радость и захлопнул ловушку: – Так Хирага ваш друг?

– Нет, вовсе нет, он клиент моей подруги, – торопливо ответила она, обмахиваясь веером, голова гудела от чудесных сведений, которые она передаст сёе и Гъёкояме, после чего они будут полностью в долгу перед нею и Мэйкин. Ах, Мэйкин! подумала она мимоходом, сколько тебе еще осталось жить. Прошу прощения, тебе и твоим близком придется расплачиваться тем или иным образом, слишком уж много вложил Ёси в твою покойную Койко, но, с другой стороны, ты и сама это знаешь. Что возвращает меня к моей насущной проблеме, как, во имя всех богов и Будды Амиды, избавиться мне от Хираги, Кацуматы и тех двоих, что с ними, они стали слишком опасны и…

Тут она услышала изменившийся голос Андре.

– Значит, Хирага – клиент подруги мамы-сан в Ёсиваре? Хирага теперь у подруги. Neh?

Ее сторожевая решетка с грохотом упала на место.

– Откуда мне знать, где он. Наверное, он в Поселении, как обычно. Князь Ёси требует его выдачи? Почему?

– Потому что Хирага сиси. – Андре впервые употребил это слово, хорошо представляя себе, что оно значит, после рассказов Ёси. – Также за убивать даймё. Дайме Утани. Другие убийства тоже.

Она старалась, чтобы ее лицо не выдало страха.

– Ужасно. Сиси, вы говорите? Я слышала о них. По поводу этих сведений, старый друг, могу я спросить о…

– Хирага исчез, Райко. Нет в Поселении. Много солдат искать. Пропал, Райко. Искать везде. Он пропал.

– Ииии, исчез? Солдаты? Куда исчез?

– Сюда. К вашей подруге. Где ваша подруга?

– Ах, прошу прощения, я сомневаюсь, чтобы он был там, – произнесла она с полной искренностью и выразительно покачала головой. – Вероятно, его предупредили, и он сбежал в Канагаву или куда-нибудь в другое такое же место, и, прошу прощения, старый друг, это нехорошо задавать такой вопрос. Ваши сведения очень интересны. Есть еще что-нибудь?

Андре вздохнул. Он знал, что она знает. Теперь она в его власти. На некоторое время.

– Самураи Ёси приходить завтра за вашим Хирагой, – сказал он, забыв о страхе, потому что одно его слово, и патрули, японские или британские, разнесут дом Трех Карпов на кусочки, после того как Хинодэ окажется в безопасном месте. – Если у гайдзинов нет Хираги завтра, большая беда, Райко. Для гайдзинов, для Йосивары, для всех. – От того, как он сказал это, дрожь пробежала по ее телу. – Может, гайдзины поставят блюстителей закона из сыскного ведомства здесь, там, везде. – Он оставил эту фразу висеть в воздухе.

– И что же? – спросила она. На верхней губе образовалась капелька пота, Райко была испугана тем, что надвигалось на нее, забыв обо всем остальном.

– Есть идея: если вы… прошу прощения, – поправился он с любезной улыбкой, – если ваша подруга прятать Хирагу несколько дней, тайно, в безопасном месте. Потом, в правильное время отдать главному гайдзину Хирагу… может, получит много денег, хватит вам, и Хинодэ, neh? – Он внимательно наблюдал за ней, и она постаралась сдержать дрожь. – Или ваши люди отдавать Хирагу Ёси. Хирага сиси – дорогой – лучше серег, – сказал он и увидел, как она вздрогнула всем телом. – Сиси дорогой, neh?

Когда громовые удары сердца немного стихли, и она смогла доверять своему голосу, она изобразила самую любезную улыбку, на какую была способна, ибо он явно считал, что ей известно, что Хирага здесь, и, следовательно, мог, если ему дать повод, поставить ее и дом Трех Карпов под смертельную угрозу.

– Я спрошу свою подругу, не видела ли она его и не знает ли, где он, тогда мы сможем поговорить, быстро, – сказала она примирительно, решив, что ей лучше как можно быстрее изгнать всех сиси из своей жизни. Предпочтительно сегодня же. – Какие чудесные сведения вы сумели раздобыть, какие ценные, как мудро вы поступили, узнав так много, они, без сомнения, принесут некоторую прибыль! Ах, Фурансу-сан, – произнесла она, словно вспомнив о чем-то, чтобы еще больше отвлечь его, – мы слышали, что дама-гайдзин прибыла сегодня вечером из Гонконга. Это она знаменитая мать тайпэна?

– А? Нет, – рассеянно ответил Андре. – Нет, она… она обещать в жены одному торговцу. Почему вы спрашиваете?

– Он из числа моих клиентов, старый друг?

– Нет, кажется, гостиница Упоительной Радости, уже год, может, больше, Джейми Макфэй.

– Дзами-сан? Дзами-сан из Стру'нов? – Ииии, мысли ее перекатывались как ртуть, нужно скорее известить Нэми. Она должно подготовиться к встрече с этой госпожой в большом доме Струанов, чтобы поклониться ей и приветствовать ее и заверить, что, деля с ней его постель, она с большим знанием дела заботилась о Дзами-сан – очень важно установить хорошие отношения между ниго-сан – второй госпожой, наложницей – и оку-сан – супругой – потому что супруга оплачивает все счета; а затем пригласить ее нанести ответный визит в дом Дзами-сана в садах Упоительной Радости. Ииии, это будет великолепно, и тогда мы все смогли бы хорошенько ее рассмотреть. – Фурансу-сама, ходят слухи, что гайдзины посадили японца в тюрьму сегодня вечером.

– Что? Не слышал об этом. Может, узнавать позже. Не важно. Послушайте, о Хинодэ.

Она радостно прервала его:

– Хинодэ спрашивала меня сегодня, почтите ли вы ее своим присутствием. Она будет так довольна, что вы здесь, она глубоко чтит вас.

Андре почувствовал, как стеснилась грудь. Теперь, когда Райко была у него в горсти, он попросит ее, нет, прикажет ей заставить Хинодэ отказаться от условия спать с ним в полной темноте. Вдруг ему стало страшно заговаривать об этом.

– Да?

– Ничего, – пробормотал он. – Я иду к Хинодэ.

Когда он ушел, Райко выпила немного бренди, чтобы привести в порядок расстроенные нервы, пожевала несколько пахучих листиков чая, чтобы прогнать запах, потом встревоженно поспешила к трем сиси и передала им часть информации, полученной от Андре, о том, что Ёси потребовал выдачи Хираги и что его люди придут завтра, чтобы заключить его под стражу.

– Прошу прощения, было бы лучше всего, если бы вы ушли уже сегодня, так было бы гораздо безопаснее для вас, – произнесла она голосом, который был пропитан страхом. – Кацумата-сама, этот клиент клянется, что блюстители закона из сыскного ведомства и солдаты гайдзинов будут здесь в любой момент, они идут, чтобы обыскать все кругом.

Трое мужчин молчанием встретили новость о тайных сделках Ёси с гайдзинами, решимость Кацуматы поссорить их между собой стала еще тверже.

– Благодарю вас, вы оказали нам большую услугу, Райко-сан. Может быть, мы уйдем, может быть, нам понадобится остаться, в любом случае вы будете щедро вознаграждены.

– Я действительно считаю, что вам лучше уйти и…

– В любом случае вы будете щедро вознаграждены, – проскрежетал Кацумата. – А пока мы обсудим, как нам лучше всего защитить вас.

Ей не хотелось уходить, однако она поклонилась, поблагодарила его и вышла в темноту ночи. Отойдя на достаточное расстояние, она прокляла Кацумату, всех их, Андре, решая в то же время, кому она может доверять настолько, чтобы послать к Мэйкин и быстро передать ей сведения Андре.

– Зажгите светильники, – сказал Кацумата. Все они затрещали и большинство потухло, когда Райко открыла и закрыла дверь и в комнату ворвался ветер. Дверь теперь была закрыта, и пламя нескольких оставшихся светильников выровнялось, лишь изредка тревожимое сквозняком. – Слушайте, – сказал он понизив голос, так чтобы никто снаружи не мог его слышать. – Хирага, я найду еще людей и вернусь через три дня. Прячься здесь, это безопаснее, чем идти со мной, измени внешность и спрячься в подземном ходе. Если у тебя хватит ума, с тобой ничего не случится.

– Да, сэнсэй.

– Через три дня мы выпустим кишки Иокогаме, потопим корабль, убьем столько гайдзинов, сколько сможем, и отступим. Я принесу облачение бакуфу. Такэда, помоги Хираге с зажигательными зарядами. Они должны быть готовы к моему возвращению.

– Лучше мне пойти с вами, сэнсэй, – сказал Такэда. – Я могу прикрывать вам спину в случае, если вас увидят или перехватят.

– Нет, оставайся с Хирагой. – Кацумата не нужна была обуза, и он чувствовал себя крайне неуютно внутри ограды Йосивары. – Я уйду сразу же, как только откроются заграждения.

– Это наилучший план. Сонно-дзёи, – произнес Хирага.

Его мутило и в то же время голова была удивительно легкой, ужасала мысль о том, что завтра придут люди Ёси, или блюстители, и его могут схватить – теперь, когда Ёси лично начал на него охоту, это было неизбежно, – он понимал также, что сэнсэй снова прав: обнесенное стеной Поселение и забором Йосивара были ловушками.

При этом он испытывал чудесное облегчение. Теперь, когда его конец стал неизбежен, он мог отбросить прочь все доводы разума и с чистым сердцем ринуться в предстоящее нападение.

Три дня – это целая жизнь. Пока Кацуматы здесь не будет, кто знает, что может случиться? Как бы там ни было, живым меня не возьмут.

– Боже, Джейми, погляди-ка! – воскликнул Дмитрий.

Джейми посмотрел на дверь. То же самое сделали два десятка других гостей, стоявших в разных местах в зале для приемов русской миссии. Все разговоры разом оборвались, потом возобновились, уже более громко. Анжелика входила в большую комнату под руку с сэром Уильямом. Простое, с длинными рукавами черное платье оттеняло ее бледную, но при этом как бы светящуюся кожу, и идеально подчеркивало высокую шею, покрой безукоризненный, ее тонкая талия и подъем груди были представлены скромно, как и подобало траурному платью, но нельзя было усомниться в их скрытой магии. Волосы были убраны наверх. Никаких украшений, кроме тонкой золотой цепочки и обручального кольца – печатки Малкольма, теперь подрезанной так, чтобы она не спадала.

– В ней все двадцать четыре карата.

– Да, – кивнул Джейми. Потом, почувствовав новое движение в зале, обернулся. Морин через всю комнату улыбалась ему, окруженная мужчинами, Паллидар среди них. Он улыбнулся ей в ответ, ему нравилось смотреть на нее. Он все еще не пришел в себя после ее приезда, поражаясь ее мужеству: надо же, проделать такой путь одной. Дьявольщина, что же мне делать?

– Просто невероятно, как все вышло в Гонконге с похоронами Малка, а?

– Ты прав, Дмитрий. Я был готов поспорить, что Тесс никогда на это не пойдет. – Что она задумала, в который раз спрашивал он себя, и что было в ее письме к Анжелике – у него еще не было возможности спросить, и по ней самой ни о чем нельзя было догадаться. Прочтя свое собственное, он просветлел.

Дорогой Джейми, мистер Горнт подробно рассказал мне, каким хорошим другом моему сыну вы были. Я благодарю вас от всего сердца. Но я по-прежнему не могу простить вам того, что вы не посчитались с моими желаниями – политикой компании, что не вернули моего сына к исполнению его обязанностей и не убедили его отказаться от ухаживания за этой женщиной или, по самой меньшей мере, соразмерить свои порывы и вернуться сюда; не могу простить, что вы помогали и потакали ему в этой глупости, особенно после моих многократных указаний на его несовершеннолетие и на то, что, называясь тайпэном, он не обладал всеми этими полномочиями до официального вступления в должность, а ими, к моему сожалению, обладала я, временно.

Со слов мистера Горнта я поняла, что у вас есть намерение попытаться открыть свое собственное дело. Я желаю вам удачи и благодарю за долгие годы примерной службы. В бизнесе компания Струана никогда не будет вам враждебна. Я прилагаю вексель на предъявителя в Лондонском банке на пять тысяч гиней. Пожалуйста, передайте наилучшие пожелания вашей невесте. Я была рада познакомиться с ней. Тесс Струан.

Он просиял при мысли о такой сумме. Это делало создание его компании реальным, разумеется, она будет небольшой, но эти деньги давали ему время, в котором он нуждался, и позволяли понемногу двигаться вперед с сёей, хотя как эти предприятия могли процветать без Накамы-Хираги, он не представлял. Ему было жаль Накаму. И Тесс. В ее случае он все понимал, и прощал ее, не из-за денег.

– Что, Дмитрий?

– У тебя есть все права на такое высокомерие. Твоя Морин великолепна.

– О! Да. Это так.

– Как теперь быть с Нэми? – спросил Дмитрий.

Улыбка Джейми угасла, чувство тревоги вернулось, и он встал спиной к двери.

– Чертовски большая проблема, Дмитрий. Я договорился увидеться с ней сегодня.

– Боже милостивый, в фактории?

– Нет, благодарение Богу. В нашем… в ее домике.

– Черт, это удачно. Ты пойдешь?

– Да, почему бы нет? Боже Всемогущий, я не знаю… Когда Морин возникла словно из ниоткуда… не подумай, что она мне не нравится, я просто все еще в состоянии шока.

– Понятное дело, но это хороший шок – ты счастливчик. Послушай, мы старые приятели и можем говорить начистоту. Если ты… если ты решишь закончить с Нэми, попрощаться и назначить ей пособие, сказать, что все, мол, хватит, ну, что угодно, могу я попросить, чтобы ты дал мне знать об этом? Она хорошо знает свое дело, с ней весело, и она говорит достаточно на нашем языке.

– Ладно, только… – Взрыв смеха среди мужчин, окружавших Морин, привлек их внимание. Потом оба посмотрели на Анжелику. – Потрясающа, не правда ли? – сказал Джейми. – Я имею в виду Анжелику.

Анжелика и сэр Уильям ждали, когда к ним присоединится Сергеев. Сегодняшнее платье и прическа были выбраны заранее – выбраны специально для Тесс и этого вечера, который должен был стать их первым полем битвы. И хотя ее противница не прибыла, Анжелика решила не менять плана: эффект доставлял ей столько удовольствия. Она подумывала о том, чтобы надеть кольцо из императорского нефрита, которое Малкольм заказал для нее в Гонконге и которое прибыло с пакетботом через неделю после его смерти, заставив ее еще раз пролить тайком потоки слез. Если бы Тесс была здесь, она бы не раздумывала. Без этой причины надевать кольцо было ошибкой.

По сути, я рада, что ее здесь нет, говорила она себе. Слава Богу, что Варгаш предупредил меня. Мне нужно больше времени, чтобы приготовиться к этому поединку, один на один – ах, время, ношу я или нет ребенка Малкольма?..

– Добрый вечер, граф Сергеев, – сказала она со своей нежной улыбкой. – Благодарю вас за приглашение.

– Вы такая желанная гостья, вы уже сделали этот вечер настоящим праздником. Добрый вечер, сэр Уильям. Вы оба знакомы со всеми, кроме новой гостьи. – Посреди внезапно наступившей тишины, когда все смотрели и сравнивали, Сергеев жестом руки вызвал Морин из круга поклонников, среди которых теперь был и Марлоу. – Мисс Морин Росс, из Эдинбурга, невеста Джейми. Мадам Анжелика Струан.

Едва войдя, Анжелика сразу заметила Морин, тотчас же внимательно осмотрела ее начиная от красивой головы и заканчивая аккуратной туфелькой и решила, что она угрозы не представляет – ее взгляд на мгновение выхватил из толпы гостей Горнта, но она оставила его на потом.

– Добро пожаловать в самый дальний британский форпост в мире, мадмуазель Росс, – произнесла она приятным голосом, гадая, сколько ей лет и думая про себя: да, ночью, в шарфе, ее легко можно спутать с «той женщиной» – та же прямая, внушительная осанка; тот же прямой взгляд. – Джейми настоящий счастливчик.

– Благодарю вас. – Едва Анжелика вошла в комнату, Морин с интересом оглядела ее от сияющих волос до крошечной ножки, признала ее красоту и, несмотря на инстинктивную симпатию, тут же решила, что она представляет угрозу – ее взгляд перешел на Джейми, и она увидела его открытое восхищение, его и всех, кто стоял рядом с ним, невозможно было не услышать общий гул одобрения, – и приготовилась к борьбе.

– Я так рада познакомиться с вами, и мне было ужасно жаль услышать про вашу трагедию, я так… все так сожалеют об этом. – С искренним чувством она подалась вперед и коснулась щекой щеки Анжелики. – Я от души надеюсь, что мы станем друзьями. – Особая улыбка. – Пожалуйста, давайте будем друзьями. Подруга мне будет очень нужна, не сомневайтесь. Джейми рассказал, каким хорошим другом вы были ему.

– Не нужно говорить «пожалуйста». Морин, вы позволите мне называть вас Морин, а вы зовите меня Анжеликой, – произнесла она с особой улыбкой, подтверждая и понимая предупреждение, сделанное благожелательно и без коготков, что Джейми являлся частной собственностью и флиртовать с ним нельзя. – Хорошо, это будет очень славно иметь подругу. Может быть, мы смогли бы выпить чаю завтра?

– О, я бы с удовольствием. Анжелика, какое красивое имя и красивое платье. – Слишком строгое, но при этом для траурного слишком узкое в талии.

– Как и ваше, этот цвет изумительно идет к вашим волосам. – Зеленый шелк, дорогой, но английский, не французский, и покрой старомодный. Ну, ничего. Это можно исправить, если мы близко сойдемся. – Джейми был прекрасным другом для моего мужа и для меня, когда друг был мне очень нужен. Вам очень повезло, – сказала она от души. – А теперь, где же ваш красавец-жених? А, вот он!

Все взгляды обратились на них, когда она взяла ее под руку. Все просияли, глядя на это «сердечное согласие», и, все так же находясь в центре внимания, Анжелика подвела Морин к нему.

– Будьте осторожны, Джейми, всякий может видеть, сколь драгоценна эта леди – в Иокогаме полным-полно пиратов.

Все вокруг рассмеялись, а она оставила их и вернулась к сэру Уильяму, поприветствовав по пути Кеттерера – особый комплимент и улыбка для него, а потом для Марлоу – как и для Сеттри Паллидара, соперничавшего в великолепии с Сергеевым в казацком мундире.

– Л-ла, сэр Уильям, – сказала она. – Как нам повезло.

– Что… – Сергеев вовремя остановился. Он едва не бросил: «что живы». Вместо этого он взял бокал шампанского с серебряного подноса, который держал лакей в ливрее, и провозгласил: – Что находимся в присутствии двух таких очаровательных леди, нам действительно повезло! Ваше здоровье. – Все выпили за дам, продолжая сравнивать. Сергеев был слишком встревожен, чтобы следовать общему примеру, его гораздо больше занимало, какие еще скверные новости прибыли с «Гарцующим Облаком», особенно для других посланников.

Он получил срочную шифрованную депешу из Санкт-Петербурга – трехмесячной давности. Во-первых, в ней пересказывались обычные проблемы с Пруссией, концентрация войск на западных границах России, шесть армий посланы туда; вскоре ожидались осложнения с Оттоманской империей и мусульманами на юге, три армии посланы туда; повсюду голод, просвещенные умы, такие как Достоевский и Толстой, ратуют за перемены и либеральные свободы. Во-вторых, ему приказывалось надавить на японцев и заставить их убрать рыбацкие поселения с Курил и Сахалина под угрозой «серьезных последствий». И в-третьих, новые проблемы для него лично: «Вы назначаетесь генерал-губернатором Русской Аляски. Весной военный корабль «Царь Александр» прибудет в Японию с вашим преемником, а затем доставит вас и ваше окружение в нашу столицу Аляски Ситку, где вы и будете иметь резиденцию по меньшей мере два года для скорейшего развития дружеских отношений».

– Почему так мрачны, дружище? – спросил сэр Уильям по-русски.

Сергеев увидел, что Анжелику опять окружили, поэтому отвел его в сторону и рассказал о своем новом назначении. Но не о развитии «дружеских отношений». Это было кодовое слово для строжайше секретного государственного плана облегчить принудительную массовую иммиграцию воинственных сибирских племен на их обширные аляско-американские территории, простиравшиеся на сотни миль в глубь континента, граничивших с Канадой и тянувшихся на юг вдоль побережья почти до самой американо-канадской границы. Выносливые, неприхотливые, воинственные народы, которые могли бы, и они сделают это, через два-три поколения просочиться на юг и на восток в безграничные прерии и теплые, неведомые для них земли Калифорнии, с тем, чтобы со временем завладеть Америкой. Этот план был предложен одним из его дядьев четверть века назад. – Два года! Это же тюремный приговор, в господа-бога-душу-мать!

– Согласен с вами. – Сэр Уильям чувствовал себя также неуютно, помятуя о переменчивости собственного Министерства иностранных дел, о его склонности к неожиданным назначениям, столь же олимпийским по своей природе. – Аляска? Бр-р! Ничего о ней не знаю… вам доводилось там бывать? В прошлом году корабль, на котором я прибыл, заходил в Ванкувер, в нашу тамошнюю колонию. Это просто форпост, и мы не продвигались дальше на север.

– Ситка не многим дальше. Я был там однажды в юности. Теперь там у нас постоянное Поселение, много торговцев, несколько сотен лачуг, – сказал Сергеев с кислой миной. – Меха, морозы, беззаконие, неграмотность, индейцы пьяные и никакого общества. Это место – гнусная пустыня, открытая Берингом и Чириковым сто с чем-то лет назад… Поначалу они думали, что это просто часть наших северных земель, пятьдесят с небольшим миль замерзающего залива, они не поняли, что это был пролив, который потом назовут именем Беринга. Шестьдесят с небольшим лет назад один из моих двоюродных дедов помог организовать Русско-американскую пушную компанию, наших монопольных торговцев пушниной, и назначил одного высокомерного выблядка – родственника по фамилии Баранов – ее директором, который и перевел столицу в Ситку. Она стоит на острове недалеко от побережья; остров абсолютно глухой и пустынный и называется – угадайте как? – остров Баранова. К сожалению, мой род вложил в Аляску большие средства. Отсюда и назначение. В-господа-мать-так их и растак! Их обоих.

Сэр Уильям рассмеялся, и Анжелика повернулась к ним.

– Могу я разделить шутку?

– Э-э… она была… ну-у… не слишком смешная, моя дорогая, – сказал он, отложив в голове эту крайне интересную информацию для пересылки в Лондон, – простая русская вульгарность.

– Английский юмор, Анжелика, – рассмеялся Сергеев. – И с этой радостной мыслью прошу к столу.

Он галантно поклонился, подошел к Морин и проводил ее в столовую залу. Сэр Уильям и Анжелика последовали за ними, затем все остальные. Богатые серебряные приборы на обеденном столе, слуги в ливреях позади каждого кресла, другие в огромных количествах подносят мясо во всех видах, борщ, пироги, графины с ледяной водкой, шампанское, французские вина и шербет. Цыганские музыканты с русского военного корабля, затем после них казацкие танцоры из собственной свиты графа, которых он возил с собой для увеселения.

Разговоры за столом не смолкали, и все по-прежнему сравнивали: крошечная и высокая, француженка против одной из нас, восхитительный французский акцент, приятный уху шотландский выговор. Обе рождают желание, Анжелика гораздо большее; обе составят достойную партию и обещают стать прекрасными женами, Морин гораздо лучшей.

54

Суббота, 3 января

– Масса внизу, мисси-тайтай.

– Мастер Горнт?

А Со пожала плечами, стоя в дверях будуара Анжелики.

– Квэй-ло масса. – Рукой она показала на кого-то высокого и с привычным стуком захлопнула дверь.

Анжелика быстро взглянула в зеркало. Сдерживаемое волнение добавило краски в лице, другой косметики ей не требовалось. Секунда-другая, чтобы щелкнуть замочком дневника и убрать его. Последний взгляд кругом, и она плавно выскользнула из комнаты. Черное шелковое платье со множеством нижних юбок, волосы подвязаны аккуратным шифоновым шарфом, тоже черным. Обручальное кольцо-печатка. Вниз по лестнице, не замечая слуг, занятых с раннего утра своими делами.

В кабинет тайпэна. Горнт стоял у окна, глядя на залив. Чен ждал с траурным видом.

– Доброе утро, Эдвард.

Он повернулся и приветливо улыбнулся.

– Доброе утро, мэм.

– Могу я заказать для вас кофе или шампанское?

– Благодарю, ничего не нужно, я только что позавтракал. Просто хотел рассказать вам о Гонконге и вашем списке покупок. Надеюсь, я вас не побеспокоил.

– Спасибо. Чен, подожди снаружи, хейа.

Едва они остались одни, как она тихо сказала:

– Это теперь кабинет Альберта, я заняла его на время, пока он в бухгалтерии с Варгашем, поэтому может получиться, что времени у нас будет немного – трудно найти место, где можно было бы поговорить наедине. Давайте сядем здесь, Эдвард. – Она показала на стол у окна. Прохожие могут видеть нас, это должно быть нормально, вы были другом Малкольма. Пожалуйста, быстро, что произошло.

– Позвольте сначала сказать, что вы выглядите чудесно.

– Вы тоже. – Ее нетерпение теперь было заметным. – Пожалуйста?!

– Все прошло очень хорошо, как мне кажется, – сказал он так же тихо. – Из Тесс вышел бы великий игрок в покер, поэтому я не могу быть уверен. При нашей первой встрече я рассказал ей о моей информации, касающейся Броков, как мы договаривались, упомянув несколько раз, по разным поводам и разными словами, что именно из-за вас я решил увидеться с ней. Не то что…

– Вы были первым с корабля, кого она видела?

– Да, в этом я совершенно уверен, потому что прибыл на берег на катере портового лоцмана, прежде чем «Гарцующее Облако» бросил якорь, вместе с капитаном Стронгбоу. После того как я рассказал Тесс о Броках, особой реакции не было, она меня внимательно выслушала, задала несколько вопросов, потом сказала: «Пожалуйста, приходите завтра с вашими уликами вскоре после рассвета. Воспользуйтесь боковой дверью в проулке, ее оставят незапертой, поплотнее закутайте лицо и будьте осторожны, у Броков везде свои шпионы». На следующий день…

– Погодите! Вы рассказали ей о… о смерти Малкольма и о нашем браке?

– Нет, это я предоставил Стронгбоу, – ответил Горнт. – Начну с начала. Мы вместе отправились на берег на лоцманском катере, по моему предложению, не поднимая на этот счет шума. Хоуг в этот план посвящен не был – он не умеет держать язык за зубами. Я вызвался поддержать Стронгбоу и помочь, потому что был свидетелем части всего этого… бедняга был перепуган насмерть, хотя это действительно был его долг первым сообщить ей. Когда он выпалил, что Малкольм умер, она побелела. Стронгбоу был убит горем и пробормотал, запинаясь: «Я привез свидетельство о смерти, миссис Струан, документы дознания и письмо от сэра Уильяма, смерть была от естественных причин и случилась на борту „Гарцующего Облака“. Мы нашли его мертвым утром, на следующий день после его женитьбы…»

Она стрелой взвилась с кресла и закричала пронзительно: «Вы обвенчали моего сына с той женщиной?» Стронгбоу чуть не умер на месте и вывалил всю историю так быстро, как только смог, про «Жемчужину», про дуэль, про то, как я спас Джейми жизнь, убив Норберта, как нашли Малкольма, рассказал все, что знал, как вы были потрясены в то утро. Пот катил с него градом, Анжелика. Должен признаться, я и сам был в поту – после первого вскрика Тесс замерла неподвижно, она просто стояла и слушала, только глаза горели, как у Горгоны Медузы. Потом Стронгбоу протянул ей какие-то письма, я заметил, что одно было от сэра Уильяма, промямлил, что просит, мол, прощения, но таков его ужасный долг – первому сообщить ей, и на деревянных ногах вышел из комнаты.

Горнт достал платок и промакнул лоб, и Анжелика почувствовала слабость и дурноту при мысли о силе своей противницы – если даже Горнт так покрывается потом при упоминании о Тесс, что же Тесс сделает с ней?

– Так она стояла некоторое время, а потом ее взгляд упал на меня. Поразительно, как такая женщина может вдруг показаться такой… такой высокой. И твердой. Твердой в одну минуту, мягкой в другую, но всегда начеку. Мне пришлось изо всех сил напрячь ноги, которые чуть сами по себе на направились к выходу; я огляделся, притворяясь, что боюсь, как бы нас не подслушали и скороговоркой выпалил, что мне тоже страшно жаль, Малкольм действительно был моим другом, что и вы были его другом и именно благодаря вам я стою перед ней, поскольку у меня есть информация, которая способна разорить Тайлера и Моргана Броков. Едва я произнес «разорить Тайлера», как все безумие разом оставило ее, по крайней мере этот наводящий ужас огонь погас в ней, она села в кресло, по-прежнему не сводя с меня взгляда, и после долгого молчания спросила: «Какая информация?» Я сказал, что приду завтра, но она повторила – это был словно удар кинжала – «Какая информация?» Я изложил ей голую суть… Извините, Анжелика, могу я чего-нибудь выпить? Только не шампанское, виски, бурбон, если у вас есть.

Она подошла к буфету и налила ему бурбона и воды себе, а он тем временем продолжал:

– На следующий день я принес ей половину информации и оставил у нее. Она…

– Погодите… она была такой же, как и накануне?

– И да и нет. Спасибо, ваше здоровье, долгих и радостных вам лет. – Он сделал большой глоток, и у него перехватило дыхание, когда крепкий напиток обжег гортань. – Спасибо. Когда я закончил, она посмотрела на меня, и я подумал, что у меня ничего не вышло. Черт, эта женщина пугает, я бы не хотел быть ее врагом.

– Но я ее враг? Mon Dieu, Эдвард, скажите мне правду.

– Да, вы ее враг, но пока это не имеет значения, позвольте, я продолжу. Я…

– Вы передали ей мое письмо?

– О да, извините, что забыл упомянуть об этом. Я сделал это в первый же день перед уходом, в точности как мы договорились, еще раз подчеркнув, что это была ваша идея, я тогда сказал ей, что поскольку договоренность у меня была с Малкольмом, с тайпэном, а он мертв, я посчитал сделку несостоявшейся и собирался вернуться в Шанхай, чтобы ждать назначения нового тайпэна. Но вы разыскали меня и стали умолять отправиться к ней, говоря, что это мой долг перед моим другом Малкольмом, что он под секретом рассказал вам о моем предложении – не посвящая в подробности – и вы были уверены, что его желанием сейчас было бы, чтобы эта информация попала к его матери как можно скорее, что я должен сделать это без промедления. Поначалу я не хотел ехать, но вы умоляли и сумели убедить меня. И вот я приехал благодаря вам, и вы попросили меня передать ей письмо. Я передал его.

– Она прочла его при вас?

– Нет. Это было в первый день. На следующий день, во время нашей встречи на рассвете, после того, как я передал ей часть информации, она задала мне много вопросов, умных вопросов, и попросила вернуться после заката, опять же через боковую дверь. Я пришел. Она тут же заявила, что материалы представлены не полностью. Я ответил ей, да, разумеется, нет никакого смысла показывать все, пока я не буду знать, насколько серьезно она к этому отнесется – была ли она по-настоящему заинтересована, как Малкольм, в том, чтобы разорить Броков? Она сказала «да» и спросила, почему я добиваюсь того же, в чем заключается мой интерес.

Я выложил ей все как есть. Всю историю про Моргана, всю правду. Я хотел пустить по миру именно Моргана, если вместе с ним разорится и его отец, что ж, я не имею ничего против. Я не упомянул, что это делало ее моей сводной тетей, ни разу за все встречи, как и она тоже. Ни разу. Она только задавала вопросы. После рассказа о Моргане, я ожидал, что она скажет что-нибудь, ну, что ей очень жаль или что это так похоже на Моргана – в конце концов, он был ее братом. Ничего. Он не сказала ни слова, подробно расспросила меня о моей договоренности с Малкольмом, и я передал ей контракт. – Он допил виски. – Ваш контракт.

– Ваш контракт, – поправила она, на грани срыва. – Как вы должны ненавидеть ее, Эдвард.

– Вы ошибаетесь, во мне нет ненависти к ней, мне кажется, я понимаю, что она жила на нервах. Смерть Малкольма разорвала ее на части, как ни пыталась она скрыть это и подняться выше своего горя. В этом я уверен. Малкольм заключал в себе будущее «Благородного Дома», теперь перед ней хаос, ее единственный луч надежды – это я и мой план, балансирующий, кстати, на самой грани законности даже в Гонконге, где закон растягивают, как нигде более. Вы позволите? – спросил он, беря в руки бокал.

– Разумеется, – ответила она, размышляя о нем, задавая себе массу вопросов.

– Она внимательно прочла контракт, потом поднялась с кресла и стала смотреть на гавань Гонконга; с одной стороны она казалась хрупкой, с другой – твердой, как сталь. «Когда я получу остальные материалы?» – спросила она, и я ответил, что сейчас, если она согласится на эту сделку. «Я согласна», – сказала она, села и поставила на контракте свою подпись и печать, пригласив личную секретаршу в качестве свидетельницы, потом приказала ей запереть все и выйти. Она…

– Она так и не упомянула мою свидетельскую подпись.

– Нет, хотя, как вы и предсказывали, она сразу же ее заметила, в этом у меня, черт побери, нет сомнений. Так вот, я провел с ней около четырех часов, помогая ей разобраться в этом лабиринте документов и копий документов, не то чтобы она особо нуждалась в помощи. Потом она аккуратно сложила их в стопку и стала расспрашивать меня о происшествии на Токайдо, о Малкольме, вас, Макфэе, Тайрере, сэре Уильяме, Норберте, о том, что Морган и Тайлер говорили мне в Шанхае, о моем мнении о вас, о Малкольме, он ли преследовал вас, вы ли преследовали его, ничего не говоря от себя, вопросы, еще вопросы, избегая моих – ум у нее острый, как меч самурая. Но я клянусь Господом Богом, Анжелика, всякий раз, когда в разговоре всплывало имя Моргана или Старика Брока, всякий раз, когда я указывал еще на один трюк, который позволяли проделать эти бумаги, или предлагал еще одну колючку, которая вопьется в их империю, Тесс едва слюни не пускала.

По телу Анжелики пробежала дрожь.

– Есть ли… есть ли шанс на мирную договоренность со мной, как вы думаете?

– Я думаю да, позвольте я изложу все по порядку. Она снова спросила, был ли контракт, подписанный Малкольм, по-прежнему достаточным для меня вознаграждением. Я ответил утвердительно. Она сказала: «Завтра я заменю его более юридически правильным документом, подписанным и заверенным, как и оригинал. А теперь о последнем деле на сегодня, мистер Горнт. Что мне следует дать этой женщине?» Анжелика, я сказал ей, что меня ни о чем не просили, вы лишь хотели, чтобы чаяния и надежды вашего мужа стали ей известны, и что, если они окажутся полезными, я уже говорил ей, что вы ничего не знаете о содержании документов, это будет для вас достаточной наградой.

– Вы упомянули это слово «муж»? И ничего не возразила?

– Нет, но тут же заметила: «Меня проинформировали, что этот „брак“, что бы ни заявляла она или сэр Уильям, недействителен».

Анжелика возмущенно открыла рот, но Горнт перебил ее:

– Не так быстро, милая, будьте терпеливы. Я пересказываю ее слова. Наберитесь терпения, у нас достаточно времени, чтобы разыграть свою партию. После этой беседы она пожелала встретиться еще раз, на следующий вечер. Чтобы держать все карты открытыми, я сказал ей, что виделся с Броками и рассказал им ту же самую историю о произошедшем в Иокогаме, особенно о дуэли, и передал им копию дознания по делу Норберта. Старик Таулер взбесился, как бультерьер в яме, но Морган его успокоил, он сказал, что выстрел Макфэю в спину повредил бы им больше, чем потеря одного менеджера, которого легко заменить.

Анжелика смотрела, как он собирается с мыслями, слушая гулкие удары своего сердца, так много вопросов все еще оставались без ответа.

– Она… она предпримет что-нибудь по вашей информации?

– По моим свидетельствам, да. О да, и быстро. Я осуществлю свою месть, а вы уладите свои дела.

– Почему вы так уверены?

– Я уверен, мэм, не беспокойтесь. Долгие годы я прикусывал язык, низко кланялся, но скоро… вы увидите! Когда я рассказал ей о своей встрече с Броками – она беспрестанно спрашивала о них, какой была реакция Тайлера на брак и смерть ее сына и так далее, и ни разу она не употребила слова «отец». Я откровенно рассказал ей, как они грубо хохотали по поводу вашего брака в море и того, что он пошел против ее желаний, а Старик Брок сказал: «Так ей и надо, суке, что пошла против моих!» Я, ничего не скрывая, рассказал ей, как оба они радовались смерти Малкольма, как Морган приговаривал, что теперь, мол, они остались без тайпэна, а настанет первое февраля, так Тесс и из жокей-клуба вылетит, и в Гонконге ей места не будет, а Тайлер добавил: «А я буду тайпэн, суну Дирка носом в дерьмо, а про «Благородный Дом» вовек и не вспомнит никто, и имя его позабудут!»

– Вы пересказали ей все это? – У Анжелики голова пошла кругом.

– Да, мэм, но Тайлер именно так и сказал – он действительно говорил это. А уже если что и приводит ее в бешенство, так это он, поэтому я подумал, что мне следует передать все в точности, и когда я это сделал, хо-хо-хо, мэм, голова у нее затряслась так, что глаза за ней едва поспевали, и я уж решил, что Медуза возвращается. Но она не вернулась, на этот раз нет. На этот раз она держала дьявольский огонь в узде, он так и не погас, о нет, мэм, уж вы мне поверьте. Но она закупорила его, она не давала ему вырваться на свободу, но и в этом случае я покрылся потом, уж это как пить… прошу прощения, мэм, уж это точно. Не к лицу женщине ярость в таких количествах, но после разговора о Тайлере и Моргане легко понять, откуда она в ней берется.

Когда она самую малость поостыла, я сказал ей, что Тайлер в конце концов согласился с предложением Моргана, что мне следует вернуться сюда в качестве директора японского отделения, с испытательным сроком в один год, неоднократно пригрозив при этом самыми злыми карами за плохую работу. Она спросила, какое мне положили жалованье. «Отлично. Для всех мы будем врагами, втайне мы будем близкими союзниками, а если „Брок и Сыновья“ сгинет навсегда, о чем я молю Бога, ваша компания „Ротвелл-Горнт“ займет ее место». Ну, вот, пожалуй, и все, Анжелика, за исключением того, что она решила прислать Хоуга обратно и писала вам письмо.

Он сделал глоток бурбона, вкус стал мягким.

– Я не спрашивал, что в нем, и не защищал вас перед ней, только продолжал всегда по-разному говорить, что если мой план поможет ей уничтожить Броков, она должна быть благодарна и вам тоже. Что она написала?

Анжелика протянула ему письмо.

– Куча навоза вперемешку с тюками хлопка, – подытожил он, возвращая его. – Это ее исходная позиция, отсюда она начнет торговаться, и из этого ясно, что я сдержал свое слово: она убеждена, что ей и вас придется благодарить. Вы выиграете.

– Выиграю что? То, что меня не потащат в суд?

– Это и еще приличное содержание. Она признает, что в долгу перед вами.

– Да, но это все, далее – одни угрозы.

– У нас есть несколько козырей на руках.

– Что? – Они услышали голоса снаружи.

– Время, среди прочих, Анжелика. Сегодня я приглашу вас на рядовой ужин, там мы сможем спокойно побеседовать и…

– Не у Броков, и не вдвоем. Мы должны быть осторожны, – торопливо добавила она. – Пожалуйста, пригласите Дмитрия и Марлоу. Мы должны быть очень осторожны, Эдвард, должны притворяться, что между нами нет никакой особой близости – это вызовет подозрения у это женщины, она непременно об этом узнает, Альберт полностью на ее стороне. Если мы не сможем поговорить сегодня вечером, завтра в десять я выйду прогуляться, и мы сможем продолжить… – Упреждая объятия, которые, как она чувствовала, сейчас последуют, она быстро поцеловала его в щеку и протянула руку, благодаря его от всей души.

Оставшись одна в тиши своего будуара, она дала разуму полную свободу. Что за козыри? Какие тузы? И почему эта странная улыбка? И о чем он в действительности договорился с Тесс? Он что-то скрывает от меня? Это правда, из ее письма видно, что он убедил ее в моей помощи, а это важно. Или я просто стала чересчур подозрительна? Если бы я только могла быть там?

Потом ею целиком завладели мысли беременна она или нет, мучая и терзая ее. Однажды, в испуге, она упомянула об этом Бэбкотту, который ответил: «Будьте терпеливы, не тревожьтесь». На мгновение она вспомнила, что Бэбкотт и Филип Тайрер в Эдо, и задумалась, вернуться ли они из этого вражеского гнезда, в которое пошли по своей воле, посланные сэром Уильямом.

Эти мужчины с их глупыми разговорами о терпении, с их лицемерием и ложным представлением о главном, что они могут знать?

* * *

Ёси находился в своих покоях в замке Эдо, он был раздражен и охвачен нетерпением. Солнце поднялось уже высоко, а он до сих пор не получил никаких вестей о том, как прошел осмотр тайро врачом гайдзинов. Вернувшись вчера из Канагавы вместе с Бэбкоттом и Тайрером, он поместил их в одном из дворцов даймё за стенами замка, который сам тщательно выбрал, расположив внутри дворца и кольцом вокруг него надежную охрану для большей безопасности, и тут же пригласил Андзё.

Тайро прибыл в неприметном закрытом паланкине под защитой своих телохранителей – покушение на него произошло в каких-нибудь ста шагах от этого места. Эта попытка, вместе с нападением целого отряда сиси на сёгуна Нобусаду и многочисленными покушениями на Ёси, усилила чувствительность старейшин к опасности и их потребность в охране.

Ёси встретил тайно прибывший паланкин во дворе, Бэбкотт и Филип Тайрер стояли рядом с ним. Они поклонились, Ёси склонился ниже всех, довольно хохоча про себя над тем, как Андзё осторожно, превозмогая боль, с чужой помощью выбирался из паланкина.

– Тайро, вот целитель гайдзинов, о котором я говорил, Б'бк'тт, и с ним переводчик Фирип Тайра.

Андзё посмотрел на Бэбкотта, разинув рот.

– Ииии, этот человек действительно огромен как дерево! Какой большой, ииии, чудовище! А пенис у него столь же велик, как и он сам? – Он посмотрел на Филип а Тайрера и язвительно фыркнул: – Соломенные волосы, лицо как у обезьяны, голубые глаза свиньи и японское имя – это ведь одно из ваших родовых имен, Ёси-доно, neh?

– Имя звучит очень похоже, – резко ответил Ёси, потом обратился к Тайреру: – Когда осмотр будет окончен, пошлите вот этих двух человек за мной. – Он показал рукой на Мисамото, рыбака, своего шпиона, переодетого самураем, и постоянную охрану Мисамото, самурая, которому было приказано никогда не оставлять его наедине с гайдзинами. – Андзё-доно, я верю, что ваше здоровье в хороших руках.

– Благодарю, что устроили это. Доктора отошлют к вам, когда мне это будет угодно, нет нужды оставлять здесь этих людей, и вообще ваших людей…

Это было вчера. Всю ночь он провел в тревоге, и сегодняшнее утро тоже, в тревоге и надежде. Его комната изменила свой вид. Она стала еще более строгой. Все, что могло напоминать о Койко, было убрано. Два телохранителя стояли за его спиной, и еще два – у двери. Он раздраженно поднялся от письменного столика, подошел к окну и оперся рукой о верхнюю перекладину рамы. Далеко внизу его взгляд отыскал выбранный им дворец даймё во внутреннем круге. Люди тайро стояли возле него на страже. Никакого движения вокруг он не заметил. Поверх крыш Эдо ему был виден океан и далеко в нем дымные следы нескольких торговых судов и военного корабля, направлявшихся в Иокогаму.

Что они везут, спрашивал он себя. Ружья? Войска, пушки? Какое зло они замышляют?

Чтобы успокоить нервы, он вернулся к столу и продолжил упражнения в каллиграфии. Обычно они действовали на него успокаивающе. Сегодня, однако, они не приносили ему успокоения. На бумаге постоянно возникали изящные штрихи Койко, и, как он ни старался, он не мог избавиться от ее лица, упорно поднимавшегося из глубины сознания на поверхность.

– Бака! – выругался он, сделав неверный мазок и перечеркнув этим результаты целого часа кропотливой работы. Он швырнул кисть на пол, разбрызгав тушь по татами. Его стража смущенно зашевелилась, и он молча обругал себя за этот промах. Ты должен подчинить себе память. Должен.

С того злого дня она не оставляла его. Тонкость ее шеи – он едва почувствовал удар – потом поспешное бегство, вместо того чтобы зажечь ее погребальный костер… тяжелее всего приходилось ночами. Один в постели, замерзший, но никакого желания ощутить рядом тепло женского тела или получить утешение, все иллюзии развеялись как дым. После ее измены, ее предательства, когда она провела эту женщину-дракона Сумомо в его внутренние покои… этому не может быть оправдания, никакого, повторял он себе снова и снова. Она не могла не знать правды о ней. Такое нельзя загладить, нельзя простить, даже, как он теперь верил, за ее отчаянный бросок навстречу сюрикену, который иначе пронзил бы его грудь, даже за эту жертву. Ни одной женщине нельзя больше доверять. За исключением его жены, возможно, и, может быть, наложницы. Он не послал ни за той, ни за другой, лишь написал им, приказывая ждать, беречь своих сыновей и сохранять замок неприступным.

Он не нашел подлинной радости даже в своей победе над гайдзинами, хотя и был уверен, что это великий шаг вперед; он не сомневался, что когда он расскажет обо всем старейшинам, они будут вне себя от восторга. Даже Андзё. Насколько болен этот пес? Смертельно, я надеюсь. Свершит ли великан свое чудо и вылечит его? Или следует верить китайскому врачевателю, тому, кто, по словам Инэдзина, никогда не ошибался и шепотом предрек скорую смерть.

Ладно. Андзё, больной или здоровый, теперь будет прислушиваться к моим словам, и остальные будут слушать наконец, и согласятся с моими предложениями. А почему бы нет? Гайдзины связаны по рукам и ногам, теперь нам можно не бояться их флота, Сандзиро все равно что покойник, гайдзины об этом позаботятся, Огама в Киото удовлетворен и всем доволен. Сёгун Нобусада получит приказ вернуться в Киото, где ему место, как только он объяснит ту роль, которую должен сыграть этот мальчик в великом замысле. И не просто вернуться, но вернуться одному, оставив свою враждебно настроенную жену, принцессу Иядзу, при дворе, чтобы она «последовала за ним через несколько дней», чего никогда не произойдет, если Ёси добьется своего – вовсе ни к чему посвящать старейшин в его тайные планы. Достаточно одного Огамы.

Но даже Огама знает не все, а только ту часть, которая необходима, чтобы поймать принцессу в шелковую паутину и добиться ее развода с сёгуном по императорской «просьбе». Огама проследит, чтобы она больше не вставала на нашем пути до тех пор, пока она не будет надежно и навсегда нейтрализована, довольная тем, что проведет оставшуюся жизнь в придворной трясине поэтических состязаний, мистики и церемоний потустороннего мира. С новым мужем. Огамой.

Нет, не с Огамой, подумал он, бездушно забавляясь этой мыслью, хотя я, конечно, предложу этот союз. Нет, нужен кто-нибудь другой, с кем она успокоится и будет всем довольна – тот принц, которому она была когда-то обещана и которого до сих пор почитает. Огама будет мне прекрасным союзником. Во многих вещах. Пока не отправится к предкам.

Тем временем мне не нужно делиться бессмертной истиной, которую я открыл про гайдзинов – ни с Огамой, ни с Андзё, ни с кем-то еще: гайдзины понимают время не так, как мы, они рассматривают время и думают о нем иначе. Они считают, что время может иссякнуть. Мы так не считаем. Они тревожатся о времени: минутах, часах, днях – месяцы важны для них, соблюдение точного времени встречи священно. Не для нас. Их представление о времени управляет их действиями. Это дает нам в руки дубину, которой мы всегда можем воспользоваться, чтобы побить их.

Он улыбнулся про себя – ему всегда нравились секреты, – размышляя о тысячах способов, как использовать время гайдзинов против настоящего времени, чтобы подчинить их себе, а через них – все будущее. Терпение, терпение, терпение.

А тем временем у меня по-прежнему остаются Врата, хотя воины Огамы следят за моими воинами, которые их охраняют. Это не имеет значения. Скоро мы будем владеть ими полностью, и вместе с ними Сыном Неба. Снова. Доживу ли я до этого? Если доживу, значит, доживу, если нет, значит, нет. Карма.

Он услышал смех Койко, и холодок пробежал у него по спине: «Ах Тора-тян вы и карма!» Пораженный, он огляделся. Это была не она. Смех доносился из коридора, смешиваясь с голосами.

– Государь?

– Войди, – ответил он, узнав голос Абэ.

Абэ вошел, оставив остальных снаружи. Стражники внутри комнаты расслабились. С Абэ пришла одна из домашних прислужниц, жизнерадостная женщина средних лет. Она несла поднос со свежим чаем. Они оба опустились на колени, поклонились.

– Поставь поднос на стол, – распорядился Ёси. Прислужница подчинилась с улыбкой. Абэ остался на коленях у двери. Таковы были новые распоряжения: никто не должен был подходить к Ёси ближе, чем на два метра, без разрешения. – Над чем ты смеялась?

К его удивлению, она весело ответила:

– Над великаном гайдзином, государь, я увидела его во дворе и подумала, что вижу перед собой ками – даже двух, господин, второй – с желтыми волосами и голубыми глазами, как у сиамского кота. Ииии, государь, я не могла не рассмеяться. Вообразите только, голубые глаза! Чай свежий? Последнего урожая, как вы приказывали. Пожалуйста, не хотите ли чего-нибудь поесть?

– Позже, – сказал он и отпустил ее, чувствуя себя спокойнее: ее добродушное настроение было заразительно. – Абэ, они во дворе? Что происходит?

– Пожалуйста, извините меня, государь, я не знаю, – ответил Абэ, все еще в ярости от того, что вчера Андзё приказал им всем удалиться. – Капитан телохранителей тайро появился только что и приказал… приказал мне доставить их обратно в Канагаву. Как мне поступить, государь? Вы, разумеется, сначала захотите увидеться с ними.

– Где сейчас тайро Андзё?

– Я знаю только то, что этих двух гайдзинов следует доставить в Канагаву, государь. Я спросил у капитана, как прошел осмотр, а он нагло поинтересовался: «Какой осмотр?» – и ушел.

– Приведи гайдзинов сюда.

Вскоре раздались тяжелые шаги, шаги чужеземцев. Стук в дверь.

– Гайдзины, государь. – Абэ шагнул в сторону и знаком предложил Бэбкотту и Тайреру войти, потом опустился на колени и поклонился. Они поклонились стоя. Оба были небриты и явно устали. В следующий миг один из стражей у двери гневно толкнул Тайрера на колени, отчего тот растянулся на полу. Второй попробовал проделать то же самое с Бэбкоттом, но доктор увернулся с невероятной для такого гиганта быстротой, схватил его за одежду у горла, одной рукой поднял в воздух и ударил спиной о каменную стену. Секунду он удерживал на весу безжизненное тело, потом дал ему мягко съехать на пол.

– Гомэн насай, Ёси-сама, – небрежно произнес Бэбкотт посреди потрясенного молчания, – но этим недоумкам не стоит цепляться к гостям. Филип, будьте добры, переведите это, и скажите, что я не убил его, хотя у этого бедолаги-грубияна с неделю будет болеть голова.

Остальные самураи вышли из оцепенения и схватились за мечи.

– Нет! – приказал Ёси, взбешенный поведением гайдзинов и в ярости на стражников. Они застыли на месте.

Слабея от страха, Филип Тайрер поднялся на ноги, не глядя на неподвижное тело, и сказал на своем чужом для их уха, запинающемся японском:

– Пожалуйста, извинить, Ёси-сама, но Доктор-сама и я, мы кланяемся как чужеземный обычай. Вежливо, да? Не хотеть зла. Доктор-сама говорит: пожалуйста, извинить, человек нет мертвый, только… – он попытался вспомнить слово, не смог и показал на свою голову: – болеть, одна неделя, две.

Ёси расхохотался. Напряженность в комнате пропала.

– Уберите его. Когда он очнется, приведите обратно. – Он махнул рукой, приказывая остальным занять свои места, и предложил англичанам сесть напротив него. Когда они неуклюже устроились на татами, он спросил: – Как себя чувствует тайро, как прошел осмотр?

Бэбкотт и Филип тут же ответили простыми словами и жестами, о которых договорились заранее, объяснив ему, что осмотр прошел хорошо, что у тайро была плохая грыжа – с разрывом – что Бэбкотт мог помочь снять боль с помощью бандажа и лекарства, которое нужно будет изготовить и принести из Поселения, что тайро согласился встретиться с Бэбкоттом опять через неделю, чтобы тот наложил бандаж и принес результаты анализов. А пока он дал ему лекарство, которое значительно уймет боль и поможет ему заснуть.

Ёси нахмурился.

– Эта «гры-за», она постоянная?

– Доктор-сама говорит, что…

– Я знаю, что доктор говорит через вас, Тайра, – резко оборвал его Ёси, раздосадованный тем, что услышал, – просто переводите его слова без церемониальных титулов!

– Да, государь. Он говорит, болезнь пос-тоя-ная, – новое для него слово. – Тайро Андзё нужно… нужно лекарство всегда останавливать боль, все время, прошу прощения, каждый день, и тоже каждый день носить этот «бандаж». – Тайрер произнес слово по-английски и руками показал, как выглядит пояс и где он надавливает на живот. – Доктор думает тайро-сама хороший, если есть уход. Нет может… не может сражаться, легко владеть мечом.

Ёси помрачнел, результаты получались неутешительные.

– Сколько… – Он замолчал и махнул рукой телохранителям, чтобы они вышли. – Ждите снаружи. – Абэ остался. – Ты тоже. – Капитан неохотно закрыл за собой дверь. – Ёси сказал: – Мне нужна правда: сколько он еще проживет?

– Это только Бог говорить.

– Ха, боги! Сколько, доктор думает, тайро еще проживет?

Бэбкотт колебался. Он ожидал, что тайро прикажет ему не говорить с Ёси, но как только он рассказал ему о грыже и лекарстве и дал ему немного своей настойки лауданума, которая почти сразу же прогнала боль, тайро довольно хмыкнул и поощрил его передать Ёси «добрую весть». Но грыжа была лишь частью проблемы.

Его более полный диагноз, тот, которым он не поделился ни с Андзё, ни с Тайрером, не желая выносить суждение раньше, чем будут исследованы образцы мочи и кала, чем он посоветуется с сэром Уильямом и проведет вторичный осмотр, заключался в том, что он боялся опасного разложения кишечника от неизвестных причин.

Физический осмотр занял всего около часа, словесные расспросы – много часов. В свои сорок четыре года Андзё был в плохом состоянии. Гнилые зубы, рано или поздно они неизбежно дадут заражение крови. Болезненные реакции на осторожное ощупывание желудка и внутренних органов, явные перетяжки внутри, очень увеличенная простата.

Большая часть его диагностических проблем была связана с тем, что он и Филип недостаточно бегло говорили по-японски, потому что пациент был нетерпелив, пока не доверял ему и не спешил откровенно делиться симптомами или чем-то, что могло бы послужить ключом к постановке диагноза. Потребовалось много времени и кропотливых расспросов, прежде чем он смог установить, что этот человек вероятно страдает запором, испытывает трудности с мочеиспусканием и не в состоянии удерживать эрекцию – последнее, похоже, заботило его больше всего, – хотя Андзё лишь пожал плечами и не признал прямо ни одного симптома.

– Филип, скажите князю Ёси, что, по-моему, он проживет примерно средний срок для человека в его состоянии и того же возраста.

К Тайреру вернулась его головная боль, которая усиливалась еще и тем, что ему отчаянно хотелось хорошо справиться со своей работой.

– Он жить примерно так же, как человек такого же возраста.

Ёси задумался над этими словами, тоже понимая все сложности обсуждения тонких вопросов на чужом языке при не полном соответствии перевода тому, что говорилось. Следовательно, его вопросы должны быть простыми.

– Спросите: два года, три года, один год? – Он внимательно наблюдал за Бэбкоттом, не за Тайрером.

– Трудно сказать, государь. Через один неделя, возможно, знать лучше.

– А сейчас? Правду. Один, два или три, что думает?

