Эрнст Гофман

Зловещий гость

Зловещий гость

Буря, предвестница приближающейся зимы, завывала за окнами. Черные тучи быстро неслись по небу, орошая землю шумными потоками града и дождя. Стенные часы пробили семь.

– Кажется, – обратилась полковница Б*** к своей дочери Анжелике, – мы сегодня просидим одни. В такую погоду вряд ли кто-нибудь из друзей надумает приехать в гости. Мне бы только хотелось, чтобы поскорее вернулся твой отец.

Едва она произнесла эти слова, как дверь отворилась, и в комнату вошел ротмистр Мориц Р***. За ним появился молодой правовед – знакомый полковницы, один из постоянных посетителей ее четвергов. Он был открытым, веселым юношей, что называется, душой компании, вот почему Анжелика поспешила заметить, что ей в этот вечер будет гораздо веселее, чем в любом многолюдном обществе. В зале было довольно холодно, поэтому полковница велела развести в камине огонь и накрыть чайный столик.

– Вы, господа, – произнесла она, – с поистине рыцарским геройством приехали сегодня, несмотря на бурю и дождь, и потому, вероятно, с удовольствием выпьете пунша. Маргарита сейчас приготовит нам этот напиток, придуманный как раз для такой погоды.

Маргарита, компаньонка Анжелики, была одного с ней возраста и жила в доме полковницы как для того, чтобы девушка могла практиковаться во французском, так и для помощи по хозяйству. Она немедленно явилась и исполнила приказание полковницы.

Пунш закипел. Огонь затрещал в камине. Маленькое общество уютно устроилось за чайным столом в приятной надежде скоро согреться. Веселые разговоры, с которыми они прежде прогуливались по зале, на минуту стихли, и только шум бури, завывавшей в печных трубах, прерывал воцарившееся молчание. Наконец, Дагобер – так звали молодого юриста – заговорил:

– Каким же таинственным и необъяснимым страхом откликаются в моем сердце осень, буря, огонь в камине и пунш!

– Однако страх этот очень приятен, – вмешалась Анжелика. – Я люблю, когда легкий озноб пробегает по телу, а душу охватывает неодолимое желание заглянуть в какой-то иной, чудный, фантастический мир.

– Истинная правда! – воскликнул Дагобер. – Минуту назад этот легкий озноб ощутили мы все, и если мы внезапно замолчали, то именно из-за невольно родившегося в нас желания заглянуть в тот фантастический мир, о котором вы говорили. Впрочем, я очень рад, что это чувство прошло и мы вернулись к действительности, где можем насладиться таким прекрасным напитком! – И, поклонившись полковнице, он осушил стоявший перед ним стакан.

– Чему же тут радоваться? – возразил Мориц. – Если все мы согласны с тем, что пережитое чувство страха было приятным, то нам остается только сожалеть, что оно прошло.

– Постойте, постойте! – перебил его Дагобер. – Тут речь идет не о сладких грезах… Шум бури, треск огня и шипение пунша, как правило, являются предвестниками иного страха, свойственного всем нам и таящегося в глубине души. Я сейчас говорю о страхе перед привидениями. Всем известно, что эти таинственные гости чудятся нам по ночам в бурю или дождливую погоду, когда они, похоже, особенно любят покидать свой холодный край и пугать нас своими непрошеными визитами. Понятно, почему в такое время мы невольно ощущаем что-то неприятное.

– Что за вздор, Дагобер! – прервала его полковница. – Я не могу согласиться с вами в том, что страх, о котором вы упомянули, – врожденное и свойственное всем нам чувство. Скорее я склоняюсь к мысли, что это просто следствие глупых сказок и историй о мертвецах, которыми няньки пугали нас в детстве.

– О нет, милейшая хозяйка! – живо воскликнул Дагобер. – Это далеко не так! Никогда те сказки, что в детстве мы слушали с восторгом, а отнюдь не со страхом, никогда, повторяю, они не оставили бы в нас такого глубокого следа, если бы не нашли отклика в наших душах. Отрицать существование странного, непонятного нам мира явлений, которые мы порой слышим или видим, нет никакой возможности. Поверьте, страх – это только внешнее выражение тех страданий, которым подвергается наш дух.

– А вы, как я погляжу, мистик, – смеясь, сказала полковница. – Впрочем, ими всегда бывают люди, которые легко приходят в нервное возбуждение. Но мне все же непонятно, почему природа непременно хочет, чтобы мы взаимодействовали с этим миром только в минуты страха, точно с врагом?

– Очень может быть, – заметил Дагобер, – что это своего рода наказание от матери-природы за наше стремление ускользнуть из-под ее опеки. По крайней мере я убежден, что в то золотое время, когда люди жили на лоне природы, они не знали подобных страхов – это было просто невозможно при существовавшей гармонии всех созданий и сил. Я уже говорил, что мы часто испытываем страх, слыша странные необъяснимые звуки, но скажите, разве не возникает у нас гнетущего впечатления даже от тех звуков природы, происхождение которых нам вполне понятно? К их числу, бесспорно, принадлежат так называемые «чертовы голоса» острова Цейлон, о которых вы можете прочесть в книге Шуберта «Тайны естественных наук». Эти голоса напоминают человеческий плач и всегда раздаются в ясные, тихие ночи. Обычно они будто приближаются, становясь все громче, и в конце концов звучат совершенно отчетливо. Говорят, что эти непонятные звуки до того будоражат душу, что даже самые хладнокровные и чуждые всяких предрассудков люди не могут не испытывать ужаса, слыша их.