Еще до того, как они покинули Канагаву, Бэбкотт понял, что едет в Эдо не только как врач. Сэр Уильям сказал:

– Говоря без обиняков, старина, если больным окажется Андзё, вы станете еще и важным представителем правительства Ее Величества, моим, всего Поселения и проклятым шпионом вдобавок, поэтому, Джордж, пожалуйста, не обделайте нам эту золотую возможность…

Для себя он был прежде всего врачом. Для которого конфиденциальность его отношений с больным – закон. Он не сомневался, что Ёси является врагом его пациента, могущественным врагом, но также и потенциально могущественным союзником правительства Ее Величества. Если взвесить обоих, Ёси оказывался более важным в расчете на будущее. Андзё направил им ультиматум с требованием оставить Иокогаму, он был главой бакуфу, главой, который умрет, безусловно, раньше, если только Ёси не постигнет насильственная смерть. Если бы тебя заставили, что бы ты ответил? – спросил он себя. Не больше года. Вместо этого он сказал:

– Один, два или три, Ёси-сама. Правда, простите нет знать сейчас.

– Может срок быть больше?

– Простите, нет можно говорить сейчас.

– Вы сможете сказать на следующей неделе?

– Возможно, сказать могу, не больше чем три года на следующей неделе.

– Возможно, вы знаете больше, чем говорите, сейчас или на следующей неделе.

Бэбкотт улыбнулся одними губами.

– Филип, скажите ему вежливо, я здесь по его приглашению, гость. Как врач, а не кудесник, и мне не обязательно возвращаться на следующей неделе или вообще когда-либо.

– Черт побери, Джордж, – осторожно пробормотал Тайрер, – нам не нужны неприятности, я не знаю, как будет «кудесник» по-японски, и черт меня подери, если я смогу справиться со всеми этими нюансами, ради бога, говорите проще.

– Что вы сказали, Тайра? – резко спросил Ёси.

– О! Государь, это… трудно переводить слова высоких повелителей, когда… когда много значений и не знать лучшее… лучшего слова, пожалуйста, извините.

– Вы должны учиться прилежней, – раздраженно бросил Ёси, злясь на то, что у него нет собственного переводчика. – Вы справляетесь хорошо, но недостаточно хорошо, учитесь прилежней! Очень важно, чтобы вы учились прилежней! А теперь, что он сказал, в точности!

Тайрер набрал в грудь побольше воздуха, покрываясь потом.

– Он говорит, он доктор, не как бог, Ёси-сама, не знает точно о тайро. Он… он здесь Ёси приглашать. Прошу прощения, если не хотеть приходить в Эдо, Доктор-сама, нет приходить в Эдо. – И он промок от пота совсем, увидев, как Ёси улыбнулся так же лживо, как и Бэбкотт, нельзя было ошибиться относительно значения этой улыбки, и проклял тот день, когда решил стать переводчиком. – Прошу прощения.

– Со ка! – С мрачным видом Ёси взвесил свой следующий ход. Доктор оказался полезным, хотя и скрывал от него правду. Если это так, то он заключил, что правда была хуже, а не лучше того, что он услышал. Эта мысль доставила ему удовольствие. И еще одна мысль радовала его. Она была основана на блестящей идее, которую Мисамото, сам того не ведая, подсказал ему несколько месяцев назад. Ёси незамедлительно реализовал ее через своего главного шпиона Инэдзина, чтобы использовать в будущем: одним из способов управлять варварами были их шлюхи.

Инэдзин, как всегда, поработал обстоятельно. Поэтому теперь Ёси многое знал о Ёсиваре гайдзинов, ему было известно, какие из гостиниц наиболее популярны, он знал о Райко и о шлюхе этого молодого и такого уродливого юноши, Тайры, старой и сменившей много имен, которую теперь звали Фудзико. И об очень необычной шлюхе Фурансу-сана. У предводителя гайдзинов, сэра Уи'рума, своей особой шлюхи не было. Сэрата пользовался услугами двух, навещая какое-то время одну, потом другую. Нэми ему назвали как наложницу главного торговца гайдзинов и особенно ценный источник информации. Великан-доктор не посещал Ёсивару. Почему? Мэйкин узнает…

Ах да, Мэйкин-предательница, я не забыл о тебе!

– Передайте доктору, что я буду рад увидеть его на следующей неделе, – произнес он ровным голосом. – И поблагодарите его. Абэ!

Абэ оказался в комнате, замерев на коленях, уже в следующее мгновение.

– Проводи их в Канагаву. Нет, доставь их к главному гайдзину лично, в Иокогаме, и приведи назад отступника Хирагу.

– Хеллоу, Джейми! Пора обедать! Вчера вечером ты сказал, чтобы я зашла за тобой в час дня! – Морин улыбалась ему с порога его кабинета. Она была в капоре, красиво одета, щеки раскраснелись после короткой прогулки по набережной от фактории Струана. – Ты сказал, в час, чтобы пообедать в этом вашем клубе.

– Сейчас пойдем, девочка, – рассеянно произнес он, заканчивая письмо к своему эдинбургскому банкиру о совместном предприятии с сёей и прилагая к нему вексель на предъявителя, полученный от Тесс Струан, чтобы занести сумму на счет. Мне необходимо каким-то образом поговорить с Накамой-Хирагой, как только его разыщут, думал он. Дьявольщина, куда он мог подеваться? Боже, надеюсь, он не сбежал, как все полагают. – Присаживайся, Альберт собирается присоединиться к нам. – Он был настолько погружен в свои проблемы, что не заметил выражение разочарования на ее лице.

Этот его новый кабинет располагался в здании «Гардиан» на Хай-Стрит, недалеко от Пьяного Города. Он был гораздо меньше его кабинета у Струанов, но из окна открывался приятный вид на залив, а всякому торговцу было важно иметь возможность наблюдать за прибытием и отправлением кораблей. Кабинет был еще не обставлен, не считая рабочего стола и трех стульев и полудюжины ящиков для бумаг. Стопы книг и коробок, пачки чистой бумаги, ручки, новые гроссбухи, которые он стянул до прибытия его заказа из Гонконга, были в беспорядке разбросаны повсюду. На столе громоздились новые горы бумаг, писем, заказов и большое количество почтовых отправлений, возвещавших об открытии его новой компании и готовности принять деловые предложения. Все это было необходимо подготовить к отплытию «Гарцующего Облака».

– Ты хорошо спал?

Он запечатал письмо, едва слыша ее.

– Да, спасибо, а ты? – И взял следующее.

Эти письма переписывали два португальских клерка в своем кабинете дальше по коридору, рядом с помещением, где стоял печатный пресс. Клерков ему одолжил Мак-Струан, пока он не подберет себе постоянный персонал.

– Альберт славный малый, не правда ли? Я предупредил его, что мы, может быть, опоздаем, – все так же рассеянно заметил он. Если бы он мог выбирать, он обошелся бы без клуба и попросил одного из клерков сделать ему бутерброд, или заказал бы что-нибудь из китайской пищи, которую они ежедневно заказывали в Пьяном Городе. Через полчаса он отложил ручку в сторону.

– Пошли? – бодро произнес он.

– Да.

– Что случилось? – спросил он, увидев выражение ее лица.

– Ну-у, дружок, я-то надеялась пообедать вдвоем, нам о многом нужно поговорить – ясно, что вчера вечером для этого не было времени. Вечер, впрочем, удался на славу, нет?

– О да. Эти казацкие танцы – потрясающе красивое зрелище. Времени на разговоры у нас предостаточно, извини, я не думал, что это важно.

– Анжелика тоже была потрясающе красива, да и многие из твоих друзей, Марлоу и Сеттри! – Она игриво рассмеялась.

Облегченно вздохнув про себя, он расслабился, взял пальто, шляпу и открыл дверь.

– Я рад, что тебе понравилось.

– Ты выходил вчера, после того как мы попрощались на ночь.

Защитная маска вернулась на лицо слишком поздно, и на щеках заалел виноватый румянец.

– Да…э… да, выходил.

– Я постучалась в твою дверь, и мне никто не ответил – мне просто хотелось поговорить, я не устала. Ты сказал, что устал.

– Ну да, я устал, но потом оказалось, что не очень, так мы пойдем?

– Да, я проголодалась. – Они вышли на променад. Набережная была почти безлюдна. День был не из лучших, море неспокойное, пронизывающий ветер. – Здесь не так плохо, как в Глазго в это время года, – приятным голосом заметила она, беря его под руку.

– Это правда, но этот холод долго не продержится, скоро настанет самая замечательная пора, весной и осенью здесь лучше всего. – Она не стала развивать разговор на опасную тему, и он задышал свободнее. – Весна и осень здесь – лучшие времена года.

– Ты ходил в Ёсивару? – спросила она тем же приятным тоном.

Он почувствовал, как острая ледяная сосулька прыгнула из мошонки вверх, вонзилась в сердце и провалилась обратно, и тысячи ответов закружились у него в голове, наилучшим из которых был: «Если я захочу пойти в Ёсивару, клянусь Господом, я пойду туда, мы не женаты, но даже если бы я и был… и я говорил тебе, что не хочу жениться, по крайней мере сейчас, когда у моего нового бизнеса появился шанс на успех. Он уверенно открыл рот, чтобы сказать ей все это, но по какой-то причине голос его зазвучал сдавленно и виновато:

– Я…э, да, ходил, но это…

– Ты хорошо провел время?

– Послушай, Морин. Есть некоторые…

– Я знаю про Ёсивару, дружочек, и про мужчин, – сказала она доброжелательно и так, словно говорила о чем-то самом обычном. – Ты хорошо провел время?

Он остановился, сраженный наповал ее мягким голосом и обращением.

– Я… ну, я полагаю… но видишь ли, Мо…

– Слишком холодно стоять на месте, Джейми, дорогой. – Она дружелюбно взяла его под руку, снова увлекая вперед, и продолжила: – Хорошо, стало быть, ты славно поразвлекся. Почему ты не сказал мне? И зачем было городить это вранье про усталость?

– Ну, потому что… – Вновь дюжина ответов, но его губы выдавили лишь: – Потому что это же очевидно, черт побери. Я не хотел… – Он не смог сказать: «Я не хотел делать тебе больно, потому что у меня было назначено свидание, я хотел повидать Нэми и одновременно не хотел, не хотел, чтобы ты знала о ней, и, если уж говорить начистоту, все прошло просто ужасно».

Когда он вошел в их маленький домик, Нэми встретила его в своем лучшем спальном кимоно, их маленькое убежище сверкало чистотой, еда и саке стояли на столике, а она смеялась, была счастлива и предельно внимательна:

– Хейа, Дзами-сан, харасо васа видети! С'русать харосый новость с караба'рь. Васа зеница 'реди из Скоту'ранди, зеница хейа?

Он был ошеломлен тем, как быстро распространилась повсюду эта новость.

– Откуда ты это знаешь?

– Весь Ёсивара знаис! Вазный, neh? – радостно щебетала Нэми. – Два день я в Ба'расой Дом низка к'раница встречать скоро оку-сан васа.

– Э?

– Вазный, Дзами-сан. Када зеница? Вазный, стоба оку-сан не го-сан друзный, neh?

– Ты что, спятила? – вырвалось у него.

Она уставилась на него, не понимая.

– Почему сердитый, Дзами-сан? Оку-сан п'ратить теперь. Оку-сан п'ратить, Джами-сан, ийе? Вазный оку-сан не…

– Так не бывает, черт подери.

– Нет понимать… вазный Нэми ходить оку-сан…

– Ты рехнулась!

– Нет понимать, – сказала она обиженно, в ужасе от его грубой воинственности, и решила, что бегство – лучшая защита от такого невообразимого поведения, но бегство, конечно, в слезах.

Она упорхнула, прежде чем он успел остановить ее, мама-сан не смогла убедить ее вернуться, поэтому, взбешенный, он зашагал домой и лег в постель, но спал плохо. Боже Всемогущий, Нэми появится в фактории Струанов, чтобы встретиться с Морин? Морин должна платить Нэми в будущем? Важно, чтобы любовница и жена были добрыми подругами? Господь Святый! Я, должно быть, неправильно ее понял.

Нет, черт подери, ты все понял правильно. Именно это она, черт подери, и сказала.

В конце концов, он пришел в кабинет. Еще не рассвело. Тысяча чертей, он провел в размышлениях все утро, и вот теперь ему предстоит разбираться с двумя женщинами, черт бы их побрал.

– Послушай, Морин, мне жаль, что я соврал, – смущенно пробормотал он, – но… ну, я не знаю, что еще тут можно сказать.

– Не расстраивайся так сильно, такие вещи случаются. – Она улыбнулась.

– А? Так ты не взбе… извини, так ты не сердишься?

– Нет, дружок, не в этот раз, – ответила она благожелательно, – не раньше, чем мы закончим маленький разговорчик.

Он не уловил ни в ее голосе, ни в манере никакой угрозы, она все так же нежно держала его под руку, и тем не менее в самой глубине его существа неведомый голос истошно завопил об опасности, предупреждая его: ради всего святого, придержи язык, не говори ничего.

– «Маленький разговорчик?» – услышал он словно издалека заданный им вопрос.

– Да. – И с этим словом вокруг разом настала оглушительная тишина, хотя ветер все так же громко стучал черепицей и оконными ставнями, звонили церковные колокола, из гавани доносились гудки пароходов, где-то лаяли собаки.

Придержи язык, в этих переговорах игру ведут двое, предостерег он себя.

– Ты сказала «да»? Что это значит?

Морин осторожно, на ошупь продвигалась вперед, наслаждаясь этим процессом учения и поучения. Это был всего-навсего первый из бесконечной череды споров и столкновений.

– Все мужчины ужасны, Морин, – говорила ей мать, помимо прочих наставлений. – Одни хуже, чем другие, все они лжецы, хотя разумная жена видит своего мужа насквозь. Вначале мужья милы и обходительны, и твоя голова кружится, и ты воспаряешь до звезд от их теплоты, любвеобильности, маленьких глупых нежностей. Вначале.

Потом появляются наши малыши, потомство, и заботы по дому, почти всегда при недостатке денег. К этому времени ты уже меньше склонна следить за своими нарядами, прической и своей особой. Это ужасно трудно, когда есть дети, и ты всегда недосыпаешь, и чувствуешь себя смертельно усталой, поэтому скоро твой мужчина поворачивается к тебе в постели спиной, начинает храпеть, да-да, это не так-то легко вынести, если ты не сможешь научиться плотно закрывать уши. Потом они ударяются в разгул… но ты не пугайся, для них это временное увлечение и длится недолго, и если ты разумная жена, твой мужчина всегда возвращается, у тебя всегда его дети, и на твоей стороне Бог. Помни, это нелегкий труд – зарабатывать хлеб насущный, как и он должен помнить, что нелегко растить сыновей и поддерживать в доме уют, да только они никогда этого не помнят.

Твой отец, он ничем от других не отличается, если взять его женщин или ту женщину в Индии, но теперь он дома, и у него другая проблема: я должна была знать, когда выходила за него замуж, что он уже повенчался со своим полком. Этот твой Джейми, по крайней мере, в войсках не служит – с этим жене ох как трудно соперничать.

– А как можно стать разумной женой, ма?

– Если бы я только знала, девочка моя, но некоторые правила никогда не меняются: выбирай своего мужчину осмотрительно, умение держать язык на привязи пригодится, пригодятся и доброе помело с крепким черенком и крутой нрав, если ими пользоваться с толком, всегда пригодится много понимания и умения прощать, и теплая мягкая грудь, чтобы маленькому разнесчастному мальчику было во что поплакаться…

«Маленький разговорчик?» – снова услышала она сдавленный голос Джейми и чуть было не рассмеялась вслух.

Ее улыбка и выражение лица оставались всепрощающими, крепкий черенок и крутой нрав были наготове, на всякий случай.

– Я узнала про Ёсивару на пароходе. – Она не стала продолжать, и он тут же заглотил наживку.

– Это Горнт рассказал тебе? Или Хоуг? Это был он? Этот идиот.

– Нет, это был твой распрекрасный капитан Стронгбоу, и доктор Хоуг не идиот, друг мой. Я спросила у Стронгбоу, как вам удается сохранять рассудок, живя без дамского общества, так же ли у вас все, как в Индии или в Китае? – Она рассмеялась, вспомнив, как трудно ей было вызвать его на откровенный разговор. Виски творит чудеса, подумала она, благословляя отца за то, что он научил ее пить, когда необходимо. – Я думаю, ваша Ёсивара – весьма разумное решение.

Ему захотелось спросить: «Вот как?» На этот раз он не произнес ни слова. Ее молчание мучило его. Когда она почувствовала себя готовой, она сказала:

– Завтра воскресенье.

У него голова пошла кругом от такого неожиданного продолжения.

– Да, я… да, полагаю, что да, воскресенье, а что?

– Сегодня в полдень я подумала, что мы могли бы пойти к преподобному Твиту, надеюсь, он не такой глупый, как его имя,[19] и нам следовало бы попросить его огласить имена лиц, предполагающих вступить в брак.

Он заморгал.

– Что?

– Ну да, имена, Джейми. – Она расхохоталась. – Ты не забыл, что их должны читать три воскресенья подряд, нет?

– Но я же говорил, что послал тебе письмо и написал, что…

– Это было, когда я была там, но меня там больше нет, я здесь, и я люблю тебя, – сказала она, замолчала, подняла глаза на него, увидела, как он хорош собой – воплощение всего, чего она желала в жизни, и в один миг все ее самообладание унеслось, как пух, гонимый ветром. – Джейми, дорогой, мы помолвлены, и я считаю, что нам следует пожениться, потому что я буду самой лучшей женой из вех, какие только были на свете, я обещаю, обещаю, обещаю, и не просто потому, что я здесь, я полюбила тебя с первого мгновения, а сейчас самой чудесное время, чтобы обвенчаться, я знаю это, я уеду, вернусь в Шотландию и никогда… если ты хочешь, чтобы я уехала, я уеду, со следующим же пароходом, но я люблю тебя, Джейми. Я клянусь, что уеду, если ты этого хочешь. – На глаза против воли навернулись слезы, и она смахнула их рукой. – Извини, это от ветра, дружок. – Но ветер здесь был ни при чем, все притворство исчезло, душа ее раскрылась и обнажилась перед ним. – Я просто люблю тебя, Джейми… – Его руки обняли ее, она зарылась лицом в его плечо и слезы покатились градом, она чувствовала себя так ужасно, как еще никогда не чувствовала, отчаянно желая его любви.

Когда ее ужас отступил перед теплотой его объятий, она услышала его нежный, заботливый голос, мешавшийся с ветром и шумом прибоя. Он говорил ей, что любит ее и хочет, чтобы она была счастлива, и не тревожилась, и не грустила, но сегодня было бы слишком рано, ему предстоит столько работы в новой компании, ведь это так трудно начать свое дело и не дать ему зачахнуть.

– Не беспокойся о своей новой компании, Джейми, миссис Струан сказала, что она… – Морин в ужасе замолчала. Она не собиралась говорить ему, но теперь было уже слишком поздно: она почувствовала, как его руки напряглись, и он отстранил ее от себя.

– Она сказала что?

– Да так, ничего. Давай…

– Что она тебе сказала? Что! – Его лицо было мрачным, взгляд – пронизывающим. – Она сказала тебе, что посылает мне деньги?

– Нет. Нет, не говорила… она сказала… она просто сказала, что ты хорошо умеешь торговать и тебя ждет успех. Давай поедим, я уми…

– Что она сказала? В точности.

– Я тебе ответила. Давай пойдем обе…

– Скажи мне, что она говорила, клянусь Господом. Скажи мне правду, слово в слово! Она сказала тебе о деньгах, не так ли?

– Нет, не совсем. – Она отвернулась, злясь на себя.

– Правду! – Он взял ее за плечи. – Ну!

– Хорошо. – Она поглубже вдохнула и заговорила, разгоняясь все быстрее и быстрее. – Вот как все было, Джейми, в точности. Когда я пришла в компанию Струанов, в это здание на променаде, чтобы спросить, где ты, был ли ты в Япониях или еще где, мне сказали подождать, а потом она послала за мной, сама миссис Струан пригласила меня в огромный кабинет, откуда видно весь Гонконг, но какая в ней печаль и какая она сильная, бедная леди. Погоди, я сейчас.

Она еще раз вытерла глаза, достала платок, высморкалась, а потом, не зная, куда девать руки, взяла его под руку, и ее замерзшие пальцы пробрались в карман его пальто.

– Давай пойдем, Джейми, на ходу легче разговаривать, а то холодно. Миссис Струан предложила мне сесть и сказала, что уволила тебя, а я спросила почему, и она рассказала мне, тогда я сказала ей, что это нечестно, это не твоя вина, что ее сын оказался таким дьяволенком и до безумия влюбился в искательницу приключений по имени Анжелика, которая, вишь, ему не пара – уж не знаю, искательница она приключений или нет, но после того, как я увидела Анжелику, я могу понять, почему ее сын или любой другой мужчина влюбился бы в нее без памяти, а после того, как я познакомилась с его ма, я понимаю, почему они были сердиты друг на друга…

Порыв ветра вцепился в их шляпы, они ухватились за них руками, и она продолжила:

– Мы… мы повздорили, не забывай, что это было за несколько дней до того, как пришло известие о его смерти. Вышла ужасная потасовка, Джейми. Слово за слово, мы обе вскочили на ноги и, боюсь, я потеряла самообладание, тебе было бы стыдно, если бы ты меня видел, и я еще употребила несколько ужасных слов, которые слышала от отца.

Он остановился и в полном изумлении воззрился на нее.

– Ты подралась с Тесс?

– Ага, никогда в жизни так не дралась, даже с сестрами и братом, когда никто не видел. Я не очень-то рвалась в драку, но ее несправедливость разозлила меня, все это как-то выплеснулось наружу, и я задала ей… – Природное добродушие и чувство юмора вернулись к Морин, и она нервно рассмеялась. – Ох, это была настоящая кошачья схватка, какие увидишь только в Глазго, мы сцепились, словно две торговки рыбой в доках, готовые все волосы друг другу повыдрать. Был момент, когда кто-то вошел, так она их всех вышвырнула и… Ну и что же, мисс Росс? говорит, губы узкие, как кинжал у слуги тана, обе мы запыхавшиеся и отнюдь не дружелюбно настроенные, что я, по-вашему, должна сделать? Сделать? – говорю я, – прежде всего вы дадите мистеру Макфэю приличное выходное пособие, которое он вам десять раз отработал за годы службы, вы поможете ему начать свое дело, и вы напишете ему хорошее письмо.

– Ты сказала это? Сказала Тесс?

– Да, сказала. – Она увидела и услышала недоверие и развеяла его в ту же секунду. – Клянусь, это святая правда, Джейми, как перед Богом. Я не собиралась тебе говорить, но ты настаивал, и я врать не буду. Господом Богом клянусь, так все и было!

– Да, извини. Продолжай, пожалуйста.

– Не извиняйся, дружок, я временами и сама в это не верю. После того как я ей высказала все, и вовсе не любезно, миссис Струан расхохоталась, она расхохоталась и сказала «садитесь». Хорошо, но без письма. Так, говорю, не пойдет. Что, спрашиваю, будет заслуженным вознаграждением? Улыбка с ее лица исчезла, и она говорит, тысяча гиней. Она выплюнула ответ совсем так же, как это делает отец, когда он в гневе. Чепуха, говорю, клянусь Богом. Десять тысяч. – Морин остановилась и с надеждой заглянула ему в лицо. – Мне пришлось согласиться на пять. Это ничего? Я не знаю, достаточно этого или нет?

– Ты согласилась? Ты согласилась на пять?

– Да, на это ушло время и еще ругательства… в ту ночь я попросила у Господа прощения за сквернословие, все слова моего батюшки. Надеюсь, это было справедливо, Джейми, вместе с дополнительным бизнесом… и она согласилась не вредить, быть в делах друзьями, мне это показалось важным. После того как она согласилась, она добавила еще бесплатный проезд с этой своей ледяной улыбкой, езжайте, мол, к своему мистеру Макфэю с моими поздравлениями. – Морин на секунду отвернулась к волнам прибоя, собираясь с мыслями. Еще одно нервное пожатие плечами, потом она опять подняла на него глаза и посмотрела пристально и бесхитростно. – Вот как все случилось, но это было для тебя, не для меня или для нас, я не хотела тебе говорить.

– Джейми! М'ссросс. – Ланкчерч выкатился из своего кабинета и очутился перед ними прежде, чем они сообразили, что происходит. Он пространно и шумно приветствовал их, едва не задушив ее запахом виски, пригласил их вечером на ужин и откатился назад.

– Он всегда пьян к двум часам, но человек он неплохой, – сказал Джейми. – Он не вспомнит ни о приглашении, ни о нашем отказе. – На этот раз он сам взял ее руку, опустил ее в свой теплый карман и удержал там. Они двинулись дальше. – Морин, я…

– Прежде чем ты скажешь хоть слово, дай мне закончить. Я не хотела рассказывать тебе про нее и про меня, это вырвалось нечаянно. Мне очень-очень жаль, я не хотела говорить тебе, это святая правда, особенно когда мы говорили, по-серьезному, про… говорили про нас, про тебя и меня. Пожалуйста, поверь мне, это святая правда.

– Я верю тебе, верю, ты на этот счет не беспокойся, и Тесс написала мне, сдержала слово, прислала мне деньги – у меня за всю жизнь столько не было, – их хватит, чтобы начать, и все это благодаря тебе.

В ее глазах блеснули слезы раскаяния.

– Я тут ни при чем, с тобой обошлись несправедливо, и миссис Струан была должна тебе эти деньги, я была не права, когда сказала, сегодня в полдень, пожалуйста, прости меня, я просто… ты прав, сегодня еще слишком рано, ты прав, и я не должна была этого предлагать. Можем мы подождать, Джейми, пожалуйста? Можем мы подождать, скажем, неделю или две, месяц, посмотришь, как я тебе понравлюсь? Пожалуйста?

– Вот что, послушай-ка, – сказал Джейми и сжал ее руку, – ты и сейчас мне слишком нравишься и нет, я не хочу, чтобы ты уезжала, и да, мы подождем немного, и нет, я не сержусь, и да, я верю тебе и благодарю от всего сердца, и нет, ты не была не права, когда предложила это. Давай подумаем над этим и обговорим за обедом, Искорка, вдвоем, только ты и я, а?

Не успев даже сообразить, что она делает, Морин приподнялась на цыпочках и с благодарностью поцеловала его; то, что он употребил это прозвище показалось ей радостным предзнаменованием. Ее рука вернулась к его руке, и обе отправились в карман.

– Ты чудесный, Джейми, это правда, и я люблю тебя и… – Морин хотела добавить: «И тебе вовсе не обязательно говорить того же, пока ты не будешь готов». Но промолчала. Она закусила губу и отступила от края обрыва. – Ты чудесный мальчик.

– А ты чудесная девочка, – сказал он, думая о ней и испытывая спокойствие, какого не знал годами: сердечная боль и чувство вины отодвинулись на задний план. Ну и что с женитьбой? – спросил он себя, впервые без внутреннего содрогания. Никто не спорит, что мужчина должен быть женат и иметь детей, в свое время. Я не против брака, отнюдь. Когда? Когда бизнес станет на ноги, и мы начнем получать прибыль? Она потрясающая девушка, умная, симпатичная, из хорошей семьи, терпеливая, преданная и любит меня – невероятно, как это она поднялась против Тесс и добилась того, чего добилась, это ясно говорит о том, что ума ей не занимать. Может, у нас что-то и получится. Люблю ли я ее? Нравится она мне ужасно…

Мне тридцать девять. Я здоров, крепок, живота не нагулял, и должен быть женат – давно уже следовало бы обзавестись семьей. Ей двадцать восемь – она тоже выглядит моложе своих лет, – поэтому она должна знать, чего хочет, а уж что искорки в ней так и играют, так в этом никакого сомнения.

Вчера вечером Марлоу и Паллидар тоже это подметили, они вообще подметили всего чуть больше, чем следовало бы! Этот репей Паллидар так и крутился возле нее весь вечер, хотя я был не против – стоило мне лишь слегка дернуть головой, и дорогая неслась ко мне со всех ног. Он сжал ее руку, довольный этим.

– Что?

– Ничего. Я рад, что тебе понравился вчерашний вечер, – сказал он, а про себя подумал, месяца через три-четыре, спешить некуда, мысль неплохая. – Ну, вот мы и пришли.

Они свернули на небольшой двор перед клубом. На ступенях Мак-Струан разговаривал с Дмитрием, Джейми увидел, как они подняли глаза и Дмитрий весело махнул им рукой. Внутри у него опять все похолодело. Нэми! Когда Нэми закусывает удила…

Боже Всемогущий, в ужасе думал он, как, черт меня подери, мне справиться с Нэми, Ёсиварой и Искоркой? Это невозможно. Это должно быть сделано. Что она там говорила про Ёсивару? В этот раз она не взбеленилась… «не раньше, чем у нас с тобой будет маленький разговорчик». Разговорчик?

– Ты замерз, Джейми, дорогой?

– Нет, нет, все прекрасно.

– Филип, скажите капитану Абэ еще раз, мне очень жаль, но Хирагу сейчас нигде не могут найти. – Сэр Уильям стоял спиной к камину в одном из приемных помещений миссии; Тайрер, Бэбкотт и Абэ только что прибыли из Эдо. Вечерело. – Мы по-прежнему везде ищем. И, Филип, уберите это самодовольное выражение со своей физиономии, вы действительно хотите разозлить его?

Абэ был в гневе. Как и сэр Уильям. Он сделал все, что мог: Поселение было прочесано вдоль и поперек, солдаты и сейчас еще не ушли из Пьяного Города и деревни. С Ёсиварой было сложнее. Люди с оружием туда не допускались, попасть внутрь гостиниц было почти невозможно, если не вламываться силой – чудовищная идея, которая неминуемо кончилась бы международным инцидентом. Если бы он пошел на это, то и самураи у своих ворот потребовали бы для себя того же права. Еще в самом начале, когда Поселение только появилось, была заключена договоренность, что покуда не будет беспорядков и буйства, Ёсивару оставят в покое, пусть себе плывет и служит.

– Он говорит, что не может вернуться без Хираги, а Хирага был обещан князю Ёси сегодня.

Сэр Уильям прикусил губу, чтобы не выругаться. Вместо этого он произнес любезным тоном:

– Пожалуйста, попросите его подождать в караульном помещении, Хирагу, конечно же, скоро найдут, если он все еще здесь.

– Он говорит: все еще здесь? Если не здесь, то где он?

– Если бы я знал, я обязательно привел бы его сюда для князя Ёси. Может быть, он бежал. В Эдо, в Канагаву или еще куда-нибудь. – Даже сэр Уильям был шокирован черной злобой, написанной на лице Абэ, который выплюнул несколько японских слов, круто повернулся на месте и, громко топая, вышел.

– Чертов грубиян!

– Он сказал: «Пусть лучше Хирага отешется», – сэр Уильям. – Тайрер потер небритое лицо. Он чувствовал себя грязным и с нетерпением предвкушал баню, массаж и короткий отдых перед Фудзико. Почти всю его усталость как рукой сняло при радостном известии, что Хирага не под замком и не в оковах. – Абэ нужно пожалеть, сэр Уильям. Он не может вернуться без Нак… без Хираги, его жизнь стоит дешевле.

– Ну, это его проблемы. У вас есть какие-нибудь соображения, где Накама может прятаться?

– Нет, сэр, если его нет ни в деревне, ни в Ёсиваре.

– Вы могли бы попытаться это выяснить, мне не нужно объяснять, как это важно. – Сэр Уильям поднял глаза на Бэбкотта. – А теперь о вещах более важных. Джордж, этот больной? Это был Андзё?

– Да.

– Йо-хо-хо! Филип, вы выглядите совсем измученным, вам совсем не обязательно ждать здесь, поговорим с вами позже. Джордж кратко введет меня в курс дела. Если Накама-Хирага объявится, тут же заковывайте его в железа, черт подери. Немедленно!

– Да, сэр, благодарю вас, сэр. Прежде чем уйти, могу я спросить, что произошло в Гонконге? – Оба задали этот вопрос прямо с порога, с тревогой заметив, что «Гарцующее Облако» вернулся, но сэр Уильям сказал, сначала Абэ.

– В Гонконге все тихо, все тихо и здесь, слава Богу. – Он рассказал им о похоронах, о возвращении Хоуга и его причинах. – Предполагается, что причины эти конфиденциальны, но о них уже знает каждый. Итак, это игра на выжидание: Тесс ждет, и, похоже, Анжелика тоже согласилась ждать, как говорит Хоуг, хотя она мало что еще может сделать. Либо да, либо нет.

– Если нет, она узнает это через несколько дней, – заметил Бэбкотт. – И мы тоже.

– Господи, – пробормотал Тайрер. – А что будет: если да или если нет?

Сэр Уильям пожал плечами.

– Нам тоже придется подождать. А теперь ступайте, Филип. Виски или бренди, Джордж? Вы не против рассказать мне все прямо сейчас – вы не слишком устали?

– Нет. – Они остались одни. – Бренди, пожалуйста. В Эдо было очень интересно.

– Ваше здоровье! Ну и?

– Ваше здоровье. Прежде чем пойдет речь об Эдо, нам известно еще что-нибудь о Гонконге?

Сэр Уильям улыбнулся. Они были старыми друзьями, и Бэбкотт был его заместителем.

– Все прошло как нельзя лучше. Да. Тесс прислала мне конфиденциальное письмо с благодарностью. Большую часть его я могу пересказать вам прямо сейчас: Хоуг привез три письма для Анжелики; она этого, кстати, не знает. Одно Хоуг вручил ей немедленно и сказал мне, что никакой заметной реакции не последовало ни в том, ни в другом плане, никакого ключа к его содержанию; он решил, что ее просто попросили подождать. Тесс подтвердила мне содержание первого письма: она предложила временное затишье до тех пор, пока не выяснится, беременна Анжелика или нет. Если у Анжелики начнутся месячные, он передаст ей одно письмо, если нет, он подождет месяц, чтобы быть окончательно уверенным, и передаст ей другое. Хоуг поклялся, что не знает, что в этих письмах, и Тесс тоже обошла это молчанием в своем письме ко мне.

Он пригубил виски; его лицо было каменным.

– Тесс упомянула один момент, который, я боюсь, указывает на ее подход в целом: юристы компании составляют краткое представление в суд с целью аннулировать эту «Смехотворную Церемонию» – она написала оба слова с заглавной буквы – вне зависимости от законности или незаконности и того, беременна Анжелика или нет; и они готовы опротестовать любое завещание, буде таковое отыщется там или в Япониях.

– Боже мой! Бедная Анжелика… какой ужас!

– Всецело с вами согласен. Мое письмо с просьбой о снисхождении не возымело эффекта. Дьявольщина, а? – Сэр Уильям прошел к столу и достал из ящика депешу. – А вот это я действительно хотел обсудить с вами – строго конфиденциально, разумеется.

Бэбкотт прибавил огня в лампе. Дневной свет быстро угасал. Губернатор Гонконга официально писал следующее:

Мой дорогой сэр Уильям, благодарю вас за вашу депешу от 13 числа. Боюсь, что прислать дополнительные войска в данный момент не представляется возможным. Я только что получил известие из Лондона, что все войска нужны в других местах, что бюджетные соображения не позволяют провести новый набор рекрутов в Индии или в любом другом месте, посему вам придется обходиться своими силами. Я, однако, посылаю вам еще один двадцатипушечный парусный фрегат, корабль Ее Величества «Мститель», во временное пользование. Будьте уверены, что в случае серьезного нападения на Иокогаму, возмездие за него обязательно последует в свое время.

Я получил указания Лондона проинформировать вас о следующих директивах по принятию немедленных осмотрительных мер: вам надлежит получить затребованную компенсацию, а также добиться выдачи убийц (или самолично убедиться в том, что они осуждены и казнены), вам надлежит наказать и привести к повиновению того мелкого тирана, на котором лежит ответственность за это, Сандзиро из Сацумы. Далее, мне предложено сообщить вам, что находящиеся на данный момент в вашем распоряжении военно-морские и сухопутные силы считаются более чем достаточными для усмирения одного незначительного князька.

Бэбкотт протяжно присвистнул. После продолжительного молчания он произнес:

– Они просто куча идиотов, вся их чертова шайка.

Сэр Уильям расхохотался.

– Я, знаете ли, подумал то же самое. Но облегчив теперь душу, что вы думаете по этому поводу?

– «Немедленные осмотрительные меры»? Это лишено смысла.

– Дипломатический выверт с явной целью прикрыть собственный зад.

– Компенсацию мы получили, мы…

– Серебро передано нам как аванс от имени Сандзиро. Это заем, а не выплата виновной стороной.

– Верно. И оба убийцы мертвы, вероятно.

– Да, по случаю, и нет стопроцентной уверенности, и не как наказание за свое преступление.

– Что ж, это так. Мы… – Бэбкотт посмотрел на него и вздохнул. – Что я думаю по этому поводу? Между нами, я думаю, что вы уже приняли решение провести карательную экспедицию против Сандзиро, вероятно, в Кагосиме, тем более что Ёси дал вам свое молчаливое одобрение.

– Возможно, одобрение. Достаточно ли будет этой депеши и моих ответов, чтобы убедить Кеттерера, что нападение, если оно состоится, одобрено сверху?

– Вне всякого сомнения, они передали вам директивы. Депеша однозначно делает нападение обязательным, хотя я считаю, что это большая глупость, и отношусь к нему с большим неодобрением.

– Потому что вы врач?

– Да.

– Если вам когда-либо придется занять мое место, Джордж, я надеюсь, вы забудете об этом.

– Этого можно было бы и не говорить, Уильям. Я знаю, с какой стороны на мое масло положен кусок хлеба. Тем временем «Не доверяйте государям, чиновникам и генералам, они сошлются на государственную необходимость, проливая вашу кровь с безопасного расстояния». – Он поднял свой бокал. – За Лондон. Черт, я устал.

– Тем временем не забывайте, что Макиавелли также говорил: «Безопасность государства является первейшим долгом правителя». – Его глаза прищурились. – Теперь Андзё.

Бэбкотт рассказал ему. И услышав вопрос, поделился своим взвешенным диагнозом:

– Шесть месяцев. Год, не больше. Точнее после моих анализов.

– Интересно. – Сэр Уильям надолго погрузился в напряженные раздумья. Снаружи настала ночь, флот готовился ко сну. Он задернул шторы от сквозняка, подошел к камину и пошевелил угли, чтобы ярче горели. – Отложив это в сторону на время, я склоняюсь к тому, чтобы отдать приказ о нашем немедленном военно-морском присутствии у берегов Кагосимы, немедленном ее обстреле, если Сандзиро не удовлетворит наши требования – пусть на это полюбуются не только этот сукин сын Сандзиро, а и Ёси, и Андзё с его Советом старейшин, особенно, Ёси.

– Послав туда флот, вы оставите Поселение без прикрытия. Как же тогда быть с сообщениями о том, что самураи тайно окружают нас – мы видели огромное их количество вокруг Токайдо.

– Это наш главный риск.

Бэбкотт не мигая посмотрел в глаза сэру Уильяму и больше не сказал ни слова. Решения принимал не он. Он с радостью подчинится, как и все остальные, и будет настаивать на своем участии в экспедиции. Он поднялся. – Я, наверное, вздремну перед ужином, вчера ночью мне не довелось толком выспаться. Кстати, Филип чертовски хорошо справился с работой. Анализы я сделаю позже и сообщу вам о результатах.

– Не хотите ли перекусить слегка на ночь? Скажем, в девять? Хорошо, и спасибо за Андзё, это очень важно. После этого Ёси приобретает еще большее значение. Если ему можно доверять. Если.

– Здесь в Японии это большая проблема. – Потом Бэбкотт добавил, все еще расстроенный отношением Тесс: – Чертовски неприятная выходит история с этим «представлением в суд». Это так осложнит все для Анжелики, ужасная несправедливость, а?

– Разве жизнь когда-нибудь была справедливой, старина?

Когда пришло время ужина, Анжелика постучала в дверь кабинета тайпэна, одетая для выхода.

– Альберт?

– Входите! Послушайте, ваша шляпка – просто прелесть. – Это была элегантная вечерняя шляпка, скромная, вполне подходящая для траура, темно-синего цвета, и однако Анжелика сумела придать ей шик, заткнув за ленту несколько цветов из шелка.

– Благодарю вас. Уже поздно, а вы все еще здесь.

– Это входит в мою работу. – Как и все остальные, он гадал, что же было в том письме, которое написала ей Тесс. По Поселению ходили самые дикие слухи, – от категорического приказа убираться из Азии до обвинения в убийстве. Он ничего не мог прочесть на ее лице, кроме меланхолии, которая очень шла к ней.

В его собственном письме Тесс предупреждала его, чтобы он был осторожен в принятии новых обязательств на поставку оружия и, если такие предложения будут, держал их в строжайшем секрете. И воспользовался Макфэем, если понадобится.

Я попросила его сотрудничать с вами. Разумеется, его главный интерес будет заключаться в развитии собственного бизнеса, но вам надлежит относиться к нему так же дружелюбно. Теперь, когда мистер Эдвард Горнт встал во главе отделения Броков в Японии, он наш враг – будьте осторожны с ним, он гораздо хитрее, чем мы полагали. Что же касается той другой особы, доктор Хоуг согласился помочь мне. Насколько я понимаю, она по-прежнему занимает комнаты в нашем здании, предоставленные в ее распоряжение моим сыном. Вы будете извещены впоследствии о новых распоряжениях.

– Где вы ужинаете? Во французской миссии? – спросил он.

– Я приняла приглашение мистера Горнта по соседству. – Она увидела, как его лицо сразу стало жестким. – Приглашение пришло в последнюю минуту, он ужинает с общими друзьями, Дмитрием, Марлоу. Он попросил меня попросить вас присоединиться к нам, чтобы… чтобы сопровождать меня, если вы согласитесь, – вы свободны?

– Извините, не могу, с радостью провожу вас до двери и зайду за вами потом, но это «Брок и Сыновья», он здесь главный представитель, а мы «Благородный Дом».

– Вы должны быть друзьями, это не помешает вам оставаться конкурентами. Он действительно был другом моего мужа, и моим, и Джейми.

– Прошу прощения, но это моя проблема, не ваша. – Он снова улыбнулся. – Пойдемте. – Он взял ее под руку, не побеспокоившись надеть пальто, и они вышли на ночной холод. Ветер вцепился в ее шляпку, но даже не сдвинул ее. Она прочно подвязала ее шифоновым шарфом.

– Добрый вечер, мэм. – Охранник у двери Броков поклонился.

– Добрый вечер. Благодарю вас, Альберт, не нужно заходить за мной, кто-нибудь из гостей проводит меня домой, ступайте скорей, а то простудитесь. – Он рассмеялся и ушел. В тот же миг в дверях показался Горнт и приветствовал ее:

– Добрый вечер, мэм, господи, вы выглядите сногсшибательно.

Теперь, когда он принял ее теплую накидку, ею опять начала овладевать тревога. Какие козыри? Из внутренней комнаты до них долетел взрыв хохота. Она узнала голос Марлоу, увидела, что охранник отошел и слуг вокруг нет и на короткий момент они остались одни. Беспокойство возобладало над осторожностью, и она зашептала:

– Эдвард, почему вы так уверены, что у меня все будет хорошо?

– Тесс пригласила меня вернуться назад. Не волнуйтесь, все под контролем. Лучше нам поговорить завтра во время вашей прогулки – сегодняшний вечер годится лишь для беседы в кругу друзей, тихих удовольствий. Для меня действительно большая честь, что вы приняли мое приглашение – ведь это благодаря вам я стал здесь главой. – Горнт взял ее под руку и произнес нормальным голосом: – Добро пожаловать в компанию «Брок и Сыновья», Анжелика. Соблаговолите пройти?

Столовая была такой же просторной, как и у Струанов, такой же роскошной, такое же прекрасное серебро, вина лучшего качества, скатерть богаче. Китайские слуги в ливреях. Марлоу, Паллидар и Дмитрий стояли перед ревущим огнем в камине, ожидая ее появления. Они поцеловали ей руку, выразили восхищение ее шляпкой, которую она согласно обычаю не стала снимать; Марлоу и Паллидар явились на ужин в скромных повседневных мундирах. И пока она здоровалась с ними и с молчаливым очарованием выслушивала их комплименты, ее внутренний двигатель просеивал Горнта, что он сказал и чего не хватало в его словах.

– Теперь, когда наша почетная гостья осчастливила нас, прошу к столу! – Горнт усадил ее на одном конце стола. Сам сел напротив. Стол был достаточно маленьким для тесного общения в дружеской компании и достаточно большим, чтобы выглядеть впечатляюще. – Господа, тост! – провозгласил он, поднимая бокал с шампанским. – За нашу даму! – Они выпили, и его глаза ни на мгновение не покидали ее глаз. Приглашение, сделанное тонко и незаметно для других. Она улыбнулась в ответ, не принимая его и не отвергая.

Время терпит, подумал он, в восторге от того, что выступает в роли хозяина и в еще большем восторге от себя самого. Столько еще предстоит рассказать. Возможно, самую интересную часть. Но не ей.

В его последний день в Гонконге Тесс снова послала за ним, тайно.

– Я просмотрела все бумаги, мистер Горнт. У меня нет абсолютной уверенности, что поддержка, которую эти документы обеспечивают вашему плану, приведет к падению Броков.

– Я думаю, их будет достаточно, мэм, – сказал он, пораженный тем, как глубоко она знает бизнес. – Я искренне считаю, что у вас есть все необходимое, чтобы отомкнуть «ящик Пандоры». – Это было условное название, на котором они остановились. – В этой мозаике не хватает одного последнего кусочка, чтобы картина была полной и успех гарантирован.

– И этот кусочек?

– Официальная печать Норберта. Она находится в его сейфе в Иокогаме.

Она вздохнула и откинулась на спинку резного кресла. Ни ему, ни ей не нужно было произносить вслух, что эта печать, поставленная почти на любом документе Броков, выполненном на официальном бланке компании, при условии, что он правильно составлен и датирован, придавала ему законную силу, обязывая посредством Норберта отделение в Иокогаме ко всему, что излагалось на бумаге.

Ни к чему произносить вслух, что теперь стало возможно занести на бумагу любую компрометирующую информацию, датировать задним числом и обнаружить в общей стопке или тайком всунуть туда. Кто смог бы оспорить подобное письмо теперь, когда Грейфорт мертв?

Они оба понимали ее ценность.

Морган и Тайлер Брок долго раздумывали над этим сложным, но невероятно хитроумным планом прибрать к рукам гавайский рынок сахара – в принципе уже осуществленным, – обменяв далее весь урожай сахара на хлопок южан, который они заранее, и совершенно официально, продали крупным и абсолютно надежным французским корпорациям – историческим союзникам Соединенных Штатов, которые к тому же не подпадали под блокаду северян в данном конкретном случае, благодаря организованной поддержке в Конгрессе и ряду особых мер предосторожности – с тем, чтобы хлопок затем был законым порядком перевезен из Франции в Женеву, а оттуда, опять же в законном порядке, доставлен на ткацкие фабрики Ланкашира, которые почти встали и отчаянно нуждались в сырье.

Маленькая загвоздка: если бы Союзное правительство доподлинно установило конечный пункт назначения – официально Британия сохраняла нейтралитет, большинство же британцев активно выступали на стороне конфедератов, – и это стало бы достоянием гласности, оно воспрепятствовало бы вывозу хлопка, перехватив корабли в море. Риск был крайне невелик, ибо существовала договоренность на высоком уровне с французским представительством, в отношении которого бумаги Горнта впервые доказывали, что под его видом выступала все та же компания Броков; невмешательство правительства дополнительно обеспечивалось еще и тем, что изрядная доля сахара, в котором все нуждались не менее отчаянно, должна была пойти в обмен на тайную партию производимого северянами оружия, которую Броки быстро вывезут в Азию. Предполагаемая прибыль была огромной. Позиция компании Броков в Азиатско-Американском союзе станет главенствующей, кто бы ни выиграл гражданскую войну. В Азии же они вознесутся выше всех. И план этот никак не мог провалиться, потому что его гарантом выступал гонконгский БАНК «Виктория».

Этот банк, самый большой в Колонии, с готовностью поддержал это предприятие, одобренное Советом директоров, одним из которых был Тайлер Брок, выставив в качестве номинального обеспечения акции компании «Брок и Сыновья» и ликвидные средства. По сути своей банк «Виктория» являлся копилкой Броков. Старик Брок был одним из основателей банка в 1843, он сам выбрал всех остальных членов – навечно исключив из состава Совета любого директора из компании Струана – ему принадлежало сорок процентов акций и в Совете он постоянно контролировал минимум девять голосов из двенадцати. Так вот, поддерживая Брока в его международных проектах, Совет одновременно с этим согласился разорить компанию Струана, собрав на руках все ее долговые обязательства, срок которых истекал 30 января – график и сомнительные методы тайной долгосрочной операции по приобретению этих обязательств также был представлен в бумагах Горнта.

Горнт взволнованно указал, что впервые «Брок и Сыновья» оказались уязвимы – никогда еще они не выставляли контрольный пакет своих акций в качестве обеспечения. Банк «Виктория» был ключом к «ящику Пандоры». Ключом к банку был Совет директоров. Его следовало обработать, развернуть в противоположном направлении, и внезапное прекращение финансовой поддержки Тайлера и Моргана в нужный день не оставляло им никакой надежды, лишая необходимых средств для смазки закрутившихся колес. Тем временем детали сделки из собранных Горнтом улик и уведомление, что «Виктория» не будет ее долее поддерживать, необходимо было на всех парусах отослать с клипером в Вашингтон и передать в нужные руки, которые смогли бы реально воспрепятствовать ее осуществлению – без поддержки банка не будет сахара, чтобы обменять его на хлопок или оружие. Но это было необходимо осуществить сейчас, до того, как расстановка голосов в Совете будет изменена.

Переворот в Совете – главный стержень плана Горнта.

Его бумаги содержали факты, выставлявшие в крайне неприглядном свете двух поддерживавших Тайлера Брока членов Совета, факты настолько серьезные, что голоса этих людей отходили любому, кто владел этими документами. Семь против пяти. Кроме этого, там были собраны факты о третьем человеке, менее острые и компрометирующие. Возможное равенство голосов, шесть против шести.

Идея Горнта заключалась в том, что Тесс должна тайно встретиться с председателем Совета, передать ему все эти факты, сообщить, что все детали плана Броков уже находятся на пути в Вашингтон, и предложить, выбить почву из-под ног Броков и начать поддерживать компанию Струана, предоставив отсрочку платежей на полгода и два места в Совете, немедленно установить свой контроль над компанией Броков и продать с молотка все ее активы, этого хватит, чтобы покрыть долги, оставив Тайлера и Моргана Брока тонуть в сахаре, за который они не в состоянии расплатиться.

– В обмен на что? Зачем банку играть против Тайлера? – спросила она. – Вести двойную игру, кажется, так говорят в Америке?

– Да, мэм, только это будет тройная игра. Почему Совет должен обеими руками ухватиться за эту сделку? Потому что они окажутся в огромном выигрыше, и председатель, и все остальные, поскольку втайне они ненавидят Тайлера и бояться его так же, как и все. К вам у них ненависти нет, вы «Благородный Дом» и для них не угроза. Ненависть, не одни только деньги, движет этим миром.

– Я не согласна, но не будем спорить об этом. Возвращаясь к этой мифической печати. Что вы предполагаете делать с ней? – Она цинично улыбнулась. – Если вы ее заполучите.

– Все, что вам угодно, мэм.

– Возможно, вам следует привезти ее сюда на «Гарцующем Облаке»?

– Нет, прошу прощения, это слишком скоро, разве что вы продержите клипер там неделю-другую. Я привезу ее в свое время.

– Зачем откладывать? Пришлите ее, Стронгбоу можно доверять.

– Я привезу ее в свое время. – Он вспомнил, как ее глаза, такие бледные и на первый взгляд такие бесхитростные в большинстве случаев, прожгли его, как капли расплавленного железа. – Я обещаю.

– Отложите это пока в сторону. Цена, мистер Горнт?

– Я бы хотел назвать ее, когда вернусь, мэм.

Она невесело рассмеялась.

– Я уверена, что хотели бы. Я полагала, к этому моменту вы уже достаточно хорошо меня узнали, чтобы не попытаться прижать меня или компанию. Вы могли бы тянуть до последнего момента, к этому времени мне пришлось бы начать наступление как на Тайлера, так и на банк, «Струан и Компания» были бы страшно уязвимы, и мне пришлось бы согласиться на все, что вы ни потребуете.

– Доверие должно быть обоюдным. Я предоставил вам сведения, которые нужны вам, чтобы сокрушить Тайлера Брока и Моргана, в обмен на сделку, которую вы обещаете мне в будущем, я верю, что вы сдержите слово, мэм. Попросить об отсрочке – это не много, я клянусь, что приеду вовремя. То, что я привезу из Иокогамы, будет глазурью для нашего торта, и цена будет справедливой.

– Я никогда не любила торты и глазурь, мистер Горнт – вся любовь была выбита из меня моим отцом, не одобрявшим подобной пищи, когда я была еще очень молодой. Цена?

– Позвольте заверить вас, мэм, это будет цена, которую вы заплатите с радостью, клянусь честью и даю вам слово джентльмена.

Она посмотрела на него.

– Позвольте и мне заверить вас, мистер Горнт, со своей стороны, если вы поведете со мной игру, двойную или тройную, я позабочусь о том, чтобы вы стали крайне несчастным человеком, кроме того, что вы окажетесь персоной нон грата в Азии и во всей империи – клянусь честью и даю вам слово тайпэна «Благородного Дома»…

Горнт похолодел, вспомнив, как слова Тесс тогда окружили его со всех сторон, как стена, ту гордость, с которой она произнесла «тайпэн „Благородного Дома“», даже когда добавила «пусть этот титул для меня и временный». В тот же миг он вдруг осознал, что сейчас эта женщина действительно была тайпэном, понял, что к кому бы ни перешел вскоре этот титул, этот человек не получит вместе с ним и власть. Понял – и страх поразил его, как удар кинжала, – что ему еще долго придется иметь с нею дело, что уничтожая «Брока и Сыновей», он, возможно, создал чудовище себе на погибель.

Боже милосердный, она может разнести меня в клочья, стоит ей только захотеть! Как мне сделать ее союзницей, сохранить ее как союзницу? Она должна быть на моей стороне, чего бы это ни стоило.

Смех Дмитрия и Марлоу вернул его назад. Его мир снова обрел равновесие. Горящие свечи, обеденный стол, прекрасное серебро, прекрасные друзья. Он в полной безопасности в Иокогаме, печать уже убрана из сейфа и надежно спрятана, уже написано письмо, нужная дата и печать поставлены, оно подкрепляет недостаточно веские улики против ключевого члена Совета директоров; другое письмо косвенно указывает на участие в преступном сговоре его председателя. Без них весь Совет упадет на колени, как развалившийся карточный домик, так должно случиться, они не устоят перед своим единственным шансом поквитаться с Тайлером и Морганом Броком. И не нужно бояться Тесс Струан. Она в моей власти не меньше, чем мое будущее – в ее.

Мне есть чем быть довольным. Вот я, мне двадцать семь, голова Моргана почти что в корзине, я тайпэн будущей компании «Ротвелл-Горнт», сижу во главе великолепного стола, слуги ждут моих приказаний. И она здесь, прекрасная, в скором будущем богатая, и любит меня, как бы она ни старалась скрыть это, моя будущая невеста при любом исходе – ребенок Малкольма только повысит цену для Тесс, смелую, но приемлемую цену, которую она с радостью заплатит!

– Здоровья, и на долгие годы, – молча произнес он тост, поднимая бокал за Анжелику, за себя, за них обоих, уверенный, что его будущее безгранично.

Для гостей его тайный тост прошел незамеченным, они были слишком увлечены беседой, стараясь завоевать ее внимание. Он спокойно наблюдал за ними. Большей частью же он смотрел на нее. Затем легонько ударил по столу.

– Анжелика, джентльмены, минуту внимания, пожалуйста. У нас есть индийский пряный суп, густой и острый, запеченая рыба с луком, оливки и охлажденное белое вино «Крю Водезир», щербет и шампанское, затем ростбиф с картофелем и красным вином «Сент-Эмильон» – шеф-повар «отыскал» прекрасный кусок струановской говядины… не волнуйтесь, мэм, – заметил он со смешком, – кусок был куплен, не украден. Затем пирог с курицей и под конец сюрприз, последний из всех сюрпризов.

– И что это будет? – поинтересовался Марлоу.

– Подождите, сами увидите. – Он посмотрел на Анжелику.

Она улыбнулась своей загадочной улыбкой, которая так волновала его, как улыбка Моны Лизы, которую он видел в Лувре во время одной из поездок в Париж – увидел и запомнил навсегда.