– Это действительно так, – поддержал своего друга Мориц. – Я никогда не был на Цейлоне, однако нечто подобное слышал сам и пережил то щемящее чувство, о котором говорит Дагобер.

– О, если так, – воскликнул юноша, – то вы доставите нам всем большое удовольствие, если расскажете об этом приключении, а может быть, и переубедите нашу прекрасную хозяйку.

– Вам известно, – начал Мориц, – что я сражался в Испании против французов под предводительством Веллингтона. Однажды, после битвы при Виттории, мне с отрядом испанской и английской кавалерии случилось провести ночь на биваках, в поле. Утомленный переходом, я заснул как убитый, но меня вдруг разбудил странный пронзительный звук. Я подумал, что это стонет тяжелораненый солдат, однако рядом со мной только спокойно похрапывали товарищи. Звук прекратился.

Между тем забрезжил рассвет. Я встал и прошелся немного по полю, рассчитывая найти раненого. Тишина стояла нерушимая, лишь изредка набегал легкий порыв ветра, и чуть шелестела листва. Вдруг звук снова повторился и, словно промчавшись в воздухе, утонул где-то далеко. Казалось, это был плач убитых, раздававшийся над полем сражения, под безграничным небосводом. Сердце мое дрогнуло, и глубочайший ужас овладел всем моим существом. Что значат жалобные вопли, вырывающиеся из человеческой груди, по сравнению с этим чудовищным, раздирающим душу стоном! Тут и товарищи мои повскакивали один за другим со своих постелей. Стон раздался и в третий раз, еще ужаснее, еще пронзительнее. Лошади начали всхрапывать и шевелить ушами. Испанцы упали на колени и стали громко читать молитвы. Один английский офицер уверял, что он часто наблюдал этот феномен в южных странах, когда атмосферу переполняло электричество, и что вслед за этим надо ждать перемены погоды. Испанцы, вообще суеверные по натуре, божились, что слышали голоса духов и что это предвещает какое-нибудь ужасное событие. Через несколько дней в этой местности действительно произошла одна из самых кровопролитных битв той войны.

– Что до нас, – прервал своего друга Дагобер, – то, чтобы услышать эти поражающие душу звуки природы, нам незачем ехать ни на Цейлон, ни в Испанию. Если из-за этого ветра, града, визга железных флюгеров на крыше вы не испытываете ни страха, ни трепета, то прислушайтесь к треску камина, в котором смешались сотни каких-то диких голосов, или к песенке, которую начинает затягивать чайник…

– О господи! Час от часу не легче! – воскликнула полковница. – Дагобер населил привидениями даже чайник и заставляет нас слушать их жалобные песни.

– Но маменька, – произнесла Анжелика, – Дагобер не так уж и неправ. Потрескивание дров в камине порой и в самом деле нагоняет какое-то гнетущее чувство, особенно когда ум к этому расположен. Что же касается жалобной песенки чайника, то она мне уже до того неприятна, что я даже погашу огонь, чтобы ее прекратить.

С этими словами Анжелика встала, и платок, в который она куталась, скользнув по ее плечам, упал на пол. Мориц быстро его поднял и подал девушке, за что был награжден взглядом, в котором каждый сразу бы прочел нечто большее, чем простую благодарность. В порыве чувств юноша схватил руку Анжелики и прижал ее к губам.

Маргарита, передававшая в эту минуту Дагоберу стакан пунша, вдруг вздрогнула, точно от электрического удара, и, пошатнувшись, выронила стакан. Тот разлетелся вдребезги. Испуганно вскрикнув, компаньонка бросилась к ногам полковницы, коря себя за непростительную неловкость и умоляя позволить ей удалиться в свою комнату. По ее словам, этот странный разговор, хотя она его и не вполне понимала, так сильно подействовал ей на нервы, что она почувствовала себя разбитой и хочет лечь в постель. Говоря это, она целовала руки полковницы, орошая их горячими слезами.

Дагобер понял, что затеянная им беседа грозила принять не совсем приятный оборот и что ее следовало прервать во что бы то ни стало. С комизмом, на какой только он был способен, юноша бросился на колени перед хозяйкой дома и притворно плаксивым голосом стал умолять ее помиловать преступницу, осмелившуюся пролить драгоценный напиток, который должен был освежить его адвокатское горло. Что же касалось пятна на паркете, то он клялся всеми святыми, что на следующее же утро подвяжет к ногам щетки и будет танцевать на этом месте целый час, танцевать, как на придворном балу, до тех пор, пока не останется ни малейшего следа преступления.

Забавная выходка Дагобера рассмешила полковницу, с заметным неудовольствием смотревшую на Маргариту.

– Встаньте, встаньте, не надо слез, – сказала она, подавая ему руки. – Я согласна помиловать Маргариту, но этим она обязана только вашему геройскому самопожертвованию. Но, впрочем, совершенно безнаказанным этот проступок не останется. Мой приговор таков: Маргарита, позабудьте о своей болезни и останьтесь с нами, продолжайте, как и прежде, угощать дорогих гостей пуншем. Более того, вы обязаны наградить своего спасителя поцелуем.

– Вот как вознаграждается добродетель! – с жаром воскликнул Дагобер, схватив Маргариту за руку. – Теперь, моя красавица, вы верите, что на свете есть еще геройские адвокаты, готовые пожертвовать собой во имя справедливости? А теперь следует привести в исполнение безапелляционный приговор нашего строгого судьи.

С этими словами он поцеловал девушку прямо в губы, а потом торжественно подвел ее к стулу, на котором она сидела. Маргарита, покраснев, громко рассмеялась сквозь слезы, еще блестевшие в ее глазах.