– Я думаю, мы должны довериться нашему хозяину, капитан, – тихо сказала она. – Вы не согласны?

55

Воскресенье, 11 января

Ночью Анжелика проснулась в холодном поту: она вернулась в прошлое, во французскую миссию, маленькие бутылочки мамы-сан стояли на столике у кровати, одна уже пустая, другая наготове, чтобы откупорить и выпить, как только начнутся спазмы.

Она обнаружила, что лежит в теплой постели в своей спальне, угли в камине еще теплятся, ночная лампа отбрасывает густые тени, и ужас оставил ее, колотящееся сердце успокоилось, и она стала ждать первых признаков. Ничего. Никаких спазмов или боли в животе. Минуты ожидания. По-прежнему ничего. Слава богу, подумала она, мне, должно быть, приснилось, что они начались. Она обмякла на пуховой перине, глядя на огонь, еще не вполне проснувшаяся, на углях рисовались мирные картины, вот радостный вид парижских крыш на закате дня, перетекающий в летний пейзаж с домиком в Провансе, о котором она мечтала, ее крошка-сын мирно спит у нее на руках. – «Иисус, Мария, пожалуйста, сделайте так, чтобы ничего не началось. Пожалуйста».

Вчера днем появился Бэбкотт.

– Случайно проходил мимо, решил проведать, как вы тут.

– Не нужно сказки сочинять, – резко ответила она. – Доктор Хоуг сказал мне то же самое сегодня утром. Слово в слово.

– Погодите сердиться, дорогая Анжелика, я действительно случайно оказался поблизости и действительно хотел повидать вас. Чтобы успокоить.

– О?

– Да, старина Хоуг сказал, что вы немного нервничаете. Это и понятно, – кивнул он с улыбкой. – И еще сказать вам то, что вы не дали сказать ему, он и рта не успел раскрыть, как вы его выпроводили: вполне возможно, что ваши месячные задержатся, у вас могут появиться легкие спазмы, которые пропадут и вернуться уже по-настоящему через день-другой. Или даже никогда не вернутся.

– Как это получается, что вы, доктора, такие умные, а ничего не знаете, по-настоящему не знаете, даже о такой простой вещи, как есть ребенок или нет ребенка, ведь этот процесс как будто известен человечеству уже несколько лет, – вспылила она, расстроенная и уставшая за последние дни от бесконечных взглядов искоса и молчания, внезапно наступавшего при ее появлении. – Будьте любезны оставить меня в покое, вы оба, я сообщу вам, когда вы мне понадобитесь, если вообще понадобитесь. Оставьте меня в покое!

Он ушел, побитый и оплеванный, но ей было все равно. После яростной перепалки с отцом Лео в прошлое воскресенье, она старалась как можно больше времени проводить одна.

– Я ненавижу этого человека, – пробормотала она, – ненавижу его за то, что он так меня расстроил. Он подл, он не слуга Божий!

Во время исповеди он сказал:

– Может быть, вам следует попросить у Господа прощения за этот фиктивный брак, в котором вы участвовали, дитя мое, о, я знаю, что вас улестили, обманули. Но все равно это грех.

– Меня не обманывали, святой отец, и это не грех и не фикция. Наш брак был заключен в полном соответствии с законом.

– Законом еретиков? Он и есть фикция. Вы обманываете себя. Конечно же, он не законен и не имеет силы в глазах Господа.

– Он имеет силу в глазах английского закона, – сказала она, кипя от злости. – Он имеет силу в глазах Божьих. Имеет!

– Ах, бедное мое дитя, он не имеет силы, и вы знаете, что это так. Церковь не признает еретического бракосочетания, тем более свершенного морским капитаном. Перед лицом Господа вы не замужем.

– Нет замужем, церковь Малкольма признает мой брак, его закон тоже, закон моего мужа признает его. Я обвенчана по закону.

– Какая вы еще глупенькая. Не обманывайте себя. Вы католичка, истинная церковь не признает подобных браков. Покайтесь, дитя мое.

– Я замужем, и говорить больше не о чем! – Она поднялась на ноги.

– Погодите! Мы еще не закончили, дитя мое, чтобы получить отпущение грехов, вы должны признаться в них, предстать перед Ним непорочной! Как я могу дать вам отпущение?

– Их Бог такой же, как и наш Бог, мой Бог, – воскликнула она, ослепленная слезами гнева и отчаяния, – я могу поклоняться ему в их церкви так же, как и здесь.

– Вы рискуете навлечь на себя проклятие и обречь на вечные муки. Отлучение. Все святые дары будут отняты у вас. Берегитесь, ваш разум похищен у вас еретиками, молитесь о прощении…

Она убежала.

Андре и Сэратар были в церкви. Позже Андре спросил ее, что случилось. Она рассказала ему. Он заметил:

– Тысячи католиков счастливо живут в браке по протестантскому обряду, и наоборот, что бы ни заявляли служители церкви.

– Андре, я замужем или нет?

– Замужем, по британскому закону и британскому морскому праву, пока британский суд не постановит обратное.

– Но не по закону церкви?

– Их церкви – да, с учетом сказанного, нашей – нет. Вы уже знаете ответ на это – нет.

– Я ненавижу этого человека.

– Он священник. Не все из них хорошие люди, это мы тоже оба знаем. Послушайте, Анжелика, насчет вашего… вашего времени, пожалуйста, как только вы узнаете, при любом результате, прошу вас, тут же тайно известите меня, чтобы мы могли начать разрабатывать план. Анри со дня на день ожидает санкции французского посла на то, чтобы вы стали воспитанницей государства. Не переживайте, я пообещал, что мы будем защищать вас и ваши интересы, и мы будем их защищать, – сказал он и оставил ее наедине со своими мыслями.

Не замужем в глазах церкви? Тогда к черту римско-католическую церковь, подумала она тогда, слабея от страха перед этим шагом. Будь осторожна! Никогда не признавай этого открыто, никогда. Ты француженка, французы прекрасно знают, что такое католический Рим, его продажность, ересь и лукавство пап. Каждый вечер в своих молитвах она просила, умоляла Пресвятую Деву наставить ее и помочь ей.

Понедельник и все остальные дни тянулись в тоскливом ожидании, всегда и всюду глаза и невысказанные вопросы, поэтому она все реже и реже появлялась на людях. Чтобы убить время, она читала, спала, опять читала, писала письма и начала рассказ о французской девушке, выброшенной на берег в Иокогаме. Потом вдруг бросила это занятие и сожгла все страницы, когда начала переживать заново Канагаву и его, вечера и дни, проведенные с Малкольмом, и их единственную ночь на «Гарцующем Облаке».

«Гарцующее Облако» отбыл. Она была рада, когда этот провозвестник злого ветра скрылся в дали.

После ее прогулки, когда она еще раз поговорила с Горнтом, не узнав ничего нового, по взаимному согласию они решили не встречаться несколько дней. Дважды она приглашала на чай Морин Росс, второй раз она нарочно приняла ее в постели, чтобы подтвердить невесть откуда взявшийся слух, будто у нее легкий жар. Их беседы проходили вполне обычно: сплетни, моды, проблемы Поселения, жизнь здесь – ничего серьезного. С течением времени, когда они смогут делиться более интимными вещами и мыслями, эти визиты станут интереснее. Но не сейчас. Однако Морин ей нравилась, шотландка приносила книги и журналы, которые она с удовольствием читала, рассказывала ей о новой конторе Джейми, о том, как он работает ночи напролет, и, смущаясь, о своей надежде на то, что они скоро поженятся.

Единственным человеком, которого она приняла с удовольствием, был Филип Тайрер. Его прислал сэр Уильям с пожеланиями скорейшего выздоровления. Филип принес с собой последние лондонские газеты и преподнес ей букет цветов, который купил в деревне. «По заказу правительства Ее Величества», – сказал он с широким взмахом руки, заражая ее весельем своей мальчишеской улыбкой и радостью жизни.

Он не закрывал рта больше часа, говоря почти все время по-французски, рассказывая ей последние сплетни и новости. О том, как он побывал в Эдо, о Накаме-Хираге, исчезнувшем без следа, создав дипломатическую проблему для сэра Уильяма, и о его капитане Абэ, «который все еще ждет, дымясь от злости, у Севреных ворот.»

– Что же теперь будет, Филип?

– Не знаю. Мы надеемся, проблема исчезнет сама собой. Беда в том, что нам пришлось дать подробное описание Накамы, как он теперь выглядит, так что шансов убежать у него немного. Чертовски обидно, потому что он был славным малым и очень помог мне. Я не верю ни слову из этих россказней о том, что он убийца. Мы ни крупицы полезных сведений не выудили из того другого парня, приятеля Накамы, чья семья строит корабли в Тёсю. Я показал ему один из наших фрегатов. Достаточно приятный малый, но туповат. Он ничего не знал о Накаме и ничего не сказал. Сэр Уильям не хотел отдавать его бакуфу, поэтому отпустил его с миром. Чертовски обидно, Анжелика, Накама ужасно много помогал мне – и не только с японским, если бы не он…

Позже они вместе ели суп, и после ее осторожных расспросов он признался, взяв с нее сначала слово, что она никому не проговорится, что у него есть девушка, своя особая девушка в Ёсиваре.

– О, она такая прелестная и милая, Анжелика, я думаю, мне удастся раздобыть деньги на контракт, не напрягая особенно старого казначея, эта связь так удобна…

И она улыбнулась про себя тому, каким юнцом он ей показался, завидуя его бесхитростной любви; какой взрослой и утонченной она казалась сама себе в сравнении с ним.

– Я бы хотела познакомиться с ней когда-нибудь, – сказала она тогда. – Мне нетрудно проникнуть в вашу Ёсивару. Я переоденусь юношей.

– О боже мой, нет, как можно. Анжелика, вы не должны.

Это может оказаться забавным, подумала она, весело хмыкнув, и повернулась на другой бок, уже почти заснув. Андре проводит меня. Мне бы хотелось повидать эту Хинодэ, в которую я столько вложила. Интересно, как она выглядит?

На пороге сна ее живот вдруг сжался от боли.

Еще один спазм, отличный по характеру от первого. Потом еще один. Сон пропал, как не бывало. Она опасливо потерла ладонями живот и лоно, но боль не проходила, и теперь она была уверена, что это та самая хорошо знакомая ей тянущая боль с легким ощущением, будто ее раздувает изнутри.

Началось. Вскоре появилась кровь. И вместе с нею прорвалась наружу вся ее тоска, все ее тревоги и надежды. В глубоком горе она заплакала, зарывшись лицом в подушку.

– О, Малкольм, я так надеялась, так надеялась, теперь мне нечего дать тебе, ничего не осталось от тебя, нечего дать тебе, о, Малкольм, Малкольм, прости меня, мне так жаль… о Боже, как мне жаль… да сбудется воля Твоя…

Слезы текли и текли, пока, после целой вечности, она не уснула, когда они иссякли.

– Мисси, вставаити! Мисси-тайтай, ко-фи, хейа!

Выбираясь из косматой паутины сна, Анжелика услышала, как А Со со стуком поставила поднос на столик рядом с кроватью, и почувствовала теплый божественный аромат свежезаваренного кофе – подарок Сэратара и одна из немногих услуг, которые А Со могла выполнить и выполняла как должно, – этот аромат обволакивал ее, отворяя ей двери нового дня и вводя туда без боли.

Она села на кровати и потянулась, пораженная и обрадованная тем, что чувствует себя так бодро и так хорошо. Спазмы прошли, тянущая боль утихла до привычной, даже была меньше, как будто, и ощущение раздутости было не таким сильным.

И что было лучше всего, отчаяние покинуло ее. Это ее чудо, подумала она благоговейно. Последний месяц, вознося вечернюю молитву Пресвятой Богородице, она разговаривала с ней, вопрошала ее, молила, и однажды ночью, вконец измученная тревожным ожиданием, прислушалась. «Оставь это мне, дитя, это мое решение, не твое, – услышала она, услышала не ушами, а самой глубиной своего существа, – мое решение, все целиком, спи спокойно». Тревога больше не мучила ее в ту ночь.

Так это было ее решение, как чудесно! Анжелика была согласна принять ее вердикт. Волю Господа. И она приняла ее.

Подчиняясь порыву, она встала на колени у кровати, закрыла глаза и благословила ее, вознеся страстные слова признательности, еще раз сказала, как ей жаль, но от всего сердца поблагодарила за то, что тяжкое бремя снято с ее души, да исполнится воля Твоя… Анжелика опять скользнула под покрывала, готовая к кофе и встрече с миром. Кофе в это время, девять часов утра, был обычаем по воскресеньям, потом как раз можно было успеть принять ванну и одеться к церкви.

Церковь? Почему бы и нет? – подумала она, я должна вознести благодарность как положено, но никакой исповеди.

– А Со, приготовь мою ванну и… – А Со смотрела на нее во все глаза затуманенным взглядом. Анжелика вдруг поняла, что ее горничная, должно быть, видела пятна крови сзади на ее ночной рубашке.

А Со торопливо проговорила:

– Я приносить мыца. – Она засеменила к двери, но Анжелика оказалась там раньше и оттолкнула ее назад в комнату.

– Если ты расскажешь кому-нибудь, я выцарапаю тебе глаза!

– Ай-й-йа, нет понятна, мисси-тайтай, – охнула А Со, смертельно напуганная злобой на лице и в голосе своей хозяйки. – Нет понятна.

– Не ври, все ты понимаешь! Дью не ло мо-а, – выплюнула она кантонское ругательство: она слышала один раз, как Малкольм бросил эти слова Чену, когда был зол на него, и помнила, как Чен побелел. Малкольм никогда не рассказывал ей, что они означают, но на А Со они произвели тот же самый эффект, и ноги китаянки едва не подкосились.

– Ай-й-й-йа-ха!

– Если ты говорить, А Со, тайтай будет… – Анжелика в ярости вонзила свои острые ногти ей в лицо в миллиметре от глаз и оставила их там. – Тайтай делать вот так! Понятно?

– Понятна! Сик'лет, тайтай! – Перепуганная женщина простонала что-то по-кантонски и сжала пальцами губы, изображая скрепу. – А Со нет рассказать понятна!

Обуздав свою ярость, хотя сердце продолжало бешено колотиться в груди, Анжелика подтолкнула женщину к постели и снова забралась в нее. Повелительным жестом она указала на чашку.

– Дью не ло мо! Налей мне кофе!

Переполненная почтением и подлинным страхом, А Со налила кофе, протянула ей чашку и, смиренно сложив руки, встала рядом.

– Не болтать, убери всю постель, простыни, чистые. Секрет!

– Понятна тайтай, нет болтать, сик'лет, понятна.

– Не болтать! Или… – Ее ногти полоснули воздух. – Мыться!

А Со заторопилась прочь, чтобы принести горячей воды, но прежде всего, чтобы шепотом передать новость Чену, который закатит глаза к небу и скажет «ай-й-йа, что теперь сделает тайтай Тесс», и припустит со всех ног, чтобы отправить это известие с самым быстрым кораблем светлейшему компрадору Чену, который приказал им немедленно уведомить его, невзирая на затраты.

Кофе был восхитителен. Он успокоил ее желудок и состояние духа и прогнал легкое ощущение опухлости. Одной из самых больших истинных радостей для Анжелики в этом мире был утренний кофе, особенно с воздушными булочками и в компании с Колеттой на Елисейских Полях, в одном из уличных кафе, читая последний «Придворный циркуляр» и наблюдая, как весь свет неспешно прогуливается мимо.

Сначала церковь. Я притворюсь, что пока еще ничего не произошло – А Со не проболтается, она не посмеет. Кому рассказать первому? Хоугу? Андре? Эдварду? Мистеру Скаю?

Она уже беседовала с Небесным Нашим Скаем. Его совет сводился к тому, что у них не было иного выбора, кроме как ждать: смотреть, что будет делать Хоуг, и после этого, что предпримет Тесс. Письмо, полученное им от Тесс было коротким: «Дорогой мистер Скай, я знаю, что мой сын прибегал к вашим услугам. Отступитесь и воздержитесь впредь от участия в наших делах, моего сына и моих. Ничего хорошего из этого не выйдет».

– Интересный выбор слов, – прокомментировал он.

– У вас такой испуганный тон, словно мы уже проиграли.

– Вовсе нет, Анжелика. Нашей единственной позицией сейчас может быть ожидание. Инициатива в ее руках.

– Со следующей почтой я хочу написать стряпчим компании Струана и запросить отчет и опись наследства, оставленного моим мужем. – Эту идею подсказал ей Андре, который был сторонником немедленного открытия наступательных действий.

– Могу только приветствовать, если вы хотите угодить в ее ловушку.

– Что?

– Единственный образ, которого вы должны придерживаться, это убитая горем, незаслуженно притесняемая вдова, совсем еще дитя, которую склонил к раннему браку мужчина с сильной волей, а не обедневшая алчная вдова богатого мужа, распутного юноши, не достигшего еще совершеннолетия, который пошел против желания своей матери и взял в жены юную леди без средств из семьи, имеющей сомнительную репутацию, – пожалуйста, не сердитесь, я говорю лишь то, что может быть и, вероятно, будет сказано. Вы должны выжидать, дорогая леди, делая вид, будто надеетесь, что Тесс отнесется к вам по-человечески. Если бы его ребенок был… э… если вы ждете его ребенка, это было бы большим подспорьем.

– А если нет?

– Давайте поговорим об этом, когда это произойдет, я хочу сказать, когда не произойдет. Времени на раздумье доста…

– Времени у меня не так много. У меня кончатся деньги.

– Наберитесь терпения…

Mon Dieu, терпение! Мужчины и это их терпение.

Теперь, когда у Анжелики не было ни малейших сомнений, что она не носит ребенка Малкольма, она отложила в сторону все планы, которые выстраивала на случай, если дитя родится, и сосредоточилась на втором варианте.

Немедленное и широкое наступление на эту женщину? Нет, это будет позже, здесь мистер Скай прав. Сначала мне необходимо выяснить, что она намерена делать. Для этого я должна рассказать все Хоугу или Бэбкотту. Хоуг привез мне ее послание, посему это должен быть он. Совсем необязательно позволять им лапать меня, что тому, что другому. Я и так могу все им сказать. Сделать это сейчас или позже? Стоит ли сначала советоваться с Андре или с Эдвардом? Не думаю.

Без ребенка, за которым нужно ухаживать, за чьи интересы нужно бороться, жизнь моя становится проще, шансы на повторный брак – выше. Что бы ни случилось, я, как и всякая другая девушка, должна иметь защитника, подходящего мужа, или, со временем, хоть какого-нибудь мужа.

Что же до моих перспектив: у меня нет достаточно денег, чтобы вернуться в Париж и обосноваться там. У меня вообще нет никаких перспектив, кроме как договориться с компанией Струана – нет, не с компанией, с этой женщиной. Даже виды на Эдварда зависят от этого. Особенно на Эдварда. Без удачного исхода для меня и без ее благожелательного отношения к предложенной им сделке его матримониальные интересы растают как дым. Это справедливо, потому что мои растают еще быстрее. Он влюблен в меня, я в него – нет, хотя он мне очень нравится, но без взаимной материальной обеспеченности этот союз лишен всякой логики.

Какая бы мысль ни возникала у меня, я всегда возвращаюсь к этой женщине, подумала Анжелика, весьма довольная тем, как работает ее разум, с холодной последовательностью, без терзаний и тревог, просто охватывает и рассматривает одни за другим все аспекты, как и должна поступать разумная женщина.

Я смогу протянуть еще месяц, от силы два, если не стану давать денег Андре. Расписки у меня скоро кончатся, Альберт в любой день может получить распоряжение отказать мне в кредите и вышвырнуть меня на улицу. Я почти могу читать ее злобные мысли. Ладно, я смогу переехать во французскую миссию. Но они не станут кормить меня очень долго.

Сэр Уильям? У него нет никаких причин делать больше того, что он уже сделал. Андре единственный недосягаемый для нее человек, который может помочь. Очнись, Анжелика, это не так! Когда Андре увидит, что денежный источник иссякает или уже иссяк, невозможно предугадать, что он натворит с отчаяния. Он может продать Тесс ту ужасную бумагу, он может предоставить ей доказательства… прошлого. Он циник, достаточно бессердечный или достаточно умный, чтобы сохранить доказательства того, что я заплатила за лекарство потерянными серьгами. Его устроит гораздо меньшая сумма, чем меня. Но все равно, здесь он единственный человек, в котором достаточно зла, чтобы сразиться с ней. Эдвард пойдет против нее, но лишь до определенной черты. Он не откажется от компании «Ротвелл-Горнт».

Следует ли мне немедленно уговорить Эдварда вернуться в Гонконг? Или Хоуга, он мой друг более-менее, и именно его она ко мне послала. Или Андре? Нет, его – нет: я ни на миг не сомкну глаз, зная, что он в Гонконге, с этой женщиной и без присмотра.

Для нее посещение церкви было огромным успехом, даже при ее меланхолии. Она оделась, как обычно, в черное, вуаль покрывала ее шляпку и лицо до середины. День был ветреный. С молитвенником в руке она вышла на променад, и, когда миновала католическую церковь и присоединилась к потоку, направлявшемуся к Святой Троице, прошла по дорожке, вступила в церковь, села в пустом заднем ряду, затем опустилась на колени и начала молиться, по нефу, уже наполовину полному, волной пробежал шелест, эхом отозвался среди замешкавшихся в дверях прихожан, и поток людского изумления, набирая силу, покатился по всему Поселению и дальше – в Пьяный Город.

– Господи Всемогущий, Ангелочек-то в церковь пошла, в нашу церковь…

– В Святую Троицу? Вот те на, она же католичка…

– Вот не вот, да только в Святой Двоице она и сидит, румяная, как ягодка, вся в красном и без панталонов…

– О, ради Бога, ты только сплетни не распускай…

– Ничего не сплетни, она их никогда не надевает…

– В Святой Двоице? Боже Святый! Она что же, стала одной из нас?

– Старикан Твитти штаны намочит от счастья…

Морин и Джейми шли позади нее. Они нерешительно замедлили шаг возле ее скамьи, готовясь спросить: «Можно ли нам сесть рядом?», но Анжелика осталась коленопреклоненной, словно была погружена в молитву, и не поздоровалась с ними, хотя знала, что они смотрят на нее – и очень завидовала радостному зеленому цвету платья и пальто Морин и шляпке того же оттенка, с облачком желтого шифона, ниспадавшим за спину. В следующий миг они прошли дальше, уступая напору сзади и не желая беспокоить ее – чего она и добивалась. После первой страстной благодарственной молитвы за ниспосланную силу, которая помогла ей пережить глубокое разочарование, она не стала подниматься с удобной, мягкой подушечки и, скрытая вуалью, смотрела во все глаза, что же произойдет дальше. Это была первая протестантская служба, на которой она присутствовала.

Благоговения и почтительности было меньше, чем в ее собственной церкви, но места были заполнены едва ли не полностью; тут и там стояли жаровни, подогревавшие сырой воздух, и все, кто только не был болен и мог ходить, собрались здесь. Витражные стекла были богаты, алтарь же и украшения – гораздо скромнее, чем она ожидала увидеть.

Другие, испытывая при виде ее различные степени восторга и удивления, с удовольствием остановились бы, чтобы поздороваться или просто кивнуть, готовые при малейшем поощрении сесть рядом. Но все прошли мимо, не желая тревожить ее во время молитвы. Горнт выбрал скамью напротив.

Кончилось тем, что ее оставили одну, и вскоре началась служба. Сначала был исполнен гимн, и она стала подражать остальным: вставала, когда вставали они, садилась, когда все садились, молилась, когда все молились, но только Пресвятой Богородице, и выслушала проповедь, которую, запинаясь, прочел преподобный Твит, совершенно потрясенный ее появлением. Потом были еще гимны и песнопения, и блюдо для пожертвований – неловкий момент, пока она пыталась достать несколько монет из кошелька, – потом еще один гимн, благословение паствы, и наконец все кончилось, и раздался слышимый вздох честно заслуженного облегчения.

Викарий направился в ризницу, предшествуемый древним прислужником, и прихожане поднялись со скамей. Большинство из них начало, шаркая ногами, продвигаться к выходу, предвкушая традиционный воскресный обед, самый лучший обед недели: ростбиф, йоркширский пуддинг, жареный картофель – для тех счастливчиков, которые могли позволить себе хороший кусок мяса из последней партии замороженной на льду австралийской говядины.

Несколько человек остались для заключительной молитвы. В своей Анжелика молила о прощении за то, что пришла в эту церковь, но она была уверена, что Господь поймет ее: это был лишь короткий и совершенно необходимый протест, направленный против отца Лео. Все глаза украдкой разглядывали ее, двигаясь к дверям. Затем и она встала и присоединилась к последним из выходящих, кивая и отвечая «доброе утро» на тихие, вполголоса, приветствия. Викарий стоял снаружи у самой двери, радушно здороваясь с одними, награждая гневным взором других. Когда появилась Анжелика, он приобрел вид одновременно ангельский и растерянный:

– О Боже, мисс Анже… о, мадам, как чудесно видеть вас, добро пожаловать в Святую Троицу, можем мы надеяться видеть вас чаще… если у вас есть вопросы, я мог бы объяснить… О! Нет? Что ж, надеюсь, вам понравилось… э, пожалуйста, пожалуйста, приходите еще, так чудесно вас видеть, мы все очень рады вам…

– Благодарю вас, преподобный отец, – ответила она, коротко присела перед ним, торопливо прошла по дорожке и вышла на променад.

Сэр Уильям поджидал ее, Бэбкотт вместе с ним; оба они, как и все, были закутаны в шарфы от резкого, порывистого ветра.

– Рад вас видеть в добром здравии и на людях, – искренне произнес сэр Уильям, – особенно здесь. Мы весьма гордимся нашей Святой Троицей и очень рады, очень, просто счастливы, что вы здесь. Викарий сегодня был немного не в себе, прошу за него прощения, обычно он хорошо говорит и не слишком упирает на геенну огненную и разверстую пропасть под ногами. Вам понравилось богослужение?

– Это было так необычно, сэр Уильям, – ответила она. – Богослужение на английском, а не на латыни – для меня это невиданное что-то.

– Да, полагаю, что да. Можно нам поговорить с вами?

– Пожалуйста. – Они быстро зашагали по набережной, обмениваясь шутками и поддерживая приятную беседу, пряча главное, что занимало их умы, за светской болтовней: погода ужасная, не правда ли? футбольный матч вчера днем получился потрясающий; позвольте нам сопровождать вас на следующей неделе? читали ли вы последние газеты, не слышали ли, что наша труппа «Актеры Иокогамы» готовит к постановке «Ромео и Джульетту» – миссис Ланкчерч любезно согласилась играть главную роль в дуэте с Ромео в исполнении мистера Гримма.

– Вам доводилось появляться на сцене, играть в спектаклях, мадам?

– Только в детских рождественских постановках в монастыре, – ответила она. – И не слишком успешно… О!

Порыв ветра подхватил шляпу сэра Уильяма и помчал ее кувырком, Бэбкотт едва успел схватиться за свою, Анжелика оказалась не столь расторопна, и ее шляпка полетела вдоль променада вместе с остальными под гром проклятий, завываний, веселых вскриков и смеха. Она присоединилась к общей толчее, пытаясь догнать свою шляпку, но Бэбкотт опередил ее, подхватив шляпку как раз перед тем, как та была готова выкатиться на пляж; шляпу сэра Уильяма поймал Филип Тайрер, который быстро протянул ему беглянку и бросился в погоню за своей собственной.

– Моя лучшая касторовая шляпа, – сокрушенно покачал головой сэр Уильям, стряхивая грязь, которая выглядела подозрительно похожей на навоз. Ее шляпка не пострадала, Анжелика с улыбкой водрузила ее обратно и, крепко придерживая рукой, заколола шляпной булавкой. – Благодарю вас, Джордж, я уже решила, что она отправилась купаться.

– Я тоже. Вы позвольте нам занимать вас за обедом?

– Очень вам признательна, но нет, сегодня я останусь дома.

Скоро они оказались у парадного входа фактории Струанов. Оба мужчины поцеловали ей руку, и она исчезла за дверью.

– Очаровательная леди, одновременно добропорядочная и веселая, – заметил сэр Уильям.

– Да. – Бэбкотт, нахмурившись, смотрел в море.

Сэр Уильям проследил за его сосредоточенным взглядом. Он не заметил в заливе ничего тревожного. – Что случилось?

– Ее месячные начались.

– Боже Всемогущий, вы осмотрели ее? Или это был Хоуг? Почему, дьявол меня забери, вы мне ничего не сказали?

– Мы ее не осматривали. Я просто знаю, вот и все.

– А? Откуда же вы зна… – Он замолчал: мимо проходили Мак-Струан и Дмитрий. – Доброе утро, доброе утро, – нетерпеливо пробормотал он, потом взял Бэбкотта под руку и повел по улице к миссии. – Откуда вам это известно? А?

– Ради всего святого, ведь я же врач. Я видел ее вчера, а сегодня, когда она оказалась без вуали, я сразу догадался. Ее лицо чуть-чуть припухло, и когда она догоняла свою шляпку, я заметил, что ей неудобно бежать.

– Черт меня подери, если я заметил что-нибудь подобное! Боже Всемогущий! Вы уверены?

– Нет, но готов поставить на это сто гиней против фартинга.

Сэр Уильям задумался.

– А Хоуг тоже сможет определить это, просто взглянув на нее?

– Не могу сказать.

– В таком случае ничего ему не говорите.

– А почему, собственно, нет?

– Пусть это останется между нами, так лучше всего, – доброжелательно произнес сэр Уильям. – Давайте предоставим Анжелике разыгрывать свою партию, как она этого хочет. Это ее игра, ее и Тесс Струан, не наша. Уже не наша.

Четыре Блюстителя закона бакуфу, включая сержанта, тяжело прошагали через ворота Ёсивары. Внешне они ничем не отличались от любого другого самурайского патруля, но эти люди были крепче, злее и внимательнее. Едва минул полдень. Несмотря на погоду по улице, согласно традиции, не спеша прогуливались в обе стороны куртизанки, сопровождаемые прислужницами. Они демонстрировали утонченность своих нарядов и макияжа друг другу и группкам гайдзинов, которые пили и глазели во все стороны, сидя в маленьких кафе и в чайных домиках; когда ветер поднимал несколько ярких зонтиков на воздух, девушки разражались веселым смехом.

Время от времени один из блюстителей подходил к привратнику гостиницы, или посетителю чайного домика, или прислужнице в ресторане. Тут же этот человек кланялся, заискивающе улыбался и бормотал:

– Нет, господин, предателя Хирагу здесь не видели, о нет, господин, благодарю вас, господин, да, господин, незамедлительно, господин, нет, я его не знаю, господин.

Почти всем им было известно, где он прячется, но они хранили молчание, ненавидя блюстителей и хорошо зная вдобавок, что никакое вознаграждение не могло спасти от мести сиси, или презрения всего Плывущего Мира, после такого предательства. В их мире тайны были ценнейшей пряностью и самой ходовой валютой, добавляя остроты каждому новому дню.

Патруль не спеша и, казалось, без определенной цели продвигался вперед. Затем сержант сменил направление, свернул в переулок дома Трех Карпов и забарабанил в дверь ограды.

Хирага оказался в ловушке. Всякий раз, когда поблизости появлялся патруль, его заблаговременно предупреждали, чтобы он успел скрыться в своем подземном убежище в тоннеле, куда он перетащил грубую кровать, свечи, спички, еду, свои мечи, револьвер и взрывчатку Кацуматы. Сегодня, получив предупреждение, Хирага обнаружил, что тот сад обыскивают другие самураи и у него нет никакой возможности добраться до колодца.

В панике он бросился туда, где располагалась кухня, и едва успел напялить на себя спрятанные там лохмотья, которые передал ему Кацумата, как в нескольких метрах от него сержант, скрытый оградой, вошел в дверь, грубо оттолкнув кланяющегося привратника, сбросил сандалии и вступил на веранду главного дома.

Не подозревая, что Хирага наверху и так близко, Райко вышла приветствовать сержанта, села на колени и поклонилась с самым любезным видом, чувствуя трепет внутри, потому что это был уже третий день обысков – слишком много для спокойной жизни.

– Добрый день, господин, прошу прощения, дамы отдыхают и не готовы принимать клиентов.

– Я хочу провести обыск.

– С удовольствием, пожалуйста, следуйте за мной.

– Идите на кухню.

– На кухню? Пожалуйста, прошу сюда. – Она с приятной улыбкой показала дорогу. Когда она увидела Хирагу, уткнувшегося лбом в грязь вместе с дюжиной поваров и слуг, у нее едва не подогнулись колени.

Хирага был в грязи, голову его покрывали клочья спутавшихся волос – парик, который Кацумата носил в Ходогайе – он был голый, не считая перепачканной набедренной повязки и рваной, изношенной рубашки.

– Подвяжи себе под ступню камешек, Хирага, – посоветовал ему Кацумата. – Твоя походка может выдать тебя так же, как и твое лицо, вымажь лицо и подмышки грязью, а еще лучше навозом, притворись мойщиком посуды, но не играй его роль, будь им. Тем временем изготовь запалы – покажи Такеде, как это делается – и будь готов, потому что, когда я вернусь…

Сержант с жестким, будто выдубленным лицом стоял, уперев руки в бока, и смотрел вокруг. Внимательно и терпеливо. Каждый угол, шкаф и кладовка подверглись тщательному осмотру. Ряды редких пряностей, сортов чая, бочонки саке, бутылки с крепким напитком гайдзинов, мешки чистейшего риса. Он грубо фыркнул, чтобы скрыть зависть.

– Ты! Главный повар! – Смертельно перепуганный человек с круглым брюшком поднял голову. – Встань вот здесь! Построиться в ряд, всем до единого. – Они бросились выполнять приказ, спотыкаясь и налетая друг на друга; Хирага, сильно хромая, грязный, голый, не считая набедренной повязки и драной рубахи, протолкался и занял свое место среди прочих. Бормоча под нос проклятия, самурай двинулся вдоль ряда, подолгу всматриваясь в каждого человека. Когда он дошел до Хираги, его нос сморщился от отвратительной вони, потом он перешел к следующему, от того – к следующему и дал выход долго сдерживаемому гневу, заорав на последнего в шеренге, который мешком повалился на пол, задыхаясь от страха. Затем сержант вернулся назад и встал напротив Хираги, твердо уперев ноги в пол.

– Ты! – проревел он. – Ты!

Райко вскрикнула и едва не лишилась чувств, все затаили дыхание, Хирага упал лицом в пол, униженно скуля и подвывая, и упираясь пятками в стену, чтобы броситься и схватить сержанта за ноги. Но тот вдруг разразился:

– Ты – позор для кухни, а вы, – он круто повернулся к Райко, которая от ужаса вжалась спиной в стену; Хираге между тем удалось вовремя остановить свой отчаянный бросок. – Вам должно быть стыдно, что такое все перепачкавшееся в дерьме отродье, как он, допущено в кухню для богатых людей. – Твердым, как железо, большим пальцем ноги он пнул пачкуна в основание шеи, и Хирага взвыл от настоящей боли; парик едва не слетел с его головы, он в панике схватился за него, накрыв голову руками. – Избавьтесь от него. Если этот мешок со вшами будет здесь или в Ёсиваре после захода солнца, я закрою ваш дом за грязь! Побрейте ему голову! – Еще один пинок, и он вышел наружу.

Никто не шевельнулся, пока не был подан сигнал, что все спокойно. Но и после этого все двигались с опаской. Вбежали прислужницы с нюхательными солями для Райко, которая, с трудом переставляя ноги, удалилась, поддерживаемая под руки с обеих сторон. Слуги при кухне тем временем помогли Хираге подняться на ноги. Ему было очень больно, но он не подавал виду. Он тут же разделся, прошел туда где жили слуги, и вымылся. Он долго и нещадно тер себя, изнемогая от омерзения – ему только-только хватило времени, чтобы опустить руки в ближайшее ведро с испражнениями, вымазаться и бежать поближе к огню, чтобы обсохнуть.

Когда он был частично удовлетворен, он, не одеваясь, прошел в свой домик, чтобы вымыться еще раз, теперь уже в горячей воде, уверенный, что никогда в жизни не будет снова чувствовать себя чистым. Райко перехватила его на веранде, еще не вполне оправившись от пережитого.

– Прошу прощения, Хирага-сама, нас не успели предупредить, но самураи в том саду… горячая вода и банная прислужница ждут вас внутри, однако теперь, прошу прощения, возможно, вам стоит уйти. Слишком опасно…

– Я дождусь Кацумату, потом я уйду. Он хорошо заплатил вам.

– Да, но блю…

– Бака! Это ваша вина, что нас не предупредили вовремя. Если произойдет еще одна такая ошибка, ваша голова покатится в корзину!

Сердито хмурясь, он вошел в баню, где прислужница рухнула на колени и поклонилась так быстро, что ударилась головой об пол. – Бака! – прорычал он, все еще не придя в себя после полного испуга и не избавившись от мерзкого привкуса страха во рту. Он сел на крошечный табурет, подставив прислужнице спину. – Шевелись!

Бака, в ярости подумал он. Все бака, Райко бака, но не Кацумата – он не бака, он снова оказался прав: без этого дерьма я был бы мертв или, еще хуже, схвачен живым.

Эдо

Вечерние сумерки были хлопотным временем для обитателей Ёсивары Эдо, самой большой и лучшей во всем Ниппоне – лабиринте крошечных улочек и красивых мест на краю города, занимающим почти двести акров, где Кацумата и другие сиси, или ронины, могли надежно спрятаться – если их принимали.

Кацумату принимали с особым почтением. Деньги не были для него проблемой. Он заплатил обслуживавшей его девушке за съеденные суп и лапшу и не спеша направился к дому Глицинии, все в той же личине бонзы, хотя теперь он приклеил усы и был одет несколько иначе: подкладки на плечах делали их шире, одеяние было богаче.

Повсюду зажигались разноцветные фонари, подметальщики в последний раз проходились по тропинкам и садам, заканчивались новые композиции из свежих цветов. В чайных домиках и гостиницах, знаменитых и не очень, гейши, куртизанки и мамы-сан мылись и одевались, оживленно беседуя и готовясь к веселью сегодняшней ночи. В кухнях кипела работа, мужчины рубили и нарезали кубиками мясо, готовили соусы, сладости, украшения и котлы самого отборного риса, потрошили рыбу и втирали в нее маринады.

Много дружелюбного смеха. Там и тут – горе, кто-то плачет, думая о назначенных клиентах или незнакомцах, которых должно встречать и принимать с улыбками и смехом, и ублажать – их, а не молодых возлюбленных, по которым тоскуют многие сердца, и только одна мечта остается, чтобы их оставили в покое и позволили уснуть. Как всегда, мамы-сан и старшие, более опытные куртизанки успокаивали юных девушек, повторяя ту же истину, которую Мэйкин сейчас втолковывала Тёко, ученице Койко, заливавшейся слезами перед своей первой ночью в качестве куртизанки:

– Вытри слезы, Лунный Лучик, прими без раздумий печальное непостоянство жизни, прими то, что лежит впереди, смейся со своими сестрами, наслаждайся вином, и пением, и красивыми нарядами, смотри на луну или на цветок и плыви по реке жизни, как полая тыква плывет по течению. Ну а теперь беги к себе.

Я не принимаю того, что Кацумата имел достаточно оснований, чтобы предать мою Койко, думала Мэйкин с болью в сердце. Не было никакой нужды компрометировать мою драгоценную присутствием этой женщины-сиси, какой бы храброй она ни была! Этому нет оправдания. Хуже того, он был бака, что погубил такой дивный источник влияния и секретной информации от собственной тени Ёси, глупо, глупо, глупо! Однако сделанного не воротишь. С этим покончено. Прими свой собственный совет, Мэйкин: плыви по течению, в конце концов, какое все это имеет значение?

Я понимаю то, что это имеет значение. Койко была важна для всех нас, и не в последнюю очередь для Ёси, который теперь беспощадно преследует всех сиси.

Мама-сан снова уселась перед зеркалом. Ее отражение уставилось на нее. Макияж, более густой, чем обычно, больше не скрывал теней под глазами и опускавшихся книзу морщин, прочерченных тревогой.

Я принимаю также и то, что я ужасно постарела с того момента, когда сёя прервал нас – Райко и меня – с одиннадцатого дня Двенадцатого месяца, последнего месяца, последнего дня моей жизни. Всего лишь тридцать три дня прошло, а я выгляжу как старая карга, которой уже давно перевалило за обычные для нашей жизни пятьдесят лет. Тридцать три дня слез, целое озеро слез, когда я была уверена, что слезы мне не грозят, что давным-давно я выплакала их все, по любовникам, которых едва помню, по тому единственному, кого я до сих пор могу почувствовать, ощутить его запах, вкус на губах, по кому до сих пор томлюсь – мой нищий юный самурай, который покинул меня так внезапно, не оставив письма, не сказав ни слова на прощанье, покинул ради другого дома увеселений и другой женщины, забрав с собой немного денег, которые я скопила, и осколки моего разбитого сердца, которые он выбросил в придорожную канаву. А потом были еще слезы по моему маленькому сыну, погибшему в огне в доме своих приемных родителей; его отец, старый и богатый торговец, бросил меня, как и его предшественник, мое самоубийство не увенчалось успехом.

Слишком много плывущих лет. Тридцать три года скольжения по водной глади, по одному на каждый из этих наполненных тревогой дней. Сегодня мне сорок три года, ровно сорок три года назад я родилась на свет. Что мне делать теперь? Скоро князь Ёси потребует расплаты. Карма.

Я принимаю, что обучила Койко, предложила ее, поручилась за нее. Что еще я могу предложить в искупление? Что могу сделать?

Отражение не ответило ей.

Стук в дверь.

– Госпожа, пришел Кацумата-сама, мы не ждали его так рано.

Она ощутила сосущую пустоту в желудке.

– Я выйду к нему через мгновение.

Чтобы успокоиться, Мэйкин выпила немного бренди гайдзинов, которое дала ей Райко. Почувствовав облегчение, она вышла и прошла по изысканно убранному коридору в комнату для гостей – дерево, татами, сёдзи были самые дорогие и лучшего качества. При отменном вкусе. Купленные и оплаченные с такими усилиями, сердечной болью и упрашиваниями. Однако благодаря Койко, ее дом приносил огромную прибыль и был источником радости и удовольствия для ее банкиров. Сегодня она встречалась с ними.

– Мы заметили, прошу прощения, что ваш доход стал значительно ниже по сравнению с прошлым месяцем.

– Это все зима виновата, тяжелое время года для всех чайных домов, и столь необычные для этого месяца холода. С началом весны дела пойдут лучше. Мы имеем огромную прибыль за этот год, нет причин для тревоги. – Но она понимала, и знала, что Гъёкояме это тоже известно, что наибольшую часть прибыли ей приносила Койко, что теперь лишь занавесь из тонкого газа отделяет ее от полного краха. Если так решит Ёси.

Зачем же тогда еще больше увеличивать риск, допуская сюда сиси, спрашивала она себя. Особенно Кацумату – он теперь для Ёси самый злейший враг. Какое это имеет значение? Всему хорошему в жизни обязательно сопутствует зло, со злом можно справиться, хорошим – насладиться. Ведь это так захватывающе интересно быть частью сиси, их храбрость и сонно-дзёи, их борьба за освобождение от векового ига, жизни, которые они не задумываясь отдают за императора в своем трагическом и безнадежном поиске высшей истины, все они так молоды и доблестны, и рождены, чтобы потерпеть поражение, как печально. Но даже если бы им было суждено победить, те, кто станут править нами вслед за сёгунатом, освободят ли они нас от векового ига?

Нет. Никогда. Только не нас, не женщин. Мы останемся там, где мы сейчас, навечно привязанные к яну шелковой нитью.

Взгляд ее на мгновение приковала к себе луна, вырвавшаяся из-за багрового облака, окровавленного заходящим солнцем. Несколько секунд она сияла на небе во всей своей чистоте, потом облака вновь поглотили ее, кроваво-красный цвет побурел, затем стал золотистым и обратился в цвет темнеющего пламени – только что она была жива, и вот смерть накрыла ее.

– Прекрасное зрелище, neh?

– Да, Кацумата-сама, такое печальное и такое прекрасное, да. А, чай уже принесли, как жаль, что вы покидаете нас.

– Я вернусь через несколько дней. Вы получили еще какие-нибудь известия от Райко? Что-нибудь еще о гайдзинах, их планах?

Мэйкин налила ему чаю, задержавшись на миг, чтобы полюбоваться непревзойденной формой чашек.

– Похоже, что князь Ёси встретился с предводителем гайдзинов и хочет стать их другом. – Она пересказала ему сведения от Фурансу-сана, шепотом переданные ей посланником Райко несколько дней назад; она утаивала их от него до этого момента. – Кроме того, врач гайдзинов из Канагавы в тот же день тайно осмотрел здесь тайро и дал ему лекарства гайдзинов – я слышала ему стало лучше.

– Бака, – с отвращением произнес Кацумата.

– Да. Этого врача следует остановить. Осведомитель Райко говорит, что он возвращается завтра или через день, чтобы осмотреть тайро еще раз.

– Со ка? – Его интерес удвоился. – Где? В замке?

Она покачала головой.

– Нет. Это самое лучшее известие: за его стенами, во дворце Зукумуры Безмозглого, как и в прошлый раз.

Его лицо скривилось.

– Так много возможностей, Мэйкин, редких возможностей. Совсем как Утани, neh? Такой большой соблазн. Убийство Утани до сих пор гремит по всему Ниппону! Хирага? Его еще не поймали?

– Нет, главный гайдзин отпустил Акимото, и Такэда тоже в безопасности. – Некоторое время она наблюдала за ним, гадая, о чем он думает, потом добавила тихо: – Две последних вещи, которые вам необходимо знать. Князь Ёси присутствовал на встрече врача и тайро, тоже всего с несколькими охранниками. Я слышала, он опять там будет. – Она увидела, как свет, наполнявший комнату, вспыхнул в его глазах, и ощутила внезапный страх, почувствовав его сдерживаемое бешенство.

– Ёси и Андзё вместе, эти псы за стенами замка и вместе? Ииии, Мэйкин, какая редкая удача! – Кацумата весь дрожал от волнения. – Вы можете выяснить, когда точно прибудет врач?

Она подалась вперед, чувствуя, как кружится голова от забрезжившей надежды, и прошептала:

– Я жду еще одного вестника сегодня вечером. Тогда я буду знать. Райко поймет, какой жизненно важной возможностью это могло бы стать для нас, для всех нас, чтобы все мы могли свести сразу много счетов.

По сути, возможности, подобной этой, еще никогда не представлялось, если все действительно произойдет именно так. Он нахмурился.

– Я не могу ждать здесь или вернуться ночью еще раз. Когда была первая встреча, в какое время дня?

– Рано утром.

Морщины на лбу стали глубже, потом разгладились.

– Мэйкин, все сиси будут в долгу перед вами. Если встреча состоится завтра, немедленно передайте мне время, гостиница Голубых Небес, рядом с мостом у Нихонбаси.

Он поклонился, и она поклонилась, оба удовлетворенные – пока что.

Мост у Нихонбаси считался первым этапом на Токайдо, у самой границы Эдо, а гостиница Голубых Небес являлась одной из дюжин других, богатых и бедных, которые были в беспорядке разбросаны по всей округе. Ночь выдалась безлунная и холодная, небо затянула сплошная пелена облаков, до полуночи оставалось все еще несколько часов. «Голубые Небеса» стояли в грязном проулке, гостиница была из тех, что победнее – неприметное, обветшавшее двухэтажное здание с пристройками, кухнями и несколькими небольшими, отдельно стоявшими домиками на одну комнату в саду, обнесенном стенами. На веранде одного из таких домиков сидел Кацумата, погруженный в глубокое раздумье. Его одежды были на стеганой подкладке и защищали его от ночного холода. Он сидел и наслаждался садом – единственное, за чем тщательно ухаживали в этой гостинице.

Яркие цветные фонари среди изысканных насаждений, окружавших маленький ручеек и мостик, успокоительное, дружелюбное журчание воды и мерное, резонирующее постукивание бамбукового стакана на поворотном стержне, который падал и ударялся о камень, наполняясь водой из миниатюрного водопада и опрокидываясь, снова и снова, пока падала вода. Его телохранитель сиси молча остановился на мгновение, сделал знак, что все тихо, и продолжил свой обход гостиницы.

Кацумата был доволен, его планы были отточены до конца: двое сиси присоединятся к нему утром, когда он двинется в Иокогаму – этот охранник и еще один. Жертвуя этими двумя вместе с Хирагой, Такедой и Акимото, он обеспечит сожжение Поселения и гибель военного корабля, а значит, обстрел и полное уничтожение Эдо со всем, к чему это приведет. В последнюю минуту он возьмет на себя поджег церкви, как планировал с самого начала, предоставив Хираге возглавить нападение на корабль, тем самым давая себе возможность безопасно отступить, тогда как у остальных такой возможности не будет.

Его пальцы поигрывали рукояткой длинного меча, лежавшего у него на коленях, наслаждаясь прикосновением к гладкой коже. Он уже воображал себя участником этих нападений, которые выдернут сонно-дзёи из окружающей его ныне трясины апатии и бездействия и, безусловно, поставят его во главе вновь набранных сил сиси – отныне главную роль в движении будут играть он и Сацума.

Далее, Ёси и Андзё, сколь ни велико было искушение, оказывались не столь важны, как Иокогама, поэтому он оставил их другим сиси в Эдо. У него не было достаточного количества людей, чтобы организовать прямое нападение, поэтому он подготовил засаду. Эта засада могла увенчаться успехом, вероятнее же всего, их перебьют, но сама дерзость этого покушения также поднимет престиж движения. Для этого ему нужно было знать точное время возвращения доктора. Если Мэйкин сообщит ему, что встреча произойдет завтра, он поднимет людей, уже размещенных в близлежащей гостинице и готовых к этому заданию, в котором каждого из них ждет смерть. Два человека, пришедшие с ним в гостиницу Голубых Небес, останутся с ним до самой Иокогамы.

Этого будет достаточно, если засада устраивается так близко от замка, говорил он себе, чувствуя, как от возбуждения все слегка плывет у него перед глазами. Это нападение, вместе с Иокогамой, обеспечит сонно-дзёи и вознесет меня в будущем на недосягаемую высоту. Если бы только у него было больше времени на подготовку! Ах, время!

«Время – это мысль, – говорил он своим ученикам на занятиях по Дзэну, раскрывая и сжимая кулак, чтобы подчеркнуть свои слова. – Время существует, но не существует, является постоянным и непостоянным, твердым и растягивающимся, необходимым и совершенно ненужным, его можно держать в руке и изумляться ему, гадая: почему?»

Он торжественно раскрыл ладонь и не мигая посмотрел на нее. Потом весело фыркнул. Какая чепуха! Но, о, как эти юнцы напрягали мозги, отыскивая смысл, которого нет и не было. Особенно Ори и Хирага – мои лучшие ученики, будущие вожди, как я надеялся. Но Ори мертв, а Хирага теперь запятнал себя общением с гайдзинами и стал коварен.

Клоппп-клоппп водяной мельнички действовало на него успокаивающе. И тихое журчание воды. Его существо было наполнено жизненной энергией, планами и идеями, будущее вновь стало желанным, сегодня ночью он не чувствовал усталости, времени много, Мэйкин успеет прислать…

Меж кустов скользнула тень, еще одна, позади домика раздался тихий звук, и он вскочил, с мечом в руке, и побежал к потайной двери, скрытой в кустарнике, но три человека в облачении ниндзя выступили из темноты и встали на его пути с поднятыми мечами. Он тут же повернулся и бросился в другую сторону, но и там оказались ниндзя, весь сад наполнился ими, одни надвигались на него, другие замерли, как камни, ожидая его приближения. В следующий миг он бросился в отчаянную атаку на легкую мишень, четырех человек, подбиравшихся к нему слева. Он убил одного, остальные исчезли так же быстро, как появились. Внезапно острая боль резанула по глазам, ослепив его – в лицо ему бросили едкий порошок. Он взвыл от гнева и муки и вслепую обрушился на врага; ярость от того, что его обманули и заманили в ловушку, наделила его руки невероятной силой, а ноги – крыльями.

Его меч нашел свою жертву, человек вскрикнул, лишившись руки, а Кацумата сжался в пружину и, ничего не видя перед собой, нанес новый удар, метнулся влево, вправо, опять вправо, сделал ложный выпад, пытаясь протереть глаза. Он крутился, рубил мечом, метался в панике из стороны в сторону, раздирая веки ногтями.

На какое-то мгновение его взор очистился. Перед ним лежал открытый путь к свободе и стена. Обезумев, он прыгнул вперед, и тут чудовищный удар в спину бросил его на траву. В отчаянии он развернул свой меч, чтобы упасть на него, но второй удар отбросил клинок в сторону, сломав ему руку. Он пронзительно закричал. Сознание покинуло его.

Крутящаяся тьма в бездонной яме была нескончаемой пыткой, в глухой черноте перед глазами вспыхивали зеленые и красные пятна. Он не слышал ничего, кроме ударов гигантского молота, грудь горела огнем, сердце бешено колотилось, ни рот, ни глаза, ни уши не служили ему. Ледяная вода окатила его, и он судорожно открыл рот. Еще один поток обрушился на его лицо, и еще. Кашляя и задыхаясь, он выкарабкался из темноты. Жгучая боль в сломанной руке – острый обломок кости торчал из кожи – взмыла и ударила в голову, вернув ему зрение. Он обнаружил, что распят на земле и совершенно беспомощен: на каждой кисти и щиколотке стоял ниндзя, но это были не ниндзя. Теперь они сняли маски. Он узнал Абэ, который стоял прямо над ним. Затем он увидел поблизости Ёси, тоже в темном, но одетого иначе, чем те, кто дрался с ним. Двадцать или тридцать воинов окружали их со всех сторон. Безмолвных, как ночь и все вокруг.

– Итак, Кацумата! Кацумата Ворон, Кацумата – главный сиси, вождь сиси и покровитель женщин, – сказал Ёси, и голос его был так мягок. – Какой стыд, что вы живы. Пожалуйста, правду. Койко, она была частью вашего заговора, neh?

Кацумата лихорадочно пытался собраться с мыслями, и когда ответ не последовал немедленно, самурай, стоявший на сломанной руке, резко пнул торчащую кость, и он закричал: железная воля, которой он, как ему всегда представлялось, обладал, оказалась потерянной вместе со свободой.

– Пожалуйста, о, пожалуйста…

– Койко, она была частью вашего заговора?

– Не моего заговора, государь, ее и мамы-сан, ее, государь, – захлебываясь, забормотал сломленный человек, его голова горела огнем, как и рука, боль была невыносимой, – нет… она была… это была она, она и ее мама-сан, не я, господин, я был ни при чем, это все она и Мэйкин, ее мама-сан, не я, это они, не я…

– Сока? А Сумомо, та сиси, которая бежала вместе с вами через поземный ход, ход в Киото, помните? Вы помните Сумомо? Вы запугали Койко и, тайно от нее, приказали Сумомо убить меня, neh?

– Сум… момо, государь? Я не знаю… кто… кто она… я ни при чем… ни при… – Слова перешли в еще один вопль, когда человек, стоявший на его руке, переступил с ноги на ногу.

Ёси вздохнул, его лицо ничего не выражало. Он сделал знак Мэйкин, которая стояла сбоку, так, чтобы Кацумата не мог ее видеть, рядом с Инэдзином.

– Вы слышали своего обвинителя, Мэйкин?

– Да, государь. – Она, пошатываясь, вышла вперед, голос ее звучал тихо и дрожал. – Прошу прощения, он лжет. Мы никогда не участвовали в заговоре против вас, никогда, он лжет. Нас не в чем упрекнуть. – Она опустила глаза на Кацумату, ненавидя его, радуясь, что предала его и что ее месть свершилась – его трусость и то, что он был пойман живым, вознаградили ее больше, чем она смела надеяться.

– Лжец! – прошипела она и отшатнулась, когда он начал яростно рваться, тщетно пытаясь дотянуться до нее, пока еще один самурай не ударил его снова и он, потеряв сознание, не откинулся на спину, бессвязно мыча. Никто из окружавших не сочувствовал ему.

В голове у нее стучало, как никогда раньше, рот наполнился горечью.

– Но, государь, прошу прощения, правда также и то, что я знала его, как и мое сокровище, но только как старого клиента, только так. Когда-то давно он был нашим клиентом, и я не знала тогда, кем он был и чем эта… – она заколебалась, подбирая слово, которое вместило бы всю ее ненависть, – … эта мразь занималась в действительности.

– Я верю вам, Мэйкин. Хорошо, наконец-то я знаю правду. Хорошо. И поскольку лжет он, вы можете владеть им, как я обещал.

– Благодарю вас, господин.

– Выполняй все ее приказания, – сказал он Абэ, – потом выведи ее наружу.