– Простите меня, пожалуйста, – извинилась она по-французски. – Право, я такая впечатлительная. Впрочем, я считаю своим долгом повиноваться всему, что скажет моя благодетельница, и потому обещаю вам успокоиться и по-прежнему наливать пунш, не боясь разговора о привидениях.

– Браво! – воскликнул Дагобер. – Браво, моя героиня! Чувствую, я вдохновил вас своей храбростью, а вы меня – вашим поцелуем! Фантазия моя разыгралась вновь, и я сейчас же угощу всю компанию новым рассказом dipianta[1], страшнее прежнего.

– Я думала, – возразила полковница, – что мы уже простились со всем страшным и призрачным.

– О, пожалуйста, маменька, – взмолилась Анжелика, – позволь Дагоберу продолжать рассказ! Я совершенный ребенок и ужасно люблю истории про привидений, от которых мурашки по коже бегут!

– Как приятно это слышать! – воскликнул Дагобер. – В девушке пугливость очаровательнее всего. Я ни за что на свете не женился бы на женщине, которая не боится привидений.

– Ты, однако, еще не объяснил нам, – сказал Мориц, – почему надо остерегаться того мистического чувства страха, которое должно считаться предвестником духов.

– Потому, – ответил Дагобер, – что страх никогда не остается просто страхом. За чувством, почти приятным, следует ужас, леденящий кровь в жилах, от которого волосы встают дыбом. Мы уже говорили о загадочных звуках природы, поразительно действующих на нашу душу, но порой самые обыкновенные звуки, объяснимые присутствием какого-либо животного или сквозняком, мучают нас и доводят до отчаяния точно таким же образом. Каждый, без сомнения, знает, до чего ночью невыносим самый тихий звук, раздающийся через определенные промежутки времени и совершенно лишающий нас сна.

Однажды во время моих странствий мне пришлось остановиться на ночь в одной гостинице, в прекрасной, просторной комнате, отведенной мне самим хозяином. Ночью я вдруг проснулся неизвестно почему. Полная луна освещала комнату, и вдруг раздался звук, точно от капли воды, упавшей в большой металлический таз. Я стал прислушиваться. Звук повторился. Моя собака, лежавшая под кроватью, вскочила и стала беспокойно все обнюхивать, царапать стены, пол и жалобно скулить. Я ощутил холодок, и капли пота проступили у меня на лбу. Пересилив ужас, я громко спросил: «Кто здесь?», а затем, выскочив из постели, прошелся до середины комнаты. Капли продолжали падать с тем же металлическим звуком где-то рядом со мной, но я по-прежнему ничего не видел. В ужасе я опять бросился в постель и закутался с головой в одеяло. Звук стал тише, но продолжал доноситься до меня через равные промежутки времени. Наконец, он стих, точно растворившись в воздухе.

Я забылся глубоким, тяжелым сном и проснулся уже поздним утром. Ночью собака забралась ко мне на кровать и так и лежала, прижимаясь к моим ногам, а оправилась от страха и начала лаять и бегать только после того, как встал я сам. Мне пришла в голову мысль, что, возможно, тот звук объясняется очень просто, но я не мог догадаться, как именно. Я немедленно рассказал о случившемся хозяину гостиницы, надеясь, что он поможет мне найти ключ к этой тайне. Но каково же было мое изумление, когда хозяин, выслушав меня, вдруг страшно побледнел и затем стал меня умолять ради самого Неба никому не рассказывать о том, что со мной произошло, потому как в ином случае он может лишиться куска хлеба. Многие постояльцы жаловались на этот загадочный звук, обычно раздававшийся в ясные лунные ночи. Напрасно комнату переворачивали вверх дном и поднимали в ней полы, напрасно осматривали даже соседние дома – ничто не объясняло происхождения звука.

До моего приезда это нечто не давало о себе знать в течение целого года, и хозяин думал уже, что оно исчезло без следа, как вдруг теперь, к его величайшему ужасу, все повторялось. В заключение он поклялся ни за что на свете не размещать там приезжих.

– Это и в самом деле страшно! – сказала Анжелика, дрожа. – Мне кажется, я бы умерла, если бы со мной произошло что-либо подобное. Я и то порой вскакиваю среди ночи, точно со мной случилось нечто ужасное, а потом решительно не могу себе объяснить, что же меня так напугало, и даже не помню своего сна. Напротив, мне кажется, что я пробуждаюсь из совершенно бессознательного, мертвого состояния.

– Это явление мне очень хорошо знакомо, – сказал Дагобер. – Вполне может быть, что здесь не обходится без какого-нибудь постороннего психического влияния, которому мы подчиняемся против воли. Так, лунатики никогда не помнят ни своего состояния, ни того, что они при этом делали. Очень вероятно, что и тот непонятный, нервный страх, о котором вы говорите, – не более чем отголосок какого-нибудь могущественного влияния, разрывающего связь между нами и нашим сознанием.

– Я помню, – продолжала Анжелика, – как однажды в ночь после дня своего рождения, четыре года тому назад, я вдруг проснулась именно в таком состоянии и потом не могла прийти в себя в продолжение нескольких дней, тщетно стараясь припомнить, какой именно сон меня так напугал. Но самым странным мне казалось то, что я хорошо помнила, как во сне же рассказывала этот сон другим людям, в том числе маменьке. Проснувшись, я забыла обо всем, кроме этого обстоятельства.

– Этот удивительный феномен, – заметил Дагобер, – тесно связан с магнетизмом.

– О боже мой! – воскликнула полковница. – Неужели этот разговор никогда не кончится? Об этих вещах неприятно даже думать, и я требую, чтобы Мориц покончил с историями о привидениях и сейчас же поведал нам что-нибудь веселое!

– С удовольствием исполню ваше желание, – согласился Мориц, – но напоследок позвольте мне рассказать еще одну историю.

– Что ж, хорошо, – ответила полковница, – но только если после этого вы покончите со всем таинственным и ужасным. Мой муж должен скоро вернуться, и тогда мы с радостью о чем-нибудь с вами поспорим или поговорим о хороших лошадях, например, – только бы отвлечься немного от этого разговора о привидениях…

– Во время последнего похода, – начал Мориц, – я познакомился с одним русским офицером, уроженцем Лифляндии[2]. Ему было около тридцати лет, и поскольку случай распорядился так, что мы довольно долгое время сражались вместе, то знакомство наше скоро превратилось в тесную дружбу. Богислав – так звали моего друга – обладал редким даром: всюду возбуждал к себе симпатию и уважение. Он был высоким, статным, мужественным, обаятельным и прекрасно образованным человеком. Трудно было найти лучшего товарища для дружеской пирушки, но иногда в разгар веселья с ним происходило нечто странное: черты его лица искажались, словно под влиянием страшного воспоминания. Он внезапно становился серьезен, молчалив и тотчас покидал общество, чтобы отправиться в поле. Там он бродил, как тень, или переезжал на лошади от одного форпоста к другому и, только совсем утомившись, возвращался домой и ложился в постель. Случалось, что он без всякой необходимости, будто нарочно ища опасности, бросался в самую горячую рукопашную схватку, но, казалось, ни мечи, ни ядра не смели коснуться его, и он выходил невредимым из самого жаркого боя. Все это заставляло меня предполагать, что какое-то страшное несчастье или тяжелая потеря отравляли ему жизнь.

Как-то раз мы на французской границе приступом взяли один укрепленный замок, в котором и остановились на несколько дней, чтобы дать отдохнуть войскам. Комната Богислава находилась рядом с моей. Ночью меня вдруг разбудил легкий стук в дверь. Кто-то тихо звал меня по имени. Очнувшись, я узнал голос Богислава и, встав с постели, отворил ему дверь. Тот стоял в ночной сорочке со свечой в руке, бледный как мертвец, и, дрожа всем телом, что-то невнятно бормотал.

«Ради самого Создателя, скажи, что с тобой?» – воскликнул я, схватив его под руку. Усадив Богислава в большое кресло, я силой заставил его выпить стакан вина. Я пытался согреть его руки и успокоить, хотя решительно не понимал, что довело его до такого ужасного состояния. Немного придя в себя, Богислав глубоко вздохнул и проговорил тихим прерывистым голосом:

«Нет-нет! Я сойду с ума, если смерть, в чьи объятия я так рьяно бросаюсь, по-прежнему будет избегать меня! Тебе, дорогой Мориц, я должен поверить свою ужасную тайну! Ты знаешь, что я прожил несколько лет в Неаполе. Там я познакомился с одной девушкой из прекрасного дома и страстно полюбил ее. Она отвечала мне взаимностью, и мы оба с согласия родителей собирались заключить союз, от которого ожидали райского блаженства. День свадьбы был уже назначен, как вдруг в доме отца и матери моей невесты стал появляться какой-то сицилийский граф, всем своим поведением дававший понять, что намерен отбить у меня возлюбленную. Дошло до объяснения. Он ответил мне дерзостью, вследствие чего состоялась дуэль, на которой я смертельно ранил его шпагой в грудь. Но каково же было мое отчаяние, когда, поспешив к своей невесте, я нашел ее в слезах и горе. Она называла меня гнусным убийцей, отталкивала с величайшим отвращением и даже лишилась чувств, когда я коснулся ее руки, точно от укуса ядовитого скорпиона! Эту внезапную перемену не могли объяснить даже родители моей невесты. Никогда – ни словом, ни делом – они не поощряли притязаний графа.

Преследуемый всеми фуриями, я уехал в Петербург. Но не измена моей невесты тяготила и мучила меня больше всего, нет – что-то страшное вошло с тех пор в мою жизнь. Какое-то необъяснимое дьявольское наваждение не дает мне ни минуты покоя с несчастного дня моей дуэли в Неаполе. Часто днем, но еще чаще ночью слышится мне чей-то тяжелый предсмертный стон то вдали, то поблизости, и я с ужасом узнаю в нем голос убитого графа. Стоит ли говорить, как это мучает меня и терзает? Этот стон слышится мне везде. Его нельзя заглушить ни громом пушек, ни ружейными выстрелами. Он разжигает в моей душе ярость и отчаяние, которые способны довести меня до безумия. Даже сегодня ночью…»

Тут Богислав вдруг остановился и стиснул мою руку. Я вздрогнул вместе с ним. Тяжелый, душераздирающий стон раздался в ночной тишине. Казалось, кто-то, тяжело вздохнув, поднялся с земли и направился к нам неверной походкой. Богислав, собрав последние силы, встал с кресла, глаза его засверкали диким блеском. «Покажись, злодей! – крикнул он так, что задрожали стены. – Покажись, если смеешь! Вызываю тебя со всеми дьяволами, которые тебе служат!» Послышался зловещий стук в дверь…

И в ту же самую минуту дверь комнаты, где разместилось милое общество, сорвалась с крючка. Высокий человек с бледным серьезным лицом и проницательным взглядом, одетый во все черное, вошел в комнату. Самым почтительным образом раскланявшись с полковницей, он вежливо попросил извинения за то, что явился так поздно, несмотря на полученное приглашение. Незнакомец ссылался на чей-то визит, задержавший его дома. Все еще перепуганная полковница произнесла в ответ несколько малозначащих слов и пригласила гостя сесть. Поставив стул рядом с ней, незнакомец расположился как раз напротив Анжелики и обвел взглядом всех присутствующих.