Он удалился. Все самураи ушли с ним, окружая его, прикрывая, как щитом. Остался только Абэ и с ним те четверо, что удерживали на земле распятого, который со стоном приходил в себя. Она ждала, смакуя этот миг, за себя, за Койко, за весь Плывущий Мир, где месть так редка, так безнадежно редка.

– Пожалуйста, разденьте его, – сказала она вполне спокойно. Они подчинились. Она опустилась на колени и показала Кацумате нож. Нож был маленьким, но достаточным для ее целей. – Предатель, тебе не совокупляться в аду, если ад существует.

Когда по прошествии долгого времени пронзительные вопли перешли в бессознательный хрип, она обошлась с ним как со свиньей.

– Потому что свинья ты и есть, – пробормотала она, вытерла насухо нож и заткнула его за свой оби; руки и рукава ее все еще оставались в крови.

– Я заберу это, пожалуйста, – сказал Абэ, борясь с тошнотой, которую вызвала ее месть. Она молча протянула ему нож и последовала за ним во двор в окружении воинов. Ёси ждал ее. Она опустилась на колени прямо в грязь.

– Благодарю вас, господин. Полагаю, он пожалел, что предал вас, предал нас, прежде чем уйти. Благодарю вас.

– А вы, Мэйкин?

– Я никогда не предавала вас, я сказала правду, я сказала вам все, что знала, и отдала сегодня предателя в ваши руки.

– И что же?

Она без страха посмотрела ему в лицо. Не многие глаза были столь же неумолимы, как у него, но она отбросила это, предпочитая видеть в нем мужчину, одного из тысяч клиентов или чиновников, которых она за свою жизнь подчинила своей воле, добиваясь от них денег или услуг, для себя или для своего дома.

– Пора отправляться в дальний путь, государь. – Она опустила руку в рукав и достала оттуда маленькую склянку. – Я могу сделать это здесь, если вы пожелаете, мое посмертное стихотворение написано, Гъёкояма владеют домом Глицинии. Но я из Плывущего Мира, – с гордостью произнесла она. – Мне не к лицу покидать этот мир оскверненной, когда мои руки и одежда запачканы нечистой кровью. Я бы хотела уйти чистой. Я бы хотела вернуться в свой дом. Последнее желание, государь: горячая баня и чистые одежды. Пожалуйста?

56

Йокогама

Вторник, 13 января

Ранним утром Анжелика вместе с другими всадниками выехала верхом, чтобы прогулять свою лошадь на ипподроме Иокогамы. Она в одиночестве скакала по кругу легким галопом, намеренно отделившись от остальных и едва их замечая. Народу на ипподроме было много, и все внимательно следили за ней. Большие деньги скакали вместе с ней в седле в это утро. У нее была задержка. По крайней мере, на один день.

– Эдвард, у нее то самое, не так ли? – спросил Паллидар, подъезжая к Горнту на противоположной стороне поля. – Э… задержка?

– Да, сэр, если все посчитать, так оно и получается. – Горнт посмотрел на нее и задумался, как ему быть. Она сидела на черной лошади, которую ей подарил Малкольм, и была в черной амазонке, очень облегающей, черных сапожках и шляпе с вуалью, закрывавшей лицо до половины. – У нее прекрасный портной, я раньше не видел на ней этого наряда.

– Да, и седло у нее отличное, – сухо заметил Паллидар.

Оба рассмеялись.

– Но в седле она держится волшебно, никаких сомнений на этот счет, хороша, как любая красотка из Южных Штатов.

– Нет, серьезно, что вы думаете? Я хочу сказать, ходят самые разные слухи про сроки, не многие из нас имели в прошлом… э… ну, не многие из нас знают о «женском проклятии», периодах и всем таком прочем. Вы поставили деньги на это?

Столько, что ты и не поверишь, подумал Горнт.

– Вчера я напрямик спросил об этом у Хоуга.

– Господь милостивый, прямо так и спросили? Вот уж на что у меня никогда не хватило бы духу, старина. – Паллидар наклонился ближе к нему, он сидел на драгунском мерине серой масти, который был на ладонь выше лошади Горнта. – Что он сказал?

– Он говорит, что знает не больше нашего. Вы знаете, чт[о] он за человек, поэтому я ему верю. – Горнт скрыл свое нетерпение: ему не хватало ее общества. Они договорились притворяться, что избегают друг друга, до тех пор, пока она не будет уверена, что не носит ребенка, ничего не могло начаться между ними до того времени – или до истечения второго месяца. – Одиннадцатое или двенадцатое правильные числа, хотя он и подчеркнул, что все может задержаться, но не намного дольше, прежде чем у нее… начнется. Если не начнется, значит, она в положении.

– Господи! Есть над чем задуматься, ну? Тяжело ей придется, если она в положении, бедняжка, больше, чем просто тяжело, как подумаешь о Тесс в Гонконге и всех проблемах. И еще тяжелее, если ребенка не будет, если верить слухам, даже не знаю, что хуже. – С утеса над ипподромом, где располагался армейский палаточный лагерь на тысячу солдат, донесся звук горна. – Черт подери, – вполголоса выругался Паллидар.

– Что такое?

– Играют «Всем вернуться в лагерь». Генерал, вероятно, встал утром с тяжкого похмелья и теперь желает наорать на всех и каждого.

– Вы едете завтра с сэром Уильямом?

– Конференция Канагава-Ёси? Думаю, что да. Обычно именно мне приходится отдуваться за всех. Ну, мне пора. Ужин в офицерском клубе?

– Спасибо, с удовольствием. – Горнт посмотрел, как Паллидар безукоризненным пируэтом развернул лошадь и поскакал галопом, присоединившись к другим армейским офицерам, покидавшим ипподром. У края ипподрома он заметил Хоуга, который подъезжал со стороны Поселения, чтобы занять место на круге. Доктор был хорошим наездником и держался в седле с легкостью, неожиданной для такого грузного человека. Решив перехватить его по дороге, Горнт тронул каблуками свою лошадь – каурого жеребца, лучшего в конюшне Броков, пустив его рысью, потом передумал. Он уже достаточно накатался верхом сегодня утром. Они и так скоро все услышат, Хоуг ни за что не сможет удержать новость при себе, как только будет знать что-то наверняка.

Прежде чем покинуть скаковой круг, он помахал Анжелике и крикнул:

– Доброе утро, мэм, ваш вид радует сердце этим студеным утром.

Она подняла глаза, вырванная из мира своих мыслей.

– О! Благодарю вас, мистер Горнт.

Он увидел на ее лице меланхоличное выражение, но Анжелика улыбнулась ему. Успокоенный, он затрусил дальше, не переживая ни о чем: не нужно торопить события. Сначала я должен знать: да или нет? Меня устраивает любой ответ.

Анжелика была довольна, что увиделась с ним, ей нравилось его открытое обожание, элегантность и мужественность. Томительное ожидание, одиночество, строгое соблюдение траура, запертые в груди секреты – напряжение этих дней начинало сказываться; верховая прогулка ранним утром, редкие выходы на набережную, беседы с Варгашем о шелке и шелкопрядах, во время которых она пыталась разогреть в себе энтузиазм, были единственными послаблениями, единственной роскошью, которую она себе позволяла. В этот момент она увидела Хоуга.

Хоуг! Если она продолжит и дальше скакать тем же легким галопом, она поравняется с ним. Перейдя на рысь, она сможет избежать встречи; еще легче было бы просто повернуть и отправиться домой.

– Доброе утро, Monsieur le docteur,[20] как поживаете?

– О, здравствуйте, вы выглядите чудесно.

– Ничего подобного, – ответила она. – Я не в духе. Но все равно спасибо. – Секундное колебание, потом она добавила небрежным тоном: – Женщина никогда не чувствует себя хорошо в это время месяца.

Пораженный, он дернул поводья, и его кобыла вскинулась, заржала и затрясла головой, испугав лошадь Анжелики. Через несколько секунд обе снова были в полном подчинении всадников.

– Извините, – мрачно буркнул он, – я… я ожидал обратного. – Неожиданность известия и ее невозмутимость так встревожили его, что он чуть было не спросил: «Вы уверены?» Должно быть, я старею, подумал он в раздражении на самого себя за то, что не заметил очевидного – очевидного теперь, когда он взглянул на нее во второй раз. – Ну что же, по крайней мере вы знаете.

– Я ужасно разочарована, из-за Малкольма, но, знаете, это как будто перестало… перестало мучить меня, я больше не чувствую себя нанизанной на вертел. Конечно, я выплакала все глаза, но теперь… – Ее бесхитростная откровенность вызвали в нем желание протянуть руку и успокоить ее.

– Принимая во внимание все остальное, это понятно, Анжелика. Так лучше. Я уже говорил вам, покуда вы способны плакать, никакие горести не причинят вам вреда. Могу я спросить, когда это началось?

На утесе опять заиграл горн.

– Да что же там такое? Я видела, как Сеттри и другие офицеры понеслись туда сломя голову.

– Горн просто вызывает офицеров назад, вещь вполне обычная, можете не беспокоиться. – Хоуг оглянулся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. – Спасибо, что сказали мне, – он нервно засмеялся, – пусть и несколько неожиданно. Мы можем поговорить, пока длится ваша прогулка?

– Разумеется, – ответила Анжелика, очень хорошо представляя себе, почему она все ему рассказала. Эта встреча с Горнтом сегодня и удачное появление доктора. И еще потому, что она хотела наконец-то начать сражение. – Это началось в воскресенье.

– Я не знаю, что сказать: повезло вам или нет.

– Ни то и ни другое, – ответила она. – Это была воля Божья, и я принимаю ее. Мне очень жаль Малкольма, не себя. Для меня это воля Божья. Что вы теперь предпримите, сообщите ей?

– Да, но сначала я передам вам письмо.

Теперь настала ее очередь изумленно посмотреть на него.

– Все это время вы хранили у себя письмо и не отдавали его мне?

– Она попросила меня вручить его вам, если окажется, что вы не ждете ребенка от Малкольма.

– О. – Она задумалась над этим, чувствуя легкую дурноту. – А если бы я ждала его ребенка, что тогда?

– Ну, это теперь вопрос гипотетический, не так ли? – мягко произнес он, встревоженный ее внезапной бледностью. Эта юная леди еще не выбралась из глухой чащи, ей еще далеко до края леса.

– Я хочу знать.

– Меня попросили передать вам это письмо, если ваши месячные начнутся, Анжелика. Вы хотите вернуться прямо сейчас? Я принесу его вам в комнату.

– Благодарю вас, но я… я подожду, пока вы его заберете, подожду у фактории Струана. – Она пришпорила лошадь и закончила этот круг, не замечая остальных всадников, – все они, не отрывая взгляда, смотрели на нее. Подчинившись внезапному капризу, она свернула на тропинку и пустила лошадь галопом, чтобы голова очистилась от страха. Она пустила в ход шпоры, колени, руки, и вскоре ее лошадь уже стлалась над землей, несясь во весь опор.

Впереди поднимались два церковных шпиля и внешняя ограда, к которой снаружи приткнулась Ёсивара, окруженная своей собственной стеной, мост между ними и караульное помещение. На какой-то миг разум перенес ее в прошлое, и ей показалось, что она в панике несется к ним бешеным галопом, оставив позади залитую кровью Токайдо, шляпка слетела с ее головы, одежда порвана, горло сжимает смертельный страх. Она натянула поводья, и виденье растаяло – каким древним оно показалось ей. С ней остался страх другого рода. Она бросила свой жребий.

Тесс писала:

Я уверена, вы согласитесь, нам нет нужды обмениваться любезностями, которые лишены меж нами всякого смысла.

Я рада, что вы не носите ребенка моего сына. Это все упрощяет в будущем и избавляет нас от лишних неприятностей. Я не принимаю и не признаю вашего «брака» или того, что вы имеете юридические права на какие бы то ни было притязания – напротив.

К тому моменту, когда вы прочтете это письмо, «Благородный Дом» начнет новую эру, либо окажется на грани банкротства. В первом случае это произойдет отчасти потому, что вы послали ко мне того человека.

Поэтому, в качестве награды первому, кто нашел клад, я помещу капитал в Английский банк, на доверенности, необходимый для обеспечения вас доходом в две тысячи гиней в год – если, в свою очередь, вы предоставите мне в течение тридцати дней от сего числа (когда было установлено, что ваши месячные начались) письменное согласие со следующими условиями:

Первое, вы отступитесь и откажетесь раз и навсегда от всех и всяческих притязаний, которые могут возникнуть в воображении вашем и ваших представителей, на несуществующее наследство моего сына – вы понимаете, что как младший член семьи и не будучи официально признан тайпэном, он не мог оставить никакого наследства.

Второе, вы согласитесь отказаться от всяких притязаний и согласитесь никогда впредь не пользоваться титулом «Миссис Малкольм Струан» в какой бы то ни было форме. (Для сохранения лица вашего я предлагаю вам «с сожалением» принять такое решение, поскольку, будучи католичкой, вы принимаете тот факт, что не были обвенчаны по закону вашей веры и вашей Церкви; говоря это, я отнюдь не считаю церемонию действительной по любой иной причине.)

Третье, вы больше никогда не появитесь в Гонконге иначе чем проездом, не будете искать встречи со мной, писать мне или иметь какие бы то ни было контакты со мной или моими потомками в будущем.

Четвертое, ваше письменное согласие, официально заверенное сэром Уильямом Айлсбери, посланником Ее Величества в Японии, будет доставлено мне сюда, в Гонконг, доктором Хоугом в качестве гарантии не позже 12 февраля, немногим больше чем примерно тридцать дней от сего дня (того числа, когда было установлено, что ваши месячные начались).

Последнее, если вы повторно выйдете замуж в течение года, капитал будет увеличен таким образом, чтобы ваше ежегодное содержание составило три тысячи гиней в течение первых десяти лет. По вашей смерти капитал отходит мне или моим наследникам.

В течение трех недель после прочтения сего, пожалуйста, освободите занимаемые вами помещения в здании компании. С сегодняшним письмом я дала мистера Альберту Мак-Струану соответствующие указания, кроме того, с сегодняшнего дня ваш кредит в компании Струана закрывается и любые расписки, выданные или якобы выданные моим сыном и удостоверенные только его печатью, не принимаются к оплате – за исключением тех, на которых стоит его личная подпись и дата, каковые расписки сохраняют свою полную силу.

Если в течение трех недель ваше письменное согласие будет подписано и готово для передачи доктору Хоугу, мистер Мак-Струан уполномочен немедленно предоставить вам кредит в пятьсот гиней в счет вашего гарантированного содержания, которое будет оформлено в течение тридцати дней; годовая сумма будет выплачиваться равными частями каждые три месяца.

В случае если вы отклоните изложенные выше условия (даю вам мое честное слово, что они окончательны и не подлежат обсуждению) или я не увижу доктора Хоуга до специально оговоренной здесь даты, 12 февраля, на следующий день, 13 февраля, мои адвокаты подают на вас в суд по полному списку обвинений, которые я и они считаем оправданными; первым из них будет то, что вы с заранее обдуманным преступным намерением вызвали смерть моего сына.

Маленький совет: мистер Скай, возможно, станет юлить, изворачиваться и вопить, что это давление, что это угрозы в адрес вашей особы. Это не угрозы. Мои юристы утверждают, что это не угрозы, что это щедрый, законный способ устранить утомительную проблему, которую мой сын, по одному ему известным неразумным причинам, создал для нас.

Пожалуйста, попросите доктора Хоуга вернуться как можно скорее с вашим письменным согласием или отказом. Тесс Струан, 28 декабря, в год Господа Нашего 1862, в Гонконге.

Горнт поднял глаза от письма.

– Не соглашайтесь.

– Именно это мне сказал и мистер Скай. – Ярость Анжелики тут же улеглась немного. Она села в свое высокое кресло, напряженная и с твердым выражением лица, Горнт сидел напротив нее, они находились в ее будуаре. – Я рада, что вы согласны. Я отплачу этой… этой женщине той же монетой, сегодня же днем!

– Нет, это было бы ошибкой. Я говорю, не начинайте с ней драку, хуже этого вы ничего не можете придумать. Договоритесь с ней.

Цвет лица опять приобрел пепельный оттенок, это было больше, чем гнев.

– Вы говорите, чтобы я приняла эти… эту мерзость?

– Я говорю только то, что со временем вы можете пойти на компромисс, – сказал он; разум его работал логично и четко, хотя грудь и горло словно сдавила невидимая рука. – Я уверен, что смогу добиться для вас лучших условий.

– Условий? Значит, вы действительно предлагаете мне в принципе принять это? Принять это? Я думала, вы боец и мой друг, но вы допустите, чтобы она протащила меня лицом по грязи и это сошло ей с рук?

– Я знаю, она сказала, что все это не подлежит обсуждению, я этому не верю, я могу добиться большего. Ее исходное предложение, две или три тысячи, уже позволяет вам жить безбедно. Пять тысяч – и вы стали бы богаты.

– Это не перевешивает ее гнусных манер, ее злобных угроз, постоянной ненависти и враждебности! Я вышла замуж по закону. По закону! – Анжелика топнула ногой. – Не быть миссис Струан? Не появляться в Гонконге… чтобы со мной так обращались, да как она смеет? Словно я… словно я преступница!

– Я согласен. От вашего имени я возобновлю переговоры.

– Господи. Я хочу унизить ее, растоптать.

– Я тоже, но время еще не пришло.

– Что?

– Великий Дирк Струан действительно плохо обошелся с семьей моей матери, Тилламанами, не так подло, как Морган, но достаточно плохо. – Его улыбка была жестокой. – Если я смогу раздавить Броков, почему не сделать того же со Струанами? Мне все равно. Месть – это блюдо, которое мы сможем съесть вместе и в свое удовольствие, кусочек за кусочком.

– Мы сможем? – Неожиданное тепло разлилось по ее лону, он выглядел таким уверенным в себе, красивым и сильным. – Как?

– Прежде всего, что сказал Скай?

– Он немедленно предложил бороться и показал мне бумаги, которые подготовил для представления в Гонконге, Лондоне и Париже, а…

– В Париже? Почему в Париже?

Она объяснила ему про «воспитанницу государства».

– Он говорит, в Париже, имея статус воспитанницы Франции, мы выиграем дело, брак будет объявлен действительным в соответствии с французскими законами, и тогда я буду ставить условия по своей прихоти, а не по ее.

– Он упоминал о гонорарах, Анжелика?

Она вспыхнула.

– Это не имеет никакого отношения к его советам.

– Чушь, – грубо возразил он. – Наш единственный залог безопасности заключается в том, чтобы смотреть правде в глаза и понимать, кто какую игру ведет. Этот маленький ублюдок, извините, но я знаю, что говорю, он, кстати, в самом деле незаконнорожденный, я выяснил это в Гонконге, так вот, этот маленький ублюдок думает о своем будущем, не вашем, воображая себя в различных судах защитником этой бедной, но прекрасной вдовы-француженки, склоняя к своему мнению различные суды присяжных и проигрывая для вас все дело.

– Я не понимаю… Почему?

– Малкольм не имеет никакого состояния.

– Но… но мистер Скай говорит, что по французским законам…

– Очнитесь, Анжелика! – Его голос стал еще грубее. Было жизненно важно, чтобы она излечилась от этой глупой, беспомощной злобы.

Едва он сегодня вошел в ее будуар и увидел ее с поджатыми губами, кипящую от негодования и с письмом в дрожащей руке, он сразу понял, что это и есть то самое письмо, о котором ему рассказывал Хоуг, и, следовательно, никакого ребенка нет и теперь можно было полным ходом приступать к плану А. Его радости не было предела.

Притворившись, что ничего не знает, он начал с бодрого приветствия, но она оборвала его на полуслове, сунула ему в руки письмо, еще более прелестная в гневе. Страсть к лицу нам обоим, удовлетворенно подумал он. Но сейчас эту ненависть необходимо было направить в нужное русло и придать ей отточенную осмысленность, как у него.

– Скай – болтун! Проснитесь же!

– Я не сплю, он не болтун, и я ни минуты не сомне…

– Прекратите! Где ваше здравомыслие, черт побери! Ведь это вы рискуете, не он! – На мгновение он задумался о том, чт[о] написала Тесс в том другом, втором письме, содержания которого теперь никто никогда не узнает, – Хоуг сказал, что одним из условий его договоренности с Тесс было то, что, перед тем как вручить это письмо, он сожжет второе, не вскрывая его. Действительно ли Хоуг поступил именно так, или прочел его, прежде чем уничтожить, хотя он дал священную клятву исполнить ее желания в точности? Хотел бы я знать, что в этом письме, хотя, с другой стороны, это всего лишь глазурь на торте.

– Анжелика, дорогая Анжелика… – Он швырнул письмо на стол так, словно оно было запачкано грязью, хотя считал, что оно просто замечательное, встал со своего кресла, сел рядом с ней и взял ее руку в свои ладони. – Париж, французское законодательство и все остальное – это нужно только Скаю, не вам. Даже если бы он выиграл процесс, я готов поставить десять тысяч к одному, что решение их суда не возымело бы никакого эффекта на Тесс Струн и Гонконг… Послушайте меня, – произнес он, повышая голос, когда она открыла рот, чтобы возразить ему. – Времени у нас немного, и вы должны мыслить здраво. Пока вы будете занимать деньги, клянчить их или продавать себя, чтобы оплатить его расходы, не говоря уже о гонорарах, которые ему нужны, вы потеряете этот единственный шанс. У него за душой всего несколько долларов. Как он собирается добраться до Гонконга, не говоря уже о Париже или Лондоне? Все это пустые мечты. – Надувшись, она сердито отняла у него руку. Он рассмеялся. – Вы как избалованный ребенок, и я люблю вас за это.

– Вы… – Она замолчала. – Вы серьезно?

– Люблю вас или считаю избалованным ребенком?

– И то и другое, – сказала она изменившимся голосом.

– И то и другое, – ответил он и опять взял ее руку, широко улыбнувшись, когда она попыталась отнять ее. На этот раз он ее не выпустил. С той же твердостью он нежно притянул ее за руку к себе и крепко поцеловал. Ее сопротивление было мгновенным, вскоре оно ослабло, а потом перешло в наслаждение. Для них обоих. Отпустив ее, он тотчас отпрянул и пригнулся, справедливо предвидя возмездие и избежав ногтей, нацеленных ему в лицо. – Ну-ка тпру-у, – сказал он, словно уговаривая ретивую лошадь, в восторге от того, что не ошибся в ней. – Не балуй, Нелли!

Она рассмеялась, несмотря на свой гнев.

– Вы дьявол.

– Да, но из меня получится прекрасный муж. Мэм.

Ее улыбка угасла. Злость пропала. Она поднялась, подошла к окну и стала смотреть на залив и стоявшие там корабли. Она заметила большое оживление на военных кораблях. Он смотрел на нее и ждал, надеясь, что рассчитал все верно. Когда Анжелика была готова, она сказала:

– Вы говорите, пойти на компромисс, Эдвард? Как?

– Я сяду на следующий, самый быстрый корабль до Гонконга, – ответил он. – Я немедленно увижусь с ней и добьюсь изменений, о которых мы с вами договоримся и которые, по моему мнению, возможны. Я уверен, что смогу увеличить содержание. Пять вместо двух или трех тысяч были бы приемлемы, да?

– Она говорит, что эти омерзительные условия не изменятся.

– Я изменю их, некоторые из них.

– Какие?

– Мы сможем обсудить это сегодня и завтра. Я вполне уверен насчет денег.

– Mon Dieu, деньги – это еще не все, и почему такая спешка? Тут же написано до 12 числа.

– Я должен первым доставить ей это известие, чтобы застать ее врасплох. Это усилит мою позицию, когда я начну торговаться. Для вас, – добавил он.

Она повернулась и посмотрела на него.

– И для себя тоже.

– И для себя, – кивнул он. Эти крутые повороты, выверты и уловки, риск и азарт игры, когда одно неуместное слово могло безвозвратно лишить тебя всего, завораживали и привлекли его сильнее, чем любая партия в покер, в которой ему доводилось участвовать, и ставки никогда не были так высоки. Она. Она и его будущее были неразделимы. И у нее на руках почти все тузы, говорил он себе, хотя она этого не знает: ее немедленное согласие на требования Тесс, по его наущению, еще больше склонит Тесс к тому, чтобы стать его союзницей, а это жизненно важно для его будущего; ее пять тысяч гиней помогут сцементировать компанию «Ротвелл-Горнт»; а ее злоба и ненависть станут залогом конца Тесс.

– Я люблю вас и хочу жениться на вас, – сказал он. – Пожалуйста.

– Сейчас еще слишком рано отвечать на это.

– Я не согласен, вы свободны как ветер.

– Потому что я не замужем и никогда не была замужем? – вскинулась она.

– Успокойтесь, милая, рассуждайте спокойно! Мы взрослые люди, я имею право спросить, сказать, что люблю вас и хочу на вас жениться.

Она опустила глаза и смягчилась, нуждаясь в нем – он один был способен защитить ее от Тесс.

– Извините, да, извините, это… это письмо расстроило меня. Но сейчас и в самом деле слишком рано давать вам ответ.

– Отнюдь. Мне кажется, вы любите меня, обещание могло бы быть тайным, не подлежащим оглашению, нашим с вами секретом. Я люблю вас, из нас получилась бы великолепная пара, – сказал он, искренне веря в это, – перед нами откроется широкое будущее, как только это… – он показал на письмо, – как только это не будет больше вам угрожать. У нас много общего и есть единая цель – уничтожить вашего врага и моего, не спеша, в свое удовольствие.

– Я не люблю вас, вы мне нравитесь, очень нравитесь, возможно, я смогла бы… возможно, я полюбила бы вас со временем, я бы постаралась, если… если мне суждено стать вашей женой… нет, не двигайтесь, дайте мне закончить. – Ее пальцы играли жемчужной застежкой, которую она купила в деревне и которая напомнила ей, что, поскольку Мак-Струан не станет больше принимать к оплате оставшиеся у нее расписки, эта застежка, не считая обручального кольца и нефритового перстня, была единственной принадлежавшей ей драгоценностью. А Андре опять зайдет к ней сегодня днем. Она отложила эту заботу на потом и сосредоточилась. Любопытно, что у Эдварда возникла та же мысль, что и у меня. Мы во многом думаем одинаково. – Пока что позвольте мне ответить на ваш вопрос позже. Когда уходит следующий корабль в Гонконг?

– Самый удобный и быстрый отправляется завтра вечером. «Красотка из Атланты» Купера-Тиллмана, прямиком в Гонконг, оттуда в Сан-Франциско, – тут же ответил он. Расписание прибытий и отправлений всегда занимало одно из первых мест в голове каждого торговца. – «Красотка» окажется в Гонконге раньше нашего клипера, «Ночной Ведьмы» – клипер придет только через три дня.

– Вы хотите попасть на нее, на «Красотку из Атланты»?

– Да.

– Тогда, Эдвард, давайте обсудим, чего, по вашему мнению, можно добиться от этой женщины, утром. Это даст мне время все обдумать. Если мы придем к соглашению, тогда, пожалуйста, поспешите в Гонконг… и возвращайтесь быстро.

– Хорошо. Но ваш ответ на мое предложение?

– Я дам его, когда вы вернетесь.

– Я должен услышать его, прежде чем уеду.

– Зачем?

– Ради собственного удовольствия.

Она увидела все ту же странную улыбку и спросила себя, что прячется за ней.

– Нет, серьезно, зачем?

Он поднялся с кресла и встал перед ней.

– Затем, что это жизненно важно для меня. Если вы станете моей женой, только небо будет мне пределом. Вы будете без ума от Шанхая, это величайший город в Азии, в сравнении с ним Гонконг выглядит как задворки. Вы станете первой красавицей города и будете жить долго и счастливо. Я клянусь. А теперь, пожалуйста, ваше обещание.

– Я ручаюсь дать вам ответ, когда вы вернетесь, доверие между нами должно быть обоюдным, – сказала она, и он вспомнил, как говорил то же самое Тесс. – Когда вы вернетесь.

– Извините, моя дорогая Анжелика, мне нужно знать прежде, чем я уеду.

– Или вы не будете добиваться для меня лучших условий у Тесс?

Он откликнулся не сразу.

– Я буду их добиваться для вас. Я бы хотел жениться на вас завтра, сегодня – Тесс здесь ни при чем, но это невозможно. – Он подошел ближе, положил руки ей на плечи и поцеловал в кончик носа. – Jolie[21] мадмуазель, ответ, прошу вас. Завтра до заката. На закате я сажусь на корабль. Ответ, как перед Богом.

Позже днем известие о смерти Кацуматы и самоубийстве Мэйкин достигло Райко в ее личных покоях. Она потеряла сознание. Немного придя в себя, она послала прислужницу к Хираге, чтобы тот срочно разыскал Акимото и Такеду, ибо она должна была рассказать им ужасные вещи. Они явились без промедления.

Не стыдясь слез и ломая руки, она поведала им о том, как Ёси схватил Кацумату, о его смерти и смерти Мэйкин, мамы-сан Койко, но не о том, что она предала его.

– Это конец… если Ёси узнал все о Кацумате и Мэйкин, он знает и обо мне, и о вас, нас всех предали. Кто предатель? Это лишь вопрос времени… – Ужас опять целиком завладел ею. – Вы все должны уйти немедленно, пока блюстители не обнаружили вас… вы должны уйти…

– Прекратите! – прошипел белый как мел Хирага. Он уже избавился от наряда кухонного слуги и пришел в обычном кимоно, готовый в любой миг бросится к своему убежищу: часовые на этот раз отвечали своей жизнью за своевременность своих сигналов. Акимото и Такэда тоже были раздавлены новостью. То, что Кацумата мог умереть как трус, не укладывалось в голове.

Я не могу поверить, что сэнсэй дал схватить себя живым, думал Хирага. А Ёси поступил отвратительно, что позволил Мэйкин сделать это с ним, как бы это ни было заслужено. Быть пойманным живьем бака!

– Оставьте нас, Райко. Я увижусь с вами позже.

– Благодарю вас, господин, прошу прощения, но…

– Оставьте нас!

Она заковыляла прочь, радуясь, что уходит от них, ненавидя всех сиси, но благоразумно скрывая свою ненависть.

Такэда сплюнул от злости.

– Ёси – человек без чести, раз позволил такому случиться. Кацумата должен быть отмщен!

Акимото посмотрел на Хирагу, встревоженный, как и он.

– Что нам делать, брат? Эта старая карга права, они станут искать еще тщательнее. Нам нужно незаметно выскользнуть отсюда сегодня ночью, попытаться, а?

– Ты бака! Мы окружены, как крысы на мертвой туше. – На самом деле Хирага, хотя и притворялся разгневанным, чувствовал такое облегчение, что у него кружилась голова. Теперь, когда Кацумата был мертв, отпала необходимость в нападении. Он снова стал хозяином своей судьбы. – Мы не должны делать ошибок.

– Я согласен, что мы здесь как крысы в ловушке, – сказал Такэда. – Поэтому мы нанесем удар, как задумал сэнсэй. Бомбы у нас готовы. Сонно-дзёи!

– Нет. Пока нам ничего не грозит.

– Хирага, – заметил Акимото, – если Ёси отдал Кацумату этой Мэйкин, это было какое-то вознаграждение, neh? В обмен на то, что она предала его? Райко сделает с нами то же самое. Может быть, она и есть тот предатель, который выдал их обоих Ёси, а?

Такэда поднялся на ноги.

– Давайте убьем ее и начнем.

– Сядь, – прорычал Хирага. – Райко нужна нам. Она доказала в прошлом, что полезна нам, и ты забываешь, что ни одной маме-сан никто не доверяет до конца. Сядь, Такэда, рассуждай последовательно. Она не предаст нас, она всего лишь жадная до денег старуха, как любая другая мама-сан, которая сдерет с тебя полную цену по третьему рангу, хотя девушка будет просто уличной шлюхой, которая не стоит и медного моммэ.[22] Мэйкин в прошлом передавала нам важные сведения, это благодаря ей мы застали врасплох Утани, любившего мальчиков. Ее саму предали. У Ёси и бакуфу тысячи шпионов.

– Здесь для нас небезопасно. – Акимото вздрогнул всем телом. – Я ненавижу это место. Эта Ёсивара гайдзинов заражена их чумой. Я согласен с Такедой. Нападем, а там убежим или умрем.

– Пока рано. Дайте мне подумать.

Такэда, прищурившись, наблюдал за ним.

– Ты знал эту Мэйкин?

– Много лет назад… – Хирага едва не добавил, и Койко тоже. Его так и подмывало рассказать им о подлинной причине этого предательства, но он решил промолчать, с наслаждением представляя себе, как умирал Кацумата. Теперь Сумомо отомщена, и Койко тоже. Теперь их дух обратится в ками, или они возродятся на тридцать первый день, это уж как боги решат, если они существуют. Теперь я могу забыть о них, хотя все они всегда будут жить вечно.

Сэнсэй молил о пощаде? И все эти годы мы боготворили его, слушали его? Какими мы были остолопами, с отвращением подумал он. Ладно, этого труса осмеют и оплюют в листках с новостями, и скоро сказители и музыканты перескажут историю о том, как он предал Сумомо и Койко и как мама-сан отомстила за них и о ее последнем желании. Ах, как она умела держать себя!

У него невольно вырвался нервный смешок, и он изобразил высокий голос оннагаты – мужчины-актера, который исполнял женские роли, поскольку женщины не допускались на сцену:

– «Горячая баня и чистые одежды. Пожалуйста?» Эта фраза будет давать полные сборы кукольным театрам и театрам кабуки из поколения в поколение!

– Бака на кабуки! – негодующе воскликнул Такэда. – Сэнсэй будет отомщен. Честь будет восстановлена. Сегодня ночью мы нападаем, как было решено, вы возьмете на себя корабль, я возьму церковь, одну и вторую, и буду убивать каждого гайдзина, какого встречу, пока меня не убьют. Что ты скажешь, Акимото? – Он встал и выглянул в окно. До ночи оставалось недолго. Вдруг он заметил, как ветер прошелестел по кустам. – Смотрите! Это знак богов! Ветер набирает силу. Он дует с юга!

Акимото одним прыжком очутился рядом с ним.

– Это правда, Хирага!

На мгновение Хирага растерялся. Неужели это и в самом деле знак?

– Никакого нападения, сегодня – нет. Никакого нападения!

Такэда резко обернулся.

– Я говорю, нападение. – Горящими глазами он посмотрел на Акимото. – Ты согласен? Сонно-дзёи!

Акимото колебался. И гнев, и уверенность Такеды сильно подействовали на него.

– Пожар прикроет наш отход, Хирага.

– Маленький, может быть, – раздраженно отрезал Хирага, – но не попытка сжечь всю Иокогаму. – Его мысли метались из стороны в сторону; он не мог придумать иного решения, кроме своего окончательного плана, а его нельзя было осуществить без помощи Тайры и не разжав стальную хватку Ёси у себя на горле. – Завтра или на следующий день, мы могли…

– Сегодня, – настаивал Такэда, едва сдерживая свой гнев. – Сегодняшняя ночь – дар нам свыше, боги говорят с нами!

– В это время года ветер устанавливается надолго. Нам нужны еще люди, чтобы сжечь Поселение. Один из нас должен отправиться за ними в Эдо. Такэда, ты мог бы пойти.

– Как? Ты же сам говорил, что блюстители повсюду. Как?

– Не знаю, Такэда. – Хирага неуверенно поднялся. – Подождите, когда я вернусь, тогда мы сможем принять решение. Я поговорю с Райко, скажу ей, что мы уйдем завтра – мы останемся, но так я ей скажу.

– Ей больше нельзя доверять.

– Я все твержу тебе, что ей никогда и не доверяли. – Хирага вышел и отыскал ее.

– Хорошо, Хирага-сама, вы можете остаться. – Райко совладала с паникой, согретая изнутри бренди, и с тупым безразличием предоставила себя своей судьбе.

– Тайра сегодня здесь?

– Нет, и завтра тоже. Фурансу-сан здесь. Я знаю, что здесь.

– Пошлите за Тайрой. Вы ведь можете это сделать, не так ли?

– Да, а когда он придет, что мне сказать ему? – равнодушно спросила она, потом вздрогнула и в один миг пришла в себя, когда Хирага процедил сквозь зубы:

– Вы скажете ему, Райко, что Фудзико приняла решение и больше не желает подписывать контракт, что другой гайдзин обратился к вам, предложив более выгодные условия.

– Но цена ее контракта фантастически хороша, он не дурак, он сравнит цены, и я потеряю его: он уйдет в другой дом, он уже побывал в некоторых. Я потеряю его.

– Вы потеряете свою голову, если из той круговерти, в которой вы оказались, не найти выход, – желчно сказал он, – а остальная часть вашего хорошо упитанного трупа пойдет на корм рыбам.

– Выход? – Она вся обратилась во внимание. – Так есть выход, Хирага-сама? У меня есть надежда? Вы знаете способ?

– Делайте, что вам велят, и, может быть, я сумею спасти вас. Пошлите за Тайрой немедленно. – Хирага холодно посмотрел на нее и вернулся к остальным. Они сидели на веранде, глядя на кусты, клонившиеся от ветра. – День или два нам ничего не грозит.

Такэда сказал с язвительной усмешкой:

– Она и не подозревает, что она уже мертва, и сегодня вся Иокогама будет мертва, очищенная от этих тварей.

– Мы подождем один день. Завтрашняя ночь подойдет лучше всего.

Злость начала возвращаться к Такеде.

– Почему?

– Тебе нужна возможность спастись? Нанести смертельный удар, но остаться жить, чтобы наслаждаться им? Всем нам? Я согласен с тобой, что время пришло. Ты прав, Такэда. Но завтрашний день дает мне время, чтобы разработать план.

Помолчав секунду, Такэда спросил:

– Акимото?

– Давай согласимся подождать. Если еще и спастись… Хирага это мудро подметил, Такэда, neh?

Недовольство росло, громоздясь над ними все выше и выше.

– Подождем. Один день. Я согласен. – Такэда встал и ушел в соседний чайный домик, служивший ему убежищем.

Через некоторое время Хирага сказал:

– Акимото, подожди немного, потом пойди и посиди с ним, успокой его.

– Он из Сацумы, брат. Кацумата был из Сацумы.

Хирага бросил взгляд на кусты, пригнутые южным ветром.

– Посиди с ним. Успокой его.

Тайрер был в ужасе.

– Контракта не будет, Райко-сан?

– Нет, прошу прощения, Фудзико передумала и получила гораздо лучшее предложение, прошу прощения, но она никак не хочет уступать.

– Пожалуйста? – попросил он, не разобрав б[о]льшую часть того, что она сказала.

Она повторила еще раз, добавив:

– Вот почему я попросила вас прийти так срочно. Прошу прощения, она не примет вас, ни сегодня, ни вообще когда-либо.

Тайрер почувствовал, что летит в головой вниз в бездонную пропасть. Он задавал вопрос за вопросом на своем лучшем, самом вежливом японском, но она лишь качала головой.

– Прошу прощения, – твердо сказала она и поклонилась, оканчивая разговор. – Доброй ночи, Тайра-сама.

Шатаясь как пьяный, Тайрер вышел на веранду. Сёдзи с легким стуком захлопнулась за ним. Деревянно переставляя ноги, он спустился на садовую тропинку и чертыхнулся, обнаружив, что забыл надеть свои туфли. Как в тумане, он сел на веранду и обулся.

– Черт меня подери, что же случилось?

Три дня назад, когда он вернулся с Бэбкоттом из Эдо, все шло как нельзя лучше, контракт был согласован за исключением одного незначительного пункта, в течение недели он должен был внести деньги. Счет за оказанные ранее услуги был деликатно предъявлен и оплачен с улыбками и поклонами; Фудзико в ту ночь была милее и заботливее, чем когда-либо. Сегодня вечером, когда Райко прислала свою прислужницу в дом, который он делил с Бэбкоттом, с просьбой срочно прийти к ней, он предположил с довольной улыбкой, что речь идет как раз о подписании документа. Чуть раньше он послал к ней сказать, что, вероятно, не сможет прийти в этот вечер, а также в следующий – он должен был отправиться в Канагаву.

И вот на тебе.

– Я не понимаю.

Порывы ветра кружили листья у его ног. Совершенно расстроенный и несчастный, он поплотнее запахнул пальто. Ночная тьма словно стала еще гуще. С тяжелым долгим вздохом он поднялся и зашагал по петляющей тропинке и вдруг встал как вкопанный, едва не столкнувшись с каким-то самураем.

– Боже милосердный, Накама! – вырвалось у него.

Хирага схватился за меч, и Тайрер счел себя покойником. Но меч покинул ножны лишь наполовину, и Тайрер увидел неподвижно устремленный на него взгляд, напомнивший ему взведенный курок пистолета…

– Не надо, – произнес англичанин, слова застревали в горле при этом неожиданном появлении, – я… я не вооружен. – Он поднял руки, словно сдаваясь, замер, проклиная себя за глупость, и вздрогнул, когда Хирага бросил меч назад в ножны.

– Тайра-сама, я вас нету трогать, я думай вы враг. Вы друг. – Хирага улыбнулся и протянул руку.

Тайрер ошеломленно пожал ее, потом разразился:

– Что вы делаете, мы-то думали, вы убежали в Эдо, что это за новости про ронина? Мы должны передать вас ему, Ёси, вы знаете, что Ёси охотится за вами, князь Ёси?

– Не здесь! – остановил его Хирага и взял за руку, Тайрер почувствовал железную хватку. – Пойдемте со мной. – Знаком показав ему, чтобы он соблюдал молчание, Хирага повел его по другой тропинке, потом свернул на третью, углубляясь в этот лабиринт узких дорожек, надежно отделенных одна от другой густыми изгородями, пока Тайрер не потерял всякое чувство направления. Затем очередная тропинка привела их к низенькому домику. Ветер шуршал соломой на крыше и завывал в потолочных балках.

Хирага знаком предложил ему подняться на веранду, скинул сандалии, подождал, пока Тайрер разуется, и подтолкнул его вперед.

– Входить, паза'руста.

Беспомощный и покрытый потом от страха, Тайрер подчинился. У него не было ни малейшего шанса спастись бегством. Он увидел, как Хирага внимательно огляделся, проверяя, не шел ли кто за ними следом. Дверь-сёдзи закрылась за его спиной. Затененная лампа тускло освещала изнутри обычный домик, состоящий из одной комнаты с примыкавшей к ней крошечной спальней. Пламя затрещало и едва не погасло на ветру.

– Садица! Паза'руста. Теперь, говорить снова, но не быстро, го'рос тихо говорить. – Хирага со зловещим видом достал из-за пояса короткий меч и положил его на татами перед собой. – Итак?

Стараясь сдержать дрожь, которая тошнотворно примешивалась к его отчаянию, Тайрер рассказал ему о Ёси и Абэ, об убийстве Утани и о том как все они думали, что Хирага бежал из Иокогамы.

– Мы должны выдать вас Ёси, стражам у ворот – капитан Абэ вернулся в Эдо, Накама, и… как мне называть вас, Накама или Хирага?

– Как васа зы'раит, Тайра-сама.

– Тогда Хирага, это ведь ваше настоящее имя, не правда ли?

– Меня называют так. Но японцы имеют много имени, одно, когда родица, другое, когда семь год возраст, другое, когда возраст муз'чины, и брать другое, ес'ри хочет. Я Накама, или Хирага, вас друг.

– Друг? – с досадой переспросил Тайрер, забыв о своем страхе. – Почему вы не сказали мне, что вы убийца? Вы убили Утани, ведь вы убили его, не так ли?

– Да, он наса це'рь, оццень п'рахой че'ровек. Ёси другой це'рь. Это нет Анг'рия, Тайра-сама, нет Анг'рия. Эти п'рахой 'рюди, бакуфу, они ворить в'расть у императора, они тираны.

С торжественным лицом Хирага объяснил как мог, кто такие сиси и как они борются за свержение деспотичного правительства – его искренность не вызывала сомнения, – он рассказал Тайреру об алчности Утани и его непомерных налогах, о том, как даймё и кланы, родственные Торанагам, владеют всем богатством страны, причем самим Торанагам принадлежит львиная его доля, поведав о продажности бакуфу и о том, что народ умирает с голоду и совершенно безвластен.

– Мы хотеть давать Ниппон обратно императору, де'рать правите'рьство справед'ривый для весь 'рюди.

Под «всеми людьми» Хирага подразумевал всех самураев, хотя Тайрер понял так, что он имел в виду всех японцев. И, задавая Хираге вопрос за вопросом, завороженный этой уникальной возможностью взглянуть, как в окно, на внутренний механизм жизни Ниппона и японский образ мыслей, он все больше убеждался, что позиция Хираги заслуживает одобрения. Ему достаточно было лишь припомнить английскую историю и борьбу его собственного народа против «божественного права королей» и власти тиранов, чтобы начать слушать молодого японца со все большим сочувствием. Нетрудно было вспомнить, скольких жизней стоило англичанам создание парламента и власти народа для народа: голова одного короля, низложение других, революция, бунты, бесчисленные смерти, прежде чем британское владычество и Pax Britannica утвердились и расцвели.

Помятуя также о том, что он в долгу перед этим человеком, Тайрер хмуро заметил:

– Как бы там ни было, я не вижу, на что вам можно надеяться. Как только вас увидят, вас тут же схватят, будь то ваши люди или мои. Я ничего не могу сделать, чтобы помешать этому.

Хирага набрал в грудь побольше воздуха и прыгнул в пустоту:

– Один весчи, да, вы мозете сде'рать, стоба помогать мне. Помогать мне быть на кораба'рь, кораба'рь п'рыть в Анг'рию.

У Тайрера отвисла челюсть.

– А? Вы сошли с ума!

– Паза'руста, го'рос мягкий, много враги здесь, – тихо произнес Хирага, страстно взволнованный этой ошеломляющей, переворачивающей все идеей, которая вдруг обрушилась на него из ниоткуда, словно была ниспослана ему самой Аматэрасу, богиней Солнца. – Паза'руста, с'русайте. Много раз вы говорить мне учить про гайдзинов, про васа страна как мозна лучче, neh? Я ехать туда с мой брат. Мы учица как луччий де'рать правите'рьство, васа пар'раминт. Мы учица как васа есть. Ёси прави'рьный говорит про ф'рот и армия, но я думай лучче учица банки и бизнес и торговать. Нам нузный знать луччий способ, neh? Васа способ, анге'рийский способ, neh?

Хирага продолжал красноречиво плести свою сеть; глубокая тревога и озабоченность подсказывали ему нужные слова и мягкие, вкрадчивые интонации. Это и был его окончательный план, его единственная возможность выскользнуть из капкана Ёси. Он был уверен, что один-два года, проведенные у гайдзинов, если его сведут с нужными людьми и окажут необходимую помощь, будут иметь огромную ценность для сонно-дзёи.

Это наилучший ответ на неизбежную смерть, если я останусь, восторженно размышлял он. Через год или два мы вернемся, превосходно говоря по-анге'рийски, напичканные их секретами про произвоцтво и рынока ценных бумаги, про ружья, пушки, тактику, стратегию и те методы, с помощью которых они покорили весь внешний мир, даже подчинили себе Китай!

Это Страна Богов! Китай должен принадлежать нам, а не гайдзинам. Прежде чем уехать, я посвящу наших вождей сиси из Тёсю в свой план, а потом найду способ сообщаться с ними через письма.

– Это простой, Тайра-сама. Вы говорить с капитан, мы тихо-тихо на борт, нет проб'рем. Никто не нужно знать.

– Сэр Уильям никогда на это не согласится.

– Мозет, не нузна он говорить. – Хирага подался вперед и предложил главный вариант, чувствуя неуверенность. – И'ри ес'ри говорить, я говорить тоза, думай, он сог'расица, neh? Оццень вазный для анг'ричан иметь японский друг. Я хоросый друг. Дзами-сама, он тоже помогать, ес'ри просить.

– Кто?

– Дзами, с ба'рсой борода, бо'рсе как васа. Дзами.

– Джейми? Джейми Макфэй?

– Да, Дзами Макфи.

Теперь, когда смысл сказанного окончательно дошел до него, Тайрер начал соображать быстрее. То, что предлагал Хирага, открывало в расчете на будущее огромные возможности. Одной из черт британской политики всегда было обучение – переобучение – тщательно отобранных иностранных студентов, предпочтительно из знатных и княжеских семей. Многие из них были у себя в стране радикалами или революционерами, особенно в Индии. Хирага был очень умен, и то, что он был врагом Ёси, придавало ему вес. «Суди о человеке по его врагам», – всегда говорил ему отец.

И, пережевывая на разные лады предложение Хираги, он задумался, как там его отец и мать, и его друзья, грустя, что не может увидеть их или рассчитывать вскоре оказаться в Лондоне – отпуск ему следовал не раньше, чем через два года. В то же время он был горд тем, что состоит на дипломатической службе и является винтиком, пусть и крошечным, в колоссальной машине Британской империи.

Предложение Хираги было стоящим. Это могло бы сработать. Но как вывезти его отсюда и как добиться помощи в этом деле от сэра Уильяма – Вилли являлся ключом ко всей затее.

Чем больше он раздумывал над этим, тем меньше надежд у него оставалось. В конце ему пришлось признать, что с его стороны было глупо даже рассматривать это предложение. С каждой секундой в нем крепла уверенность, что сэр Уильям не станет, не сможет дать свое согласие на подобный план – только не с этим человеком, признанным убийцей, не с Хирагой, который оставался всего лишь пешкой в гораздо более серьезной игре за благоволение Ёси. С точки зрения сэра Уильяма в этом плане не было ничего заманчивого – никакой компенсации, никакой причины рисковать нажить врага в лице Ёси, будущего полноправного правителя, что бы там ни заявлял Хирага.

– Я постараюсь, – сказал Тайрер, изображая уверенность: он не забыл, что все еще остается пленником Хираги и меч лежит совсем рядом. – Гарантировать ничего не могу, но я попытаюсь. Где вы будете?

Хирага был удовлетворен. Риск, на который он пошел, был огромен, хотя и оставлял ему пространство для маневра. Он убедил Тайру, тот теперь вновь на его стороне. Предводитель гайдзинов станет его союзником.

– Вы дерзать сикрет?

– Конечно.

– Присылайте Райко знать. Я могу встретиться в деревне и'ри здесь. Вы говорить где, Тайра-сама. Я думаю, чем быстрее, тем луччий, для кораба'рь, neh?

– Да. Я пришлю вам записку завтра или приду сам. – Тайрер осторожно начал вставать.

Хирага просиял.

– Васа ходить Фудзико?

Тайрер помрачнел в мгновение ока.

– Фудзико больше нет.

– Что? Что васа хочит сказать?

Тайрер рассказал ему и увидел, как лицо Хираги вспыхнуло.

– Но васа давали обесчаний, Тайра-сама. Мне, я сам говорить, я устроить все с Райко, neh?

– Да, но теперь контракта не будет. Райко говорит… – Тайрер замолчал, испуганный выражением лица Хираги.

– Здать, паза'руста! – Хирага стремительно вышел. Тайрер выглянул в боковое окошко. Он никого не увидел, только ветви качались на ветру и в воздухе пахло морской солью – беги, пока есть возможность, сказал он себе, но в этот момент ему вдруг отчаянно захотелось помочиться. Он воспользовался ведром в ванной и почувствовал облегчение. Теперь он ощутил голод. И жажду. Он огляделся. Ни чайника, ни кувшина с водой. Голод и жажда словно мельничные жернова перетирали его мозг в муку – как перетирала его идея Хираги. Он не видел способа удовлетворить ни то, ни другое, ни третье. Без благорасположения сэра Уильяма Хирага окажется беспомощным ребенком в пустыне. Даже Джейми не многим сможет помочь теперь, когда он больше не служит у Струанов. Да и с какой стати он или кто-то другой должны помогать? Никакого интереса это никому не сулило. Он снова выглянул в маленькое оконце.

Выбирайся отсюда, пока есть возможность, подумал он и направился к двери. Вдруг он услышал шаги. Тайрер метнулся назад к своей подушечке. Сёдзи рывком распахнулась. Райко втолкнули в комнату, и она упала на колени перед ним, в дверях угрожающе возвышался Хирага.

– О, прошу простить меня, Тайра-сама, – подобострастно затараторила Райко, спеша извиниться и униженно загладить свою грубость, – о, прошу прощения, я совершила ужасную ошибку…

Ее слова изверглись на него, как фонтан воды. Тайрер понял немногое, хотя быстро ухватил суть.

– Довольно, – твердо сказал он. – Принесите контракт сейчас. Я подписываю.

Она достала свиток из рукава и смиренно протянула ему.

– Подожди, – приказал Хирага. – Дай его мне!

Она мгновенно подчинилась и снова уткнулась головой в пол. Он пробежал глазами короткий документ, фыркнул.

– Это как договариваться, Тайра-сама, вы подписывать потом, – сказал он по-английски. – Эта женщина… – он сердито ткнул пальцем в Райко, – говорит она де'рать асыпка, говорит Фудзико умо'ряет де'рать честь видеть васа сейчас, просит простить асыпка. Ее асыпка. Бака! – рявкнул он на нее, добавив на японском: – Обращайтесь с этим господином как подобает, или я уничтожу этот чайный дом! Позаботься, чтобы Фудзико была готова, очень готова. Немедленно.

– Хай, Хирага-сама! – Бормоча бесконечные извинения, она исчезла.

Оказавшись на безопасном расстоянии, она весело фыркнула, в восторге от своей актерской игры, замысла Хираги и заключенной сделки.

Тайрер, пребывая на седьмом небе, поблагодарил Хирагу, слишком счастливый в этот миг, чтобы тревожиться о том, как его явному другу удалось вызвать в Райко такую быструю перемену. Есть вещи, которые мы никогда не поймем в этих людях.

– Я подпишу контракт и принесу его завтра.

– Не торопитесь, пусть этот зенский собака будет здать. – Хирага улыбнулся и протянул ему свиток. – Теперь я отводить васа Фудзико. Икимасо.

– Домо оаригато годзаймасита. – Тайрер поклонился, как японец поклонился бы человеку, которому обязан значительной услугой.

– Друг помогать друг, – просто ответил Хирага.

57

Позже тем же вечером Тайрер пробудился, полностью удовлетворенный. Отлично, подумал он. Рядом глубоко спала Фудзико; футоны и пуховые покрывала были такими же чистыми и пахли так же сладко, как она, теплые и удобные – гораздо лучше его собственной кровати, соломенного матраца и тяжелых шерстяных одеял с их противным прелым запахом. Ее кожа в пламени свечей отливала золотом, крошечная комнатка была залита тем же золотым светом, такая уютная; ветер шуршал по крыше, тревожил сёдзи и пламя свечей.

Еще немного посплю, подумал он, и пойду.

Не будь глупым. Тебе совершенно ни к чему возвращаться сегодня. Все бумаги к завтрашней встрече с Ёси готовы, копия договора на японском и английском лежит в портфеле Крошки Вилли, проверенная и перечитанная сегодня днем еще раз. Согласованный план боевых действий против Сандзиро, даймё Сацумы, готов и ожидает в сейфе подписи его и Кеттерера. Я встану с рассветом, сверкающий и чистый, как только что отчеканенная золотая гинея, после шока с Хирагой и еще большего шока с Райко я могу себя побаловать. Он улыбнулся, шока – как это похоже на японское со ка. Глубокий довольный вздох – добрый старый Накама, то есть Хирага. Он зевнул и закрыл глаза. И придвинулся теснее. Фудзико не проснулась, но раскрылась ему навстречу.

В другой части обширного сада Хинодэ нетерпеливо ждала Андре. Райко предупредила ее, и теперь он должен был появиться с минуты на минуту; она чувствовала, что почти заболевает от радостного предвкушения.

Райко сидела нахохлившись в своих покоях и пила саке. Скоро она перейдет к бренди и забвению, напиток, как водоворот, унесет с собой все ее дурные мысли: ее страх и ненависть к Хираге и ее надежды на него, ужас по поводу Мэйкин и благоговение перед ее местью перемешивались одно с другим после каждой опорожненной чашечки.

На другом конце сада, спрятанный в неприметном домике, Хирага сидел в классической позе лотоса и медитировал, чтобы прогнать жуткую головную боль, вызванную известием о Кацумате и беседой с Тайрером. Скоро должен вернуться Акимото. Тогда он решит, как ему быть с Такедой.

По ту сторону соседней изгороди, в домике, стоявшем в саду чайного дома Цветущих Вишен, Акимото сидел вдрызг пьяный от саке. Расположившийся напротив него и пьяно раскачивавшийся из стороны в сторону Такэда рыгнул и сделал большой глоток пива. Акимото, уже ничего не видя перед собой, наливал себе из новой бутылочки до тех пор, пока та не выскользнула из его пальцев. Его голова постепенно склонилась на руки. Он захрапел. Такэда улыбнулся, он не был и вполовину так пьян, как притворялся.

Удостоверившись, что Акимото спит, он отодвинул сёдзи, а потом аккуратно закрыл за собой. Ночь была холодной, ветер с юга дул сильный и устойчивый. Тугая струя воздуха хлестнула его по бокам, ероша густую щетину волос на голове, к которой он никак не мог привыкнуть. Он яростно почесался, осматривая ту часть сада, которая была ему видна. Из другого домика вышла служанка с подносом и заторопилась к главному дому. Вдалеке слышалось пьяное пение мужчин и звуки сямисэна. Где-то залаяла собака. Когда служанка исчезла, он надел темную теплую куртку, засунул мечи за пояс, вступил в свои соломенные сандалии и быстро побежал по дорожке, свернул на другую, потом свернул еще раз и оказался возле изгороди. Здесь, под кустом он устроил тайник. Пять бомб, которые они изготовили вместе с Хирагой, с запалами различной длины.

Бомбы были сделаны из двух кусков гигантского бамбука, связанных вместе, в треть ярда длиной и в половину этого толщиной. Один стакан был туго набит принесенным Кацуматой порохом, другой – залит маслом, оба были плотно закупорены. Такэда быстро вставил в три бомбы самые длинные запалы, какие у него были, около одной свечи времени каждый – почти два часа. Запалы они изготовили из хлопчатобумажной веревки, пропитанной раствором пороха и высушенной. В две оставшихся бомбы он вставил запалы вдвое короче.

Последний взгляд на небо. Облака быстро летели, гонимые ветром. Хорошо. Он взял две бомбы с длинными запалами и исчез, полностью слившись с темнотой. Через потайную дверь в ограде он проник в сад Трех Карпов, который находился южнее Цветущих Вишен, и направился к самому южному домику в саду, поднятому, как и все они, на полметра над землей на столбах. Домик был занят и освещен изнутри. Он осторожно пробрался под него и, щелкнув кремнем, поджег запал – шум ветра поглотил все звуки. Фитиль загорелся. Над его головой раздались женские шаги, и он замер. Послышался звук отодвигаемой двери-сёдзи. Через несколько секунд дверь снова закрылась.

Опавшие листья, наваленные на тлеющий запал, скрыли его почти полностью, и Такэда опять пустился в путь, тень среди других теней – и тут же нырнул в кусты, увидев приближавшегося по дорожке гайдзина. Человек прошел мимо, не заметив его, и Тайкеда снова выбрался на тропу и побежал к главному дому. Вторая зажигательная бомба была с той же аккуратностью пристроена под ним.

Теперь он вернулся назад через дверь в ограде, избежал встречи со слугой, подождал, пока мимо грузно прошествует старая располневшая прислужница, добрался до тайника, забрал из него последнюю бомбу с длинным запалом и снова заторопился прочь. Эту бомбу он поджег и положил под своим собственным домом, в котором раскатисто гремел храп Акимото. Губы Такеды растянулись в улыбке. В последний раз он бросился назад к тайнику, не чуя под собой ног и покрытый потом. Пока что все идет по плану Ори. Хирага заражен идеями гайдзинов. Как и Акимото. Он, Такэда, сохранил чистоту духа. Он сделает это один.

С оставшимися бомбами он пересек сад и перелез через ограду в соседний, потом еще в один, и вот он увидел тайный колодец. Он быстро спустился вниз, поместив крышку на место над головой и зная, что Хираги внизу нет и ему нечего бояться.

Оказавшись в безопасности подземного хода, он облегченно вздохнул и зажег масляную лампу. Кругом в беспорядке были разбросаны постель Хираги и некоторые из его вещей. Заплечный мешок Кацуматы с металлическими бомбами лежал под одеялом. Он добавил к ним две свои, закинул мешок на плечо и поспешил в глубь тоннеля. Вскоре путь ему преградила вода. Он быстро разделся и связал одежду в узелок.

Вода была ледяной, и у него сразу перехватило дыхание. Когда он достиг самого узкого участка, где потолок опускался совсем низко и он едва не касался его головой, вода поднялась почти до подбородка. Лишь с большим трудом, изо всех сил напрягая немеющие руки, ему удавалось удерживать лампу и мешок с бомбами над ее поверхностью. Выбравшись из воды на другом конце, он торопливо оделся, дрожа от холода и ругаясь: впереди было еще столько дел. Ладно, начало положено. Скоро он закончит свой труд и тогда будет жить вечно. Вспыхнувший в груди огонь согрел его и прогнал озноб.

В самом конце подземного хода, там, где железные скобы вели наверх, а колодец исчезал внизу, он остановился, чтобы отдышаться. Теперь наверх. На одной из ступеней он поскользнулся и едва не сорвался вниз, но удержался, нащупал скобу ногой и на некоторое время замер неподвижно, ожидая, пока успокоится сердце. Снова вверх. С огромной осторожностью он отодвинул разбитую крышку в сторону и выглянул наружу. Ничейная Земля была пустынна. Пьяный Город жил своей жизнью, народ бражничал, отовсюду раздавались крики и пьяное пение, несколько человек, пошатываясь, брели по узким улочкам невдалеке, на их лаяли собаки.

Пьяный Город находился к югу от деревни и Поселения, которые жались к берегу, вытянувшись в линию с севера на юг, тогда как Ёсивара в целом лежала южнее Пьяного Города. Сначала Ори, потом Кацумата и Хирага наметили, где разместить зажигательные заряды, чтобы южный ветер погнал пламя перед собой, сжигая все на своем пути.

Такэда оставил мешок в зарослях сорняков и спрятал одну бомбу с коротким запалом у покосившегося склада, а вторую – позади одной из лачуг, забросав тлеющие фитили мусором.

Спеша назад к остававшимся бомбам, он был вынужден броситься на землю и замереть позади мусорной кучи. Со стороны деревни приближался армейский патруль, совершавший свой ночной обход. Его маршрут лежал от британской миссии, вдоль Хай-стрит, через деревню, Ничейную Землю, весь Пьяный Город и назад, вдоль променада. Два обхода за ночь. Дойдя до той улицы, где Такэда оставил бомбы, солдаты остановились в тридцати шагах от него с подветренной стороны склада, чтобы перекурить и оправиться.

Такэда выругался, вжимаясь в землю.

Больше трех четвертей свечи прошло с того момента, когда он зажег первый фитиль.

– Добрый вечер, Хинодэ, – сказал Андре, входя в их убежище в саду. – Извините, что опоздал.

– Добрый вечер, Фурансу-сан. Вы никогда не опаздываете. Все, что вы делаете, – правильно. – Она улыбалась ему. – Вы выпьете саке?

– Пожалуйста. – Он сел напротив и смотрел, как она наливает ему. Его ноги помещались в углублении под столом, где стояла маленькая жаровня, согревавшая воздух. Тепло сохранялось с помощью пухового одеяла, расстеленного поверх стола и обернутого вокруг них. Грация ее движений радовала глаз, волосы блестели, как черный янтарь, заколотые длинными декоративными заколками, губы слегка подкрашены, длинные рукава изящно подтянуты, чтобы не задевать наверх от керамическую бутылочку.

Сегодня она надела кимоно, которого он никогда не видел раньше: великолепный оттенок зеленого, это был ее любимый цвет, с журавлями, символом долгой жизни, вытканными серебряной нитью по всей ткани; из-под ворота соблазнительно выглядывал краешек однотонного нижнего кимоно. С поклоном она протянула ему его чашку, а потом, к его удивлению, налила и себе, из другой бутылочки, где саке было подогрето – его саке было холодным, как он любил. Она очень редко пила вино.

С особой улыбкой он подняла свою чашку.

– A ta sante, cheri, je t'aime.[23] – Она скопировала его произношение, как он учил ее.

– A ta sante, cherie, je t'aime,[24] – произнес он с болью в сердце, не веря, что она сказала это, как она могла?

Они легко соприкоснулись чашечками, и она осушила свою, чуть поперхнулась при этом, тут же налила ему снова, и себе. Та же улыбка, и она опять подняла свою чашку, приветствуя его. Они чокнулись, выпили, и она снова наполнила чашки.

– Mon Dieu, Хинодэ, вы осторожны, да? – сказал он со смешком. – Непривычная к саке. Осторожно, не напивайтесь пьяная!

Она рассмеялась, сверкнув белоснежными зубами из-под пухлых, чувственных губ.

– Пожалуйста, Фурансу-сан, сегодня особая ночь. Пейте и веселитесь. Прошу вас. – На этот раз она стала пить маленькими глоточками, глядя на него поверх чашки. Ее глаза посверкивали в танцующем пламени свечей, глаза, которые всегда казались ему бездонными, всегда лишали его способности трезво мыслить – часть ее колдовского очарования.

– Почему особая, Хинодэ?

– Сегодня Сэйдзин-но-хи, День совершеннолетия для всех, кому больше двадцати лет – вам уже есть двадцать, neh? – радостно объяснила она, потом показала на большую свечу на столе. – Эту свечу я посвятила для вас богу Удзигами, богу моей деревни. – Она показала на сёдзи. Над ней был укреплен букет из бамбуковых и сосновых ветвей. – Это Кадамацу, символ постоянства. – Застенчивая улыбка, после которой она налила и выпила снова. – Я надеюсь, вам нравится.

– О да, благодарю вас, Хинодэ, – ответил он, тронутый ее заботливостью.

В один из дней несколько недель назад он узнал, что это ее день рождения, и принес шампанское на льду и золотой браслет. Она сморщила носик над шипучим напитком и сказала, что он замечателен, но выпила только после того, как он настоял на этом. На его долю пришлось большая часть бутылки, и его любовь в ту ночь была безумной.

За то время, что они провели вместе, он заметил, что бесконтрольная ярость его толчков не беспокоит ее, она всегда отвечала ему с равной силой, что бы он ни делал, и под конец обмякала рядом, такая же обессилевшая, как и он. Но он и сейчас не мог определить, сколько подлинного удовольствия доставляло ей совокупление с ним, как не мог он просто наслаждаться ею, не думая больше ни о чем, оставляя ее наедине с ее притворством, если именно притворством это все и было, и выбросить из головы ту загадку, в которую она для него превратилась. Когда-нибудь он проникнет в эту тайну. Он был убежден в этом. Для этого требовалось лишь терпение, ничего больше. Мало-помалу он источит скорлупу этой загадки, и тогда их любовь и его безумная, ненасытная страсть утихнут, и он сможет жить в мире и покое.

Она по-прежнему оставалась для него всем. Ничто другое не имело значения. Сегодня утром он унижался перед Анжеликой, уговаривал, молил, клянчил, угрожал, пока она не дала ему брошь вместо денег. Райко приняла ее.

Анжелика поступает глупо. Чего она колеблется? Разумеется, ей нужно принять предложение Тесс Струан, откупающейся от нее, и принять быстро, пока оно еще в силе. Предложение щедрое, слишком щедрое, больше, чем я ожидал, принимая во внимание шаткость ее положения: никакого завещания в ее пользу, да и в любом случае у ее мужа нет никакого состояния, на которое она могла бы предъявить права! Пятьсот гиней наличными через три недели в качестве первой выплаты! Изумительно – дар свыше! Она сможет выделить из этих денег четыре сотни, и я договорюсь с ростовщиками, чтобы ей выдали авансом еще тысячу под ее содержание, или две тысячи, сколько мне ни понадобится. Скай идиот. Она согласится после того, как я поговорю с ней, и с благодарностью примет любой аванс, когда я предложу его. Я спасен!

Он посмотрел на Хинодэ и просиял.

– Что? – Она обмахнулась веером, спрятав за ним выступивший от саке румянец, кончик ее языка влажно блеснул между зубами.

Он сказал по-французски:

– Я дома и свободен, любовь моя, скоро все деньги будут выплачены, и ты вся станешь моей на веки вечные.

– Прошу прощения, я не понимаю.

Перейдя на японский, он проговорил:

– Сегодня вечером я просто счастлив и говорю, вы моя. Вы такая красивая, вы моя.

Она склонила голову при его похвале.

– Вы тоже красивы, и я рада, когда вы счастливы со мной.

– Всегда. – Но это была неправда. Часто он злился и вихрем вылетал из комнаты, оставляя ее одну. Проблема была всегда одна и та же, случайное замечание, после которого он сначала просил, потом зло упрекал, молил, требовал, умолял, кричал:

– Нам не нужна темнота! Мы любовники, и нам больше не нужна темнота, мы не только любовники, но и друзья, я привязан к тебе на всю жизнь. На всю жизнь! Я люблю тебя, ты даже представить себе не можешь, как я люблю тебя, ты не можешь этого знать, я прошу, и прошу, и прошу тебя, а ты просто сидишь и…

И всегда один и тот же терпеливый, смиренный ответ: голова в пол, голос тихий, со слезами или без – и непреклонный:

– Пожалуйста, извините меня, но вы согласились, прошу прощения, но вы согласились.

Она выпила еще, и он увидел, как ярче заалели ее щеки. Хинодэ снова взялась за бутылочку, но пальцы уже плохо слушались ее, и она пролила каплю саке на стол. Она охнула, тихо и весело.

– О, прошу прощения. – Его чашечка опять наполнилась, и ее, обе быстро опустели; захмелевшая, она казалась ему еще более притягательной. – О, это очень хорошо, очень-очень хорошо, neh, Фурансу-сан?

Длинные пальцы с безупречными ногтями потрясли бутылочку и обнаружили, что она пуста. Хинодэ тут же грациозно поднялась; чрезмерно длинное кимоно волочилось по полу, и создавалось впечатление, будто она не идет, а скользит сначала к жаровне, где в горячей воде нагревались еще бутылочки, а потом к полке за крошечным окном, где охлаждались остальные. На мгновение в комнату проник ветер и вместе с ним неожиданный запах. Запах порохового дыма, едва уловимый, но спутать с другим его было невозможно.

– Что это? – спросил он по-французски.

Она удивленно посмотрела на него.

– Прошу прощения?

Теперь, когда она снова закрыла окно, запах исчез.

– Ничего, мне показалось… – Сегодня все в ней было для него соблазнительным. – Ничего, пожалуйста, садитесь. Вот сюда.

Она послушно села рядом, неловко толкнув его при этом и хихикнув. Она налила им еще саке, ее рука дрожала. С довольной улыбкой он выпил с ней; саке согревало его, но не так как была согрета она. Под покрывалом ее нога коснулась его ноги. Его рука потянулась к ней, вторая обняла за талию, и они поцеловались, шепот ее губ был тихим и влажным, язык – чувственным. Его рука передвинулась выше, и Хинодэ со смехом высвободилась из его объятий.

– Подождите, Фурансу-сан, подождите, не здесь, сегодня…

Как взволнованная школьница, она оттолкнулась от него, поднялась на ноги и направилась в спальню с ее единственной лампой, чтобы по обыкновению потушить ее и лишь потом, когда она приготовится в темноте, пригласить его войти. Но сегодня она остановилась на пороге, оперлась рукой о стойку, чтобы не потерять равновесия, и повернулась к нему; глаза ее горели.

– Фурансу-сан.

Не сводя с него взгляда, она принялась напевать про себя, вынимая из волос длинные заколки, пока черная волна не сбежала вниз до пояса. Теперь она распустила оби и дала ему упасть. Короткий смешок. Затем кимоно, оно тоже соскользнуло на пол. В один миг у него захватило дух, и он застыл пораженный. Золото ее нижнего кимоно мерцало в пламени свечей, прозрачный шелк одновременно и обнажал, и прятал. Снова кончик ее языка пробежал по губам. Она кокетливо развязала завязки и позволила нижнему кимоно слегка приоткрыться. Под ним не было никакой одежды. Только узкая полоска ее тела стала видна, от шеи до крошечной ступни. И все это время с губ не сходила та же загадочная улыбка, глаза манили, принуждая его ждать, обещая и мучая. Ветер застучал дверью-сёдзи, но они не услышали этого.

Его сердце никогда не колотилось так сильно. Он заставил себя оставаться на месте. Теперь он мог видеть, как вздымается и опускается ее грудь, как напряглись под шелком соски ее маленьких грудей. Когда ожидание стало невыносимым, он поднялся и шагнул к ней. Его руки были нежны, и он вложил в поцелуй всю глубину страсти, на какую был способен. Он стоял рядом с ней, высокий и сильный, и она обмякла в его объятиях. Легко подняв ее на руки, он положил ее на футоны в спальне и сорвал с себя одежду. И опустился рядом с ней на колени, в экстазе глядя на нее в мягком свете.

– Je t'aime, je t'aime.

– Посмотрите, Фурансу-сан, – сказала она, лежа перед ним с милой улыбкой. Ее пальцы показывали на внутреннюю поверхность бедра. Какое-то мгновение он не понимал, о чем она. Потом заметил красное пятно. Сердце едва не выпрыгнуло из его груди, рот наполнился желчью. – Посмотрите, – повторила она, так тихо, все с той же улыбкой, глаза такие темные в скудном свете. – Это началось.

– Это… это нет ничего, – произнес он, задыхаясь. – Ничего.

– Это все. – Она посмотрела ему в лицо. – Пожалуйста, дайте мне нож.

Его голова дернулась назад, глаза перестали видеть что-нибудь, кроме язвы, заполнившей собой весь мир. Сделав неимоверное усилие, он потряс головой, чтобы прогнать наваждение. И заставил глаза смотреть. Но это не прогнало изо рта мерзкий, тошнотворно кислый привкус.

– Пустяки, это просто… это пустяки, совсем даже не о чем говорить, – проскрипел он. Чем внимательнее он всматривался, тем менее страшным казалось ему это пятно. – Это просто потертость, только и всего.

– Пожалуйста? Вы должны говорить по-японски, Фурансу-сан, прошу прощения.

– Это… это нет болезнь. Не это. Просто… просто тугая повязка на бедрах, ничего не волноваться. – Он протянул руку, чтобы накрыть ее и задуть лампу, но она остановила его. Мягко.

– Прошу прощения, это началось. Пожалуйста. Дайте мне нож.

Как всегда, его нож был в ножнах, висевших на ремне. Как всегда. Вместе с одеждой, грудой лежавшей сейчас позади него.

– Нет, пожалуйста, Хинодэ, не надо нож, нож плохо, не нужно нож. Это… это пятно ничего.

Сквозь свой кошмар он видел, как она слегка покачала головой и повторила свою просьбу, ставшую теперь приказанием. У него задрожали руки и ноги, голова начала непроизвольно подергиваться, он не мог остановить эту дрожь, как не мог остановить бессвязного бормотания на японском и французском, которое сплошным потоком изливалась из него, прося, умоляя, объясняя, что это всего лишь маленькое пятнышко, ничего больше, хотя он и знал, что это не так. Болезнь началась. Она была права. Это началось, началось. Волна горечи подкатила к самому горлу. Он едва сумел остановить рвоту, бормоча без остановки.

Она не прерывала его, хуже, просто лежала и терпеливо ждала, когда припадок пройдет. Тогда будет какое-то решение.

Он сказал умоляющим голосом:

– Послушайте, Хинодэ, пожалуйста, нет нож. Пожалуйста. Не могу… Это… это ничего. Скоро проходить. Смотрите я, смотрите! – Он в отчаянии ткнул в себя пальцем. – Ничего, нигде. Этот маленький, скоро проходить. Нет нож. Мы жить. Нет бояться. Счастливый. Да?

Он увидел, как по ее лицу промелькнула тень, ее пальцы снова коснулись язвы, и опять он услышал то же монотонное «Это началось».

Он нацепил улыбку, но не знал, как уродливо она выглядит, и сколько он ни уговаривал, ни хитрил, ни изворачивался, она продолжала задавать один и тот же вопрос, тихо, мягко, вежливо, выводя его из себя все больше и больше, пока он не почувствовал, что сейчас взорвется.

– Это ничего, – хрипло произнес он. – Понимаешь?

– Да, я понимаю. Но это началась. Neh?

Он уставился на нее со злобным лицом, потом его ярость прорвалась наружу и он закричал:

– Ради Христа Спасителя, да! Да, ДА! Хай!

Посреди пронзительного молчания она сказала:

– Благодарю вас, Фурансу-сан. Тогда, пожалуйста, раз вы согласились, что это началось, пожалуйста, как вы обещали, дайте мне нож.

Его глаза налились кровью, в уголках рта выступила пена, пот катил градом, и он был близок к безумию. Рот открылся, и этот рот с непреложностью произнес то, что он всегда знал, что он произнесет:

– Нет нож. Киндзиру! Запрещается! Не могу. Нельзя. Вы слишком ценность. Запрещается. Нет нож.

– Вы отказываетесь? – Тот же мягкий тон, никакой перемены в лице.

– Хинодэ, вы солнце, мое солнце, моя луна. Не могу. Не хочу. Никогда, никогда, никогда. Запрещается. Вы оставаться. Пожалуйста. Je t'aime.

– Пожалуйста, нож.

– Нет.

Долгий вздох. Хинодэ покорно поклонилась ему, свет внутри нее потух, она принесла два полотенца, влажное и сухое, и опустилась на колени рядом с постелью.

– Вот, господин.

С хмурым, покрытым потом лицом он смотрел на нее.

– Ты согласна?

– Да, я согласна. Если таково ваше желание.

Он схватил ее за руку. Она оставила ее безжизненно лежать в его руке.

– Правда, согласна?

– Если вы этого желаете. Как вам угодно, – ответила она, но с печалью в голосе.

– Нет просить нож, больше никогда?

– Я согласна. С этим покончено, Фурансу-сан, если таково ваше желание. – Голос звучал нежно, лицо было спокойным, оно стало другим и при этом осталось прежним, тень печали легла на него. – Пожалуйста, теперь довольно. Все кончено. Я обещаю, что больше никогда не попрошу, пожалуйста, извините меня.

Гора свалилась с его плеч. Он весь осел от облегчения.

– О, Хинодэ, je t'aime, спасибо, спасибо тебе, – заговорил он срывающимся голосом, – но, пожалуйста, нет печальная, нет печальная. Je t'aime, спасибо тебе.

– Пожалуйста, не благодарите меня. Это ваше желание.

– Пожалуйста, нет печальная, Хинодэ. Я обещаю, все очень хорошо теперь. Чудесно. Я обещаю.

Она медленно кивнула. Неожиданная улыбка омыла ее лицо и стерла с него всю печаль.

– Да, и я благодарю вас, и да, я больше не печальна.

Она подождала, пока он вытрется, потом унесла полотенца. Он проводил ее взглядом, упиваясь ею и своей победой. Она прошлепала босыми ногами по татами в другую комнату и вернулась с двумя бутылочками саке. С нежной улыбкой она предложила:

– Пейте из бутылочек, это лучше, чем чашки. Моя горячая, ваша холодная. Благодарю вас за то, что вы купили мой контракт. A ta sante.

– A ta sante, je t'aime.

– А, со ка! Je t'aime. – Она осушила свою бутылочку, поперхнулась, потом рассмеялась, отирая подбородок. – Это было хорошо, так хорошо. Ложитесь в постель. – Она весело скользнула под покрывала. – Ложитесь в постель, Фурансу-сан, а то простудитесь.

Великолепный вкус напитка очистил его рот от мерзости и прогнал ощущение смерти, которое у него появилось. Он медленно снял с нее покрывало, до боли желая ее.

– Пожалуйста, нет больше темноты. Пожалуйста?

– Если вы этого желаете. Темноты больше не будет. Только чтобы спать, neh?

С бесконечной признательностью он склонил голову на футон, чувствуя себя заново родившимся, поблагодарил ее и лег рядом, любя и чудовищно вожделея ее. Его рука потянулась к ней.

– Ах, Фурансу-сан, позвольте мне отдохнуть сначала, пожалуйста? – попросила она с нежностью, какой он еще никогда не слышал. – Столько переживаний утомили меня. Позвольте мне отдохнуть немного, пожалуйста? Потом мы… потом, neh?

Его вспыхнувшее, как огненный шар, разочарование, едва не перешедшее в слепую ярость, было трудно сдержать. После секундного молчания он произнес так доброжелательно, как только смог:

– Конечно. – Больше не касаясь ее, он лег на спину.

– Благодарю вас, Фурансу-сан, – устало прошептала она. – Пожалуйста, вы не дотянетесь до лампы? Уверните пламя, я хочу поспать немного, совсем чуть-чуть.

Он подчинился и лег опять; чресла мучительно сводило от желания.

В темноте она ощутила такой покой, какого не знала уже много лет, словно перенеслась назад в те далекие дни до смерти мужа, когда они жили в маленьком домике в Эдо со своим сыном, мальчиком, который теперь был в безопасности, уже у родителей своего отца, принятый в дом, нашедший там защиту и растущий самураем.

Фурансу-сан поступил плохо, что не дал мне нож, как обещал. Он заслуживает презрения. Но с другой стороны, он гайдзин и ему нельзя верить. Ладно, я знала, что он не выполнит свою часть договора, как я выполнила свою – что бы ни обещала мне Райко. Он лгал, когда ставил свою подпись, как лгала и она. Ладно, ладно. Я подготовилась к ним обоим, обманщику и обманщице.

Ее улыбка стала шире. Старый знахарь не обманул меня. Я не ощутила никакого вкуса, не почувствовала ничего, но смерть уже бежит по моему телу и лишь несколько минут остаются мне в этом Мире Слез.

Мне и Зверю тоже. Он сам сделал выбор. Он нарушил свое обещание. Поэтому Нечистый заплатит за то, что обманул меня. Больше он не обманет ни одной женщины. И умрет неутоленный, с торчащим членом!

Он шевельнулся, услышав ее тихий странный смех.

– Что?

– Ничего. Потом мы посмеемся над этим вместе. После сегодняшней ночи темноты больше не будет, Фурансу-сан. Не будет темноты.

Хирага ударил кулаком по татами, устав ждать Акимото. Он вышел в бурную ночь и поспешил по тропинкам через сад к потайной двери в ограде. Пробравшись на ту сторону, он направился к дому Такеды, пропустив в первый раз нужный поворот. На веранде он остановился. Изнутри доносился громкий храп.

– Акимото, Такэда? – тихо позвал он; ему не хотелось входить без предупреждения: каждый из них был опасен, когда дверь открывалась внезапно.

Ответа не последовало. Храп продолжался. Он бесшумно отодвинул сёдзи. Акимото сидел, склонившись над столиком, на полу вперемешку валялись бутылки из-под пива и саке. Такеды нигде не было видно. Хирага сердито встряхнул Акимото, осыпая его проклятиями. Юноша очнулся и поднял на него затуманенный взор, не проснувшись еще окончательно.

– Что случилось? – Слова выговаривались с трудом, лицо Хираги было размытым и постоянно уплывало куда-то.

– Где Такэда? Проснись же! Бака! Где Такэда?

– Не з'аю, мы прос'а… прос'а пили тут…

На секунду Хирага остолбенел, весь его мир перевернулся с ног на голову, потом стремительно выскочил из домика и бросился через сад к ограде и тайнику.

Его разум затуманился. Потом вдруг словно молния сверкнула в голове, и он отчетливо вспомнил их план, где лучше всего расположить заряды, план, который был хорошо известен им всем. Паника придала его ногам силы. Он заглянул под домик Такеды, но ничего не увидел, в этот миг его нос учуял запах порохового дыма, и он нырнул под дом и пополз меж низких каменных опор, но запал был слишком хорошо спрятан и сильный ветер мгновенно растворял в воздухе его дым. Он вылез наружу и бросился назад в комнату, чтобы разбудить Акимото.

– Вставай, просыпайся же!

– Когда юноша пьяно попытался оттолкнуть его, Хирага хлестнул его по лицу ладонью, потом еще раз. Боль прорезала его затуманенное сознание, и он начал приходить в себя.

– Такэда забрал бомбы, он поджигает эту гостиницу, одна лежит под нами… – Ухватив Акимото за ворот, Хирага грубо поднял его на ноги.

Тупо бормоча и наваливаясь на него всем телом, Акимото кое-как выбрался из комнаты, запнулся и полетел вниз по ступенькам на садовую дорожку; ветер яростно завывал вокруг. В этот момент бомба взорвалась.

Взрыв был несильным, он лишь сбил их с ног и проделал дыру в полу, шум ветра и толстые балки пола заметно приглушили грохот. Но брызги горящего масла были смертоносны. Пламя полыхнуло вверх и во все стороны.

– Пробирайся в подземный ход и жди меня там, – проскрежетал Хирага и побежал.

Удар взрывной волны и подобная близость смерти мигом согнали с Акимото весь хмель. Он пустился бегом, но ветер подхватил несколько тлеющих угольков и швырнул их на него. Он как безумный заколотил руками по одежде и отступил на несколько шагов, а когда вновь поднял глаза на дом, тот уже превратился в пылающий ад – татами из сухих рисовых стеблей, промасленная бумага на стенах и сёдзи, сухие доски пола, балки и соломенная крыша. На его глазах крыша провалилась, подняв к небу сноп искр, ветер тут же подхватил их и бросил на соседний дом. Солома на крыше занялась. Раздался звон пожарных колоколов – прислужницы, слуги, клиенты, куртизанки, стражники у ворот выбегали, чтобы узнать, в чем дело.

Хирага несся по дорожке к самому южному домику. Когда он был в нескольких шагах от него, бомба взорвалась. Этот взрыв был еще слабее, но он швырнул его в кусты, где Хирага ударился о каменную фигуру дракона, украшавшую сад, с такой силой, что у него вырвался крик боли. Взрыв выбил опоры домика с одной стороны и разворотил угол, отчего все строение покачнулось и пьяно осело на бок. Одна из стен загорелась.

Хирага заставил себя подняться и без колебаний прыгнул на веранду и проломился сквозь пылающие сёдзи. Разбрызганное повсюду горящее масло уже начало внутри свое губительное дело, дым не давал дышать. Его руки тут же метнулись к лицу, прикрывая его от невыносимого жара; он задержал дыхание, чтобы не наглотаться дыма.

Хирага увидел Тайрера, отброшенного взрывом в сторону и беспомощно пытающегося подняться на четвереньки, задыхающегося, окруженного пламенем, которое в следующий миг охватило сёдзи позади него, превратив их в огромную простыню огня. В других местах огонь набросился на пропитанные маслом стены, стойки, крышу и лизнул остатки футонов и пухового покрывала, на котором лежал Тайрер. Край его изорванного ночного кимоно загорелся, Хирага одним прыжком подскочил к нему, затоптал пламя и рывком поднял его на ноги. Одного взгляда на Фудзико было достаточно: взрывом ее разорвало пополам, волосы ее уже сгорели и тело начало обугливаться.

Полуслепой от дыма, Хирага вытащил Тайрера на тропинку. В этот миг пылающая крыша обрушилась, и они покатились и рухнули друг на друга. Искры и уголья взмыли вверх, ветер превратил их в струю огнемета, поджигая другие домики, ограды, соседний чайный дом. Отовсюду слышались крики, вопли и предупреждения о пожаре, уже цепочки людей бросались то туда, то сюда с ведрами воды или подавали новые, большинство уже надело влажные маски, предохранявшие от дыма, которые всегда были в достатке и наготове.

Поражаясь тому, что он все еще жив, натужно кашляя и давясь, Хирага забил руками тлеющее пятно на груди своего кимоно; короткий меч все еще торчал у него за поясом, длинный пропал. Насколько он мог судить, Тайрер не пострадал, но было невозможно сказать наверняка, потому что он еще окончательно не пришел в себя, грудь его ходила ходуном, он судорожно ловил ртом воздух и его рвало от дыма, которым он наглотался. Превозмогая боль, Хирага поднялся на ноги, чтобы отдышаться и собраться с мыслями, постоянно оглядываясь, чтобы успеть заметить новую опасность. Ближайший к ним домик вспыхнул, потом соседний, отрезая им путь к отступлению.

Кацумата был прав, подумал он. При таком ветре Ёсивара обречена. А вместе с ней и Поселение.

На краю Ничейной Земли патруль солдат застыл, пораженный, как и каждый в Пьяном Городе, кто не был пьян и смотрел не мигая поверх изгороди в сторону Ёсивары. Два столба пламени и клубящегося дыма поднялись к небесам среди далеких криков и звяканья колоколов, доносимого сюда ветром. До них докатился глухой звук третьего взрыва. Взметнулся еще один фонтан огня. Дым начал подбираться к ним. Мимо ветер пронес несколько горячих угольков.

– Боже всемогущий, – выдохнул сержант, выходя из-за склада, чтобы получше все рассмотреть, – это что, бомба?

– Черт ее знает, сержант, может, бочонок с маслом в огонь попал, только нам лучше бы вернуться, энтот сукин сын прямо на нас прет, а…

Взорвалась бомба, которую Такэда заложил у дальней стены склада. Они все инстинктивно пригнулись. Повалил дым, затрещал огонь, находившиеся рядом обитатели Пьяного Города заревели от ужаса, раздались крики:

– Пожар! Ведра давай, ведра! Пожар! Живее, Христа ради, на этом складе хранится масло для ламп!

Полуголые люди выскакивали из соседних домов, бросались обратно, чтобы успеть спасти самое ценное. Дальше по улице заведение миссис Фортерингилл быстро пустело, девушки и клиенты метались и сыпали проклятиями, лихорадочно натягивая на себя одежду. Раздалось звяканье пожарных колоколов. Начались грабежи.

А от Южных ворот самураи с полным самообладанием и не нарушая строя устремились к Ёсиваре с лестницами и ведрами, с влажными масками против дыма на лицах. Несколько человек отделились, чтобы сражаться с пожаром на складе, остальные продолжали бежать дальше. Пламя, охватившее крышу склада, разрослось, ветер перебросил его через улочку, где стояли ветхие лачуги. Они тут же вспыхнули.

Из своего укрытия на Ничейной Земле Такэда видел смятение солдат и ликовал от успеха: большая часть Ёсивары была уже охвачена пламенем. Пора удирать. Он быстро поправил маску на лице, эта маска, грязь и черное от сажи, перепачканное кимоно придавали ему еще более зловещий вид.

В ночной тьме, постоянно прорезаемой всполохами света, он поспешил к колодцу, отыскал свой заплечный мешок, просунул руки в лямки и так быстро как только смел, начал пробираться через свалку. Позади него раздались тревожные крики. Он решил, что его заметили, но это просто стена одного из домов обрушилась с громким треском, разбрасывая искры и огонь на разбегавшихся людей и соседние строения. Окрыленный, он побежал. Впереди была деревня и с нею спасение.

– Эй ты!

Он не понял слов, но окрик заставил его замереть на месте. Перед ним оказался еще один отряд британских солдат под предводительством офицера, они бежали со стороны деревни, чтобы выяснить, насколько опасным было положение, и остановились в удивлении, наткнувшись на него. Они отрезали ему путь к бегству.

– Должно быть грабитель! Или поджигатель! Эй ты!

– Боже мой, берегитесь, сэр, это самурай, и он вооружен!

– Прикройте меня, сержант! Ты! Ты там, самурай, что ты здесь делаешь? Что это у тебя за спиной?

Такэда в панике увидел, как офицер расстегивает кобуру револьвера и делает шаг вперед, а солдаты скидывают ружья с плеч; и все это время их окружали крики и рев пожара, пламя металось, отбрасывая причудливые тени. Он резко повернулся и побежал. Они тут же пустились преследовать его.

На другой стороне Ничейной Земли пожар на складе совершенно вышел из-под контроля, солдаты безуспешно пытались организовать пожарную бригаду, чтобы защитить соседние дома и улицы. Огонь давал Такеде достаточно света, стрелой пронестись через свалку, избегая большинства препятствий; заплечный мешок тяжело бил его по спине. Дыхание толчками вырывалось из груди. Вдруг в нем вспыхнула надежда, когда он увидел спасение в пустынной улочке рядом с горящим зданием впереди. Он бросился туда, легко оторвавшись от солдат позади.

– Стой, или я стреляю!

Слова ничего не значили для него, но их враждебность была ему понятна. Он продолжал стремительно бежать вперед, считая ненужным теперь уворачиваться, потому что спасение было совсем рядом. Он забыл, что свет пожара, помогший ему, помогал и им, и его фигура четко вырисовывалась на фоне пламени.

– Остановите его, сержант! Раньте его, только не убивайте!

– Ясно, сэр… Погодите-ка, Господь Вседержитель, да ведь это… это разве не тот сукин сын, которого ищет сэр Уильям, Накама, этот проклятый убийца!

– Лопни мои глаза, а ведь ты прав, он самый и есть. Быстро, сержант, снимите его, но не на смерть!

Сержант прицелился. Его мишень улепетывала вдоль по улице. Он нажал на курок.

– Достал, – радостно прокричал он и бросился вперед. – Пошли, ребята!

Пуля швырнула Такеду на землю. Она ударила через мешок в верхнюю часть спины, пробила легкое и вышла навылет из груди – ранение не смертельное, если человеку везло. Но Такэда ничего этого не знал, он лишь чувствовал, что погиб, и лежал в грязи, воя от шока, но боли не ощущая, одна рука повисла, как плеть, крики его тонули в реве пожара, свирепствовавшего поблизости. Ужас заставил его подняться на колени, жар от надвигающегося огня обжигал, спасение лежало в нескольких шагах впереди в конце улицы. Он пополз вперед. Затем сквозь слезы услышал крики солдат совсем близко у себя за спиной. Убежать не удастся!

Сознание уступило командование рефлексам. Опираясь на здоровую руку, он поднялся на ноги и с оглушительным воплем прыгнул в горнило горящего дома. Бежавший впереди всех молодой солдат остановился как вкопанный, пятясь отступил на безопасное расстояние, прикрываясь руками от нестерпимого жара; строение вот-вот должно было рухнуть.

– Тысяча чертей! – выругался солдат, глядя на пламя, с шипением пожиравшее свою жертву; от запаха горелого мяса его едва не вырвало. – Еще секунда, и я бы добрался до этого сукина сына, сэр, это и вправду был он, тот самый, которого сэр Уильям…

Это были последние слова в его жизни. Бомбы Кацуматы в мешке разорвались со страшным грохотом, осколок металла вырвал молодому солдату глотку, офицера и остальных солдат расшвыряло как кегли, сломав несколько рук и ног. Словно эхо этого взрыва, столь же оглушительно взорвался бамбуковый стакан с маслом, потом еще один и еще – впечатление было такое, будто пред ними разверзлась преисподняя. Языки пламени и красные угли взмыли вверх, и ветер, раскалившийся и набиравший в этом пекле все большую силу и ярость, безжалостно погнал их перед собой.

Первые дома в деревне загорелись.

Сёя, его семья и все жители деревни, уже в масках, готовые к пожару спустя считанные секунды после первого сигнала тревоги, продолжали работать сноровисто, но со стоической неторопливостью, заворачивая и убирая ценные вещи в небольшие углубления, выложенные жаропрочным кирпичом, которые имелись в каждом саду.

Крыши вдоль всей главной улицы были объяты пламенем.

Меньше чем через час после взрыва первой бомбы дом Трех Карпов перестал существовать, и большая часть Ёсивары выгорела дотла. Только кирпичные трубы, каменные опоры домов и укрытия из кирпича, камней и земли стояли среди груд пепла и тлеющих углей. Тут и там валялись чашки и керамические бутылочки из-под саке, большинство из них потрескалось и было обезображено огнем. Металлическая кухонная утварь. Сады погибли, кусты почернели, группы ошеломленных обитателей бродили по пепелищам. Каким-то чудом в огне уцелели две или три гостиницы, но вокруг них лежал лишь голый пустырь, черный от угля и пепла, который простирался до самой обгоревшей ограды и рва за нею.

По ту сторону рва начиналась деревня. Она пылала. Дальше, в самом Поселении, крыши трех домов рядом с Пьяным Городом уже занялись. Одним из них было здание «Гардиана», где Джейми Макфэй открыл свою новую контору.

Неттлсмит и их клерки поднимали ведра с водой Джейми, который стоял на верху приставной лестницы и выливал их на крышу, чтобы сбить пламя; соседний дом уже горел по-настоящему. Другие клерки, слуги-китайцы и Морин храбро вбегали в дом и появлялись оттуда с полными руками документов, типографских литер и всего, что имело наибольшую ценность. Горящие деревянные плашки с крыши дождем сыпались вокруг них. Клубы дыма из Пьяного Города вызывали кашель, рвоту, мешали дышать. Наверху Джейми проигрывал сражение. Порыв ветра качнул пламя в его сторону. Он едва не свалился, потом быстро спустился вниз, побежденный.

– Это безнадежно, – произнес он, тяжело дыша; его лицо было перепачкано сажей, волосы опалены.

– Джейми, помоги мне с прессом, черт возьми! – крикнул Неттлсмит и вбежал в дом. Морин готова была последовать за ним, но Джейми остановил ее. – Нет, побудь здесь! Смотри за платьем, – прокричал он, перекрывая шум, – горячие угли с крыши падали вокруг нее, – и исчез внутри.

Она предусмотрительно отступила на ту сторону улицы, которая была ближе к морю, помогая другим перенести и уложить то, что удалось спасти, в более безопасное место. Теперь уже вся крыша пылала, осыпая дождем искр Джейми и Неттлсмита, когда они появились из дверей, сгибаясь под тяжестью небольшого переносного печатного пресса. Затем, видя что крышу не спасти и здание обречено, Джейми поспешил назад за литерами, красками, тушью и бумагой. Деревянное здание быстро стало слишком опасным, чтобы входить в него. Они встали у двери, проклиная все на свете, потом некоторые из балок рухнули, и они отступили еще дальше.

– Чертов в три-господа-бога-мать растреклятый пожар, – выругался Джейми, зло пихнув ногой ящик со шрифтом, и обернулся, почувствовав, как Морин взяла его за руку.

– Мне так жаль, любимый, – сказала она. Ее лицо было залито слезами.

Его руки обняли ее, и он горячо прошептал, совершенно искренне:

– Ладно, пустяки, ты цела и невредима, а только это и имеет значение.

– Джейми, не переживай, подождем до утра, тогда можно будет спокойно во всем разобраться. Может быть, все не так уж плохо.

В этот момент мимо них протрусила пожарная команда самураев. Знаками Джейми спросил у одного из них, где можно было раздобыть маску на лицо. Самурай фыркнул, вытащил пригоршню их из рукава и побежал дальше. Джейми окунул маски в ведро с водой.

– Держи, Морин, – сказал он, протягивая ей первую; вторую он отдал Неттлсмиту, который сидел на бочонке на ближней к морю стороне променада и беззвучно ругался. Крыша обрушилась, и все здание превратилось в бесформенную пылающую груду.

– Ужасно, – сказал Джейми Неттлсмиту.

– Да. Но это еще не катастрофа. – Худой старик махнул рукой вдоль променада. Северный конец Поселения был все еще свободен от огня: фактории Струана, Брока и все миссии стояли нетронутые. – Если нам хоть чуть-чуть повезет, пожар не продвинется так далеко.

– Этот ветер убивает нас.

– Да. На этой стороне нам в общем-то ничего не грозит…

Мимо них пробежала еще одна группа пожарных, вооруженных топорами. Среди них был Дмитрий. Он увидел горящие развалины.

– Черт, какая жалость, – бросил он на бегу, – мы хотим попробовать остановить огонь, снеся несколько лачуг.

– Джейми, иди и помоги им, – сказала Морин. – Я здесь в безопасности.

– Здесь вам больше нечего делать, – добавил Неттлсмит. – Я пригляжу за ней. Здесь нас огонь не достанет, а если что, так мы отступим к зданию Струана. – Он достал карандаш и лист бумаги, с задумчивым видом послюнил грифель и начал писать.

Топоры впились в деревянные стойки лачуги; все строения южнее ярко пылали; ветер с каждой минутой становился все горячей и продолжал набирать силу. Топоры застучали чаще, но в следующий миг порыв ветра обдал их жаром и забросал углями, заставив отступить, потом налетел еще один, и они отбежали на безопасное расстояние.

– Черт, вы когда-нибудь видели, чтобы огонь продвигался так быстро? – произнес Дмитрий, безнадежно качая головой. – Они все как пороховницы, эти лачуги, ловушки, из которых не выбраться. Что теперь?

– А если попробовать вон там? – прокричал Джейми. Он показал рукой ближе к ограде. Все толпой бросились за ним следом в ту сторону. Но по мере того, как они приближались к ограде и Ёсиваре, дым становился все гуще, а огонь и жар все нестерпимее.

Он или любой другой из них так мало чем могли помочь. По сути, вообще ничем. Огонь распространялся слишком быстро, люди носились с ведрами туда и сюда, но едва им удавалось потушить один пожар, как поблизости вспыхивало десять новых. Позади групп ошеломленных женщин и слуг, метавшихся в поисках укрытия, некоторые с узелками, большинство с пустыми руками, те немногие из чайных домиков, что еще оставались, вспыхивали и пропадали в пламени – мотыльки вокруг свечи, еще порхающие в один момент и мертвые в другой.

Почти все в Ёсиваре исчезло под багрово-черным от дыма небом, и с теми, кто уцелел, смешались мужчины, встревоженно разыскивая свою особую девушку или маму-сан. Джейми присоединился к ним, его взгляд переходил с лица на лицо, отыскивая Нэми. Он не забыл о ней. Если кому и удастся спастись, так это ей, подумал он, когда услышал о пожаре. Вдруг он почувствовал, что уже не так уверен. Уцелевших здесь было так мало. Джейми обеспокоенно искал хотя бы одно знакомое лицо. Никого.

– Гомэн насай, Нэми-сан, вакаримасу ка? – говорил он, спрашивая, не видели ли они ее, но все отвечали или с тупым равнодушием, или с различной глубины поклонами и принужденными улыбками: – Ийе, гомэн насай – Нет, прошу прощения.

Из дыма возникла фигура Дмитрия, он кашлял и ловил ртом воздух.

– Самураи чертовски здорово умеют бороться с огнем, нам есть чему у них поучиться, не то чтобы они могли сейчас остановить это дерьмо. Вы нашли Нэми?

– Нет, я как раз собирался спросить о том же у вас.

– Может, она на другой стороне, или вон там, – проскрипел Дмитрий, грудь у него тяжело вздымалась от нехватки воздуха. Он показал рукой в сторону луга, который тянулся до самого скакового круга, там во тьме светились несколько масляных фонарей. – Некоторые из них собираются там, другие – на той стороне. Послушайте, я намерен вернуться окольным путем, через Северные ворота и канал. Вы посмотрите на лугу. Если я встречу ее, что мне ей сказать?

– Только то, что я надеюсь, с ней все в порядке, и что я разыщу ее завтра.

Они оба пригнулись, когда пламя прыгнуло через их головы и набросилось на деревенскую хижину, стоявшую позади. В неразберихе Джейми потерял Дмитрия и продолжал поиски, помогая, где мог. В один момент мимо него пронесся Небесный Наш Скай, крикнув:

– Джейми, я только что услышал: Филип погиб со всеми остальными в доме Трех Карпов.

– Боже милостивый, вы уверены? А про…

Но Скай уже растаял в темноте.

Для миссий, лежавших севернее, прямой угрозы пока не было. Как и для зданий Струана и Брока и для близлежащих домов и складов, хотя ветер крепчал и становился горячее с каждой минутой. Променад и улицы были запружены народом, все готовились к последней схватке с огнем, подкрепления из солдат и матросов прибывали на берег с флота, который первым дал сигнал общей тревоги. Из своих бараков по ту сторону ворот на Хай-стрит высыпали самураи с лестницами и ведрами; они были в защитных масках, двигались споро и организованно. Разбившись на группы, они трусцой направлялись к опасным участкам.

Сэр Уильям, в шинели наброшенной прямо на пижаму, взял на себя руководство по защите британской миссии. Внизу на берегу Паллидар распоряжался драгунами, подводившими к насосам воду из моря с помощью длинных парусиновых шлангов. Он оглянулся и увидел, как из темноты торопливо вышел генерал в сопровождении офицера инженерных войск и отряда солдат и остановился перед сэром Уильямом.

– Я направляюсь к Пьяному Городу и деревне, – доложил генерал, запыхавшийся от быстрой ходьбы. – Я планирую взорвать несколько домов, чтобы преградить путь огню – с вашего разрешения. Хорошо?

– Да, сделайте что возможно, это могло бы сработать. Если ветер не упадет, нам конец, торопитесь!

– Я тут случайно наблюдал всю картину с утеса. Похоже, что в Ёсиваре вспыхнули сразу три или четыре пожара, в одно время, в разных местах.

– Боже милостивый, вы говорите о поджоге?

– Не знаю, но было это делом Господа или дьявола, или проклятого поджигателя, это выкурит нас отсюда! – Вместе с саперами он поспешил в ночь.

Сэр Уильям увидел адмирала, который тяжелым шагом поднимался по берегу от причала миссии, где высаживались все новые и новые матросы и морские пехотинцы.

– Лодки готовы к эвакуации, – сообщил Кеттерер. – Запасов у нас хватит на все население. Мы можем собрать всех на берегу, это должно быть достаточно безопасно.

– Хорошо. Все это может обернуться скверно.

– Да уж. Совершенно меняет наши планы, ну?

– Боюсь, что так. Более неподходящего момента и не придумаешь. – Трижды растреклятый пожар, подумал сэр Уильям. Теперь все усложняется – завтрашняя встреча с Ёси и обстрел Кагосимы, и надо же, именно тогда, когда Кеттерер наконец согласился подчиняться распоряжениям. Дьявольщина, что же нам делать, эвакуироваться или что? Посадить всех на корабли и убраться в Гонконг, поджав хвосты, или перевезти всех в Канагаву и черт с ними с японцами, пусть делают что хотят? Нет, не могу. Канагава – ловушка еще похуже этой, залив там слишком мелок и флот не сможет нам помочь.

Он бросил взгляд на Кеттерера. Лицо адмирала было жестким и обветренным, маленькие глазки неподвижно смотрели вдаль. Он-то однозначно будет ратовать за возвращение в Гонконг, подумал сэр Уильям, ощущая пустоту в желудке. Черт бы побрал этот ветер!

Дальше по улице Мак-Струан распорядился приставить лестницы к южной стене своего здания. Слуги и клерки подавали ведра с водой наверх, и те, кто сидел там, выливали их на деревянные плашки крыши. По соседству с ними, в фактории Броков, Горнт и его люди делали то же самое.

– Господи, глядите! – раздался чей-то крик. Огонь теперь сплошным ковром накрывал всю деревню и Пьяный Город. Обжигающий яростный ветер дул им прямо в лицо, налетая на них и воя со злобной насмешкой.

– Mon Dieu, – пробормотала Анжелика. Она была в толстом пальто поверх пеньюара и головном шарфе – оделась в спешке при первом же тревожном крике и выбежала на улицу. Было очевидно, что огонь скоро доберется и до них, поэтому она поспешила назад в здание и поднялась в свою комнату. Здесь она быстро побросала в сумку свои расчески, щетки, мази, кремы, румяна, за ними последовало ее лучшее белье. Секундное раздумие, потом, успокоившись и забыв о страхе, она распахнула окно, крикнула стоявшей внизу А Со, чтобы та оставалась на месте, и принялась сбрасывать ей платья и пальто.

А Со шмыгнула носом и замерла, как статуя. Мак-Струан, находившийся поблизости, проклятиями привел ее в движение и показал на их причал через дорогу, где клерки уже охраняли ящики с документами, провизией и ружьями; Варгаш с несколькими помощниками, обливаясь потом, подносили им новые пачки и тюки – Мак-Струан решил положиться на судьбу и оставить наличные деньги, серебро и некоторые из бумаг в своем металлическом сейфе.

– А Со, подлая шлюха без роду и племени, – прокричал он на безукоризненном кантонском диалекте, – отнеси вещи тайтай вон туда, охраняй их и оставайся там, даже если все адское пламя обрушится на тебя, или подошвы твоих ног превратятся в кровавое месиво под моей палкой! – Она мгновенно подчинилась. – Анжелика! – крикнул он с веселым смешком, – нас успеют предупредить вовремя, оставайтесь в тепле, пока я не позову вас!

– Спасибо, Альберт! – Она увидела, что Горнт смотрит на нее с порога соседнего здания. Он махнул ей рукой. Она помахала в ответ. Теперь в ней не оставалось и тени страха. Альберт заранее предупредит ее, спасение совсем рядом, по ту сторону дороги, или в лодках, собиравшихся на берегу или стоявших на мелководье. Разум ее очистился ото всех тревог. Еще раньше она решила, как ей быть с Андре, Скаем и Женщиной из Гонконга. И с Горнтом завтра, и что делать дальше.

Напевая из Моцарта, она достала расческу и присела перед зеркалом, чтобы предстать перед всеми ними в гораздо более подобающем виде. Все было как в старые времена. Так, что же мне надеть, какой наряд будет самым подходящим?

Райко следовала за коренастым слугой по пепелищу своей гостиницы. Он нес в руке масляную лампу и продвигался вперед с осторожностью, ступая, где было можно, по плоским камням, обходя кучки углей, которые светились слишком ярко – предупреждение в темноте, – раздуваемые горячим едким воздухом. Ее лицо почернело, волосы отяжелели от пепла и пыли, кимоно обгорело и висело лохмотьями. Они оба были в масках, и все равно время от времени кашляли, шумно втягивая воздух.

– Держись левее, – проскрипела она пересохшим горлом, продолжая осмотр; только пеньки каменных опор, возвышавшиеся над черными головешками по углам правильных квадратов, отмечали места, где стояли дома.

– Да, госпожа. – Они побрели дальше.

За шумом ветра они едва могли расслышать, как другие люди криками созывали друг друга, время от времени раздавался плач или крик боли, далеко в деревне и в Поселении, которые теперь яростно пылали, не прекращалось звяканье пожарных колоколов. Паника, охватившая ее в первый момент, прошла. Пожары случаются. Это все в руках богов. Ладно, я жива. Завтра я выясню, из-за чего начался этот пожар, был ли это в самом деле взрыв, как утверждали некоторые, хотя в такой неразберихе этот гнусный ветер мог сыграть со слухом любую шутку и «взрыв» может легко оказаться неудачно поставленным горшком с маслом, который свалился в кухонный очаг и разорвался там, где начался пожар. Дома Трех Карпов больше нет. Как нет и всех остальных, или почти всех. Я не разорена, пока еще нет.

Из темноты возникла группа куртизанок и прислужниц, многие из них плакали, кое-кто сильно обгорел. Она узнала в них женщин из дома Зеленого Дракона. Из ее собственных девушек среди них никого не было.

– Прекратите плакать, – приказала она. – Ступайте в Дом Шестнадцати Орхидей, все собираются там, он не сильно пострадал, для каждой найдется постель, еда и питье. Помогите тем, кто страдает от боли. Где Чио-сан? – Так звали их маму-сан.

– Мы ее не видели, – ответила одна сквозь слезы. – Я была с клиентом, я только и смогла, что выбежать вместе с ним и укрыться в погребе.

– Хорошо, ну, ступайте, идите вон туда и будьте осторожны, – сказала она, удовлетворенная и довольная собой, вспомнив, как при строительстве Ёсивары чуть более двух лет назад, когда их гильдия только что выбрала маму-сан для каждого Дома – после предварительного и дорогостоящего одобрения соответствующим департаментом бакуфу – она предложила, чтобы каждый Чайный Домик имел рядом с центральным строением жаропрочный погреб и для большей безопасности ставил кирпичные сейфы ниже уровня земли. Не все мамы-сан одобрили ее предложение, говоря, что эти дополнительные затраты не обязательны. Ладно, это их потери. Посмотрим завтра сколько их будет стенать и плакать и колотить себя в грудь, жалея, что не последовали моему примеру.

Она только что окончила осмотр своего погреба. Ступени вели вниз к обитой железом двери. Внутри помещение совершенно не пострадало. Все ценности были на месте, все контракты, договоры на обучение девушек, долговые документы, ссуды, предоставленные Гъёкояме, и банковские отчеты, расписки, лучшие постельные принадлежности и парадные кимоно – и ее и ее девушек, завернутые в рисовую бумагу, совсем как новые. С самого начала она взяла за правило, чтобы все дорогие простыни и одежды, не предназначенные для использования и ношения в этот вечер, убирались в этот подземный склад – почти всегда это вызывало стоны и жалобы на лишнюю работу. Сегодня на рассвете стонов не будет, подумала она.

К ее огромному облегчению все ее дамы, слуги, прислужницы и клиенты нашлись, кроме Фудзико, Хинодэ, Тэко, Фурансу-сана и Тайры, двух слуг и двух прислужниц. Но это не тревожило ее. Они, конечно же, в безопасности где-нибудь в другом месте. Слуга сообщил ей, что видел гайдзина, может быть, двух, бежавших целыми и невредимыми к Воротам.

Наму Амида Буцу, помолилась она, пусть с ними ничего не случится, и благослови меня за мою мудрость, ибо я всегда заботилась, чтобы мои люди были хорошо натренированы на случай пожара.