Повисло молчание. Гость первым нарушил его, прибавив к сказанному, что, кроме опоздания, ему также следует извиниться за тот шум, с которым он ворвался в залу. Впрочем, виноват в этом, по его словам, был лакей: уж очень неосторожно он отворил дверь. Полковница, с трудом подавив какое-то неприятное чувство, закравшееся в ее душу, спросила, кого она имеет честь у себя принимать. Но незнакомец, как будто не расслышав вопроса, занялся Маргаритой, чрезвычайно изменившейся с его появлением. Девушка вдруг оживилась и, устроившись возле незнакомца, принялась нервно смеяться, без умолку болтать по-французски, рассказывая ему о том, как все слушали страшную повесть о привидениях и как он появился в самый неожиданный момент.

Полковница не стала повторять свой вопрос, тем более что гость – как он заявил – прибыл по ее приглашению. Однако какое-то смутное чувство тревоги не давало ей покоя, и она даже не заметила Маргарите, что ее излишняя болтливость не совсем уместна. Гость, впрочем, сам положил конец речам девушки, сказав, что подобное происшествие действительно недавно случилось в этих краях. Полковница пролепетала на это что-то невнятное, затем что-то прибавил Дагобер, но разговор все не клеился. Маргарита между тем вскочила с места, напевая французские песенки, и принялась вальсировать, объяснив это тем, что хочет повторить новую фигуру гавота.

Всех остальных явно тяготило присутствие таинственного незнакомца. Взглянув на его мертвенно-бледное лицо, никто не решался заговорить с ним. При этом трудно было сказать, чем именно он произвел на всех такое неприятное впечатление, потому что его тон и манеры были безупречны и обличали порядочного светского человека. Заметный акцент, с которым он говорил по-французски и по-немецки, заставлял предполагать, что он не принадлежал ни к одной из этих наций.

Словно гора свалилась с плеч хозяйки, когда вслед за раздавшимся под окнами стуком копыт она услышала голос мужа. Через несколько минут полковник вошел в комнату и, едва увидев незнакомца, приветствовал его радостным восклицанием:

– Милости просим, любезный граф! Очень рад вас видеть! – И, обращаясь к жене, прибавил: – Граф С-и – мой верный друг, с которым я познакомился на Дальнем Севере.

Полковница, немного успокоенная этими словами, с любезной улыбкой приветствовала гостя и поспешила заметить, что не приняла его подобающим образом только потому, что полковник не предупредил ее об этом визите. Затем хозяйка поведала мужу, как целый вечер они провели за разговорами о привидениях, об ужасном происшествии, приключившемся с другом Морица, а также о внезапном появлении графа как раз в ту самую минуту, когда речь зашла о странном ударе в дверь.

– Прелестно! – воскликнул полковник. – Итак, любезный граф, вас приняли за привидение. Мне кажется, что моя Анжелика до сих пор не может оправиться от страха после рассказа ротмистра, да и Дагобер все еще смотрит невесело. Скажите, граф, ведь это, должно быть, очень обидно, когда вас принимают за привидение или мертвеца?

– Разве я, – спросил граф, как-то странно усмехнувшись, – имею что-то призрачное в своей фигуре? Впрочем, говорят, будто есть люди, чей взгляд очень трудно выдержать. Может быть, такой взгляд и у меня.

– Вы, конечно, шутите, любезный граф! – произнесла полковница. – Просто теперь в моде подобные таинственные истории…

– Но эти истории, – возразил граф, – чаще всего не более чем пустые россказни, обличающие не совсем здоровое состояние рассудка повествователей. Да хранит судьба всех и каждого от такой напасти! Но я, однако, прервал господина ротмистра на самом интересном месте и потому убедительно прошу его продолжить, чтобы удовлетворить любопытство слушателей.

Мориц, которому незнакомец был не просто неприятен, а определенно противен, понял злую насмешку графа. Вспыхнув как спичка, молодой человек ответил довольно резко, что не хочет нарушить ту веселость, которую граф привнес своим появлением в их скучающий кружок, и потому предпочитает молчать. Гость, не обратив никакого внимания на этот ответ, сел возле полковника и, небрежно играя золотой табакеркой, тихо поинтересовался, не француженка ли та дама, что пребывает в таком веселом расположении духа.

Вопрос касался Маргариты, все еще продолжавшей что-то напевать и кружиться по зале. Полковник, наконец, не выдержал и, приблизившись к девушке, тихо спросил, в своем ли она уме. Маргарита вздрогнула и, как бы очнувшись от забытья, покорно заняла свое место за чайным столом. Граф между тем возобновил разговор, переключившись на последние новости. Дагобер слушал молча, а Мориц, пристально глядя на рассказчика, то и дело менялся в лице. Казалось, он только и ждал случая, чтобы затеять ссору. Анжелика, не поднимая глаз, прилежно сидела за работой. Все разошлись в самом дурном расположении духа.

– Счастливый ты человек! – воскликнул Дагобер, оставшись наедине с Морицем. – Кажется, теперь уже нет сомнений в том, что Анжелика тебя любит. Я сегодня долго наблюдал за ней и убедился в этом. Но берегись, враг силен и способен посеять сорную траву среди прекраснейших цветов! Маргарита любит тебя, как только может полюбить самое пылкое сердце. Ее мучает ревность, которую она даже не в состоянии скрыть. Надо было видеть, что происходило в душе Анжелики, когда она уронила платок, а ты, подняв его, поцеловал ее руку. Но потом мы принялись защищать хорошенькую француженку, и хотя я знаю, что этим ты только маскировал свои чувства к Анжелике, фальшивые стрелы попали в цель и сделали свое дело. Ситуация прескверная, так что я опасаюсь, как бы не случилось беды.

– Отстань ты от меня со своей Маргаритой! – бросил в ответ Мориц. – Если Анжелика любит меня, в чем я, увы, еще сомневаюсь, то всякие Маргариты волнуют меня не больше, чем прошлогодний снег. Меня сейчас тревожит другое. Мне кажется, что этот непрошеный граф, нагрянувший так же внезапно, как темная ночь, чтобы самым неприятным образом помешать нашему веселью, встанет между нами с Анжеликой. Мне почему-то кажется, что там, где он появляется, обязательно происходит какое-нибудь несчастье, будто вызванное им из недр непроглядной ночи. Ты заметил, – продолжал Мориц, – как проницательно смотрел он на Анжелику и как при этом невольный румянец то вспыхивал, то исчезал у нее на щеках? Он понял, что мои чувства к ней – преграда на его пути, и вот почему в его словах, обращенных ко мне, было столько презрения. Но я ему не уступлю, пусть даже нам придется встретиться на узкой дорожке смерти!

Дагобер согласился, что граф казался каким-то существом из другого мира, но, по его мнению, таким людям следовало, не уступая, смело смотреть в глаза.

– А может быть, – прибавил он, – в этом нет ничего особенного, и неприятное впечатление, произведенное графом, следует приписать только странным обстоятельствам его появления. Будем, – сказал он в заключение, – смело отражать направленные против нас разрушительные силы! Поверь, никакая власть не заставит склониться гордо поднятую голову!

Прошло много времени. Граф все чаще и чаще посещал дом полковника и, наконец, стал в нем постоянным гостем. Вместе с тем и отношение к нему переменилось. В семействе полковника уже прямо говорили, что причина неприятного впечатления от посещений графа – не в его личности, а в их собственных предрассудках.

– Точно так же, – рассуждала полковница, – граф мог счесть и нас неприятными людьми, когда посетил нас впервые, если бы судил по нашим бледным вытянувшимся лицам.

В беседах граф демонстрировал бездну разнообразнейших познаний. Будучи итальянцем по рождению, он говорил на иностранных языках с заметным акцентом, но совершенно правильно и с редкой увлекательностью. Его рассказы были настолько правдивы и жизненны, настолько очаровывали слушателей, что даже Мориц с Дагобером, дольше всех выказывавшие графу свое нерасположение, сдались. Они изменили свое мнение и с невольным интересом, подобно Анжелике и всем прочим, слушали истории, оживляемые мимикой его бледного, но поистине прекрасного лица.

Дружба между графом и полковником завязалась вследствие одного случая, после которого последний проникся еще большим уважением к графу. Они встретились на Дальнем Севере, и граф выручил полковника, когда тот мог лишиться не только денег или имущества, но и доброго имени. Полковник, чувствовавший себя обязанным за эту услугу, был предан графу всей душой.

Как-то раз полковник, оставшись наедине с женой, сказал ей:

– Пришло время сообщить тебе о причине, побуждающей графа оставаться здесь так долго. Ты знаешь, что мы целых четыре года прожили с ним в П***, где нас связала такая крепкая дружба, что мы даже поселились в одной комнате. Однажды граф вошел ко мне рано утром и увидел на моем столе миниатюрный портрет Анжелики, который я всегда возил с собой. По мере того как он в него вглядывался, с ним творилось нечто странное. Не в силах оторвать глаз от портрета, граф, наконец, воскликнул, что никогда в жизни не видел женщины прелестнее и до той минуты не знал, что такое любовь. Я посмеялся тогда над этим чудным действием портрета и, в шутку назвав графа новым Калафом[3], прибавил, что моя дочь не Турандот. При этом я деликатно дал ему понять, что, хотя нас и нельзя назвать стариками, но все-таки мы далеко не юноши, и потому идея внезапно влюбиться в кого-нибудь по портрету кажется мне немного странной. Тогда он поклялся мне всей душой, что такое не редкость для представителей его нации и что он действительно полюбил Анжелику и всерьез просит ее руки. Вот почему граф посетил наш дом. Он уверяет, что наша дочь к нему хорошо расположена, и вчера обратился ко мне с формальным предложением. Что ты на это скажешь?

Последние слова полковника испугали его жену.

– Боже! – воскликнула она. – Как! Отдать нашу Анжелику? Ему? Совершенно чужому человеку?

– Чужому? – переспросил полковник, нахмурившись. – Ты называешь чужим того, кому я обязан честью, свободой и, может быть, даже жизнью? Я признаю, что по возрасту он, пожалуй, не совсем пара нашей голубке, но он хороший человек и притом богатый, очень богатый.

– И ты хочешь, – возмутилась полковница, – решить все сам, даже не спросив Анжелику, которая, может быть, вовсе не разделяет чувств графа, как он это себе вообразил?

Полковник, побагровев, вскочил со стула.

– Разве я, – вскрикнул он, сверкая глазами, – когда-нибудь давал тебе повод считать меня дурным отцом? Отцом-тираном, готовым выдать дочь за первого встречного? Поумерь-ка свой пыл! Заметь, Анжелика вся обращается в слух, стоит только графу заговорить. Она смотрит на него благосклонно, охотно позволяет ему брать себя за руку и краснеет, когда он ее целует. Для неопытной девушки такое поведение – явный признак симпатии. А что касается всяких там романтических затей, которые вы, женщины, так любите, то чем их меньше, тем лучше!