Она усвоила этот урок после ужасного пожара, поглотившего Ёсивару Эдо двенадцать лет назад. Тот пожар едва не убил ее и ее клиента, богатого торговца рисом в Гъёкояме. Она спасла его, пробудив от пьяного бесчувствия и волоком вытащив из дома с риском для собственной жизни. Убегая через сад, они вдруг обнаружили, что пламя окружило их со всех сторон, отрезав все пути к спасению, но они все же спаслись от смерти, в бешеной спешке вырыв яму в мягкой земле с помощью кинжала, который она носила в оби. Они укрылись в ней, и огонь прошел над ними. Но и в этом случае нижняя часть ее спины и ноги сильно обгорели, положив конец ее карьере куртизанки.

Однако ее клиент не забыл ее, и когда она поправилась настолько, что снова смогла ходить, он замолвил за нее слово в Гъёкояме и ей одолжили деньги на открытие собственного Чайного Домика. После этого он стал клиентом другой дамы. Вложенные деньги были возвращены в пятикратном размере. В том пожаре погибло более ста куртизанок, шестнадцать мам-сан, бесчиленное количество клиентов и прислужниц. Еще больше жизней унес пожар в Симибаре Киото. За долгие века сотни и сотни погибли в других пожарах. Во время Великого Пожара Длинных Рукавов, через несколько лет после того, как мама-сан Гъёко построила первую Ёсивару, огонь полностью стер ее с лица земли и обошелся Эдо в сто тысяч жизней. Через два года она была уже отстроена заново и процветала, чтобы опять сгореть и опять возродиться в бесконечной череде. И сейчас, как и раньше, поклялась Райко, мы заново построим нашу и сделаем ее лучше, чем прежде!

– Дом Шестнадцати Орхидей как будто в той стороне, госпожа, neh? – Слуга остановился в нерешительности, потеряв направление в клубах сизого дыма. Их окружали только угли и пепел, да несколько жалких каменных опор; ни петляющих тропинок, ни камней, которые могли бы указать дорогу. В этот миг порыв ветра как метлой прошелся по пепелищу, обнажив краеугольные камни и каменного дракона, потрескавшегося от огня. Она узнала его и сразу сообразила, где они находятся. Домик Хинодэ.

– Нам нужно немного вернуться, – сказала она, и тут что-то привлекло ее внимание. Отблеск. – Погоди. Что там такое?

– Где, госпожа?

Она подождала. Новый порыв ветра пробежал над тлевшими углями, и снова она заметила отблеск, чуть впереди и вправо от них.

– Вон там!

– А, вижу. – С большой осторожностью он расчистил тропинку голой почерневшей веткой, сделал шаг вперед, поднял лампу и всмотрелся. Еще один осторожный шаг, но тут ветер засыпал его искрами и он поспешно отступил.

– Возвращайся, придем посмотрим завтра!

– Сейчас, госпожа. – Морщась от жара, он быстро расшвырял веткой угли и отпрянул. Два обуглившихся тела лежали рядом, левая рука одного в правой руке другого. То, что посверкивало, оказалось золотой печаткой, покореженной и оплавившейся. – Госпожа!

Объятая ужасом, Райко замерла рядом с ним как изваяние. Фурансу-сан и Хинодэ, это должны быть они, подумала она тут же, он всегда носил печатку, даже предлагал ее мне несколько дней назад.

И в одно мгновение с этой мыслью ее дух воспрянул при виде их сомкнутых рук, при виде той картины, которую они составляли на своем ложе из горячих углей, казавшихся ей колыбелью из драгоценных камней, рубинов, посверкивающих, живущих и умирающих и вновь возрождающихся с дуновением ветра – как и эти двое будут возрождаться до конца времен.

О, как печально, подумала она, и слезы навернулись ей на глаза, как печально и вместе с тем как прекрасно. Каким покоем они объяты, лежа здесь, как они благословенны, умерев вот так, рука в руке. Должно быть, они остановили свой выбор на чаше с ядом, чтобы уйти вместе. Как мудро. Как мудро для них обоих.

Она смахнула слезы и пробормотала в качестве благословения:

– Наму Амида Буцу. Мы не будем тревожить их покой, я решу, что нужно делать, завтра. – Она отступила назад, ощущая во рту горько-сладкий вкус слез, но просветленная красотой того, что увидела. Они опять осторожно двинулись к месту сбора.

Случайная мысль вдруг завладела ею.

Если эти двое Фурансу-сан и Хинодэ, значит, уцелевшим гайдзином должен быть Тайра. Это хорошо, гораздо лучше, чем наоборот. Я теряю ценный источник информации, но приобретаю еще больше в расчете на будущее. Тайра и Фудзико более послушны и у них все впереди. В умелых руках Тайра легко станет таким же обильным источником сведений, скоро я смогу беседовать с ним напрямую, его японский становится лучше день ото дня, он уже очень хорош для гайдзина. Я должна буду устроить для него дополнительные занятия, чтобы он научился языку политики, а не только языку постели и Плывущего Мира – все, на что способна Фудзико, – и, кроме того, освоил приятный выговор. Без сомнения, с дальним прицелом вложенные в него деньги выглядят гораздо более обещающе и…

И хозяйка, и слуга остановились в один и тот же момент. Они недоуменно посмотрели друг на друга, потом резко подняли глаза на южную часть неба. Ветер стих.

58

Среда, 14 января

– С Иокогамой покончено, Уильям, – сказал генерал с первыми лучами рассвета, в голосе его звучала горечь. Они стояли на краю утеса, возвышавшегося над Поселением, Паллидар чуть поодаль, все трое верхом. Дым все еще поднимался к ним снизу. Лицо генерала было в грязи и кровоподтеках, мундир порван, фуражка вспорота, козырек обгорел. – Я подумал, что стоит попросить вас подняться, отсюда лучше все видно, прошу прощения. Воля Божья.

– Я знал, что дело плохо. Но это… – Сэр Уильям не договорил. Все его члены словно одеревенели. Никто из них не спал. На всех лицах читались следы усталости и тревоги, одежда была прожжена и в грязи, мундир Паллидара был порван и выглядел хуже всех. По мере того как солнце вставало над горизонтом, их глазам открывалась вся панорама до Ходогайи на Токайдо.

Ёсивара перестала существовать, как и деревня, большая часть Пьяного Города и половина Поселения, включая стойла для лошадей. Проверенных сообщений о человеческих жертвах пока не поступило, но слухов ходило полно, все плохие. Никаких сведений о причинах катастрофы. Многие кричали, что это поджог и устроили его японцы, но какие японцы и по чьему приказу никто не знал, хотя разрушение Ёсивары и деревни, видимо, не остановило ни одного из них в стремлении достичь своей цели.

– Вы отдадите приказ об эвакуации сегодня утром?

Голова сэра Уильяма разламывалась от тысячи вопросов и опасений.

– Сначала полная инспекция. Благодарю вас, Томас. Паллидар, вы поедете со мной. – Он пришпорил свою лошадь вниз по склону. У миссии он на минуту натянул поводья. – Есть что-нибудь новое, Бертрам?

– Нет, сэр, никаких проверенных имен или цифр не поступало.

– Пошлите за старейшиной деревни, сёей, попросите его выяснить, сколько человек у него погибло, и пусть немедленно встретится со мной.

– Я не говорю по-японски, сэр, а Филип а Тайрера здесь нет.

– Так разыщите его, черт бы вас побрал, – проревел сэр Уильям, радуясь возможности выплеснуть наружу часть накопившейся и запертой внутри тревоги, беспокойства за Тайрера, и был тут же вознагражден, увидев, как побледнел этот женоподобный юноша. – И, черт подери, выучите японский, или я отправлю вас в Африку, чтобы вы там у них на шее сидели! Соберите всех ведущих торговцев здесь через час… Нет, не здесь, лучше в клубе, и… так, давайте прикинем, сейчас двадцать минут седьмого, назначьте собрание на половину десятого, и, ради Христа Спасителя, выньте соску изо рта и начните работать своей чертовой башкой! – Идиот, подумал он и затрусил дальше, испытывая изрядное облегчение.

Под светлеющим небом жители Иокогамы собирали по кусочкам свои пожитки и свою жизнь. Поначалу сэр Уильям в сопровождении Паллидара оставался на Хай-стрит, здороваясь с каждым, отвечая на все вопросы так:

– Сначала дайте мне самому все осмотреть. На половину десятого я назначил собрание в клубе, к тому времени я буду знать больше.

Ближе к Пьяному Городу вонь от сгоревших домов усилилась. Рано утром, около двух часов, когда ветер стих, огонь быстро умер и уже не перескакивал через вырубленные полосы и от дома к дому. Только это спасло Поселение от полного уничтожения. Все миссии остались целы, а также здание начальника гавани, фактории основных торговцев – Струана, Брока, Купера-Тиллмана и других – и их склады. Контора Ланкчерча сгорела дотла.

Огонь остановился перед самой церковью Святой Троицы, не причинив ей вреда, и он возблагодарил Бога за это чудо, пришедшееся как нельзя более кстати. Стоявшая дальше по улице католическая церковь потеряла большую часть своих окон и крышу; обугленные и еще дымившиеся балки, торчавшие из стен, напоминали разверстый рот, полный гнилых зубов.

– Доброе утро, где отец Лео? – спросил он у человека, который работал в саду, расчищая его от головешек.

– В ризнице, сэр Уильям. Доброго утречка и вам, рад видеть вас в добром здравии, сэр Уильям.

– Благодарю вас. Очень жаль, что церковь пострадала. Я назначил собрание в клубе в половине десятого, передайте другим, будьте любезны. Разумеется, мы будем рады видеть отца Лео. – Он тронулся дальше.

В отличие от деревни и Ёсивары, где ветер гнал и кружил чистый пепел, словно снег, выгоревшие участки Поселения и Пьяного Города представляли собой невообразимую свалку кирпичей, каменных плит, искореженного металла, остатков оборудования, паровых двигателей, инструментов, ружей, пушек, наковален и других предметов промышленного производства, пришедших теперь в полную негодность. Гноящаяся язва Ничейной Земли, впрочем, стала чистой, за исключением металлического хлама, и это его порадовало.

Заглядывая туда и сюда, сэр Уильям добрался до Южных ворот. Караульное помещение исчезло. На пустом месте было возведено временное заграждение, и самураи стояли на посту, как обычно.

– Вот ведь полудурки, – заметил Паллидар. – От чего им теперь баррикадироваться, скажите на милость?

Сэр Уильям не ответил, слишком погруженный в то, что видел, и в то, что мог сделать. Впереди, у канала и рва, он мог разглядеть жителей деревни и других японцев, бродивших вокруг или сидевших на корточках унылыми группками. На той стороне рва, где еще вчера была Ёсивара, возле единственного отчасти уцелевшего строения сидели или стояли кучками женщины, повара, слуги; большие куски материи, натянутые на прутья, служили им укрытием. Там и тут самураи еще тушили огонь. Легкий ветерок доносил до них плач и рыдания многих.

– Ужасно, сэр, – произнес Паллидар.

– Да. – Сэр Уильям вздохнул и сделал над собой еще одно усилие – он должен подавать пример и, черт подери, он будет вести себя так, как подобает посланнику Ее Королевского Величества в Японии. – Да, но посмотрите туда, клянусь Богом! – Палаточный лагерь на утесе остался нетронутым. – Все наши солдаты живы и здоровы, пушки целы, артиллерия в полном порядке, все вооружение, склад боеприпасов стоит, как стоял. И посмотрите туда!

Флот в заливе покачивался на невысокой волне как ни в чем не бывало, гордо реяли на ветру кормовые флаги и «Юнион Джеки». Новый день набирал силу, и каждый свободный катер без перерыва сновал от кораблей к берегу и обратно, доставляя людей в Поселение или забирая их на борт, чтобы накормить, напоить и дать отоспаться.

– Все остальное можно заменить, клянусь седалищем великого Генриха, кроме людей. Возьмите солдат, начните пересчитывать всех по головам, лошадей тоже. Мне нужно знать, кого мы потеряли к этой встрече в половине десятого. Отправляйтесь!

– Слушаюсь, сэр. Большинство из конюшен успели открыть, и лошади унеслись к ипподрому или к утесу. Я видел там жеребца князя Сергеева с несколькими конюхами. – Паллидар вдруг просиял, понемногу приходя в себя от потрясения. – Вы правы, сэр Уильям, клянусь господом, как вы правы. Пока армия и флот невредимы, мы все в полном порядке, и все кругом в полном порядке. Спасибо. – Он пустил своего коня галопом.

Сэр Уильям обратил свой взгляд на сушу. Что же делать, что же делать? Его лошадь нервно затрясла удилами и ковырнула землю копытом, почувствовав его тревогу.

– Доброе утро, сэр Уильям. – С серым от усталости лицом к нему приближался Джейми Макфэй. Он появился из-за груды исковерканных металлических рам, остовов кроватей, разбитой и обгоревшей мебели и обугленных досок, которая когда-то была зданием. Его одежда была порвана и прожжена в нескольких местах, волосы спутались. – Скольких мы потеряли? Каковы последние данные?

– Пока ничего определенного. Боже милостивый, это… это все, что осталось от редакции «Гардиана» и прессов?

– Боюсь, что да. Но вот смотрите-ка. – Джейми придержал повод и протянул ему скверно отпечатанный листок со смазанным заголовком, который кричал, развернувшись на листе подобно знамени: ЙОКОГАМА В ОГНЕ. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ ПОДЖОГ. ФАКТОРИИ СТРУАНА И БРОКА НЕ ПОСТРАДАЛИ, АРМИЯ, ФЛОТ И ВСЕ КОРАБЛИ ЦЕЛЫ. ОЖИДАЕТСЯ БОЛЬШОЕ КОЛИЧЕСТВО ЖЕРТВ В ЁСИВАРЕ И ДЕРЕВНЕ. Далее следовала короткая передовица с обещанием, что дневной выпуск выйдет обязательно, и с извинениями за низкое качество печати.

– Неттлсмит вон там. – Под наспех сколоченным навесом они увидели Неттлсмита, взъерошенного и грязного. Он прилежно налегал на ручной пресс, его помощники сортировали шрифт по ящикам, продолжая отыскивать в пепле все, что еще можно было спасти.

– Я слышал, вы вытащили несколько деревенских жителей из горящего дома, спасли им жизнь, Джейми.

Джейми все еще соображал с большим трудом. Он смутно помнил, что так и не нашел Нэми и ничего о ней не узнал, остальное было покрыто туманом.

– Я мало чего помню, тут везде был полный хаос… другие делали то же самое или помогали бедолагам добраться до больницы… – Его голова плыла от изнеможения. – Вчера кто-то сказал, что Филип погиб. Это правда?

– Не знаю. Молю Бога, чтобы это было не так, хотя я и сам слышал об этом. – Сэр Уильям шумно выдохнул. – Мне говорили то же самое, и ходит много слухов, но я научился не верить слухам. Мне доложили, что Сергеев сгорел в Ёсиваре, как и Андре, но совсем недавно я видел его своими глазами, я имею в виду Сергеева. Поэтому, как я уже сказал, лучше подождать. – Он показал на газетный листок. – Я могу оставить это себе, Джейми? Спасибо. Я созвал собрание в половине десятого, нужно обсудить, что нам следует предпринять в этой ситуации, ваше мнение было бы ценным.

– Обсуждать особенно нечего, как будто. Меня вымело подчистую.

– Обсудить нужно многое, Джейми. Если разобраться, нам очень повезло. Армия и флот… – Сэр Уильям взглянул поверх его плеча и приподнял шляпу. – Доброе утро, мисс Морин. – Она была все в той же одежде, но выглядела чистой и свежей и радостно улыбалась.

– Доброе утро, сэр Уильям, рада видеть вас в добром здравии, и миссия тоже не пострадала. Доброе утро, милый. – Ее улыбка расцвела еще шире. Она взяла Джейми под руку, благоразумно воздержавшись от поцелуя, который мог показаться нескромным, хотя ей очень хотелось поцеловать его – он выглядел таким красивым в обгоревшей одежде, лицо небритое, хмурое и измученное тревогой, но ничего, что не вылечил бы горячий суп, бокал подогретого виски и глубокий сон.

По дороге сюда, где она нашла его, многие рассказывали ей, как храбро он вел себя ночью. Сама она б[о]льшую часть ночи провела успокаивая миссис Ланкчерч и миссис Свонн, чьи супруги вместе с другими торговцами собрались в фактории Струана, где разливали меж страждущими сатанинское зелье, как ее матушка называла все спиртные напитки – правда, не в присутствии отца, – смазывали и перевязывали ожоги или отводили раненых к Хоугу и Бэбкотту, которые развернули полевые госпиталя как можно ближе к наиболее пострадавшим местам.

– Ты выглядишь прекрасно, Джейми, просто совсем выбился из сил.

– Не больше, чем другие.

Понимая, что о нем забыли, и испытывая изрядную зависть, сэр Уильям поднял арапник, прощаясь.

– До встречи, Джейми. Мисс Морин.

Они проводили его взглядом. Джейми с удовольствием ощущал руку Морин и ее близость. В один миг все его горе и опасения за будущее вдруг взмыли на поверхность, и он повернулся и обнял ее с полной мерой своего отчаяния. Ее тело словно растаяло, она прижалась к нему, такая счастливая, и стала ждать, передавая ему часть своей силы.

Со временем он почувствовал, что его разум оживает, мужество возвращается и вместе с ним ощущение, что здесь его дом и его жизнь.

– Благослови тебя Господь, я не могу в это поверить, но ты снова вернула меня к жизни, благослови тебя Господь. – Тут он вспомнил Тесс и те пять тысяч, которые Морин вытянула из нее, услышал, как Морин говорит: «Завтра все будет не так плохо», и радость взорвалась в его груди. – Клянусь Богом, Искорка, – воскликнул он, снова прижимая ее к себе, – ты права! Мы живы, нам повезло, все будет прекрасно, и все это благодаря тебе!

– П[о]лно, дружок, не преувеличивай, – сказала она с чуть заметной улыбкой, пряча лицо у него на плече, не отпуская его пока от себя. – Я здесь ни при чем. – Это промысел Божий, думала она, это Его особый дар нам, женщинам, как Его дар мужчинам заключается в том, что они делают то же самое для женщин в особые моменты. – Это просто жизнь. – Она сказала «жизнь», когда могла бы сказать «любовь», но не сделала этого, хотя и была абсолютно уверена, что именно любовь всему причиной.

– Я горжусь тобой, девочка. Прошлой ночью ты была великолепна.

– Ладно-ладно, только я вообще ничего не делала. Пойдем, тебе пора отдохнуть.

– Отдыхать некогда, мне необходимо увидеться с сёей.

– Ты поспишь немного перед собранием, я разбужу тебя и приготовлю чашку чая. Ты можешь воспользоваться моей кроватью, Альберт говорит, что это наша комната до тех пор, пока она нам нужна, и я вышвырну из нее любого.

Улыбаясь, несмотря на совершенное изнеможение, он спросил:

– А ты-то что будешь делать?

Она обняла его.

– Буду держать тебя за руку и расскажу тебе сказку перед сном. Пошли.

Тайрер открыл глаза и очутился в аду, каждая кость болела, каждый вздох раздирал грудь, глаза жгло огнем, кожа пылала. В едкой, дымной тьме он разглядел над собой японские лица без тел, два лица, их губы кривились в злобной усмешке – вот-вот они вытащат свои вилы и снова начнут мучить его. Одно лицо придвинулось ближе. Он отшатнулся и вскрикнул от боли. Сквозь туман он услышал сначала по-японски, затем по-английски:

– Тайра-сама, просыпаца, васа нет опасный!

Туман, окутывавший его сознание, рассеялся.

– Накама?

– Да. Васа нет опасный.

Теперь он видел, что свет исходил от масляной лампы, сами они находились, как ему показалось, в какой-то пещере, и Накама улыбался ему. Как и то, второе лицо. Сайто! Родственник Накамы, тот, который интересовался кораблями… Нет, это не Накама, это Хирага, убийца!

Он рывком сел и упал спиной на стену подземного хода, головная боль на секунду ослепила его, он зашелся в приступе кашля, желчь и мерзкий привкус дыма подступили к самому горлу, и его вырвало. Когда в желудке больше ничего не осталось и спазм прошел, он почувствовал, как к его губам поднесли чашку. Он жадно выпил ледяную воду, слегка поперхнувшись.

– Прошу прощения, – пробормотал он. Хирага снова обернул одеяло вокруг его спального кимоно. – Спасибо.

Через минуту он отдышался. Разум медленно переходил от полной пустоты к калейдоскопу образов, сливавшихся в целые картины, пылающие стены, Хирага вытаскивает его из пламени, он бежит, падает, ему помогают подняться, чайные домики рушатся вокруг него, кусты вспыхивают огненными шарами прямо в лицо, невозможно дышать, он давится дымом, невозможно дышать, Хирага кричит: «Быстро, сюда… нет, сюда, нет назад, сюда…» – чего-то не хватает, но он поднимается на ноги, бежит то туда, то сюда, его направляют сквозь стены огня впереди, сзади, с боков, истошные крики женщин, дым, а потом колодец, огонь тянется к ним, почти настиг их, вниз, вниз, скорее, он ныряет в колодец, огонь обжигает, внизу свет, светлый шар в темноте, лицо Сайто, а потом словно удар молнии…

Фудзико!

– Где Фудзико?! – завопил он.

Хватая ртом воздух, Хирага прокричал, перекрывая рев пламени:

– Быстро, спускаца, она мертвый в комнате, Фудзико мертвый, когда васа находить… быстро или васа мертвый!

Теперь он отчетливо вспомнил, что было дальше. Он выпрыгнул из колодца и бросился назад, огонь жег еще сильнее, чем раньше, впереди верная смерть, но он должен был добраться до нее, чтобы знать точно, в следующий момент он ударился лицом о землю, слепящая боль в шее, он попытался подняться на ноги, жар был чудовищным, и все, что он успел запомнить потом, это твердое как камень ребро ладони, врезающееся сбоку в его шею.

– Вы… я бежал к ней, но вы остановили меня?

– Да. Нет мозна спасать. Фудзико мертвый, прошу прощения, я виде'р. Она мертвый, васа тоза ес'ри ходить назад, поэтому бить и носить сюда. Фудзико мертвый в комнате, – ответил Хирага ровным тоном. Тайрер все еще вызывал в нем отвращение за то, что поставил их жизни под угрозу из-за подобной глупости. Он едва успел взвалить Тайрера на плечо и спуститься вниз, в безопасное место, чуть было не сорвавшись вниз и спасшись от пламени каким-то чудом. И все это время он думал, кипя от возмущения, что даже самый бака человек должен был бы знать, что ее там не найти, никак не выжить, когда весь сад, все чайные домики объяты пламенем, и даже если она не была мертва в первый момент, сейчас она умерла уже пятнадцать раз. – Ес'ри нет бить, то васа мертвый. Мертвый 'ручче?

– Нет. – Тайрер утонул в своем горе. – Извините. Я опять обязан вам жизнью. Он провел по лицу ладонями, пытаясь прогнать боль. Фудзико мертва, о Боже, о Боже. – Извините, Нак… извините, Хирага-сама, где мы?

– Подземный ход. Рядом с Три Карпа. Он ходить в деревня, под ограда, под ров. – Хирага показал рукой вверх. – День сичас.

Морщась от боли, Тайрер поднялся на ноги. Выпрямившись, он почувствовал себя немного лучше. Дневной свет у отверстия колодца был приглушен клубящимся дымом, но он определил, что наверху, видимо, наступил рассвет.

– Додзо. – Акимото с улыбкой протянул ему набедренную повязку и новое кимоно.

– Домо, – ответил Тайрер, пораженный тем, насколько обгорело его собственное. Он заметил несколько ожогов на ногах, но ничего по-настоящему серьезного. Хирага взбирался по шатким скобам, чтобы выглянуть наружу, жар загнал его обратно.

Спустившись к ним, Хирага сказал:

– Не хоросый. С'риском заркий. Здесь. – Он снова предложил ему воды, которую тот принял с благодарностью. – Тайра-сама, 'ручче ходить туда. – Он показал в глубь тоннеля. – Вы в порятки?

– Да. Фудзико, она была мертва? Вы совершенно уверены?

– Да.

– Что случилось? Я спал, а потом… это была бомба? Я помню… мне кажется, меня отбросило взрывом в противоположную сторону от… от Фудзико. Чувство было такое, что под домом взорвалась бомба. Так это, и почему пожар, все в огне?

Акимото с улыбкой коснулся Тайрера и сказал по-японски:

– Тайра-сама, вам повезло. Если бы ни Хирага, вы бы погибли. Вы понимаете?

– Хай, вакаримасэн. – Тайрер торжественно поклонился Хираге, добавив на японском: – Благодарю вас, Хирага-сама, опять в долгу. Благодарю вас за жизнь. – Он вдруг почувствовал слабость во всем теле. – Извините, сначала немного отдохнуть. – Тайрер неуклюже сел. – Что случилось?

– Мы говорить анге'рийски. Почему пазар? П'рахой чи'равек есть огненный бомба. Устроить здесь пазар, ветер носит огонь Иокогама, а по…

Шок вернул Тайрера к жизни.

– Поселение тоже сгорело?

– Не знаю, Тайра-сама. Нет время смотреть, но Ёсивара нет бо'рса, думай деревня тоза. Мозет, Иокогама тоза.

Тайрер поднялся на ноги и направился к колодцу.

– Нет, нет наверх, сюда нузна. – Хирага зажег еще одну лампу. – Васа ходить с'редом, да? – Он повернулся к Акиомто и сказал по-японски: – Ты останешься здесь, я провожу его часть пути, хочу посмотреть, что случилось, потом вернусь. – Двинувшись в глубь тоннеля, он опять заговорил по-английски: – П'рахой чи'равек есть огненный бомба. Хочет п'рохо гайдзин. Юзный ветер де'рать ма'ренький огонь ба'рсой огонь.

Тайрер тут же понял важность южного ветра в этом замысле:

– Бог мой, тут все кругом такое сухое, вспыхнет, как порох. Бог мой, если… – Он замолчал, цепенея от тревоги. По стене тоннеля стекала вода. Он набрал немного в пригоршню и промакнул лоб. Холод помог. – Извините, продолжайте, плохой человек? Что за плохой человек?

– П'рахой чи'равек, – мрачно повторил Хирага, но мысли его спутались, разделились: он был взбешен тем, что Такэда взял на себя инициативу и уничтожил его собственное безопасное убежище, в то же время он был в восторге от успеха, который принесли бомбы. При таком южном ветре и подожженной Ёсиваре, деревня неминуемо должна была сгореть, и дома гайдзинов тоже. А лишившись своей базы в Иокогаме, гайдзины будут вынуждены убраться отсюда, как предсказывали сначала Ори, а потом Кацумата. Сонно-дзёи продвинулось вперед.

Примерно час назад он попытался выглянуть из колодца в Пьяном Городе, чтобы окончательно убедиться в своих предположениях, но жар был слишком силен и ему пришлось спуститься назад. Возможно, сейчас кирпичная кладка колодца наверху остыла, и ему удастся увидеть, насколько велико вызванное пожаром опустошение. Он спрятал поглубже свою надежду. Ему еще предстояло разобраться с Тайрером.

Успех его рассказа зависел от того, был Такэда захвачен живым или нет. Риск, что его схватили, был невелик, и тогда его история, большей частью правдивая, покажется вполне последовательной:

– П'рахой чи'равек хочит унистозать весь гайдзин, прогонять из Ниппон. Чи'равек из бакуфу. Бакуфу хочит прогнать весь гайдзин, Ёси хочит весь гайдзин уехать. П'рати'р спиона де'рать огонь, ругать сиси, но чи'равек из бакуфу.

– Вы знаете этого человека?

Хирага покачал головой.

– Чи'равек из Сацума, мама-сан говорить мне.

– Райко-сан?

– Нет, Вакико, другой дом, – ответил Хирага, на ходу придумав имя. Они дошли до воды. – 'Руччи снимать одезда. Нет опасный. – Они разделись и, держа лампы над головой, двинулись через преграду. На другой стороне, пока Тайрер, морщась от боли и клацая зубами, надевал набедренную повязку и кимоно, Хирага пространно говорил о том, что бакуфу – это зло, они свалят вину на кого-то другого, на ронина или сиси, но они сами подготовили и осуществили это злодейство, Андзё, старейшины и особенно Ёси.

Тайреру все это казалось очень правдоподобным. Очень. Снова сацума, один из дьяволов Сандзиро.

Дойдя до колодца, Хирага показал наверх.

– Такой за как другой. Снача'ра я смотреть. – Он передал Тайреру свою лампу и вскарабкался по скобам наверх, кирпичи все еще были горячими. Осторожно приподняв крышку, он выглянул наружу. У него закружилась голова от того, что он увидел. Там, где когда-то Ничейную Землю окружало кольцо лачуг и домов, он теперь мог видеть все до самого моря, сквозь то место, которое когда-то было Пьяным Городом, сквозь то место, которое когда-то было деревней, до самой северной окраины. Многие строения гайдзинов остались нетронутыми, но это его не беспокоило. В общем и целом Иокогама перестала существовать. Он спустился вниз.

– Что случилось, Хирага-сама?

– Васа ходить смотреть. Я здать. Васа теперь уходить, друг. Хирага нет уходить, ни'рьзя – самураи так зе искать, neh?

Тайрер увидел темно-карие глаза, пристально наблюдающие за ним, – этот странный чужеземец, который, несомненно, рисковал своей жизнью, чтобы спасти его. И спас его уже во второй раз. Чем еще можно доказать дружбу, как не рискнуть своей жизнью ради жизни друга?

– Если бы ни вы, я знаю, я был бы мертв. Я обязан вам жизнью. Просто сказать спасибо не достаточно.

Хирага пожал плечами, не сказав ни слова.

– Что вы станете делать?

– Поза'руста?

– Если я захочу увидеться с вами, связаться с вами.

– Я здесь. Тайра-сама, нет забывай, сто Ёси цена за мой го'рова, neh? Паза'руста, нет говорить про подземный ход. Бакуфу и Ёси хочит меня си'рьна. Если Тайра-сама говорить, скоро мертвый, нет мозна куда безать.

– Я никому не скажу. Как мне передать вам записку?

Хирага задумался.

– Сонца садица, приходить сюда, говорить вниз. Я здесь сонца садица. Панимаити?

– Да. – Тайрер протянул руку. – Не бойтесь, я не скажу и попытаюсь помочь. – Пожатие Хираги было таким же крепким.

– Филип! Филип, мальчик мой, хвала Господу, вы живы! – Лицо сэра Уильяма светилось от облегчения, он поспешил к нему навстречу и радостно схватил за плечи. – Мне сказали, что пожар в Ёсиваре поглотил вас, проходите, присаживайтесь, ах вы бедолага. – Он подвел его к лучшему креслу в кабинете, у самого камина. – Боже милосердный, выглядите вы ужасно, что же такое приключилось с вами, вам необходимо выпить! Сейчас принесут бренди!

Тайрер блаженно расслабился в высоком кресле, чувствуя себя гораздо лучше. После первого ужаса, который он испытал при виде огромного пепелища, он встретился на берегу с несколькими людьми, увидел ожоги и перевязанные раны, но никто не говорил о смерти миссии. Фактории Струана, Брока и другие главные здания Поселения не пострадали, – армейский лагерь и весь флот – тоже, и это сняло часть напряжения. Никто толком не знал, сколько человек погибло и кто именно, поэтому он поспешил прямо сюда. Он сделал большой глоток из бокала.

– Я и вправду чуть не попался в Ёсиваре. Я был с… э-э, со своей девушкой, и… в общем, она умерла. – Горе опять нахлынуло на него, словно морской прилив.

– Боже мой, как жаль. Странно, этот ваш друг, Накама, Хирага или как его там зовут, он тоже мертв.

– Сэр?

– Да, – ответил сэр Уильям, сел в кресло напротив и с живостью продолжил: – ошибки быть не может. Наш патруль заметил его на Ничейной Земле в самом начале пожара в Пьяном Городе, поначалу они приняли его за мародера и пустились в погоню, но потом узнали его, выстрелили по сукину сыну, чтобы остановить, ранили его, но вы только вообразите себе, этот безумец поднялся на ноги и бросился в пылающее здание – старый склад, где хранилось масло. Как рассказывает сержант, через несколько секунд раздался страшный взрыв, и все строение словно взлетело на воздух.

– Это невозможно, по…

– Я согласен, что это маловероятно, броситься в самое пекло, смешно говорить, на такое никто не способен. К сожалению, двое наших ребят погибли, пытаясь задержать его попали под взрывы. Чертовски обидно! Накама, конечно, вполне мог бы быть поджигателем, если это действительно поджог, весьма сомнительное утверждение, если хотите знать мое мнение. Как бы там ни было, бочки с маслом рвались повсюду. – Он увидел, в каком Тайрер возбуждении, заметил его бледность, и от души посочувствовал ему. – Мне очень жаль, Филип, жаль, что он умер, потому что я знаю, он вам нравился, но, с другой стороны, я об этом не сожалею – он был убийцей, и его смерть вызволяет нас из той ужасной ситуации с Ёси, в которой мы очутились, нет? – Он выжидательно замолчал, давая Филип у возможность согласиться с ним, но увидел перед собой лишь опустошенное, ничего не выражающее лицо. – Извините, это, должно быть, еще один шок для вас, помимо… другого. То, что вы пережили, наверное, было ужасно?

Тайрер был в полной растерянности, эта путаница со смертью Хираги никак не укладывалась в голове.

– Ёсивара, да, да, ужасно, – и как раз когда он собирался поправить сэра Уильяма, тот заговорил снова.

– Должен вам сказать, Филип, что нам невероятно повезло. Армия в целости и сохранности, флот тоже, из наших погиб только один человек, хотя мы еще не окончили проверку. Вчера ночью вы видели в Ёсиваре кого-нибудь из наших ребят?

– Нет, сэр, из наших никого, нет. – Тайрер никак не мог заставить свой разум соображать нормально. – Ни единой души. Видите ли, я бы…

– Черт! Трудно проследить каждого, нам никак не удается получить точные цифры. В Пьяном Городе это вообще бесполезно, хотя даже там называют лишь с полдюжины бродяг, известных только по имени, какой-нибудь там Чарли, Том или Джордж. Рад заметить, что все юные леди миссис Фортерингилл живы и здоровы. Просто поразительно, что всем нам удалось спастись. Если бы ветер не упал… но, с другой стороны, он упал, и хвала Всевышнему за это… вы видели, что Святая Двоица тоже уцелела? Конечно, убытки составят сотни тысяч фунтов. Благодарение Богу, у нас есть страховка, ну? Ладно, допивайте и идите отдохните немного. Если хорошенько подумать, вы увидите, как нам повезло с Накамой, он вырастал в крупную дипломатическую катастрофу. Я ухожу, просто собираюсь обсудить дальнейший план действий с нашей общиной. Почему вам не прилечь, пока я не вернусь, а…

Стук в дверь. Голос Бертрама:

– Сёя прибыл, сэр Уильям.

– Как кстати, приводите его сюда. Филип, прежде чем уйти, вы можете перевести для меня. Входите, входите, мистер Сёя.

Сёя почтительно поклонился, держась настороже.

– Мой господин приветствует вас, сёя, – перевел Филип, все еще не пришедший в себя, мысли его были далеко отсюда и ему отчаянно хотелось лечь и тщательно все обдумать, – пожалуйста, говорить, сколько терять при пожаре.

– Пожалуйста, поблагодарите его за его доброту, что он спросил, но, пожалуйста, не тревожьтесь о наших трудностях. – Заданный вопрос поразил сёю, ибо все это совершенно не касалось гайдзинов. Какую ловушку они мне готовят? – гадал он.

– Мой господин хочет знать, каковы ваши потери?

– О, прошу прощения, я не уверен в точном числе, но пять рыбаков и две семьи отправились в дальнее странствие, – вежливо ответил сёя, взяв эти цифры из головы, поскольку предводитель гайдзинов подчеркнуто спросил «каковы потери», ожидая услышать в ответ какие-нибудь цифры. На самом деле все его люди, дети и лодки были целы, у них было достаточно времени, чтобы подготовиться.

– Мой господин говорит очень жаль. Может он помогать деревне?

– А! О да, да, пожалуйста, поблагодарите великого господина, семьям пригодились бы несколько мешков риса и немного денег, любая помощь пищей или… – Сёя не стал договаривать, предоставив им самим принимать решение. Это еще одна ловушка?

– Мой господин говорит, что он посылать пищу для деревни. Пожалуйста, скажите, как начался пожар?

Сёя подумал про себя, насколько сумасшедшими должны быть эти люди, если ожидают ответа на такой вопрос. Опасно быть замешанным в политике, еще хуже оказаться между сиси и бакуфу. Хотя он горько сожалел о потере всей прибыли, которая достанется на его долю, когда гайдзины уплывут от их берегов завтра или на следующий день, не все было потеряно, потому что все его книги, долговые расписки и серебро находились в надежном месте, и еще благодаря его договоренности с гайдзином Дзами, которая теперь приобрела еще большее значение. Я уверен, что моя акционерный компени не пострадает.

В то же время он был доволен тем, что сиси осмелились выдворить их отсюда, свалив вину на подлых бакуфу. Сонно-дзёи. Без гайдзинов нам здесь будет житься лучше. Надо бы вообще запереть их на крохотной Дэсиме в заливе Нагасаки, как в старые времена. Я открою свое отделение в Нагасаки и буду готов к их возвращению. Если они когда-нибудь вернутся.

– Прошу прощения, но, вероятно, масло пролили на кухне, – сказал он со смиренным поклоном. – Только Ёсивара готовит по ночам, мы не готовим, пожалуйста, извините меня, это все, что я знаю.

– Мой господин говорит, этот Накама, или Хирага, сиси, который нужен князю Ёси, его видели солдаты, пытались поймать его. Он убегал и умер в огне. Вы его знаете?

Дурные предчувствия сёи утроились, хотя об этой смерти, к его восторгу, ему тоже докладывали.

– Пожалуйста, извините меня, – проскрипел он, – я знаю его только как клиента, никогда как сиси. Умер? Как чудесно, что этот убийца мертв. Замечательно!

Сэр Уильям вздохнул, устав от вопросов и от ответов.

– Филип, поблагодари его и отпусти.

Старик удалился. Сэр Уильям сказал:

– Ну, идите, будьте готовы выехать в полдень.

– Сэр?

– В Канагаву, на встречу с Ёси. Вы не забыли, я надеюсь?

Тайрер ошарашенно посмотрел на него.

– Но он, конечно же, не будет ждать нас сегодня, – чуть слышно произнес он; мысль о том, что придется переводить все нюансы договора, вызвала тошноту и слабость во всем теле. – Конечно же, нет!

– Именно поэтому мы и отправляемся. – Сэр Уильям просиял. – Собьем его с толку, а? Мы британцы, а не кучка лилейнощеких полудурков. У нас только что случилось маленькое непредвиденное осложнение, крохотная заминка. – Он надел пальто. – Увидимся в полдень, быть при полном параде.

– Но он не приедет, только не после того, что случилось.

– Приедет. Если не приедет, потеряет лицо, мы – нет.

– Я не могу, сэр Уильям, переводчиком никак не могу. Я… я совершенно без сил и просто не могу, сегодня – нет, извините.

– Боюсь, что придется. Выше голову, бедам не сломить нас и все такое.

Тайрер увидел натянутую улыбку, привычная холодность возвращалась. И твердость.

– Извините, я не могу, сэр. Я чуть живой. Пожалуйста, пусть Андре переведет, он делает это лучше меня.

– Вам придется сделать это, – произнес сэр Уильям; теперь в его голосе не было и тени юмора, – Андре Понсен мертв.

Тайрер едва не свалился со стула.

– Он, не может быть… как?

– В Ёсиваре. Меня известили как раз перед вашим приходом, поэтому я и почувствовал такое облегчение, когда увидел вас целым и невредимым. – Говоря это, сэр Уильям вспомнил о запечатанном конверте, который Андре оставил у него в сейфе миссии с просьбой вскрыть в случае его смерти. – Анри опознал его, насколько вообще можно было опознать труп в таком состоянии. Его печатка осталась на пальце… В общем, – сказал он, чувствуя подступившую дурноту, – бедняга сгорел, обуглился в своей garconiere.[25] Насколько я понимаю, она находилась всего в нескольких шагах от вашей в том же чайном доме. Я бы сказал, что вам крайне повезло, Филип. Будьте готовы к полудню.

Он вышел из мисси и зашагал по улице, направляясь к клубу. Люди стекались туда со всех сторон. Проходя мимо контора Струана он бросил взгляд на здание, благодаря судьбу, что оно уцелело, вместе с факторией Брока – доброе предзнаменование, подумал он, ни один так другой точно будет «Благородным Домом», а контора Брока производит гораздо, черт побери, лучшее впечатление с Горнтом во главе, чем с Норбертом. Он заметил Анжелику в ее окне и помахал ей рукой. Она помахала в ответ. Бедная Анжелика, интересно, Анри уже сообщил ей об Андре. Затем, услышав гвалт, доносившийся, несмотря на еще приличное расстояние, из клуба – обычные крики, ругань и звон стаканов, – он вздохнул и переключился мыслями на дела Поселения.

Шум стих, когда он вошел. Клуб был набит до отказа, те, кто не поместились внутри, остались стоять на ступенях снаружи. Толпа раздвинулась, освобождая для него узкий проход меж плотными, пахнувшими потом рядами, и он прошел на свое обычное место рядом со стойкой и поздоровался с остальными посланниками, Сэратаром, Эрлихером и Сергеевым, у последнего было забинтовано обожженное лицо и рука висела на перевязи. Все имевшие вес люди собрались, а также много тех, кто не имел никакого веса; многие были перевязаны, у некоторых были сломаны кости, но лица у всех раскраснелись. Несколько человек уже успели упиться, и их вынесли отсыпаться на улицу.

– Доброе утро. Я счастлив сообщить, что нам очень и очень повезло…

Свист и вой прервали его, раздались крики:

– Черт, я разорен… О каком везении ты толкуешь, черт подери… Дайте ему сказать… Нечего заливать, он что, сам не видел… О, да заткнись же ты, ради Бога!..

Он подождал, потом продолжил, уже более жестким тоном:

– Нам действительно повезло, получено подтверждение только о смерти Андре Понсена… – по залу прошелестел шепот сожаления, все очень ценили его музыку, – больше никого во всей нашей общине. Мистер Сэратар опознал тело, и похороны состоятся завтра. К сожалению, мы потеряли двух солдат, их похороны тоже завтра. В Пьяном Городе пока не нашли нескольких человек, но это не те, кого мы знаем по имени. Наша армия в целости и сохранности, все оружие, ядра, боеприпасы целы, флот тоже – нам действительно очень повезло, и я предлагаю вознести благодарность господу. – Посреди мертвого молчания он добавил: – Я прошу падре провести на закате специальную вечернюю молитву, приглашаются все. Какие-нибудь вопросы пока есть?

– Как быть с нашими компаниями? – выкрикнул Ланкчерч. – Моя контора сгорела.

– На это у нас всех и существует страховка от пожаров, мистер Ланкчерч. – Рев хохота не дал ему договорить. – Что такое?

Небесный Наш Скай, экспедитор страховых фирм Гонконга, где принимались все полисы, в Иокогаме, пояснил:

– С сожалением довожу до вашего сведения, сэр Уильям, что страховка Барнаби истекла на прошлой неделе и, дабы сэкономить деньги, он отказался возобновлять ее раньше первого числа следующего месяца. – Последние его слова опять утонули в буре веселья и язвительных шуток.

– Мне жаль это слышать. В любом случае с сегодняшней почтой губернатору Гонконга, я официально объявляю Поселение зоной бедствия для всех… – Одобрительный рев и крики «Добрый Старый Вилли» покрыли это его заявление, ибо оно означало, что возмещение убытков пройдет без проволочек. – …Зоной бедствия для всех законных требований на возмещение убытков, каждое из которых должно быть подтверждено документально, будет признаваться только с моей подписью и…

Опять рев, на этот раз ярости, потому что все знали его как человека пунктуального, в отличие от некоторых чиновников в правительстве Гонконга, и пожар автоматически рассматривался многими как посланная свыше возможность раздуть опись своего имущества.

Когда шум достаточно стих, он любезно добавил:

– Никакие исключения из правил не будут рассматриваться, и чем скорее требования лягут ко мне на стол, тем скорее они будут одобрены, подписаны и отправлены… – Началось общее движение к двери, и он проревел неожиданно могучим для такого худощавого человека голосом: – Я еще не закончил, клянусь Богом! Следующее, некоторые недальновидные, глупые люди полагают, что самым разумным для нас будет убраться с нашего плацдарма здесь. Правительство Ее Величества не имеет ни малейшего намерения оставлять Японию. Абсолютно никакого. – В толпе раздались доводы против, но он холодно оборвал их. – Следующее, от вас требуется, чтобы вы помогали друг другу как английские джентльмены и…

– А как насчет чертовых янки? – крикнул кто-то, вызвав лавину насмешек, криков за и против.

– И им тоже, – крикнул он в ответ, его юмор вернулся к нему. – Некоторые из них ими являются, и еще больше могли бы ими стать. – Новый взрыв хохота. – Поэтому ведите себя как джентльмены и отстраивайтесь как можно быстрее. Это важно. Мы должны укрепить свое положение здесь, потому что, последнее и самое серьезное, ходят слухи, что пожар вызван умышленно.

– Это верно, моя мусумэ так и сказала.

– Одно заслуживающее внимание сообщение указывает на то, что поджигателем был самурай, Накама, тот самый парень, чьей выдачи как революционера добиваются бакуфу, хотя мистер Тайрер и я, а также мистер Макфэй, если не ошибаюсь, находили его приятным, вполне безобидным, и он был для нас щедрым источником информации.

– Это так, – подтвердил Джейми, оживленный нежностью Морин. – Я не верю, что он мог бы оказаться поджигателем, по крайней мере таково мое мнение.

– Как бы там ни было, нам доподлинно известно, что он мертв и был пойман при подозрительных обстоятельствах. Все должны держать ухо востро на тот случай, если это поджог, лично я в этом не убежден, но если этот пожар был насильственным актом против нас, то будут и другие, если же это была воля Божья… Что ж, сие в Его руках…

– Аминь, – сказали многие, преисполненные благодарности за то, что остались живы.

– …поэтому не забывайте о возможной опасности, но давайте вести себя нормально и дружно примемся за работу. Благодарю вас, до свидания.

– А как же быть с Ёсиварой, и с учреждением миссис Фортерингилл?

Сэр Уильям сморгнул. Боже милостивый, должно быть я старею, подумал он. Проблема Ёсивары даже не пришла ему в голову, а ведь именно это делало Японию сносной, даже желанной для большинства мужчин.

– Мисси Фортерингилл, безусловно, возместит все свои убытки за счет страховых выплат. Что же касается первого… Мы немедленно учредим фонд. На одну неделю. Я открываю его двадцатью гинеями, и, ну, поскольку это входит в зону бедствия, правительство Ее Величества вернет вкладчикам все деньги, фунт за фунт.

Под одобрительные крики и звуки радостных шлепков по спине он коротко переговорил с остальными посланниками, сообщив им, к их удивлению, что встреча с Ёси состоится, он и Сэратар сами проведут переговоры, но не откажутся ли они отужинать с ним сегодня для частной беседы. Оказавшись на променаде, он вытер вспотевший лоб. Удовлетворенный, он двинулся к дому.

– Эй, смотрите! – крикнул кто-то за его спиной. Он обернулся и вместе с другими покидавшими клуб стал наблюдать, охваченный удивлением и завистью.

На черном пустыре, где вчера стояла деревня, повсюду кипела работа; мужчины, женщины и дети трудились с муравьиной прилежностью, расчищая и строя, объединенные одной целью: восстановить все то, что исчезло. Два дома, с крышами и стенами-сёдзи, были уже возведены целиком, другие возвышались наполовину. Многие подносили новые бревна и стены-сёдзи, уже сложенные в штабеля с той стороны Южных ворот.

Жаль, что наши ребята не так скоры на подъем, подумал он, с уважением глядя на японцев, и тут вдруг заметил, что по другую сторону рва, у починенного моста, Моста В Рай, тоже царило оживление, там уже воздвигли временные ворота, покачивавшиеся на ветру.

Со своего места он мог прочесть милые сердцу и хорошо знакомые китайские иероглифы на воротах – английский перевод тоже уже был нацарапан, только каллиграфия выглядела несколько причудливо: «Страсть не может ждать, она должна быть утолена».

Тем же днем катер Струана повернул к своему причалу в Иокогаме, возвращаясь со встречи с Ёси в Канагаве. Ветер гнал невысокую волну, небо выглядело тревожно. Вымпел сэра Уильяма трепетал на верхушке мачты. В каюте сэр Уильям и Сэратар дремали, Тайрер спал как убитый. Боцман свистнул в свою дудку, прося катера, скопившиеся у их причала, освободить дорогу, но получил в ответ лишь громкие крики: «Жди своей чертовой очереди» с широким набором ругательств вместо знаков препинания.

Сэр Уильям открыл глаза и крикнул боцману:

– Высадите нас у причала Броков, – и когда боцман заметил, что мистеру Мак-Струану это совсем не понравится, сэр Уильям проревел: – Делайте, что вам говорят!

Остальные, вздрогнув, очнулись ото сна. Кроме Тайрера, который промычал что-то и снова затих.

Сэратар потянулся и подавил зевок.

– Великолепный обед, Уильям, славная рыба, – и добавил по-французски, не заметив перехода: – Я бы предпочел чесночное масло и соус с петрушкой. Впрочем, ладно, ваш повар англичанин, он сделал что мог.

– Он китаец, – сказал сэр Уильям с добродушной усмешкой.

Встреча прошла точно так, как он планировал. То есть она не состоялась. Они прибыли в назначенное время, подождали полчаса, потом послали за местным губернатором, Тайрер сказал, что они не могли понять, куда подевался князь Ёси:

– Он заболел?

– Ах, прошу прощения, я не знаю о князе…

– Мой господин говорит: спросите про здоровье князя Ёси, скажите мы здесь, как он просил. Пожалуйста, как можно быстро делать новый день. – Тайрер нарочито опустил все по-настоящему вежливые обороты.

Губернатор густо покраснел, поклонился им как старшим, еще раз извинился и заторопился прочь, брезгливо морщась от того, что гайдзины все еще были здесь – естественно, каждый цивилизованный человек отсюда до Эдо видел пожар и полагал, что гайдзины, те из них, кто остались в живых, зализывают сейчас ожоги и садятся на свои корабли, чтобы присоединиться к общему исходу и уплыть восвояси.

После отъезда губернатора с его свитой сэр Уильям предложил легкий обед, провожая Сэратара в основательно загруженный погреб британской миссии.

– Мы заслужили маленькое торжество, Анри. Что бы вы хотели выпить? Нам по-настоящему повезло прошлой ночью – за исключением Андре, бедный малый.

– Да. Жаль. Воля Божья. – Сэратар нахмурился, все еще изучая этикетки. – Ага! «Монтраше», пятьдесят первый год. Две бутылки?

– Как минимум две. Джордж присоединится к нам. Можно было бы заодно отведать и «Марго» – я рекомендую вот это, сорок восьмого года, «Шато Пишон-Лонгвиль» и бутылочку «Шато д'Икем» с пуддингом.

– Превосходно. Какая жалость, что у нас нет сыра. А Ёси уже не появится?

– Если появится, мы его не примем.

– На собрании в клубе вы упомянули об ужине сегодня вечером. Вы хотите обсудить нечто особенное с остальными?

– Да. – В погребе было прохладно и уютно. Несколько бокалов стояли на буфете позади стоек с винами. Сэр Уильям выбрал полбутылки шампанского и начал открывать ее. – Я думаю, мы должны притвориться, что пожар вовсе не стал тем бедствием, каким он на самом деле является, и не откладывать выступление против Сандзиро и его столицы Кагосимы.

– Сейчас? – Сэратар был крайне удивлен. – Но, конечно же, посылать туда флот, когда мы так беззащитны и уязвимы, очень опасно, разве нет? Для них это будет большое искушение, нет?

– Очень, но в этом-то все и дело. Я предлагаю следующее: мы посылаем только британские военные корабли, оставляя здесь ваш и русский флагманы вместе с вооруженными торговыми судами. Мы отменим посылку армейских частей для намечавшейся высадки и пошлем только морских пехотинцев. Превратим это просто в бомбардировку с моря. – Пробка вылетела из бутылки, и он разлил вино по бокалам. – Это значительно облегчит задачу Кеттереру, его никогда не привлекала мысль о командовании морским десантом во время высадки. Теперь он сможет просто встать в заливе и вытрясти из них к дьяволу всю душу. Ваше здоровье!

Они чокнулись. Сэратар мысленно обкатывал предложение англичанина со всех сторон, отыскивая скрытые ловушки, любые места, где его противник мог заложить мины для подрыва французских интересов. Он не нашел ни одного. Напротив, это способствовало его долгосрочному плану заслужить через благодарность доверие Ёси, открывая ему глаза на то, что это британцы, а не французы были варварами, и что Франция, которую он отождествлял со своей особой, заслуживает доверия и готова проявить большее терпение и дальновидность.

– Прекрасное вино, Уильям. En principe,[26] да, но я бы хотел посоветоваться со своим адмиралом.

– Почему же нет? Тогда вот что мы сделаем…

Обед был приятным. Они не торопясь поели и вернулись на катер, и вот теперь сэр Уильям деревянно покачнулся, когда судно пришвартовалось к причалу Броков, событие поистине неслыханное. У ступеней пирса он увидел Горнта и одного из его клерков, стоявших рядом с какими-то сундуками.

– Надеюсь, вы не возражаете, мистер Горнт, – сказал он. – Это я направил сюда катер, он идет под моим флагом, не под флагом Струанов.

– Сделайте одолжение, сэр Уильям. Как прошла встреча?

– Этот чертов парень не явился, не ждал нас, надо полагать.

– Он потерял лицо отсюда до Тимбукту.

– Да уж. – В чем и заключался весь замысел, – подумал сэр Уильям с тайной усмешкой и показал на сундуки. – Вы, конечно же, не уезжаете?

– Нет, сэр, но я отправляюсь в Гонконг с сегодняшним пакетботом, чтобы договориться о поставках строительных материалов для нас и для других.

– Хорошая мысль. Удачного вам путешествия и счастливого возвращения. – Он приподнял цилиндр и удалился вместе с Сэратаром. Тайрер, вконец измотанный, двинулся за ними, пьяно покачиваясь; Горнта он едва заметил.

– Грузите их на борт, Перейра, – распорядился Горнт. – Скажите капитану, я буду вовремя. О, хеллоу, док. – Хоуг торопливо приблизился к нему в сопровождении носильщиков, сгибавшихся под тяжестью огромного сундука и сумок.

– Послушайте, Эдвард, я слышал, вы тоже отплываете на «Красотке из Атланты». – Хоуг запыхался и выглядел усталым, одежду и руки покрывали пятна крови и грязи, веки покраснели. – Могу я попросить вас, ребята, закинуть их на борт для меня, мне еще нужно вправить с дюжину рук и ног, и еще ожоги… огромное спасибо. – Он поспешил назад, не дожидаясь ответа.

– Загрузите их, Перейра. – Горнт озабоченно нахмурился. Почему это Хоуг так спешит уехать? – спрашивал он себя.

Все, что следовало упаковать, упаковано, все сделано, чтобы обеспечить правильную работу японского отделения Броков в его отсутствие: кому из торговцев можно открыть кредит, кому отказать; завтра или через день должны были появиться представители Тёсю, чтобы обсудить поставку им оружия – выгодный бизнес, который он приобретет для себя, когда Броки пойдут ко дну и когда он, это тоже было запланировано, скупит здешнее помещение вместе с сотрудниками по… «пожарным» ценам. Он рассмеялся про себя своей шутке. Далее, угольная концессия Ёси. Он слышал, что она может быть передана от Струанов Сэратару через торговую компанию ныне покойного Андре Понсена. Возможно, эта концессия пока еще открыта и для других предложений. Он дал указания своему меняле тайно сделать Ёси такое предложение.

Перейра оставался за старшего. Вчера ночью, услышав от Морин, что новая контора Джейми сгорела, он решил назначить Джейми, но, к его удивлению, сегодня днем Джейми поблагодарил его за предложение и отказался, сказав, что чувствует себя в силах заново начать свое собственное дело.

Джейми был бы глазурью на глазури, подумал он. Впрочем, он и так никуда не денется, Джейми займет мое место, когда эта компания станет называться «Ротвелл-Горнт». Он пошарил в кармане.

Печать Норберта и два помеченных задним числом письма для Тесс были на месте. Его пояс с деньгами был туго набит серебряными «мексиканцами» Брока и золотом – больше чем достаточно, чтобы покрыть любые расходы. Хорошо. Все готово.

Теперь – Анжелика.

– Здравствуйте, Эдвард, – сказала она с теплой улыбкой. Сегодня она в первый раз принимала его в своем будуаре наверху. А Со стояла у ведерка с охлаждающимся вином, и он обратил внимание на то, что дверь в спальню закрыта, шторы задернуты, хотя дневной свет за окном еще не погас, зажжены масляные лампы, комната дышит женственностью, негой, а Анжелика держится как бы отстраненно, не похоже на себя. Его напряженность усилилась.