– Мне кажется, – возразила полковница, – что сердце Анжелики не свободно, хотя сама она об этом еще не догадывается.

– Как так? – воскликнул полковник, вконец рассердившись.

В эту самую минуту дверь вдруг отворилась, и в комнату с милой улыбкой вошла Анжелика. Полковник, мгновенно успокоившись, подошел к дочери и поцеловал ее в лоб. Взяв девушку за руку, он усадил ее в кресло и сам расположился подле нее. Без лишних предисловий он завел речь о графе, его благородной внешности, уме, образе мыслей, а затем спросил, что о нем думает Анжелика. Та ответила, что сначала граф произвел на нее очень неприятное впечатление, но потом все это забылось, и теперь она с большим удовольствием беседует с ним.

– Ну, если так, – воскликнул полковник радостно, – то мне остается только благодарить Бога! Знай же, что граф страстно любит тебя и просит твоей руки. Надеюсь, ты ему не откажешь!

Едва полковник проговорил эти слова, как Анжелика, внезапно побледнев, лишилась чувств. Полковница, бросившись к ней, успела бросить укоризненный взгляд на мужа, который, совершенно раздавленный, безмолвно смотрел на бледное лицо своей дочери. Очнувшись, Анжелика осмотрелась вокруг, и вдруг слезы потоком хлынули из ее глаз.

– Граф! – всхлипывала она в отчаянии. – Выйти за страшного графа! Нет-нет! Никогда!

Оправившись от потрясения, полковник, стараясь быть как можно ласковее, спросил дочь, отчего же граф так противен ей. На это Анжелика ответила, что, когда отец сообщил ей о чувствах графа, она вдруг с ужасающими подробностями вспомнила тот страшный сон, который приснился ей четыре года назад, в канун дня рождения. Проснувшись, бедная девушка помнила только то, что сон был страшный, но никак не могла припомнить, что именно ее так напугало.

– Мне снилось, – говорила Анжелика, – что я гуляю в прекрасном саду, где растет множество цветов и деревьев. Я остановилась перед одним из них – с темными листьями и большими, распространявшими прекрасный аромат цветами, похожими на сирень. Ветви его простирались ко мне до того грациозно, что я не смогла преодолеть желания отдохнуть в его тени и, словно ведомая какой-то невидимой силой, опустилась на мягкий дерн. Вдруг какие-то чудные звуки раздались в воздухе: казалось, набежавший ветерок не шелестел листвой, а заставлял деревья издавать протяжные стоны. Неизъяснимое страдание и сожаление внезапно охватило меня, и в следующий миг я ощутила, как раскаленный луч пронзил мне сердце. Крик ужаса, замерев в стесненной груди, разрешился лишь тяжелым вздохом.

Вскоре я поняла, что это был вовсе не луч, а пристальный взгляд человека, наблюдавшего за мной из темной глубины куста. Его глаза все приближались и, наконец, остановились совсем рядом со мной. Чья-то белая, как снег, рука, появившись совершенно неожиданно, стала обводить вокруг меня огненные круги. Они становились все уже и уже, и я, словно заключенная в оковы, не могла пошевелиться. Ужасный взгляд проникал все глубже в мою душу и подчинял себе все мое существо. Когда чувство смертельного страха охватило меня, дерево вдруг склонило ко мне свои цветы, и до меня донесся чей-то нежный, любящий голос: «Анжелика! Я спасу тебя, спасу! Но…»

Тут рассказ девушки внезапно прервался: пришел лакей и доложил, что ротмистр Р*** желает поговорить с полковником. Едва Анжелика услышала имя Морица, как слезы брызнули из ее глаз, и она, невольно открыв свое чувство, воскликнула:

– О, Мориц! Мориц!

Появившийся в дверях молодой человек услышал эти слова. Увидев Анжелику всю в слезах, с простертыми к нему руками, он вздрогнул и, сорвав с себя головной убор, бросил его на пол. В следующий миг Мориц был уже у ног девушки, бессильно опустившейся в его объятия. В пылу чувств он прижал Анжелику к своей груди. Полковник онемел при виде этого.

– Я подозревала, что они любят друг друга, – прошептала полковница, – но не была в этом уверена.

– Господин ротмистр! – в гневе выкрикнул полковник. – Не угодно ли вам объясниться?

Мориц, устроив ослабевшую девушку в кресле, поднял с пола свой головной убор и, приблизившись к полковнику с горящим лицом, поклялся честью, что этот невольный порыв был вызван его глубочайшей любовью к Анжелике и что до сих пор он никаким образом не обнаруживал своих чувств. Но в эту минуту ему открылась тайна сердца Анжелики, и он надеется, что полковник благословит дочь на союз, основанный на взаимных чувствах.

Полковник, мрачно взглянув на Морица и Анжелику, сложил руки на груди и несколько раз прошелся по комнате – ему надо было на что-то решиться. Остановившись, наконец, перед женой, суетившейся вокруг Анжелики, он довольно сурово обратился к дочери с вопросом:

– Какое же отношение твой глупый сон имеет к графу?

Анжелика, вскочив, в слезах бросилась к ногам отца. Покрывая его руки поцелуями, девушка едва слышно проговорила:

– Папенька! Милый папенька! Эти ужасные глаза были глазами графа, а его призрачная рука заключала меня в огненные круги! Но голос, чудный голос, раздавшийся из глубины прекрасного дерева, принадлежал Морицу! Моему Морицу!