– Белого вина для разнообразия, – предложила она приятным голосом. – «Ля Дусет». Бурбон, если желаете.

– Вино, пожалуйста, мэм. Я не помню, что бы вы когда-либо выглядели лучше.

– Как и вы, мой друг. Прошу вас, присаживайтесь вот сюда, к огню. – Ее дневное сине-черное траурное платье было новым, покрой подчеркивал фигуру, вырез был квадратным и скромным. Но для его удовольствия, и своего тоже, она набросила на плечи разноцветную шелковую шаль. Эффект получился поразительный – дыхание весны в холодный январский день.

– А Со, вина, – распорядилась она и, когда А Со подала им бокалы, приказала: – Подожди снаружи! Я хочу, я позову! – Китаянка вышла, шаркая ногами, и небрежно хлопнула за собой дверью.

– Ее ухо сейчас припечаталось к двери, – тихо заметил Горнт.

Анжелика рассмеялась.

– Чтобы подслушать секреты? Какие секреты могут быть у нас с вами? За благополучное путешествие, Эдвард! – Она сделала глоток и поставила бокал на столик. – Вы уже уложились в дорогу?

– Да, да, все готово. Вы выглядите восхитительно, я люблю вас и хотел бы получить ответ на свой вопрос.

Ее веер раскрылся, и она начала использовать его, как подобает юной леди из высшего общества в компании холостого интересного мужчины из высшего общества, а также тех, кто имел сомнительную репутацию, чтобы дразнить и мучить, флиртовать, обещать, ничего не обещая, давать ответы или уклоняться от них, когда вопросы были слишком опасными, чтобы говорить о них открыто.

Веер затрепетал.

– Вы вызываете у меня огромное восхищение, Эдвард.

– Не большее, чем вы у меня. Но все же: да или нет?

Веер с треском закрылся. Потом она улыбнулась, открыла шкатулку на бюро и протянула ему конверт. На нем было написано: «Миссис Тесс Струан».

– Пожалуйста, прочтите это письмо. Я отсылаю его с Хоугом в Гонконг в ответ на ее.

Почерк был аккуратным:

Дорогая миссис Струан, благодарю вас за ваше письмо и щедрость.

Я соглашаюсь на все ваши условия: я торжественно клянусь и без принуждения соглашаюсь отказаться от всех и всяческих притязаний на наследство вашего сына, я соглашаюсь больше никогда не называться «миссис Струан», я соглашаюсь, что я католичка и не была обвенчана по законам моей церкви, я соглашаюсь никогда не появляться в Гонконге иначе как проездом и никогда не стану пытаться вступить в контакт с вами или с кем-либо из членов вашей семьи, я соглашаюсь освободить занимаемые мною здесь комнаты в течение недели и принимаю, с искренней благодарностью, предложение о передаче в траст капитала, который будет приносить мне две тысячи гиней в год до моей смерти.

Место для ее подписи пустовало, а ниже его стояло: Подлинность подписи удостоверена сэром Уильямом Айлсбери, посланником в Японии, рядом было оставлено место для его подписи и даты.

Горнт поднял глаза.

– Вы не можете всерьез намереваться отослать это. Это дает ей абсолютно все.

– Разве вы не советовали мне принять ее условия?

– Да, но чтобы достичь компромисса – пересмотреть их.

– Ах да, я запомнила это. Если вы согласны, я попрошу сэра Уильяма засвидетельствовать его до вашего отъезда. Доктор Хоуг пообещал забрать его сегодня вечером на ваш корабль, так что оно будет в Гонконге вместе с вами.

– Но вы не можете не понимать, что это полная капитуляция, тогда как я или кто-то другой можем добиться для вас большего!

– Есть еще вторая страница. – Она достала ее из шкатулки, ее веер бесшумно распахнулся и начал покачиваться. Слегка.

Он опять сосредоточился. Почерк был уже не таким четким и в нескольких местах смазан – могли это быть капли слез, спросил он себя?

Дорогая миссис Струан, по очевидным причинам эта часть должна быть приложена отдельно, поскольку касается только нас и не имеет отношения к сэру Уильяму. Я еще раз благодарю вас за вашу щедрость. Любезное предложение третьей тысячи в случае, если я во второй раз выйду замуж, или просто выйду замуж, как бы сказали вы, в течение года, я не могу принять, потому что не имею намерения выходить замуж ни во второй раз, ни в первый, какой бы из этих вариантов вы ни посчитали правильным…

Он снова поднял на нее глаза, пораженный.

– Это и есть ваш ответ?

Веер затрепетал.

– Закончите читать, – сказал она.

Теперь его глаза молнией скользнули по странице:

Клянусь Господом Богом, я не могу перестать верить, что я была замужем, хотя полностью отказываюсь от любых публичных или юридических претензий на этот статус, как сказано выше. Я не приму другого… мне не хочется причинять вам боль или оскорблять вас, но выйти замуж еще раз… Нет, я намереваюсь как можно скорее обустроиться в Лондоне, я чувствую себя в большей степени англичанкой, чем француженкой, язык моей матери был скорее английский, нежели французский, моя тетя была моей настоящей матерью.

Я никогда не буду пользоваться титулом «миссис», как я согласилась, но я не могу помешать другим обращаться ко мне таким образом. Сэр Уильям не примет просто «Анжелика» или «Анжелика Ришо», он будет настаивать чтобы я подписалась как миссис Анжелика Струан, урожденная Ришо, чтобы придать вышеизложенному законную силу, ибо в его представлении и понимании английского закона таково мое теперешнее юридическое имя до второго замужества.

– Он действительно это сказал? – резко спросил он.

– Нет, но мистер Скай говорит, что если его спросить, ему придется согласиться.

– Ага. – Горнт кивнул с задумчивым видом, сделал большой глоток вина и продолжил чтение, уже медленнее и более внимательно:

Если что-то из всего этого окажется неприемлемым, пожалуйста, изложите на бумаге, что еще от меня требуется, передайте документ мистеру Горнту, который говорит мне, что собирается увидеться с вами еще раз, а потом почти сразу же вернуться сюда, и я подпишу его. Я поручаю его вашему покровительству, он был очень хорошим другом вашему сыну и был добр ко мне – он посоветовал мне принять ваши милостивые условия, тогда как мистер Скай высказался против. Искренне ваша… Анжелика.

Горнт откинулся на спинку кресла, шумно выдохнул и уставился на нее в полном восхищении:

– Это гениально! Гениально! Вы соглашаетесь на все и при этом продолжаете держать Дамоклов меч над ее головой.

Веер замер.

– Как это так?

– Вы намерены жить в Лондоне и, следовательно, под охраной английского закона – до времени спящая, очевидная угроза. Вы ни разу не употребили слово «муж», но угроза присутствует, вы выводите меня в самый центр сцены, представляя как друга обеих сторон, то есть даете мне идеальную позицию для ведения переговоров. И сколь бы она ни была изобретательна, что бы еще ни предложила вам подписать, вы лишь прольете еще больше слез, вздохнете смиренно «Крепись», и вы победите. Гениальность самой высшей пробы!

– Значит, мне следует просить сэра Уильяма засвидетельствовать мою подпись?

– Да, – ответил он, завороженно глядя на нее, такую умную и смелую, и опасную. Возможно, слишком опасную. – Это шах и мат.

– Объяснитесь?

– Тесс будет в безопасности только в одном случае: если вы во второй раз выйдете замуж, а вы заблокировали этот ход. – Хотя веер остановился, ее глаза продолжали смотреть на него поверх кромки. Затем покачивания возобновились, и он протянул ей письмо назад, думая: дьявольски умно для тебя, но не для меня.

– Скай дал вам блестящий совет.

– Никто мне ничего не советовал, кроме вас, кое-что из того, что вы говорили, направило меня к этой мысли.

Его сердце подпрыгнуло.

– Этого больше никто не видел?

– Нет. И никто не увидит. Это может стать нашим секретом.

Он отметил про себя это «может стать» и задумался, куда ведет эта фраза, он сильно упал духом, но не показывал этого. Огонь на каминной решетке требовал внимания, поэтому он поднялся и пошевелил угли кочергой, давая себе время все обдумать. Воздух по-прежнему сильно пах дымом и гарью, но он не замечал ничего, только ее.

Как, черт побери, она все так сумела рассчитать? Замысел просто блестящий, все фигуры на доске, для нас обоих. Она победила, она одолеет Тесс, но я проиграл. Мне по-прежнему придется торговаться в ее пользу, и уж теперь-то я больше чем уверен в том, что мне удастся повысить ее содержание, но Анжелика ничего не уступила и оставила свой план игры открытым. Я проиграл. Главный приз мне не достанется: Она.

– Значит, ответ на мой вопрос – «нет», должен быть «нет»?

Шевельнулся только веер.

– Почему? – спросила она совершенно бесстрастно.

– Потому что как только вы выйдите замуж снова, вы проиграете всю партию, вы утратите всякую власть над Тесс Струан.

– Да, я бы утратила. – Она бесшумно сложила веер и положила его на колени. Ее глаза ни на миг не покидали его глаз, и ни на секунду не ослабевала пронзительность ее взгляда.

На миг он почувствовал себя загипнотизированным, потом в голове полыхнуло, ум его деятельно заработал, и внезапная надежда горячей волной разлилась по всему телу:

– «Я бы утратила», вы сказали, имея в виду, что вы бы утратили. Но не я? Я бы не утратил власти?

Теперь она улыбнулась. Это тоже был ответ.

Снова Мона Лиза, подумал он, странно, как меняется ее лицо, как мне кажется, что оно меняется, как она на самом деле хитра, и каким бдительным мне придется быть, чтобы обуздать эту резвую молодую кобылку. Я все еще не понимаю, но робкому сердцу красавицы не завоевать. Ему понадобилось собрать всю свою волю, чтобы его ноги остались там, где были.

– Я люблю вас по всем обычным причинам, и я люблю ваш ум. А теперь официально прошу вас, вы выйдите за меня замуж?

– Да, – сказала она.

59

– Аллилуйя! – воскликнул Горнт, чувствуя, как закружилась голова, но по-прежнему остался стоять у камина.

Веер замер.

– Аллилуйя? И это все? – тихо промурлыкала она, и ее сердце забилось быстрее.

– О нет, но сначала скажите мне, каковы ваши условия.

Она засмеялась.

– А должны быть условия?

– Я начинаю понимать, как работает ваш ум часть времени.

– Когда вы поднимитесь на «Красотку из Атланты»?

– В самый последний момент. Нам так много нужно… обсудить.

– Да. Эдвард, будут ли наши дети воспитаны как католики, и состоится ли венчание в католической церкви?

– Это условие?

– Вопрос.

Он задумался, спуская разум с поводка, чтобы тот устремился вперед и обежал все кругом; ему хотелось быть осторожным в этом море, изобиловавшем подводными рифами.

– Не вижу причин, почему бы нет. Я не католик, как вам известно, – медленно проговорил он, – но если таково ваше желание, я бы не стал возражать… – Последний фрагмент мозаичной головоломки встал на место, ослепив его своей силой. – Аллилуйя!

– Что?

– Просто идея. Мы поговорим о ней через минуту. А теперь игры в сторону, Анжелика, – сказал он, строго глядя на нее. – Условия? Что кроется в этой вашей волшебно умной головке?

Она встала. Поднявшись на цыпочки, она коснулась губами его губ в нежном поцелуе. Ее губы были мягкими, дыхание сладким.

– Спасибо, что спросили, и за все, что вы уже сделали для меня.

Он положил руки ей на бедра, чуть ниже талии. Оба заметили, что их тела словно подогнанны друг к другу, но ни он, ни она не признали этого вслух.

– Условия?

– Скажите мне сами, каковы они, Эдвард.

Теперь, когда она ответила на главный вопрос и вручила ему все ключи, он не спешил.

– Я отгадаю три, – сказал он с улыбкой. – Если угадаю правильно, вы назовете мне остальные?

– Согласна.

Ей было приятно чувствовать так близко его крепкое тело. Как и ее мягкие изгибы доставляли ему удовольствие, отвлекая его внимание. Без малейшего усилия. Осторожно, это ее главный козырь и игра вступила сейчас в свою самую опасную стадию – определяется будущее. Черт подери! Так нетрудно сделать этот поцелуй более серьезным, даже слишком легко, и так легко подхватить ее сейчас на руки, отнести к кровати в соседней комнате и проиграть – каков бы ни был результат – еще до того, как ты дойдешь до двери.

Его больше возбуждало то, что необходимо было сдерживаться, ждать самого подходящего момента – как с Морганом Броком, – принять как факт свою страсть к ней и отложить ее в сторону, пытаясь вместо этого проникнуть своим разумом в ее. Три условия? Мне известны по меньшей мере пять, подумал он, стремясь выйти победителем, нуждаясь в этой победе, ибо привык всегда побеждать.

– Не обязательно в том же порядке, – начал он. – Первое, я добиваюсь повышения содержания, скажем, не меньше четырех тысяч в год. Далее, мы станем проводить некоторое время в Париже и Лондоне, скажем, один месяц каждые два года, учитывая время на переезд, получается почти полугодовое путешествие. Следующее, деньги, переданные Тесс в траст, какова бы ни была сумма, останутся под вашим контролем, не моим. – Он увидел, как танцуют ее глаза, и понял, что победил. – Ну и еще одно для ровного счета, я должен до безумия любить вас до скончания века.

– Вы так умны, Эдвард, я знаю, мы будем очень счастливы. – Странная улыбка вернулась к ней. – Теперь, пять было бы лучше четырех, и два месяца лучше одного.

– Я попытаюсь устроить пять, хотя обещать не могу, – тут же ответил он, – и согласен на два месяца, если все остальное уравняется. Что еще?

– Ничего важного. Нам понадобится дом в Париже, но как только вы его увидите, он вам тоже очень понравится. Больше ничего, кроме того, что вы пообещаете обожать меня.

– Об этом можно было бы не просить, но я обещаю. – Его руки сжали ее сильнее. Она приникла к нему, сливаясь, чувствуя себя под защитой, хотя все еще не уверенная в нем. – Вы желаннее любой другой женщины из всех, кого я когда-либо встречал, – сказал он. – Уже одно это достаточно плохо, но ваш ум поражает не меньше, и ваши хитросплетения… нет, это плохое слово… ваши всплески гениальности… – Он на мгновение отстранил ее от себя и пристально вгляделся в ее лицо. – Нет, вы потрясающее создание, с какой стороны ни посмотри.

Она улыбнулась, но осталась в его объятиях.

– Почему вы так говорите?

– Католический брак.

– А!

– Да уж, а! – Он рассмеялся. – Это, моя юная умница-леди, и есть ваш волшебный ключик, потому что, вспомнив ваше письмо, я вдруг догадался о том, что вы уже решили для себя: католический брак раз и навсегда устраняет вас как угрозу для Тесс. Для Тесс католический брак полностью аннулирует ваш протестантский брак в море, каким бы он ни был законным, законным согласно английскому законодательству.

Она мягко хохотнула, поудобнее устраиваясь у него на груди:

– А если бы вы сказали, что вы, по вашему мнению, смогли бы уговорить меня выйти за вас замуж, и, будучи сами протестантом, предложили бы добровольно пойти на подобную жертву, эта женщина, бесспорно, с радостью дала бы вам все, что вы у нее попросите, для нас обоих, если ваши просьбы будут разумными. Нет?

– Да. – Он вздохнул. – И что за просьба у вас на уме?

– Ничего особенного, но Малкольм как-то объяснил мне значение жокей-клуба и в Гонконге, и в Шанхае. Он говорил, что, наряду с советами Гонконга и Шанхая, вся власть в мире бизнеса сосредоточена именно там. Ее влияние обеспечило бы вам должность стюарда в одном и членство в другом. Нет?

Он захохотал и крепко обнял ее.

– Вы живая классика, мадам. Ради этого я даже стану католиком.

– В этом нет нужды, Эдвард.

– Вы полюбите Шанхай всем сердцем. Теперь мои условия.

– О?

Он с радостью отметил, как в глубине ее глаз промелькнула тревога, но скрыл свое удовольствие и придал лицу более суровый вид. Мне ни к чему выдвигать предварительные условия, подумал он с затаенной улыбкой: муж имеет некие неотъемлемые права, как, например, право собственности на все имущество своей супруги. Благодарение Богу, мы живем в мире мужчин.

– Первое условие заключается в том, чтобы вы любили меня всем сердцем и душой.

– О, я постараюсь, и постараюсь быть лучшей женой на свете. – Она теснее прижалась к нему. – И?

Чутким ухом он уловил в ее голосе подспудную тревогу и рассмеялся.

– Это все, кроме того, что вы дадите обещание позволить мне обучить вас игре в бридж и ма-джонг – тогда вам в жизни не понадобятся деньги на булавки ни от меня, ни от кого-то еще.

Мгновение она пристально смотрела на него, потом потянулась вверх. Их поцелуй скрепил сделку, и потом он бережно отстранился, чувствуя, что кровь ударила ему в голову.

– Я жду не дождусь, Анжелика.

– Я тоже.

– Теперь мы должны выработать план, времени у нас немного. Сначала получите подпись сэра Уильяма, быстро туда и обратно. Моя дорогая, я так счастлив, что вы приняли мое предложение.

Ей захотелось тихо заурчать, как кошке.

– Я так счастлива, что не могу выразить. Когда вы вернетесь, мы останемся здесь или уедем в Шанхай?

– В Шанхай, и как можно скорее, как только Броки пойдут ко дну. – Он поцеловал ее в нос.

– А, Броки. Вы уверены? Вы уверены насчет них? Все наше будущее, вообще все зависит от этого, не так ли?

– И от Тесс, однако я уверен, моих улик достаточно, а ее злоба сцементирует их и обеспечит их гибель – она тоже должна понимать это, иначе она никогда не сделала бы даже такого жалкого предложения. Но и в этом случае мы должны быть осторожны. То, как мы будем вести себя наедине, – одно дело, но в течение шести месяцев – столько времени уйдет у меня на то, чтобы перевезти вас в Шанхай, защитить вашу незапятнанную репутацию, запустить в дело компанию «Ротвелл-Горнт», привести в порядок ваши финансы, – мы должны выглядеть в глазах всех только добрыми друзья. Я обожаю вас.

Вместо ответа ее руки обняли его. Потом она сказала:

– У вас принято составлять брачные контракты?

– Нет. Но если вам так хочется, мы составим. – Он увидел ее Джокондовскую улыбку, которая прикрывала, как маска, обещала и снова прятала. – Это ведь не обязательно, не так ли? Мы связаны накрепко, ваше и мое будущее соединились, мы теперь одно целое. Успех зависит от наших общих усилий и от того, как мне удастся защитить наши интересы. Никогда не забывайте, что Тесс искусна, хитра и обмануть себя не даст, сделка с ней есть сделка. Но даже и в этом случае вы получите что хотите, я обещаю.

Да, получу непременно, подумала она.

Потрясенный, сэр Уильям положил последнюю страницу из оставленных ему Андре на маленький столик, все они были на французском языке и написаны рукой Андре.

– Боже мой, – пробормотал он и встревоженно шевельнулся в своем потертом, но удобном старом кресле. Его приемная была уютной, в камине весело пылал огонь, тяжелые шторы были задернуты от сквозняков.

Он встал, чувствуя себя очень старым, налил себе выпить, долгим взглядом посмотрел на тонкую стопку бумаг, словно не веря своим глазам, потом снова сел и начал разбирать их лист за листом. Заключительная часть письма отца Анжелики, аккуратно склеенная на отдельном листе, ясно указывала на хладнокровно продуманный план завлечь Малкольма Струана в сети, другие страницы содержали даты и подробности изнасилования убийцей-ронином в Канагаве и его смерти во французской миссии при весьма странных обстоятельствах, имя мамы-сан, которая раздобыла лекарство, как оно было оплачено «потерянными серьгами» и как Андре вышел на лодке в море, чтобы избавиться от улик – нескольких полотенец, трав и одной из двух бутылочек, вторая, оставленная им в качестве доказательства, лежала сейчас в ящике его рабочего стола в миссии.

Записка, лежавшая снизу, гласила:

Сэр Уильям, к тому времени, когда вы прочтете это, меня уже не будет в живых. Эти показания должны быть использованы в случае, если моя смерть будет насильственной. Я открыто признаюсь, что использовал свои знания, чтобы получать деньги от Анжелики, да, шантажировать ее, если вы хотите называть вещи своими именами, но, с другой стороны, шантаж – привычный инструмент дипломатии, к которому вы прибегали так же, как и все мы. Эта информация предоставляется в ваши руки, поскольку я могу быть убит, или моя смерть будет подстроена как случайная, не обязательно ею самой, но из-за нее, с ее помощью – еще одна истина заключается в том, что найдется немало людей, способных пойти ради нее на убийство (Бэбкотт, Макфэй, Горнт), потому что уникальные знания, которыми я обладаю, и мое участие в ее… «преступлениях» слишком сильное слово… махинациях делают меня мишенью.

Эти страницы помогут вам схватить убийцу и обвинить того, к кому в итоге приведут мои показания. Я не желаю зла Анжелике, я использовал ее так, как мне было нужно, хотя никогда не спал с ней. Если моя смерть покажется случайной, она может не быть таковой на самом деле. Если же в ней никто не виноват, что ж, так тому и быть, я исповедался перед смертью (хотя ничего из того, что вы прочли, отцу Лео не известно) и отправляюсь раньше вас в великое странствие – такой же нечистый, как и большинство из нас, гораздо более нечистый, чем большинство, да поможет мне Бог.

Почему я передал все это вам, а не Анри? В самом деле, почему?

Внизу послания стояла четкая, уверенная подпись.

– В самом деле, почему мне? – пробормотал сэр Уильям, – и как это возможно, чтобы такая кроха могла скрывать все это так долго, скрывать от Малкольма Струана, черт побери? От Джорджа и Хоуга, черт побери? Невозможно, совершенно невозможно, Андре просто лишился рассудка, и все же…

Помимо письма ее отца, а даже оно, вырванное из контекста, может быть преувеличенным искажением истины, остальное – лишь собственное мнение Андре, если только она сама не сознается, когда от нее потребуют объяснений. Все эти истории могут быть плодом помутившегося разума. Конечно, он тоже ее хотел, сколько раз мы все замечали, как он вьется вокруг нее пиявкой, и потом этот любопытный случай, когда Вервен застал его у нее в комнате. И чертовски странно, что он употребил «нечистый» в этом смысле, ведь он и был таким самым буквальным образом, бедолага.

Сэр Уильям вздрогнул всем телом. Сэратар шепнул ему о тайне Андре. Сифилис был распространен во всех слоях общества, во всех городах, городках и деревнях, в Санкт-Петербурге, Лондоне и Париже, во дворцах и в самых грязных трущобах Касбаха, он мог притаиться в любом борделе или в теле любой ночной дамы, в Китае или в нашем Плывущем Мире здесь.

Ах, Андре, зачем было передавать все это мне? Любопытно, что вы умерли такой смертью: рука в руке с той девушкой, которую вы купили, чтобы погубить. Какое злодейство! За исключением того, что у нее, как нам предложено считать, был выбор. Ваша смерть была несчастным случаем. А была ли? Анри не так уверен.

– Все это очень странно, Уильям, – заметил ему Сэратар сегодня утром. – Тела, точнее сказать скелеты, лежали так, словно они умерли еще до начала пожара. Никаких признаков того, что они пытались спастись, ни у нее, ни у него. Просто лежат бок о бок, сомкнув руки. Я совершенно сбит с толку, потому что, несмотря на все его недостатки, Андре умел находить выход из любых передряг, а при пожаре человек инстинктивно пытается выскочить наружу, а не просто лежит без движения, этого никто не вынесет, просто невозможно.

– Тогда каков ваш ответ?

– Даже не знаю. Они могли договориться вместе лишить себя жизни и осуществили это намерение до начала пожара. Яд, ничего другого в голову не приходит. Это правда, что в последнее время его болезненная угрюмость граничила с безумием, и ему отчаянно нужны были деньги, чтобы расплатиться за нее. Но если отбросить это, Андре – самоубийца? Вы верите в такое?

Нет, только не Андре, подумал сэр Уильям, вновь забеспокоившись. Был отравлен он один или они оба? Теперь появился мотив для убийства. Господи Всеблагой и Милосердный, неужели это возможно? Да, возможно, но тогда – кто?

Устало, в большой тревоге, он закрыл глаза. Чем упорнее он старался найти ответ на этот вопрос, тем дальше уплывали его мысли. Дверь неслышно отворилась. В комнату вошел его номер один бой, открыл рот, чтобы поздороваться, но, увидев бледность и годы, проступившие на лице хозяина, нахмурился, решил, что он спит, поэтому налил в бокал виски и поставил на столик рядом с ним. Его глаза пробежали по письму Андре, лежавшему поверх других бумаг, потом так же бесшумно он вышел.

Через несколько минут раздался стук в дверь. Сэр Уильям, вздрогнув, пробудился, в двери показалась голова Бэбкотта.

– У вас есть минута времени?

– О, хеллоу, Джордж, конечно. – Сэр Уильям убрал исписанные листы в папку, мрачно ощущая на себе ту притягательную силу, которую они, казалось, излучали. – Присаживайтесь, наливайте выпить, что там нового?

– Ничего. – Бэбкотт еще никогда так не уставал. – Я ненадолго, просто заглянул сказать, что пойду прилягу на несколько часов. Счет пока такой: три человека из Пьяного Города, один бармен-австралиец и двое бродяг, документов никаких – в развалинах могут оказаться еще тела, но один Бог знает, когда их закончат расчищать. Никто как будто особо не переживает.

– Что насчет деревни и Ёсивары?

– Цифр от них мы никогда не получим. – Бэбкотт зевнул. – Похоже, они считают сведения такого рода государственной тайной. Не стану их осуждать, мы для них люди чужие. Я так полагаю, что жертв немного. То же самое и в нашей Ёсиваре, благодарение Богу. Вы слышали, что при каждой гостинице есть погреб на случай подобных бедствий?

– Чертовски разумно. Нам следует перенять эту идею.

– Жаль, что так получилось с Андре… – сказал Бэбкотт, и по телу сэра Уильяма вновь пробежала дрожь. – … нам жутко повезло, что больше никто из наших не попался в Ёсиваре. Как Филипу удалось выбраться оттуда живым, я до сих пор не понимаю. Уильям, он сильно потрясен потерей своей девушки, почему бы вам не дать ему отпуск на пару недель, пусть съездит в Гонконг или Шанхай?

– Работа будет для него лучшим лечением, и он нужен мне здесь.

– Возможно, вы правы. – Еще один зевок. – Господи, как я устал. Вы знаете, что Хоуг отплывает с сегодняшним пакетботом?

– Да, он говорил мне. По крайней мере, сказал, что поговорил с вами и что вам он не нужен. Видимо, Тесс приказала ему вернуться сразу, как только он будет знать… если окажется, что она не в положении.

– Да. Между нами, Уильям, он вдруг спешно засобирался назад в Индию, думает, что там его счастье. Надеюсь, он отыщет его, он великолепный врач, вот только болтает слишком много. – Нахмуренный лоб и подавленный зевок. – Он не рассказывал, что Тесс написала в своем письме?

– К Анжелике? Нет. Сказал, что она ему письмо не показывала. Трудно погонять этого быка, когда нельзя щелкать бичом над его головой, – сказал сэр Уильям, внимательно наблюдая за Бэбкоттом. – Днем заходил Небесный Наш, тоже ни словом не обмолвился об этом, сказал только, что Анжелика хотела, чтобы я удостоверил ее подпись на письме, которое она посылает Тесс.

Бэбкотт немного оживился.

– Хотелось бы мне знать, что в нем.

– Мое дело лишь засвидетельствовать подпись. По всем правилам мне не обязательно знать его содержание.

Бэбкотт вздохнул, снова зевнул.

– Мне так ужасно жаль ее, так хотелось бы ей помочь, я бы все что угодно сделал… такая славная девушка, и как несправедлива к ней судьба. К ней и Малкольму. Ну что же, я пойду. Рад, что она пока нас не покидает, она станет кому-то редкой женой. Через несколько часов увидимся.

– Выспитесь хорошенько, и спасибо вам, вы здорово поработали. Кстати, – остановил его сэр Уильям. Он не хотел, чтобы Бэбкотт уходил, и в то же время боялся, что если тот останется, его одолеет искушение показать ему письма Андре, спросить его совета. – Когда вы в следующий раз встречаетесь с Андзё?

– Через неделю или две, когда кончится лауданум, без него старику придется совсем туго.

– Так он безнадежен?

– Совершенно. Ему осталось лишь несколько месяцев, анализы указывают на это достаточно четко – внутренности у него ни к черту. Наш человек Ёси. – Еще один болезненный зевок. – Как вы считаете, это Андзё, или Ёси, или оба они отдали приказ о поджоге?

– Тот ли, другой ли, оба ли, или ни один из них – этого мы никогда не узнаем. – Он смотрел, как Бэбкотт, прихрамывая, направился к двери. – Джордж, с медицинской точки зрения, если женщине дать снотворное, мог бы мужчина овладеть ею, а она бы при этом ничего не почувствовала?

Бэбкотт часто заморгал и повернулся к нему; всю усталость как рукой сняло.

– Почему это вы вдруг спрашиваете об этом?

– Да просто к слову пришлось, когда вы упомянули о лаудануме. Пару дней назад Сергеев развивал какие-то дикие теории насчет наркотиков, какая от них польза и вред. Могло бы такое случиться?

После некоторой паузы Бэбкотт утвердительно кивнул, не поверив этому объяснению. Он знал, насколько тонко действует ум Вилли, и пытался угадать, почему он задал этот вопрос, но был слишком умен, чтобы повторять свой. – Если бы доза была большой, а мужчина – не слишком диким, да, без всяких проблем. – Он подождал, но сэр Уильям лишь задумчиво покивал, поэтому он махнул рукой, прощаясь, и вышел.

Сэр Уильям опять открыл папку.

Его пальцы дрожали, когда он перечитал заключительное письмо Андре. Все достаточно ясно. Вся цепочка событий началась с дозы снотворного в Канагаве, снотворного, которое ей дал Джордж. Если бы она проснулась, тот человек убил бы ее, в этом не может быть никакого сомнения. Значит, она была спасена, но при этом погублена. Но почему тот человек не убил ее потом, зачем ему было оставлять ее в живых? Это лишено смысла, с какой стороны ни посмотри. И что произошло во французской миссии в ту другую ночь, когда он вернулся? Если бы не Джордж…

А что Джордж? Если он мог дать ей такое лекарство, чтобы помочь ей уснуть, чтобы сохранить ее рассудок, он, конечно, с легкостью мог проделать то же самое и с Андре, чтобы избавить от шантажиста женщину, которую он явно любит. Чрезмерно большая доза того же самого лекарства…

Джордж Бэбкотт? Господи, я, должно быть, схожу с ума. Не мог он пойти на такое!

Или мог?

А Анжелика, не может быть, чтобы она проделала все это!

Или может?

Черт побери, что же мне делать?

60

– Извините, сэр. Пришла мисс Анжелика, – доложил Бертрам.

– Проводите их сюда. Потом можете быть свободны. Ужин в девять. Проследите, чтобы «Красотка» не отплыла без моих депеш.

– Слушаюсь, сэр. Она одна, мистера Ская с ней нет.

Сэр Уильям с трудом поднялся из старого кресла, он устал и на душе у него было скверно; папка Андре лежала лицом вниз на его рабочем столе.

Она вошла, физически притягательная, как всегда, но другая, с застывшим лицом, и что-то еще было в ее облике, что он не смог определить. Пальто, капор, перчатки. Черный цвет ей к лицу, подумал он, оттеняет белизну кожи, она так красива и молода, моложе Вертинской. Любопытно, она что, плакала?

– Добрый вечер, как вы себя чувствуете, Анжелика?

– О, хорошо, благодарю вас, – механически ответила она, не похожая на себя, обычно такую собранную и уравновешенную. – Мистер Скай сообщил вам, что мне нужно заверить у вас подпись сегодня вечером?

– Да. – Он подошел к столу, картины, столь живо описанные Андре, мешали ему сосредоточиться. – Я… пожалуйста, садитесь. – Она подчинилась, и когда он посмотрел на нее, еще одна тень промелькнула в глубине ее очаровательных глаз. – Что случилось? – мягко спросил он.

– Ничего. Я… сегодня днем я услышала об Андре, что он… что он погиб. Я бы пришла раньше, но мне… – С видимым усилием она отвлеклась от этих мыслей, достала из сумочки конверт и положила письмо на стол. – Пожалуйста, как мне его следует подписать?

Он сложил пальцы домиком, обеспокоенный тем, что снова, и так скоро, призрак Андре вторгся в его комнату – не по его прихоти.

– Даже и не знаю, что вам сказать. Насколько я понял со слов мистера Ская, вы согласились с миссис Тесс Струан, помимо прочих условий, отказаться от своего титула «миссис»?

– Пожалуйста, вы можете прочесть письмо, если желаете, – предложила она тусклым голосом.

– Спасибо, но это не обязательно, – ответил он, сопротивляясь необоримому порыву прочесть короткий документ. – О чем вы договорились с ней, меня не касается, если только вам не нужен мой совет?

Она безразлично покачала головой.

– Что ж, тогда… Скай выдвинул юридическое соображение, я не уверен, что он прав, но не вижу причин, по которым оно не может быть удовлетворено. Вы отказываетесь от титула «миссис» на все времена. Но, как он совершенно справедливо указал, только после того, как поставите свою подпись, поэтому вам лучше всего подписаться, Миссис Анжелика Струан, урожденная Анжелика Ришо, и это должно предусмотреть все возможные варианты.

Он наблюдал, как она наконец сосредоточилась на происходящем и взяла в руки перо; его сознание заполнял чудовищный рассказ, который Андре передал из своей пылающей могилы – невозможно, чтобы она сумела так много скрыть от нас, просто невозможно, черт меня подери.

– Вот, – сказала она. – Теперь готово.

– Я чувствую себя обязанным спросить: вы уверены, что поступаете правильно – никто никоим образом не заставляет вас подписывать этот документ, что бы он ни содержал?

– Я подписываю его по своей воле. Она… она предложила мне соглашение, сэр Уильям. И если говорить правду… если говорить правду, оно справедливо. Некоторые из условий изложены грубо, и могли бы быть смягчены, возможно, будут смягчены, но Малкольм был ее сыном, она имеет полное право забыть о приличиях. – Анжелика встала, убрала письмо в конверт и в сумочку, желая уйти побыстрее, желая остаться. – Благодарю вас.

– Задержитесь на секунду. Вы не… может быть, вы не откажетесь отобедать завтра, будут лишь несколько близких знакомых? Я думал пригласить Джейми и мисс Морин.

– Э-э, да, благодарю вас, думаю, да, только я… Они славные, а она такая милая. Они поженятся, как вы думаете?

– Если он на ней не женится, то совершит большую глупость – ее мигом уведут, если он станет медлить. – И прежде чем он успел остановить себя, он сказал: – Печальная история вышла с Андре, не правда ли? Анри вам рассказывал, как они нашли его? – Он увидел, как ее глаза вмиг наполнились слезами и самообладание покинуло ее. – Извините, я не хотел вас расстраивать.

– Вы не расстроили, я уже так расстроена, что мне… Я все еще не могу… Анри рассказал мне примерно час назад, как Андре и она вместе… Божья воля для них обоих, как это печально и при этом как удивительно чудесно.

Она села и вытерла слезы, вспомнив, как едва не потеряла сознание и, после того, как Анри ушел, бросилась в церковь, приклонила колени перед статуей Пресвятой Девы – церковь странно преобразилась, став величественнее и выше без крыши, но свечи горели как всегда, и как всегда здесь обитал покой. И она вознесла благодарность, отчаянную благодарность за свое освобождение от кабалы – и с внезапным, до самого сердца проникшим пониманием за избавление и его от мучений, осознав в этот миг, что Андре страдал не меньше нее.

– Теперь я это понимаю. О Благословенная Матерь, благодарю тебя за то, что ты благословила нас, благословила меня и благословила его, он сейчас с нею и в мире, когда на земле мира не знал, но ныне они упокоились в Твоих руках, да исполнится воля Твоя…

Ее глаза едва различали сэра Уильяма сквозь застилавшие ей взор горе и признательность.

– Анри рассказал мне о болезни Андре. Бедный человек, как это ужасно, и как ужасно любить с такой силой, он ведь был влюблен, вы знаете, беззаветно. Андре был добр ко мне и… и если говорить откровенно, – сказала она, чувствуя потребность произнести правду вслух, – он был и ужасен тоже, но он был другом. Он просто безумно любил свою Хинодэ, все остальное в мире потеряло для него всякий смысл, поэтому его следует простить. Вы когда-нибудь видели ее?

– Нет, ни разу, я даже не знал ее имени. – Несмотря на решимость не ворошить прошлого, он спросил: – Почему вы говорите, что он был ужасен?

Она промокнула слезы носовым платком и сказала печально и без злобы:

– Андре знал о моем отце и дяде и… и пользовался этим и другими вещами, чтобы… чтобы дать мне почувствовать себя обязанной ему и беспрестанно просил у меня денег, которых у меня не было, давая какие-то немыслимые обещания и, если откровенно, угрожая. – Она испытующе посмотрела на сэра Уильяма. Теперь в ней не было ни капли притворства, душа ее раскрылась, исполненная бесконечной благодарности к Господу и Пресвятой Деве за свое и за его освобождение, прошлое кануло вместе с ним, и вся мерзость. – Это была воля Господа, – истово произнесла она. – Мне и радостно, и горько. Почему мы не можем забыть дурное и помнить только хорошее – в этом мире довольно зла, чтобы мы могли расплатиться за наше забвение, вам не кажется?

– Да, довольно, – ответил он с необъяснимым сочувствием, и его взгляд на мгновение упал на миниатюрный портрет Вертинской. – О да.

При этом столь редком у него проявлении чувств, что-то словно подтолкнуло ее изнутри, и, даже не успев сообразить, что она делает, она поделилась с ним своим самым сокровенным страхом:

– Вы мудрый человек, а мне необходимо рассказать кому-то, я чувствую в себе очищение, какого еще не знала в своей жизни, но мой Малкольм, он меня тревожит: ведь у меня от него ничего не осталось, ни имени, ни фотографии – тот дагеротип так никогда и не проявился, – ни портрета, и я словно не могу отыскать и вернуть себе его черты. И с каждым днем это становится все хуже и хуже.

Мне страшно, – говорила она, и слезы бесшумным потоком струились по ее лицу. Она сидела напротив него, и он боялся даже шевельнуться. – Порой мне кажется, что его никогда не было и все это путешествие, все время, проведенное в Иокогаме, похоже на… на Theatre Macabre.[27] Я замужем и нет, меня обвиняют в ужасных вещах, которые никогда не происходили или никогда не были намеренными, я невинна и нет, Тесс ненавидит меня, когда я хотела лишь одного: сделать все, что в моих силах, для моего Малкольма, о да, я понимаю, он был завидным женихом, а мой отец в родственники не годился, как и я в жены, наверное, нет, но я не сделала ничего, что могло бы причинить ему боль, он любил меня и хотел жениться на мне, и я старалась изо всех сил, клянусь, что это так, и теперь, когда он умер, я так стараюсь вести себя разумно, я одна, его больше нет, а мне приходиться думать о будущем, мне страшно, я была ребенком, когда приехала сюда, теперь я другая, все это произошло слишком быстро, и хуже всего то, что я не могу вспомнить его лицо, он ускользает от меня, и я ничего… Бедный Малкольм.

61

В вечерних сумерках на краю Ничейной Земли, под стеной наполовину законченного деревенского дома шевельнулась тень. Рядом с нею еще одна. Два человека притаились у стены и ждали. Где-то в глубине временной деревни из навесов, загородок и недостроенных хижин, среди приглушенного говора, раздался плач ребенка, но быстро стих.

Там, где когда-то Ничейная Земля являла собой чреду холмов и долин из мусора, отбросов и всевозможного хлама, большая часть теперь сгорела дотла, остальное глубже осело в землю, и поверх всего лежало толстое покрывало из пепла, от которого поднимались тонкие струйки дыма. Только кирпичный колодец выделялся на сером пустыре. Первая тень у стены превратилась в Филипа Тайрера. Низко пригнувшись, он подбежал к колодцу и присел на корточки рядом с ним.

Осторожно приподняв голову, он огляделся кругом. Насколько он мог судить, его никто не заметил. От Пьяного Города напротив осталось одно лишь дымящееся пепелище, кое-где еще догорали отдельные постройки, стояли наспех возведенные навесы, брезентовые или парусиновые палатки. Филип увидел несколько человек, хмурых и ищущих, на ком бы сорвать зло, большинство сидели на перевернутых бочонках, сгорбившись от холода, и потягивали краденое пиво или что-нибудь покрепче.

Он осторожно перегнулся через край колодца и свистнул. Снизу донесся ответный свист. Филип снова спрятался и подавил нервный зевок. Через мгновение на кирпичи сверху легла чья-то рука. Появилась голова Хираги. Филип подозвал его коротким взмахом руки. Хирага молча опустился на корточки рядом с ним, потом Акимото. Оба были в теплых куртках на подкладке и кимоно, поверх просторных штанов, оба взяли с собой мечи, прикрыв их второй сменой одежды. В следующий миг они настороженно пригнулись: со стороны Пьяного Города появились три человека, они пересекли пустырь неподалеку от той улочки, где стоял склад, и двинулись вдоль нее, пробираясь через его развалины. Один из них напевал матросскую песню. Еще долго после того, как они пропали из виду, ветер доносил до них его рокочущий баритон.

– За мной, но быть осторожно! – Тайрер побежал к деревне и остановился рядом со вторым человеком в тени недостроенного дома. Джейми Макфэем. Дождавшись безопасного момента, Хирага и Акимото присоединились к ним, двигаясь гораздо проворнее и тише.

– Держите, быстро, – сказал Джейми Макфэй. Он открыл мешок и протянул им грубую одежду матросов, шерстяные шапки и башмаки. Они переоделись, уложив свою одежду в тот же мешок, который Акимото закинул за спину. Тайрер заметил, что Хирага сунул в боковой карман «дерринджер».

Это заняло едва минуту или две. Джейми повел их там, где когда-то была главная улица деревни – и скоро будет вновь. Со всех сторон они чувствовали следящие за ними глаза. Луна в небе ненадолго вышла из-за облака. Хирага и Акимото инстинктивно замерли, превратившись в две тени, готовые в любой миг выхватить мечи и внутренне проклиная бестолковую беспечность своих спутников. Луна исчезла, и они двинулись дальше.

Дом сёи был отстроен на три четверти, лавка впереди была пуста, но жилые помещения кое-как закончили и там уже можно было жить. Джейми осторожно пробрался через сложенные у дома брусья и сёдзи и постучал в наспех устроенную дверь. Она открылась, и он вошел. Дверь закрылась.

Через секунду чиркнула спичка и загорелся фитилек свечи. Сёя был один, посеревший от усталости и страха, который он тщательно старался скрыть. На низком столике были приготовлены бутылочки с саке и немного еды. Хирага и Акимото жадно набросились на угощение и мигом осушили две бутылочки.

– Благодарю вас, сёя, – сказал Хирага. – Я не забуду вас.

– Вот, Отами-сама. – Сёя протянул ему маленький мешочек с монетами. – Здесь сто золотых обанов и двадцать «мексиканцев».

Кисточка лежала на столе, рядом с бумагой был приготовлен брусок туши. Хирага подписал расписку.

– А как насчет моего родственника?

– Прошу прощения, это все, что мне удалось собрать за такой короткий срок, – ответил сёя и искоса посмотрел на Джейми, никто не заметил этого взгляда.

– Ладно. – Хирага не поверил ему, но с другой стороны, у Акимото, в отличие от него, не было кредита и никто не мог вернуть за него эту ссуду. – Спасибо. И, пожалуйста, проследите, чтобы мой поручитель обязательно получил вот это. – Он протянул сёе небольшой свиток. Это было прилежно зашифрованное прощальное послание матери и отцу, в котором он объяснял им свой план и сообщал о смерти Сумомо. Для безопасности настоящие имена в нем не упоминались. По-английски он сказал: – Тайра-сама, готово. Здесь закончи'р.

– Готовы, Джейми? – спросил Тайрер, испытывая странное ощущение, похожее на дурноту; он не знал, было оно вызвано возбуждением, страхом, усталостью или отчаянием. С самого пожара каждые несколько минут из глубин подсознания возникало лицо Фудзико, пронзительно кричащее и объятое пламенем. – Лучше поспешить, Отами-сама, – сказал он Хираге. Они договорились больше никогда не употреблять имена Хирага или Накама. – Натяниет шапку пониже на лицо. Домо, сёя, матанэ. – Спасибо вам, сёя, доброй ночи.

Он снова вышел на улицу. Убедившись, что кругом все тихо, он подал знак остальным.

– Идите вперед, Джейми, – прошептал он. Внезапно паника охватила их, и они скользнули в тень: гренадерский патруль приблизился и прошел мимо. Снова задышав, Тайрер пробормотал: – Они ищут мародеров, воров, вакаримасу ка?

– Вакаримасу.

Джейми снова заторопился вперед, повернул и запетлял через развалины к причалу на другой стороне променада, рядом с тем местом, где стояло здание «Гардиана». Людей кругом было много, они, разинув рот, взирали на ущерб, причиненный деревне, Ёсиваре и Пьяному Городу, или просто тупо бродили, потому что спать было еще слишком рано. Узнав некоторых из них, Джейми замедлил шаг, не желая привлекать внимания. Он заметил Дмитрия, направлявшегося в сторону дома, и криво усмехнулся. Сегодня утром Дмитрий, радостно сияя, отыскал его и сообщил, что нашел Нэми рано утром, что с ней все в порядке, лишь несколько синяков, и она совсем не пострадала.

– Слава Богу, Дмитрий.

– Первое, что я от нее услышал, было: Дзами-сан о’кей? Я ответил, что да, и она на радостях обняла меня. Тогда я передал ей твое послание, что вы найдете ее сразу же, как только сможете.

– Спасибо, вы сняли у меня с души большой камень. Я боялся, что она не выбралась. Вчера я разыскал-таки ее гостиницу, но она превратилась просто в груду пепла, включая и ее домик. Я так никого и не встретил… Слава Богу.

– Вы помните, что я…

– Помню, но сначала я должен поговорить с ней. Она же, черт побери, не мебель.

– Эй, легче, старина, о чем вы говорите? У меня и в мыслях ничего такого не было…

Джейми вздохнул, пробираясь через обгорелые развалины лавки, где продавали саке – теперь до променада было уже недалеко. Дмитрий достаточно славный малый, думал он, но Нэми – это дело особое, и…

– О бог мой, смотрите! – Он показал рукой. Группа усталых самураев, сражавшихся с огнем, сидели на корточках у костра и готовили чай. Он быстро взвесил альтернативы. Их не было. – Ничего не поделаешь, пойдемте.

Когда они достигли променада, из темноты выкатился Ланкчерч.

– Джейми, – тупо произнес он, – что вы теперь будете делать? Вы остались ни с чем, как и я… – Он бросил взгляд на Филипа, едва заметив двух других. Они выглядели как самые обычные азиатские матросы, каких полно было в торговом флоте. – Этот чертов…

– Может, все окажется не так скверно, Барнаби, у меня есть пара идей, я разыщу вас завтра.

Джейми протиснулся мимо и зашагал к причалу, там он вежливо приподнял шляпу, приветствуя самураев, их офицер рассеянно кивнул в ответ. Шаткие сваи причала и дощатый настил тянулись в море на пятьдесят метров. Его сердце упало. Катера, который должен был ждать его здесь, не было, он повернул голову на север и посмотрел на причал Струана, надеясь увидеть спешащее к ним оттуда судно – и ничего не увидел. Далеко в заливе «Красотка из Атланты» была ярко освещена, облепленная огромным количеством шлюпок и весельных баркасов, прибывавших и отчаливавших.

Сегодня днем Джейми спросил Мак-Струана, нельзя ли ему ненадолго одолжить катер компании, чтобы съездить вечером на «Красотку», повидать капитана Джонни Тумаста, старого друга. Филип, оставив сэра Уильяма, подтвердившего, что Хирага, судя по всему, погиб, бросился прямиком к нему. Спотыкаясь от возбуждения чуть не на каждом слове, Филип сообщил ему, что Хирага жив и прячется в колодце рядом с Пьяным Городом. Джейми пришел в восторг от этого известия. Тайрер рассказал ему, как японец спас ему жизнь и выложил свой план его спасения.

– Мы просто доставим его незаметно на «Красотку», и никто ничего не узнает.

– Он жив? А я-то слышал, что он сгорел на пожаре – так он жив?

– Да. Все, что нам нужно сделать, это провести его на корабль.

– Я попрошу Джонни Тумаста спрятать их, но только если вы заручитесь одобрением Вилли. Хирага, как ни крути, убий…

– Хирага мертв, Накама, Хирага – не имеет значения, официально он мертв. Вилли заявил об этом, и сержант подтвердил его смерть в огне. Накама мертв и никогда не воскреснет, как и Хирага. Посадить его на корабль будет идеальным решением, а он стоит того, чтобы его спасти! Мы только помогаем двум студентам-самураям увидеть мир, наш мир, на год или около того, одного из них зовут Отами.

– Если нас поймают, Вилли будет кровью харкать, нашей кровью.

– А почему нас должны поймать? Отами есть Отами, это его настоящее имя, и он рассказал мне, что вы настряпали с сёей целую кучу самых разных деловых проектов, вы окажетесь в выигрыше, когда он вернется, мы все от этого выиграем. Мы должны ему помочь!

В конце концов Джейми согласился и встретился с сёей, чтобы договориться о ссуде, которую он же и гарантировал. К тому времени, когда он все уладил, солнце уже садилось. На закате Тайрер отправился к колодцу, чтобы подготовить Хирагу и Акимото, и вот теперь они все ждали на причале.

– Где катер, Джейми? – нервно спросил Тайрер.

– Придет. – Чувствуя себя как на ладони, все четверо ждали у конца причала рядом с шаткими, осклизлыми от водорослей ступенями, остро ощущая близкое соседство самураев, чей капитан с надменным видом прохаживался туда-сюда от нечего делать.

Хирага прошептал:

– Тайра-сама, этот капитан, помните? Он б'рюстити'рь закона помните его, у ворот?

– Каких ворот?

– В Эдо. В васа Ба'рсой дому в Эдо. Когда первый раз встречаться.

– О боже! – Теперь воспоминания хлынули потоком – тот самый непреклонный самурай, который настаивал на обыске их миссии, когда их окружили и заперли там, как в ловушке, перед эвакуацией; Хирагу тогда вынесли на носилках под видом больного оспой.

– Что там еще? – спросил Джейми. Тайрер объяснил ему. Поверх плеча Филип а Джейми увидел, как офицер бросил взгляд в их сторону. Его тревога усилилась. – Что-то он слишком любопытен, черт бы его побрал.

– Теперь я его узнаю, – говорил Тайрер. – Нам лучше… Смотрите, вон он! – Катер, пыхтя, выполз из темноты, его штаговые огни были зажжены, но горели тускло. Боцман помахал им рукой, они помахали в ответ. Волны, ударяясь о сваи, обдавали их солеными брызгами.

– Сразу на борт, не медлить ни секунды, – сказал Джейми с растущим волнением. Филип убедил его, что Хирага – не убийца, а борец за свободу, а сам он уже имел возможность видеть, насколько Хирага может быть полезен. Теперь он был еще больше уверен, что приобретает ценного союзника в будущем: сиси, говорящего по-английски, друга, которому он помог и которого направлял в его добровольном изгнании – он подготовил список людей, с которыми Хираге нужно будет встретиться в Англии и Шотландии, написал, куда съездить, что посмотреть, и собирался объяснить ему все это до отплытия корабля.

Филип – гений, весело фыркнул он про себя, оглянулся на него и вдруг резко и шумно вдохнул. Позади Филипа он увидел того самого офицера-японца, который все тем же неспешным шагом приближался к их причалу.

– Бог мой, этот ублюдок направился по наши души! – Они ошеломленно посмотрели на него, потом бросили быстрый взгляд на катер. Катер никак не успевал к причалу раньше капитана. – Нам конец.

Хирага уже пришел к тому же выводу. Он рванул кимоно, в которых они прятали свои мечи.

– Акимото, мы убьем его.

– Подождите! Вот! – Тайрер торопливо сунул ему в руки большой пакет, содержавший рекомендательные письма к его отцу и дяде, а также к юристу и к декану его университета. – Я собирался объяснить все на катере, – быстро проговорил он, – теперь времени нет, Джейми, сделайте это за меня. – Глубоким взглядом он посмотрел на Хирагу в последний раз и протянул ему руку. – Спасибо, я всегда буду вашим другом, возвращайтесь живым и здоровым. – Он ощутил крепкое рукопожатие, увидел мимолетную улыбку, потом повернулся и в холодном поту направился навстречу своему врагу.

Капитан прошел уже до середины причала, когда Тайрер твердо встал на самой середине и с большой церемонией поклонился. Человек, хмыкнув, остановился в нерешительности, держа руку на рукоятке длинного меча, затем поклонился в ответ. Когда он попытался пройти, Тайрер поклонился еще раз и сказал на своем лучшем японском, намеренно избрав тяжелый, нудный тон:

– Ах, господин офицер, я хочу сказать, как мужчины самураи хорошо сражать огонь. Помните Эдо, да? Пожалуйста, извините меня, от имени мой господина, верховного гайдзина в Ниппоне, примите большая благодарность за помощь спасать все домы наши.

– Да, благодарю вас, а теперь я бы хотел взглянуть…

– Видите? Посмотрите там, господин офицер! – Тайрер показал рукой на город и всю округу, его японский становился все более бессвязным, по мере того как капитан хотел обойти его, и он всякий раз становился у него на пути. – Смотрите, какой огонь на…

– С дороги! – сердито рявкнул самурай, от него сильно пахло дайконом, приправой, которую готовили из хрена. – Отойдите!

Но Тайрер притворился, что не понял, и замахал руками, мешая ему пройти; он старался, чтобы это выглядело ненамеренно, и внимательно следил за тем, чтобы случайно не коснуться его, говоря, какие ужасные разрушения вызвал пожар и как здорово проявили себя самураи – Джейми и остальные находились за его спиной, поэтому он никак не мог определить, сколько у него времени. Офицер вдруг прорычал: «Бака!». – Тайрер увидел, как его лицо исказилось в гневе и приготовился принять удар, но в ту же секунду услышал голос Джейми: «Отчаливайте же, черт подери!» Его грубо отпихнули в сторону, и японец побежал к катеру.

Тяжело дыша, Тайрер поднялся на ноги, чувствуя облегчение. Он увидел, как катер на всех парах отвернул от причала, а три его товарища нырнули в каюту; боцман стоял у руля, матрос – на носу, свет в каюте погас, едва самурай добежал до края пирса, и его ревущий окрик, приказывавший им вернуться, утонул в грохоте двигателя. За миг до того, как свет в каюте погас и Хирага и Акимото повернулись к ним спиной, Тайреру показалось, что он отчетливо увидел их лица, а если увидел он, то офицер должен был увидеть непременно.

– Почудилось, – охнул Филип, уже торопясь прочь самым быстрым шагом, на какой отваживался. Он приподнял шляпу, здороваясь с самураями у костра, они равнодушно кивнули, и когда до него долетел окрик на японском: – Вы, подойдите сюда, – он уже растворился в толпе. Отойдя на безопасное расстояние, он припустил трусцой и вдохнул первый раз только тогда, когда благополучно добрался до своей миссии.

– Боже милостивый, Филип, – воскликнул Бертрам, выпучив на него глаза, – бедный вы бедный, да на вас лица нет, что случилось?

– О, подите вы на… – отрезал Филип, еще не придя в себя после всего, что пережил только что.

– Это почему же так далёко? – поинтересовался сэр Уильям с порога своего кабинета, голос его звучал резко, лицо застыло в напряжении.

– О… о, прошу прощения, сэр, это была… просто шутка.

Его слова были встречены раздраженным хмыканьем.

– Филип, да у вас умственное расстройство! Где, дьявол меня забери, вы пропадали? У вас на столе лежат послание от бакуфу с пометкой «срочно», которое необходимо перевести, депеша сэру Перси, которую необходимо переписать – она должна попасть на «Красотку из Атланты» сегодня же, – а также четыре требования на возмещение убытков по страховке, на которые нужно поставить печать, я уже подписал и проверил их. Когда закончите, возвращайтесь и разыщите меня. Я буду либо здесь, либо на причале, провожать пассажиров… ну что вы стоите как истукан! Живо за работу!

Сэр Уильям вернулся к себе, закрыл дверь и привалился к ней спиной. Взгляд его неизменно возвращался к папке Андре, которая аккуратно лежала посередине стола. Его опять охватила печаль.

Когда Анжелика ушла, он просидел без движения целый час, если не больше, пытаясь принять решение, отчаянно боясь ошибиться, ибо поистине это был вопрос жизни и смерти. Мысли бродили по закоулкам его собственных воспоминаний: детство в Англии, работа в Париже, в Санкт-Петербурге, его дом там, и сад, и смех, который он делил с Вертинской весной и летом, осенью и зимой, сгорая от любви; потом снова Англия, поля сражений Крыма, а потом мысли забредали в темные, окутанные клубящейся мглой уголки сознания, которые пугали его.

Он был рад, что голос Филипа вернул его к нормальному состоянию. Его взор снова рассеянно прошелся по комнате, остановился на огне в камине, потом папке, потом скользнул мимо нее – к очаровательному юному лицу, улыбавшемуся ему с миниатюрного портрета. Его сердце разбилось на тысячу осколков, как разбивалось всегда, затем само, без его помощи вновь сложилось воедино. Только каждый раз он недосчитывался крохотной его части.

Он подошел к столу, взял портрет в руки и внимательно посмотрел на него, каждый мазок кисти уже давно нестираемо отпечатался в его памяти. Если бы у меня не было ее портрета, забыл бы я ее лицо, как Анжелика забывает своего Малкольма?

– На это нет ответа, Вертинская, любовь моя, – печально произнес он, ставя портрет на место и с трудом сдерживая слезы. – Может быть, и забыл бы твое лицо, но тебя – никогда, никогда, никогда, никогда.

И как он ни старался вернуться в прошлое и заново пережить то время, когда острее всего чувствовал себя живым, бумаги Андре глухой, железной дверью вставали между ним и его воспоминаниями.

Будь он проклят!

Ладно, что толку сыпать проклятиями, принимай решение. Довольно предаваться воспоминаниям и колебаться, приказал он себе. Берись за работу, закончи с этой проблемой, чтобы можно было заняться вещами куда более важными, как, например, Ёси и грядущая война против Сацумы – ты посланник Ее Королевского Величества. Веди себя как пристало посланнику!

Правильным и единственно верным ответом на вопрос, как поступить с папкой Андре, будет запечатать ее, написать тайный отчет о том, что и в какое время происходило, что говорилось и кем, запечатать и его также и отослать все это в Лондон, предоставив им самим принимать решение. Архивы и подвалы министерства и так хранят много секретов. Если они захотят держать все это в тайне, что ж, это их дело.

Хорошо, это верный, правильный и единственный путь.

Уверенный в том, что принимает достойное решение, он собрал страницы и, одну за одной, стал бросать их в огонь, напевая про себя, наблюдая, как они скручиваются, чернеют и вспыхивают. Это не является необдуманным поступком. Бумаги не содержат бесспорных доказательств, да и в любом случае девушка была жертвой, а Андре – опасным и очень деятельным агентом враждебной державы, и если даже половина злодеяний, описанных в этом тайном досье, действительно имела место, он дюжину раз заслужил билет на тот свет. Правда это или ложь, в данном случае прах обращается во прах.

Когда догорел последний лист, он поднял бокал, обращаясь к миниатюрному портрету и чувствуя себя превосходно.

– За тебя, любовь моя! – произнес он.

62

Время шло к полуночи, когда Тайрер наконец торопливо вышел из миссии и направился к причалу компании Струана. Голова у него болела как никогда, он не успел поужинать, ему некогда было думать о Хираге и Фудзико, времени не было ни на что, кроме работы. Он нес в руках особый мешок для официальных депеш правительства Ее Величества; в кармане у него лежал перевод, который он сделал последним, а сделав, пожалел, что не начал именно с него. Тайрер прибавил шагу.

Причал был забит людьми. Несколько человек провожали последних пассажиров, большинство же образовали шумную толпу вокруг начальника интендантской службы с «Красотки», который принимал последнюю почту в главные конторы в Гонконге и Шанхае – страховым агентам, поставщикам, перевозчикам, банкам, всем и каждому, кому следовало знать о пожаре и убытках. Тайрер увидел Анжелику и рядом с нею Горнта, они непринужденно беседовали. С другой стороны толпы Паллидар разговаривал с несколькими офицерами, которые отплывали на «Красотке» простыми пассажирами, а у самого края причала он заметил сэра Уильяма, увлеченного беседой с Морин Росс. Увидев ее, он сразу вспомнил о Джейми и Хираге, и о своем обещании шотландцу решить вопрос о «студентах» со своим начальником. Он начал протискиваться через толпу.

– Добрый вечер, мисс Морин, извините меня, сэр Уильям, но вам, вероятно, захочется ознакомиться вот с этим. – Он протянул ему перевод. – Я позабочусь о том, чтобы депеши были доставлены на корабль в целости и сохранности. – Он заспешил к начальнику интендантской службы, не желая оказаться под рукой у сэра Уильяма, когда произойдет неминуемый взрыв. Интендант был низеньким человечком, страдавшим несварением желудка, а путаная очередь, где каждый с помощью локтей пытался пролезть поближе к нему и не пустить вперед соседа, была еще длинной. Тайрер протолкался в голову, не реагируя на предложения «встать, черт'тя разорви, в очередь, как все», и сказал: – Извините, распоряжение сэра Уильяма, государственное дело. Квитанцию, будьте любезны.

– Ладно, ладно, что за чертова спешка, ну? – Пока интендант прилежно заносил отправление в журнал, Тайрер украдкой посматривал на сэра Уильяма, который встал под масляным фонарем и, прищурившись, читал переведенный документ. Он увидел, как его лицо исказилось, а губы задвигались, выговаривая грязные ругательства; те, кто стоял рядом, шокированно отшатнулись, правда, смутил их не сам язык, а то, что произошло это так неожиданно. Филип издал протяжный стон и повернулся спиной.

Документ, полученный от родзю и подписанный тайро Андзё, был оскорбительно краток, лишен обычных цветистых фраз и высокомерно адресовался предводителю гайдзинов, он так и перевел его, сохранив, насколько это было в его силах, тот же стиль и разбавляя своими вставками те места, где это было необходимо:

Родзю поздравляет вас и других гайдзинов с тем, что вам удалось сохранить свои жизни и мало что еще помимо них в пожаре, устроенном смутьянами и революционерами. Завтра губернатор Канагавы пришлет 500 носильщиков, чтобы помочь вам оставить Иокогаму в соответствии с явным предупреждением богов и согласно с желаниями императора, которые неоднократно доводились до вашего сведения. Когда вы вернетесь, если вы вернетесь, предупредите нас задолго до срока. Для избранных гайдзинов будет подготовлено место на острове Дэсима в порту Нагасаки, откуда, как в прошлом, и будет вестись вся торговля и все дела с гайдзинами. Сердечное послание.

– Тайрер!

Он притворился, что не слышит, продолжая стоять спиной к сэру Уильяму, и принял квитанцию от интенданта; из очереди позади него доносились разные по степени грубости крики:

– Живее там, ради Создателя, нам что тут, всю ночь торчать… давай быстрее, вон он уж подошел!

Пустой катер, возвращавшийся с «Красотки», швартовался у причала. Тайрер заметил, что Джейми на борту не было. Боцман высунулся из своей будки и проревел:

– Все на борт, кому на борт надо!

В поднявшейся толчее к нему подошла Морин.

– Филип, когда Джейми вернется?

– Обязательно с последним рейсом, если не раньше, – ответил он, не зная наверняка, рассказал ей Джейми об их плане или нет. – Времени еще много, целый час, а то и больше.

– Тайрер!

– Прошу прощения, мне нужно идти. Да, сэр? – выкрикнул он, набрал в грудь побольше воздуха, мысленно препоясал чресла и поспешил на зов.

– Через полчаса, Филип, – начал сэр Уильям, чуть не окосевший от ярости, – через полчаса вы понадобитесь мне, чтобы перевести ответ, предельно, черт побери, точно и буквально в высшей степени.

– Слушаюсь, сэр, кстати, сэ…

– Отправляйтесь и разыщите мне… а, вон он, то-то мне показалось, что я его видел. – Одного взгляда на лицо сэра Уильяма было достаточно, чтобы толпа вмиг замолчала и расступилась перед ним; все обратились в слух. – Паллидар, соберите драгун, я хочу, чтобы вы доставили «сердечное послание» губернатору Канагавы немедленно.

– Сегодня, сэр? – Паллидар, уставился на него, разинув рот, увидел выражение его лица и торопливо добавил: – О! Слушаюсь, виноват, сэр, сию минуту, сэр.

– Извините, сэр Уильям, – торопливо заговорил Тайрер, видя, что сэр Уильям намеревается уйти. – Все времени не было сообщить вам, но я помог попасть на корабль двум японским студентам, которые хотели совершить путешествие, посетить Англию; вчера ночью они спасли мне жизнь, надеюсь, вы не будете возражать.

– Они спасли вам жизнь? Интересно. – Колючий взгляд впился в его глаза. – Если вы превратились в бюро путешествий, используя время, отведенное для службы Ее Величеству, полагаю, вы сумеете дать сему удовлетворительное объяснение, буде таковое потребуется. Паллидар, будьте там с драгунами через час и, вручая мое послание, не слишком с ними церемоньтесь, клянусь Богом! – Он сердито зашагал прочь.

Паллидар шумно высморкался, простуда все еще изрядно донимала его.

– Какой это бес в него вселился? – Тайрер наклонился поближе к нему и пересказал содержание ультиматума. – Бог мой, тогда ничего удивительного. Какая, черт меня подери, наглость! Вообще-то это чертовски здорово, теперь, надо полагать, дойдет и до драки, а то слоняемся тут без дела, у генерала из-за этого шея багровеет не хуже, чем от чечуйной болезни на толчке. – Он рассмеялся больше от взвинченных нервов, нежели от старой шутки.

В этот момент на причале появился Хоуг. Он так и не успел снять своего рабочего сюртука, рукава и грудь которого заскорузли от крови, и натужно дышал, обремененный цилиндром, чемоданами и коробками.

– А я уже думал, что опоздаю. По какому поводу смех?

– Времени у вас еще много, – сказал Тайрер и, вместе с Паллидаром, задумался над тем, что было в письме Анжелики, заверенном сэром Уильямом, которое Хоуг теперь увозил с собой в Гонконг как ответ на то письмо, врученное им Анжелике, когда он убедился, что она не ждет ребенка от Малкольма, и тоже до сих пор окутанное тайной. С самого первого дня возвращения Хоуга из Гонконга общие черты ультиматума Тесс были известны всем и являлись предметом горячих споров торговцев между собой. – Надеюсь, ваше плавание будет безопасным. Вы ведь потом направляетесь в Индию, не так ли?

– Да, я буду там уже в следующем месяце. – Его уродливое лицо осветилось улыбкой. – Жду не дождусь, приезжайте в гости, вам очень понравится.

– Индия – мое следующее назначение, – сказал Паллидар, – мне как раз только что об этом сообщили. Граница с Афганистаном, Гиндукуш, Хайберский проход.

Хотя тон его голоса был беззаботный, в глубине души Паллидар относился к новому назначению с отвращением. Слишком много смертей в этом проклятом аду, слишком много подлых убийств: пуля из ниоткуда, кинжал из темноты, отравленные колодцы; славы никакой, знай тяни лямку до седьмого пота, убивай и старайся выжить в этом бесплодном, гиблом каменистом краю, где не росло ничего, кроме смерти. И все же край этот имел жизненно важное значение для империи, ибо именно здесь лежал исторический путь вторжения в Британскую Индию для монгольских, персидских или российских орд. Тошнотворное предчувствие овладело им, и он добавил, не удержавшись:

– Там уж в море не хоронят, док.

– Да, это верно, никогда, – ответил Хоуг, по-своему истолковав его слова, и положил ему на плечо теплую дружескую руку. – Вы хороший товарищ, Сеттри, если я смогу помочь в Индии, найти меня нетрудно. Индия вам понравится, удачи! – Он отошел, чтобы попрощаться с Анжеликой и Горнтом.

– О чем это вы? – поинтересовался Тайрер. Он заметил внезапную перемену в Паллидаре.

Паллидар пожал плечами, проклиная свою нервозность, слова, сорвавшиеся с языка, и неожиданную острую зависть к Хоугу.

– Док Хоуг сказал мне, что не любит похорон в море, сказал, что был рад, не попав на похороны Малкольма в Гонконге. – Он криво усмехнулся. После того как о необычном поведении доктора Хоуга в отношении двух гробов в Канагаве, которое наблюдал его сержант, было доложено сэру Уильяму, Паллидар, получив соответствующие указания и поклявшись хранить все в секрете, тайком поменял гробы местами, предварительно проверив их. Он не заметил между ними никакой разницы. Таким образом, в гробу, отосланном с «Гарцующим Облаком» в Гонконг, лежал Малкольм Струан, а в том, который Хоуг, Анжелика, Джейми и Скай похоронили в море, были останки рыбака из деревни, как приказал сэр Уильям.

– Жаль, что Малкольм получил тот удар мечом, – тяжело произнес он. – Любопытная штука жизнь, а? Никогда не знаешь, когда это произойдет.

Тайрер кивнул, угнетенность была несвойственна драгунскому капитану. Паллидар ему нравился, и он на время забыл о своей боли:

– Что с вами, старина?

– Ничего. Вам чертовски повезло вчера ночью, не так ли, когда вы выбрались…

Тени заметались на лице Тайрера, и Паллидар обругал себя за глупость.

– Извините, Филип, я не хотел расстраивать вас, даже не знаю, что это на меня нашло сегодня.

– Вы слышали о… о…

Ни за что на свете Тайрер не смог бы сейчас произнести имени Фудзико, горе окатило его, словно кипяток, загоняя в бездонные глубины, где он никогда не бывал раньше. Его рот заговорил, стараясь не выдать страха:

– Когда что-то такое, что-то ужасное случается, мой старик обычно… у меня была сестренка, которая заболела корью и умерла, когда ей было семь лет, такая миловидная девчушка, мы все ее любили… мой старик всегда говорил: «Эти вещи посылаются нам во испытание. Ты плачешь и плачешь и… и собираешься с силами, и говоришь, что это была воля Божья, и стараешься не возненавидеть Его…»

Он почувствовал, как слезы побежали по щекам, но ему было все равно. Ноги понесли его прочь, он очутился на берегу и там, наедине с прибоем, небом и ночью, он по-настоящему подумал о Фудзико, вспомнил ее со всею страстью, затем убрал ее образ в маленькую коробочку и поместил эту коробочку покоиться рядом с сердцем.

На борту «Красотки из Атланты» капитан Тумаст говорил:

– Хорошо, Джейми, я возьму их с собой, что бы ни решила миссис Струан, но ты ее знаешь, она не склонна к широким жестам.

– Ты просто передай ей мое письмо, когда придешь в Гонконг. – Джейми рассказал Тумасту всю правду об Отами и его родственнике, не желая подводить своего друга, и выступил гарантом их платы за проезд туда и обратно, если Тесс не согласится на его предложение выдать им эту сумму в качестве аванса вместе с тщательно подобранными рекомендациями в Англии и Шотландии под обеспечение половинного участия в совместном предприятии, которое он образует и возглавит, чтобы воспользоваться всеми преимуществами, которые сумеет извлечь из них по возвращении.

Он написал:

Я понимаю, что это очень дальний прицел, миссис Струан, но у Отами редкая голова и хорошие связи, насколько я могу судить, и он представляет будущее в Ниппоне. В случае если вы не согласитесь, пожалуйста, вычтите деньги на их проезд из того щедрейшего золотого подарка, которым вы меня наградили. Тем временем у Альбета Мак-Струана все получается хорошо, ваше имущество и здания здесь не пострадали от пожара, и все сулит светлое будущее, – я стану помогать и впредь, если он попросит. Последнее, позвольте предостеречь вас против нового управляющего Броков Эдварда Горнта. Он хороший, храбрый человек, но опасный соперник.

– Это дорого тебе обойдется, Джейми, – заметил Тумаст, худощавый коротышка с обветренным лицом, темными волосами и карими глазами. – По меньшей мере сто фунтов. Стоит ли так рисковать?

– Это ее корабль, проезд не стоит ей ни пенса.

– Все равно это дорого, а она приглядывает за пенсами не хуже, чем за фунтами. Ладно, это уж ей решать. Я обналичу твой вексель на предъявителя в Лондоне, если она не подпишется под счетом. Ты уверен, что твои джаппо понимают, что должны повиноваться мне?

– Да. Я сказал им, что на борту корабля ты король, даймё. Они должны во всем слушаться тебя и не покидать корабля, пока ты не высадишь их в Лондоне. Но, Джонни, обращайся с ними как с благородными. Ты будешь вознагражден.

Тумаст засмеялся.

– Да, но на небесах. Ладно, после всех этих лет за мной числится должок-другой, так что я это сделаю.

– Спасибо. – Джейми окинул взглядом каюту: маленькая, в углу койка, стол с картами, стол на четверых, аккуратная, суровая, пригодная для любого плавания – как и сам Джонни Тумаст, норвежец по происхождению и родственник Страйда Орлова, горбуна, который командовал флотом Струанов после Дирка. «Красотка из Атланты», торговый пароход водоизмещением в тысячу тонн, мог разместить на борту четырех пассажиров первого класса, десятерых – второго, пятьдесят человек – третьего и еще оставалось место для солидного груза. – Где они будут спать?

– С командой, где же еще?

– Ты можешь выделить им каюту, пусть самую крохотную.

– Все каюты распроданы, а с командой они быстро выучатся, изучат наши обычаи, им придется.

– Дай им каюту хотя бы до того, как вы выйдите из Гонконга, я не хочу, чтобы их узнали.

Джонни Тумаст ответил:

– Они могут занять каюту третьего помощника, там две койки. Они вооружены, Джейми?

– Конечно, они вооружены, они же самураи.

– Никакого оружия, только не у самураев, клянусь Богом.

Джейми пожал плечами.

– Скажи им, но, пожалуйста, обращайся с ними как с господами, а не с дикарями, странными, но все же аристократами, важными японцами, они ведь благородного происхождения, ты знаешь.

– Эй, там! – крикнул капитан. – Пришлите их сюда!

Хирага и Акимото вошли; Джейми успел им все подробно рассказать.

– Который из вас говорит по-английски? Я, Андзин-сама.

– Я Отами-сама.

– Мистер Макфэй поручился за вас, Отами-сама, за ваше хорошее поведение до самого Лондона. Вы согласны подчиняться мне, оставаться на корабле, если я так скажу, сходить на берег и возвращаться назад, как я скажу, до самого Лондона, подчиняться мне так, как если бы я был вашим вождем, вашим даймё?

– Мы сог'расный де'рать, как говорит Андзин-сама, – осторожно ответил Хирага.

– Хорошо, но никакого оружия, пока вы на борту. Мне нужны все ваши мечи, пистолеты, ножи. Они будут возвращены вам. – Тумаст увидел на лице краску гнева и отметил это про себя. – Вы согласны?

– Но ес'ри 'рюди нападать на нас?

– Если мои люди нападут на вас, отбивайтесь кулаками, пока я не появлюсь. Они будут предупреждены, пятьдесят плетей каждому, если они начнут драку. Вы не должны ее начинать, понятно?

– Нет, прошу прощения. – Джейми объяснил, что матросов привяжут к мачте и высекут за неповиновение. Ужасаясь подобной жестокости, Хирага пересказал все это Акимото, потом спросил: – Андзин-сама, васа нет бояца? Ес'ри чиравек свободный на корабарь, пос'ри такой осокараб'рений, нет бояца этот чиравек убивать васа?

Джонни Тумаст рассмеялся.

– Тогда ему не миновать петли, уж это как пить дать. Наказание за бунт на корабле – смерть. Я прикажу команде не цепляться к вам, вы не цепляйтесь к ним – это тоже важно, понятно?

– Понятна, Андзин-сама, – ответил Хирага, разобрав только часть сказанного, голова у него раскалывалась от боли.

– Если что, приходите ко мне. Никаких драк, если только на вас не нападут первыми. Ваше оружие, пожалуйста. – Хирага нехотя отдал ему замотанные в одежду мечи. И «дерринджер». – Мистер!

Дверь каюты распахнулась.

– Да, сэр?

– Эти двое займут каюту третьего помощника, я провожу их.

Джейми встал и протянул руку Хираге.

– Счастливого плавания, вы можете писать мне, когда захотите, и Филип у… Тайре-сама. Как я вам говорил, я буду писать вам через свой банк, Гонконгский банк на Малле. Все это есть в тех бумагах, которые я вам отдал, вместе с объяснениями, как получать и забирать почту. Не ждите ответа раньше чем через четыре месяца. Удачи вам и счастливого возвращения. – Они пожали друг другу руки, потом Джейми пожал руку Акимото.

– Вы двое, идите со мной, – сказал Тумаст. Он провел их по коридору и открыл дверь. – Спать вы будете здесь, и старайтесь никому не попадаться на глаза, мистер Макфэй не хочет, чтобы вас узнали. После Гонконга будет легче. – Он закрыл дверь.

В молчании Хирага и Акимото огляделись. Каюта больше напоминала посудный буфет, чем жилое помещение. Места едва хватало, чтобы встать рядом. Масляный фонарь на шарнире тускло мерцал. Две грязные койки, одна над другой, у перегородки, под нижней – ящики. Матрасы, набитые грязной соломой, и шерстяные одеяла. Вонь. Резиновые сапоги, повсюду разбросана нестиранная одежда. На крючках висят штормовые макинтоши.

– А это для чего? – ошеломленно спросил Акимото.

– Какая-то одежда, но она такая жесткая, как можно сражаться в этих штуках? Я чувствую себя голым без мечей.

– Я чувствую себя мертвым, не просто голым.

Палуба качнулась под их ногами, и они услышали громкие приказы наверху, вслед за ними матросы затянули размеренную морскую песню, готовя корабль к отплытию, загрохотала паровая машина и сразу задрожали все перегородки и палуба, усилив их тревогу. Теснота каюты, неприятный запах угольного дыма и смазки, затхлый воздух и еще более затхлый дух, исходивший от коек, давили на них. Палуба вновь ушла из-под ног, когда корабль качнулся на якоре, и Хирага метнулся к койкам и сел на нижнюю.

– Ты полагаешь, что мы на них будем спать?

– На чем же еще? – пробормотал Акимото. Зорко прищурившись, он откинул мятое одеяло в сторону. Все четыре угла матраса почернели от клопов, живых и мертвых; грубый холст матраса пестрел пятнами засохшей крови, отмечавшими места, где были раздавлены целые их поколения. Ему удалось сдержать приступ рвоты. – Поедем на берег, – проскрипел он. – С меня достаточно.

– Нет, – отрезал Хирага, превозмогая свой собственный страх. – Мы совершили чудо, мы спаслись от бакуфу и Ёси, и мы направляемся в самое сердце вражеской страны как гости, мы сможем выведать их секреты и научиться, как их уничтожить.

– Научиться чему? Как запороть человека до смерти, как месяцами жить в этой помойной яме? Ты видел, как грубо капитан обошелся с нами, он просто зашагал прочь, не ответив на наши поклоны. Пойдем… даже если мне придется добираться до берега вплавь! – Акимото взялся за ручку двери, но Хирага схватил его за рубашку и оттащил назад.

– Нет!

Акимото оскалился и зарычал на него, вырвался из его рук и тут же врезался спиной в дверь: в каюте негде было развернуться даже для драки, потом прокричал:

– Ты не один из нас, ты заражен гайдзинами! Пусти, лучше умереть достойно, чем жить вот так!

Внезапно Хирагу охватил ужас. Время остановилось. В первый раз он до конца осознал все огромность того, куда толкнул их его план: перед ними открывался чужой мир, мир варваров, оторванный от всего цивилизованного, и они уходили туда, оставляя позади все, что имело истинную ценность в этой жизни: сонно-дзёи, Тёсю, сиси, родительский дом, не оставляя ни жены, ни сыновей – ах, моя храбрая и такая удивительная Сумомо, как мне недостает тебя, уезжать вместе с тобой было бы легче, но теперь…

Его руки и ноги задрожали, сердце молотом стучало в груди, дыхание перехватило, каждая его частичка пронзительно кричала ему, чтобы он бежал из этого ада, воплощавшего все, что он презирал и ненавидел. Если и Лондон такой же, что угодно будет для него лучшим выходом, что угодно.

Он отпихнул Акимото с дороги и бросился к двери. Но вдруг остановился.

– Нет, – выдохнул он. – Я вынесу это! Вынесу! Мы должны сделать это ради сонно-дзёи, брат, мы должны вынести это, но что бы ни случилось, мы умрем как самураи, мы сложим наши посмертные стихотворения, вот что мы сделаем, мы сложим их сейчас, прямо сейчас, тогда больше ничто уже не будет иметь значения в этой жизни…

У причала на берегу боцман выкрикнул:

– Последний рейс на «Красотку», все на борт!

– Что ж, удачи, Эдвард, и счастливого возвращения, – сказала Анжелика, все еще снедаемая меланхолией, но с робкой улыбкой, которая осветила все его существо. – Будьте осторожны!

Попрощавшись ранее с сэром Уильямом, она доплакала оставшиеся слезы в уединении своей комнаты – столь о многом приходится плакать в эти дни, подумала она, откуда берутся все эти слезы, и все же, когда сердечная боль утихла, голова ее просветлела и ясность мысли вернулась к ней. Вновь овладев собой, она сошла вниз и, опять наедине, встретилась с Горнтом. Они сказали друг другу все, что нужно было сказать. Сила, уверенность в себе и любовь, которые он излучал, оттеснили все дурное в сторону.

Эдвард будет для меня хорошим мужем, подумала она, глядя на него, хотя и никогда не заменит моего Малкольма, это совсем другое.

– Теперь с вами все в порядке? – спросил он.

– Да, спасибо, дорогой. Возвращайтесь скорее.

Он поцеловал ее протянутую руку.

– Всего доброго, мэм. – Сияющее лицо делало его еще больше похожим на мальчишку.

– Не забудьте. – Она попросила его сказать Тесс, что надеется, однажды они смогут встретиться как друзья. – Это важно.

– Да, это важно, и я не забуду, и я вернусь, прежде чем вы успеете оглянуться. – Для ушей тех, кто стоял поблизости он добавил погромче: – Я прослежу, чтобы о вашем счете из магазина позаботились, не тревожьтесь. – Он напоследок чуть заметно сжал ее руку и беспечно вспрыгнул на скользкую палубу, удерживаясь одной рукой, последний из всех пассажиров. Боцман свистнул в свою дудку, дал «полный назад», и катер, пятясь, отошел от причала. Горнт махнул рукой, потом, не желая показаться нескромным, спустился в каюту.

– Красивая девушка, – задумчиво произнес Хоуг.

– Да, сэр, красавица из красавиц.

Они смотрели, как причал отступает во мглу.

– Вы когда-нибудь бывали в Индии, Эдвард.

– Нет, никогда. Вы бывали в Париже?

– Нет, не довелось. Но Индия – лучшее место на земле, и там лучшая на земле жизнь для англичан, вы ведь большей частью англичанин, не так ли? – Внутренним взором Хоуг видел, как он появляется в доме ее родителей за высокими стенами, буром и пыльном снаружи, но прохладном и зеленом внутри; бормотание фонтана сливалось с журчащим смехом, который наполнял главный дом и домики для прислуги вместе с дружелюбием и покоем, жившими в каждом из этих людей благодаря их глубокой вере в рождение, смерть и возрождение, сменяющие друг друга в нескончаемой последовательности, пока, через благость бесконечного, они не достигнут нирваны, – обители небесного покоя. Арджуманд будет там, подумал он, о, как я надеюсь, что и мне удастся отыскать туда дорогу.

Он нашел глазами причал, Анжелику и остальных, всех тех, кого, вероятно, никогда больше не увидит. Вот Анжелика помахала рукой в последний раз и подошла к Морин Росс, которая ждала ее у фонаря. Надеюсь, они станут подругами, подумал он, размышляя о них. Через мгновение и они, и причал слились с ночной тьмой. Анжелика поступает правильно, что склоняется перед Тесс, думал он, не то чтобы у нее был какой-то выбор. Он рассеянно опустил руку в карман, убедившись, что ее письменное согласие по-прежнему там.

Печально вышло с Малкольмом, даже трагично. Бедный Малкольм, прилежно трудиться всю жизнь ради чего-то, что никогда не будет ему принадлежать, чем ему никогда не суждено было стать. Малкольм Струан – тайпэн, который никогда им по-настоящему не был, – всю свою жизнь он провел как страдающий снежной слепотой человек, искавший в злую метель белую палатку, которой там никогда и не было.

– Печально вышло с Малкольмом, вам не кажется? – Но Горнта рядом уже не оказалось. Хоуг обернулся и увидел его на палубе: Горнт стоял спиной к Иокогаме и смотрел на «Красотку» впереди, он был без шляпы, ветер играл его волосами.

Почему эта улыбка и что за ней кроется? – спросил себя Хоуг. Такая жестокая и вместе с тем… Есть в этом молодом человеке нечто странное. Кто он, будущий король или человек, отважившийся на цареубийство?

Большинство людей, оставшихся на причале, разошлись. Анжелика стояла рядом с Морин под фонарем, глядя на «Красотку» и исчезающий в темноте катер. Вскоре они остались одни, не считая Чена и Варгаша, которые тихо переговаривались друг с другом, ожидая возвращения катера компании, чтобы разгрузить его, если понадобится, и по собственной инициативе присматривая за обеими женщинами.

– Морин… – Анжелика взглянула на нее. Ее очаровательная улыбка угасла, когда она заметила глубоко несчастное выражение на лице своей новой подруги. – Что случилось?

– Ничего. Впрочем, нет, это… нет, в самом деле, не стоит вам переживать. Просто… просто я целый день не видела Джейми, он был так занят, а я… а у меня было нечто важное… – Она не договорила.

– Я подожду вместе с вами, если хотите. Даже лучше, Морин, почему бы вам не пойти со мной? Давайте подождем в моей комнате, мы будем смотреть из окна. Когда покажется катер, у нас останется еще много времени, чтобы выйти и встретить его.

– Наверное, я… ну, наверное, я лучше подожду здесь.

Анжелика твердо взяла ее за руку.

– В чем дело? Что случилось, могу я помочь?

– Нет, не думаю, дорогая Анжелика. Это, это просто, это просто… – Морин вновь замолчала в нерешительности, потом, запинаясь, выговорила: – о Боже, я не хочу обременять вас, но его, Джейми то есть, его, его любовница, приходила ко мне сегодня днем.

– Из Ёсивары?

– Да. Она пришла, чтобы поклониться, выразить почтение, и сказать мне, чтобы я не беспокоилась, потому что все это время она ухаживала за ним превосходно, а также спросить, следует ли ей в будущем присылать мне счет каждый месяц или раз в год.

Рот у Анжелики беспомощно открылся.

– Она это спросила?

– Да. – В свете масляного фонаря лицо Морин было зеленым, слова застревали у нее в горле. – Она также сказала, что если мне хочется знать что-нибудь о… о, о Дзами» как она его называет, брр! о его привычках в постели, по… позах и так далее, поскольку я девственница и не могу знать этих вещей, она будет счастлива подробно со мной всем поделиться, потому что она профессионалка второго ранга, и обещала принести мне книгу с картинками, которая называется «книгой игр на подушках», где она пометит его… его пристрастия, но я не должна беспокоиться, потому что Дзами весьма искушен в этих вещах, а его… его… она назвала это его Одноглазым Монахом и сказала, что он в превосходном состоянии. Ну вот, теперь вы все знаете!

Анжелика была потрясена.

– Mon Dieu, ах вы бедняжка, какой ужас! Но… но она, стало быть, говорит по-английски?

– Нет, это была почти бессвязная смесь из какого-то детского бормотания, пиджина и некоторых словечек Джейми, но главные моменты я уж действительно прекрасно поняла. По… похоже, что она… она была его содержанкой год, а то и больше. Она оказалась совсем крошечной и вовсе не хорошенькой, в ней и пяти футов нет, и я сказала… я не знала, что сказать, поэтому сделала замечание о ее росте, какая, мол, она маленькая, а эта бесстыжая девчонка… эта девчонка хохотнула и говорит: «Сирьна хватит ба'рсой, Дзами тайтай, на спине подходит все одинаковый, хейа? Васа 'част'ривый зенчин.»

– О, mon Dieu!

– Да уж. Что мне делать?

Анжелика вдруг обнаружила, что ее собственная голова гудит как улей.

– Вы могли бы… нет, это не пойдет…

– Возможно, я могла бы… нет, не могу. Это слишком…

– А что, если вы… – Анжелика покачала головой. В бессилии она уставилась на подругу, в этот миг Морин повернулась к ней, и обе они увидели друг в друге свое отражение, одни и те же чувства – шок, отвращение, возмущение, презрение и ярость – ясно читались на обоих лицах. Какое-то мгновение они стояли словно завороженные, потом Анжелика сдавленно прыснула, следом за ней Морин, и через секунду обе уже заходились в бурном хохоте.

Чен и Варгаш пристально посмотрели в их сторону, переливы их смеха сливались с шумом прибоя и плеском волн о сваи причала. Анжелика вытерла эти добрые слезы, первые слезы веселья, пришедшие к ней после такого долгого перерыва.

– Его Одноглазый… – Они опять взвизгнули от смеха и согнулись пополам, и так хохотали, сотрясаясь всем телом, пока у них не заболели животы и они, обессилев, не повисли друг на друге.

Этот приступ смеха оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя тупую, ноющую боль.

– Это забавно, Морин, но забавного тут ничего нет.

– Да. Смеяться нечему, – тяжело проговорила Морин. – У меня такое чувство… теперь я хочу вернуться домой. Мне казалось, что я смогу справиться с Ёсиварой – Джейми ничем не отличается от других мужчин, но я не могу, теперь я это знаю. Я не могу принять эту жизнь, где… где Ёсивара есть и всегда будет, и нравится нам это или нет, Анжелика, через год или два появятся дети, а еще через несколько лет он станет считать нас старухами, кто бы он ни был, и мы действительно состаримся, волосы наши поседеют, зубы выпадут, и, кто бы он ни был, он отвернется от нас. Женская доля не из счастливых. Как бы я хотела быть сейчас на «Красотке из Атланты», на пути домой, а не здесь, не здесь. Я все равно уеду, сразу же, как только смогу. Я так решила.

– Подумайте об этом еще раз, не говорите ему сегодня.

– Лучше сказать все сегодня же. Это… так лучше.

Анжелика нерешительно помолчала.

– Я подожду, пока мы не увидим катер, потом я уйду.

– Спасибо. Мне будет жаль расстаться с вами после нашего знакомства. У меня никогда не было настоящей подруги. – Морин взяла ее под руку и вновь устремила взгляд на «Красотку из Атланты».

– Ай-й-йа, – с отвращением прошептал Чен на диалекте «четырех деревень», которым Варгаш владел свободно. – Почему эти две шлюхи не могут поступить разумно и спрятаться в доме, пока не придет катер, тогда и нам не пришлось бы ждать, стоя на холоде.

– Дзами не понравится, что ты так ее называешь!

– По счастью, он не говорит на этом диалекте, он не говорит даже на кантонском, да я и не стал бы называть ее шлюхой, разговаривая с ним или с любым другим чужеземным дьяволом, хотя, как тебе известно, именно так мы и называем всех их женщин, не стал бы я пользоваться таким грубым словом и в их присутствии. Я бы сказал «Утренний Цветок» или выбрал любое другое из тысячи подобных имен, оно, как мы оба знаем, означают «шлюха», но чужеземные дьяволы думают, что оно означает «Утренний Цветок». – Чен весело фыркнул, ему было тепло в длинной куртке на толстой подкладке. Он поднял глаза на небо, когда луна на короткий миг вышла из-за облаков. – Этот Утренний Цветок думает, что она станет тайтай Дзами. – Он снова фыркнул. – Ей никогда ею не стать.

– Нет, после того, что было сегодня, уже нет, – мрачно согласился Варгаш. – Она подходит ему по размеру, ему уже пора жениться, и было бы хорошо, если бы здесь появились дети. – Варгаш сильно скучал по своим, их было шестеро, он оставил их с двумя своими женами в Макао до тех пор, пока не сможет приобрести здесь собственный дом. – Что насчет мисси-тайтай и этого шанхайского Горнта? Он увеличит ее деньги?

– Если и увеличит, то для своей пользы, а не ее. Что я хотел бы знать, так это то, что было в тех бумагах.

– Каких бумагах?

– Тех, которые попались на глаза Луну, когда тайпэн Виллум задремал у камина. Бумаги от Длинного Острого Носа. Дью не ло мо, что Лун не может читать по-французски. Тайпэн Виллум был в большом шоке, как сказал Лун.

– Что стал бы Длинный Нос посылать Виллуму из могилы?

Чен пожал плечами.

– Беду для мисси-тайтай. Может, он написал про Затмение Луны, а?

– Это всего лишь слухи.

Чен промолчал, держа этот секрет при себе, как приказал «Благородного Дома» Чен после смерти Малкольма.

– Что бы ни случилось, тайтай Тесс сотрет мисси-тайтай и?????чуземного дьявола из Шанхая в порошок.

– О? Что ты такого слышал?

Чен закатил глаза.

– Тайтай Тесс теперь тайпэн, так говорит «Благородного Дома» Чен – он известил нас об этом с последней почтой и сказал: «Берегитесь». Ты когда-нибудь слышал об императрице, которая отказалась бы от власти, однажды получив ее? О любой женщине, раз уж на то пошло? Никогда за все пятьсот веков истории. Она теперь тайпэн, так говорит «Благородного Дома» Чен, а уж он-то должен знать.

– А я думал, тайпэном должен стать Альберт из Шанхая.

– Никогда. Она и его сотрет в порошок – Старый Зеленоглазый Дьявол навязал его и его брата «Благородному Дому». Ходят слухи, что тайтай Тесс ненавидит их, потому что они незаконнорожденные ублюдки, произведенные на свет дочерью чужеземного миссионерского дьявола от самого Зеленоглазого Дьявола – той самой, у которой была куча любовников.

– Женой начальника гавани Глессинга? Мэри Синклер? Никогда!

– Может быть, это и правда. Она дюжину раз заставляла Одноногого Глессинга носить зеленую шляпу.

– Наставляла ему рога? Это еще одна выдумка, – уверенно заявил Варгаш, оберегая ее репутацию, как и все из ее бывших любовников. Теперь ей уже за сорок, красота ее померкла, но она все так же ненасытна, подумал он, полная противоположность Тесс Струан, которая всей душой ненавидит соитие и довела своего мужа Кулума до пьянства и других женщин. – Тайтай Тесс следовало бы выйти замуж за тайпэна, а не за его сына Кулума. Он смог бы смазать ее Золотые Врата по-королевски, чего ей всегда по-настоящему недоставало, и его с лихвой хватило бы и на вторую жену Мэй-мэй, и на третью жену Йэн Хси.

– Верно, – кивнул Чен, – тогда мы были бы сильны, имея множество сыновей для продолжения дела, а не ослабели бы и не спасались бы бегством от Одноглазого Дьявола Брока. – Он добавил, сделав зловещее лицо: – «Благородного Дома» Чен встревожен.

– Жаль, что номер один сын Малкольм умер так, как умер.

– Боги находились в отлучке в тот день, – с мудрым видом заметил Чен. – Слушай, ты поклоняешься богу чужеземных дьяволов, он не говорил тебе, почему боги проводят больше времени в отлучке, чем присматривая за нашими делами?

– Боги есть боги, они говорят только друг с другом… смотри, «Красотка» отправляется…

Морин сказала:

– «Красотка из Атланты» отправилась в путь, Анжелика.

Бог ей в помощь, подумала Анжелика, щурясь от легкого ветра; корабль двигался в темноте едва различимой тенью.

– А вон и катер.

– Где? Боже мой, какие у вас острые глаза, я его чуть вижу. – Анжелика по-дружески сжала руку Морин. – Я уверена, вы и Джейми… – Она увидела, как кровь отхлынула от ее щек. – Не волнуйтесь, Морин, все будет хорошо, я уверена.

– Мне кажется, – пробормотала Морин, – я не смогу говорить с ним.

– Тогда… тогда бегите к себе, я скажу, что у вас разболелась голова и вы увидитесь с ним завтра, это даст вам время все обдумать, завтра все будет уже не так плохо.

– Сегодня ли, завтра, я приняла решение.

Обе женщины смотрели, как штаговые огни катера приближаются и становятся все отчетливее.

– Спокойной ночи, Морин, – сказала Анжелика, – до завтра.

– Нет. Пожалуйста, останьтесь, я не смогу сделать это одна. Пожалуйста, не уходите.

Катер был всего в пятидесяти метрах от причала. Они увидели, как Джейми высунулся из окна и помахал рукой. Морин не вернула приветствия. Позади них вдоль всего променада и во всех домах, не тронутых пожаром, ярко горели масляные фонари. Кое-где слышалось мужское пение. Во французской миссии Вервен играл на флейте. Морин не отрываясь смотрела на приближавшегося Джейми. Он снова помахал рукой, потом выскочил на палубу.

– Мори-ин! – раздался его радостный крик, он был явно счастлив от того, что видит ее.

Анжелика оглянулась, увидела, как взгляд Морин смягчился, и поняла, что о ней сейчас забыли. И правильно, подумала она, улыбаясь про себя. Морин будет плакать и злиться, устроит ему скандал и поклянется, что уедет, но она останется, она заставит его страдать, но простит, и никогда ничего не забудет, и никуда не уедет, она останется, потому что любит его, – какие мы, женщины, глупые создания.

Тихо, не замечаемая никем, она зашагала к берегу, радуясь возможности побыть одной.

Ночь была приятной. В заливе на кораблях отбивали склянки. Далеко в море, за мысом, ее посланник отправлялся на «Красотке из Атланты» в свой поход завоевателя, поход, из которого не было пути назад ни для него, ни для нее. Ни для их главного врага, Женщины из Гонконга.

Эдвард выжмет деньги из этой ужасной женщины, и мы будем жить долго и счастливо. Мы станем проводить больше двух месяцев каждый второй год в Париже, лето – в Провансе, и я положу начало династии с пятью тысячами гиней собственных денег, я богатая наследница, и каждый су, который я потрачу, будет напоминать мне о ней.

Как глупо со стороны Эдварда думать, что я когда-нибудь стану, смогу стать ее другом, когда-нибудь захочу этого.

Эта женщина – воплощенное зло. Я никогда не прощу ее за все то, что она сделала и написала. Незаконнорожденный, а? Этого я никогда не забуду, и мы будем отомщены, мой Малкольм и я, за всю ту боль, что она нам причинила, ему и мне. Я отомщу этой ведьме.

Мне нравится это слово, сказала она себе с улыбкой. Это один из моих новых секретов. С самого первого момента, как я увидела ее, я поняла, что именно ведьма она и есть, и потом тоже, за те несколько раз, что мы встречались, и те несколько раз, что обедали вместе, когда она едва удостаивала меня словом, всегда давая понять, что я ей не нравлюсь, сколько я ни старалась. Она ведьма. Даже хотя ей всего тридцать семь. Она ведьма и всегда будет для меня Ведьмой Струан.

Несколько дней назад Анжелике минуло восемнадцать с половиной лет, и она вошла в просторный холл фактории Струанов, пройдя под Красным Львом Шотландии, переплетенным с Зеленым Драконом Китая, и поднялась по величественной лестнице в свои собственные покои. Там она заперла дверь на засов и после этого, такая радостная и счастливая, легла в постель, чтобы уснуть крепко и без сновидений.

Семь дней спустя, по его просьбе, Ёси встретился с сэром Уильямом и всеми посланниками в Канагаве, успокоил их и смягчил их гнев, довольный тем, что Андзё опять угодил в его ловушку и прибег к большой дубине, которая дубиной вовсе не была, хотя и сам был поражен не меньше, что гайдзины не уплыли после столь разрушительного пожара. Он умастил их посулом устроить встречу с сёгуном, как только сёгун вернется.

«И когда же это произойдет?» – поинтересовался сэр Уильям, и он ответил: «Я договорюсь об этом быстро, вопреки решению тайро, если понадобится, он бедный больной человек, хотя по-прежнему тайро. Тем временем, я надеюсь, что информация, которая требуется мне для наших возможных соглашений в будущем, будет готова в ближайшее время и что мой совет будет принят во внимание?»

Впоследствии корабль Ее Величества «Жемчужина» был послан в Кагосиму с официальным требованием к Сандзиро принести извинения, выплатить компенсацию и передать преступников английскому правосудию или назвать их. Сандзиро расценил его как наглую выходку. На следующей неделе сэр Уильям со своими помощниками поднялся на борт флагмана и боевая эскадра выступила в поход – корабли Ее Величества «Эвриал», 35 пушек, «Жемчужина», 21, «Персей», 21, «Скакун», 14, «Разрушитель», «Кокетка» и колесный шлюп «Аргус», 9 – и вскоре бросила якорь в устье залива Кагосима, вне досягаемости береговых батарей, размещенных в четырнадцати фортах по обоим берегам залива. Погода испортилась.

Обстановка осложнилась, и Сандзиро колебался. Четыре дня. На рассвете пятого дня, при бурном море, под проливным дождем, три парохода, приобретенные Сацумой за границей, которые стояли на якоре недалеко от города, были захвачены и потоплены, и англичане сделали промеры глубин в нескольких местах. В полдень все береговые батареи открыли огонь, и адмирал Кеттерер отдал приказ начать сражение. Выстроившись в линию, возглавляемый флагманом, флот на парах двинулся в незнакомые воды. По мере того как каждый корабль оказывался в пределах досягаемости пушек фортов, эскадра обрушивала на них один бортовой залп за другим; ответный огонь оказался гораздо плотнее, чем ожидалось.

Через час после начала сражения «Эвриал» вдруг нарушил строй. По чистой случайности корабль был направлен между фортом и хорошо пристрелянным береговыми канонирами участком, после чего ядром снесло головы его капитану и командиру, стоявшим на мостике рядом с Кеттерером и сэром Уильямом, и десятидюймовый снаряд разорвался на палубе, убив еще семь матросов и ранив офицера. Вместо него строй возглавил фрегат «Жемчужина». Перед заходом солнца «Персей» сел на мель под пушками одного из фортов, но «Жемчужине» удалось стащить его на глубокую воду без потерь.

Сражение продолжалось до заката. Несколько фортов были повреждены, большое количество пушек уничтожено, несколько складов с боеприпасами взлетело на воздух, по Кагосиме были выпущены зажигательные снаряды. Все корабли остались на плаву, англичане потеряли только убитых на флагмане. В ту ночь Кагосима запылала, как до нее пылала Иокогама. Шторм усилился.

Ранним утром, невзирая на беспросветную непогоду, погибшие были с честью похоронены в море и последовал приказ о возобновлении сражения. «Эвриал» возглавлял эскадру. Вечером флот вновь бросил якорь на безопасном расстоянии, все корабли были целы, боевой дух высок, и беоприпасов оставалось в достатке. Кагосима была разрушена, большинство батарей выведены из строя. На рассвете, при ураганном ветре и непрекращающемся ливне, к отвращению большинства офицеров и матросов корабля и вопреки протестам сэра Уильяма, Кеттерер приказал флоту возвращаться в Иокогаму. Хотя корабли вышли далеко за пределы досягаемости, несколько береговых орудий с вызовом продолжали вести огонь им вслед.

Кеттерер объявил это победой: город был сожжен, Сандзиро повержен и, что было важнее всего, флот не потерпел урона – он настаивал, что только погода вынудила его принять такое решение.

В Киото, как только Огама, правитель Тёсю, узнал, что Кагосима уничтожена, а Сандзиро, по слухам, убит, он тут же нанес внезапный ночной удар под кодовым названием Багряное Небо, чтобы вернуть себе безраздельный контроль над Дворцовыми Вратами, завлеченный Ёси в одну из его ловушек. Немедленно Ёдо, правитель Тосы, и все выжидавшие до поры до времени даймё выступили против Огамы на стороне сёгуната – лучше пусть слабый сёгунат охраняет Врата, чем один всесильный Огама. Поэтому переворот был подавлен. Огама был вынужден бежать из Киото и отступил в Симоносеки, поклявшись отомстить всем, в особенности своему прежнему союзнику Ёси. Там, у своего пролива, он начал зализывать раны. И готовиться к войне.

Ни одна из проблем Ниппона не была решена. И Сандзиро не был убит – еще один ложный слух, распространенный шпионами Ёси. Но это не имело значения, Ёси знал, что сделал огромный шаг к тому, чтобы стать хозяином будущего: теперь он добился единоличного, пусть и непрочного, владения Вратами, Огама был изгнан, Кагосима разрушена, сёгун Нобусада возвращался в Эдо, без своей принцессы, убежденный, что Киото – небезопасное место для его особы, сиси были почти полностью истреблены, Андзё уже недолго осталось на этом свете, и гайдзины на время были приручены.

Но примерно месяц спустя из Сацумы к сэру Уильяму в Иокогаму прибыли посланники с предложениями о мире. Сандзиро признал свою вину, выплатил компенсацию, назвал имена убийц, поклялся быть другом гайдзинов, обвинил во всех бедах разлагающийся сёгунат и пригласил гайдзинов в заново отстроенную Кагосиму для торговли и обсуждения всех сторон грядущих обновлений и усовершенствований, помимо прочего они сказали: «Князь Сандзиро хочет, чтобы вы знали, Сацума является древней морской державой и должна иметь флот такой же, как ваш. Он богат и может заплатить золотом, или серебром, или углем столько, сколько нужно за анге'рийские корабли и анге'рийских наставников…»

Ёси с досадой услышал об этом предложении почти сразу от своего шпиона Инэдзина и был им до крайности раздражен. Оно не было учтено в его планах, никогда даже не приходило ему в голову и изменяло баланс власти.

Ладно, хмуро думал он в тот особый вечер. Солнце садилось. Он был в своем неприступном гнезде в башне замка Эдо, глядя поверх стены на город; небо прочертили кроваво-красные полосы, пожары там и тут освещали приход ночи. Ладно, боги все время играют с нами шутки, если боги существуют. Впрочем, боги или не боги, значения не имеет, именно это и делает жизнь тем, что она есть. Возможно, я одержу победу, возможно, нет. Карма. Я буду помнить Завещание. И запасусь терпением. Этого достаточно.

Нет, никогда не достаточно!

Он сознательно открыл заветную ячейку и вызвал в памяти Койко во всей ее красоте, все те чудесные дни, что они провели вместе, весь ее смех. Это обрадовало его и успокоило, и мысли о ней вскоре привели его к Мэйкин и ее последнему желанию: «Баня и чистые одежды. Пожалуйста». Он улыбнулся, довольный, что исполнил его тогда, но только из признания ее достойных манер.

– В этой жизни, – произнес он со смешком в вечерний воздух, – в этом Мире Слез, человеку нужно чувство юмора, neh?

Основные персонажи

Гайдзины

МАЛКОЛЬМ СТРУАН, 20, старший сын и прямой наследник

КУЛУМА СТРУАНА, 42, тайпэна «Благородного Дома» СТРУАНОВ, сына ДИРКА СТРУАНА, основателя компании, и

ТЕСС СТРУАН, 37, его жены, дочери ТАЙЛЕРА БРОКА

ГОРДОН ЧЕН, 48, Светлейший Чен, компрадор компании СТРУАНА в Гонконге, незаконнорожденный сын ДИРКА СТРУАНА

ДЖЕЙМИ МАКФЭЙ, 39, управляющий отделения компании СТРУАНА в Япониях

МОРИН РОСС, 28, его невеста

ДОКТОР РОНАЛЬД ХОУГ, 50, семейный врач СТРУАНОВ

ТАЙЛЕР БРОК, 72, тайпэн и основатель компании «Брок и Сыновья»

СЭР МОРГАН БРОК, 48, его сын, сводный брат ТЕСС СТРУАН

НОРБЕРТ ГРЕЙФОРТ, 39, глава отделения компании «Брок и Сыновья» в Япониях

СЭР УИЛЬЯМ АЙЛСБЕРИ, 47, британский посланник в Япониях

ДОКТОР ДЖОРДЖ БЭБКОТТ, 28, заместитель посланника и хирург

ФИЛИП ТАЙРЕР, 21, дипломат и ученик-переводчик японского языка

АДМИРАЛ ЧАРЛЬЗ КЕТТЕРЕР, 46, командующий британским флотом

ЛЕЙТЕНАНТ ДЖОН МАРЛОУ, 28, капитан 21-пушечного парового фрегата Ее Величества «Жемчужина», в данное время адъютант КЕТТЕРЕРА

СЕТТРИ ПАЛЛИДАР, 24, капитан драгун

ДМИТРИЙ СЫВОРОДИН, 38, американский торговец казацкого происхождения

ЭДВАРД ГОРНТ, 27, джентльмен, шанхайский торговец, из Виргинии

ХЕЗЕРЛИ СКАЙ, 41, единственный юрист в Япониях

АНРИ БОНАПАРТ СЕРАТАР, 41, французский посланник в Япониях

АНДРЕ ЭДУАРД ПОНСЕН, 38, торговец, тайный шпион французской миссии

ГРАФ АЛЕКСЕЙ СЕРГЕЕВ, 35, царский посланник в Япониях

АНЖЕЛИКА РИШО, 18, возлюбленная МАЛКОЛЬМА СТРУАНА, дочь ГИ РИШО, Китайского торговца-француза, подопечная французского посланника

Японцы

КНЯЗЬ ТОРАНАГА ЁСИ, 26, потомок СЁГУНА ТОРАНАГИ, член Совета старейшин, опекун наследника, мальчика сёгуна

КОЙКО, 22, таю, гейша наивысшего ранга, его айдзин (возлюбленная)

ГОСПОЖА ХИСАКО, 29, его жена

ИНЭДЗИН, 42, владелец постоялого двора и его главный шпион

МИСАМОТО, 31, рыбак, заключенный, его переодетый самурай, тайный переводчик английского

СЁГУН НОБУСАДА, 16, 14-й сёгун из клана Торанага

ПРИНЦЕССА ИЯДЗУ, 16, его жена, сводная сестра императора Комэя

КНЯЗЬ АНДЗЁ, 46, даймё Кии, глава Совета старейшин

КНЯЗЬ САНДЗИРО, 42, даймё Сацумы

КАЦУМАТА, 36, его самый доверенный советник, также называемый Вороном, и тайный глава всех сиси

КНЯЗЬ ОГАМА, 28, даймё Тёсю

КНЯЗЬ ХИРО, 28, даймё Тосы

ВАКУРА, 46, первый канцлер императорского двора в Киото

МЭЙКИН, 44, мама-сан КОЙКО из дома Глицинии в Эдо

РАЙКО, 42, мама-сан дома Трех Карпов в Иокогаме

ФУДЗИКО, 30, куртизанка, которой увлечен ФИЛИП ТАЙРЕР

НЭМИ, 23, куртизанка, айдзин ДЖЕЙМИ МАКФЭЯ

ХИНОДЭ, 24, куртизанка, айдзин АНДРЕ ПОНСЕНА

сиси (люди мужества), группы революционно настроенных самураев-идеалистов, фанатично ненавидящие всех иностранцев и борющиеся против гайдзинов:

ХИРАГА, 22, глава всех сиси Тёсю, называемый также ЮКЬЯ, НАКАМА, ОТАМИ

АКИМОТО, 24, сиси из Тёсю, его родственник

ОРИ, 17, глава ячейки сиси в Сацуме

СЁРИН, 19, его заместитель

СУМОМО, 16, сестра СЁРИНА, невеста ХИРАГИ

Сноски

1

Что и требовалось доказать (лат.)

2

Друзья мои (фр.)

3

Я люблю тебя (фр.).

4

Я тоже люблю тебя (фр.).

5

Радость жизни (фр.).

6

Вместо отца (лат.).

7

Ничего не поделаешь (фр.).

8

Великолепным развлечением (фр.).

9

Девчонка (фр.)

10

Храбрец мой и да здравствует Франция (фр.).

11

Стоун равняется 6,356 кг.

12

Разговорное название женщин у австралийцев.

13

Во имя отца… (лат.)

14

Не такой он кретин (фр.).

15

Услуга за услугу (лат.).

16

Мой храбрец (фр.).

17

Не за что (фр.)

18

Чейн – около 20 м.

19

Tweet (англ.) – чириканье, птичий щебет.

20

Господин доктор (фр.)

21

Здесь – милая (фр.).

22

Японская мера веса равная 3,75 г.

23

Твое здоровье, дорогой, я люблю тебя (фр.).

24

Твое здоровье, дорогая, я люблю тебя (фр.).

25

Холостяцкая квартирка (фр.).

26

В принципе (фр.).

27

Театр ужасов (фр.).

Content

Джеймс Клавелл
Гайдзин. Том 2

Книга третья

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Книга четвертая

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Книга пятая

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Основные персонажи

Сноски