– Твоему Морицу? – вскрикнул полковник и отступил на шаг, так что Анжелика чуть не упала на пол. – Вот оно что! – продолжал он мрачно. – Воображение, детские фантазии! Старания любящего отца и искренняя любовь благородного человека принесены в жертву подобным глупостям!

Вновь пройдясь по комнате, он обратился к Морицу уже спокойнее:

– Господин ротмистр Р***! Вы знаете, что я очень уважаю вас! Скажу вам прямо: лучшего зятя, чем вы, трудно желать. Но я связан словом, которое я дал графу С-и. Я считаю себя обязанным этому человеку. Не подумайте, впрочем, что я буду строить из себя упрямого и жестокого отца. Я сейчас же отправлюсь к графу и открою ему все. Любовь ваша, возможно, будет стоить мне жизни, но собой я готов пожертвовать. Прошу вас дождаться моего возвращения!

Мориц тут же возразил, что лучше сто раз умрет сам, нежели позволит полковнику подвергнуть себя хоть малейшей опасности. Тот ничего не ответил и быстро вышел из комнаты. Едва он удалился, как влюбленные в порыве восторга, с клятвами в вечной любви и верности заключили друг друга в объятия. Анжелика уверяла, что только в ту минуту, когда отец сообщил ей о сватовстве графа, она поняла, как сильно любит Морица, и что браку с кем-либо другим она предпочла бы смерть.

Затем они стали вспоминать те минуты, когда им против воли случалось обнаружить свою привязанность друг к другу, – словом, невероятно счастливые, они оба забыли, словно маленькие дети, и гнев полковника, и его недовольство. Полковница, уже давно догадывавшаяся об этой любви и в глубине души одобрявшая выбор дочери, пообещала молодым людям приложить все старания, чтобы убедить полковника отказаться от задуманного им брака, который – она сама не знала почему – пугал ее точно так же, как и Анжелику.

Час спустя дверь комнаты внезапно отворилась, и, ко всеобщему удивлению, на пороге возник граф С-и. За ним с сияющим лицом следовал полковник. Граф, приблизившись к Анжелике, взял ее за руку и посмотрел на нее с грустной улыбкой. Девушка содрогнулась и едва слышно прошептала:

– Ах, эти глаза…

– Вы бледнеете, Анжелика, – заметил граф. – Бледнеете точно так же, как это было в тот день, когда я впервые появился у вас. Неужели я действительно кажусь вам каким-то страшным, призрачным существом? Я не хочу этому верить! Не бойтесь меня, я вас умоляю! Я не более чем просто убитый горем человек, полюбивший вас со всем пылом юности! Моя вина в том, что я, не спросив, свободно ли ваше сердце, увлекся безумной мыслью заслужить вашу руку. Но поверьте, согласно моим убеждениям, даже слово вашего отца не дает мне никакого права на счастье. Его мне можете подарить только вы! Вы свободны, и я не хочу напоминать вам своим присутствием о тех неприятных минутах, которые заставил вас пережить. Скоро, очень скоро, может быть даже завтра, я вернусь к себе на родину.

– Мориц, мой Мориц! – воскликнула Анжелика, бросаясь в объятия молодого человека.

При виде этого граф задрожал всем телом. Глаза его сверкнули каким-то необыкновенным блеском, губы задрожали, и, несмотря на все усилия, он не смог удержать слабого стона, вырвавшегося из его груди. Однако он сумел овладеть собой и не выдать своих чувств, быстро обратившись к полковнику с каким-то незначительным вопросом. Зато сам полковник был вне себя от счастья.

– Какое благородство! Какое великодушие! – восклицал он поминутно. – Много ли найдется людей, подобных моему дорогому другу! Другу навсегда!

Нежно обняв Морица, дочь и жену, он, смеясь, прибавил, что не хочет больше вспоминать о том коварном заговоре, который они против него затеяли, и выразил надежду, что Анжелика впредь не станет бояться призрачных глаз графа.

Был уже полдень. Полковник пригласил Морица и графа на обед. Послали также за Дагобером, который несказанно обрадовался за друга. Когда все сели за стол, стало понятно, что недостает Маргариты. Оказалось, что она, почувствовав себя нездоровой, заперлась в комнате и отказалась выйти.

– Я, право, не знаю, – проговорила полковница, – что с недавних пор творится с Маргаритой. Она беспрестанно капризничает, плачет, смеется без всякой причины, и иногда ее причуды становятся просто невыносимы.

– Твое счастье для нее смерть, – шепнул Дагобер своему другу.

– Перестань, мистик, – возразил Мориц, – и не омрачай мне радость хоть сейчас.

Редко полковник бывал так счастлив и доволен, как в этот день. Полковница тоже чувствовала себя так, точно гора свалилась с ее плеч, и искренне радовалась за дочь. Дагобер шутил и смеялся, пребывая в самом лучшем расположении духа, и даже граф, по-видимому, подавил свое горе и стал любезен и разговорчив, каким он умел быть всегда благодаря своему уму и прекрасному образованию.

Наступили сумерки. В бокалах искрилось благородное вино. Все выпивали и желали обрученным счастья. Вдруг двери комнаты отворились, и в них, шатаясь, в белой ночной сорочке, с распущенными по плечам волосами, вошла Маргарита, бледная как смерть.

– Маргарита! Что за шутки! – воскликнул полковник.

Но девушка, не обращая на него внимания, направилась прямо к Морицу. Она положила ему на грудь свою холодную как лед руку, поцеловала его в лоб и тихо прошептала:

– Пусть поцелуй умирающей принесет счастье веселому жениху!

Затем Маргарита покачнулась и без чувств упала на пол.

– Вот беда! – тихо шепнул графу Дагобер. – Эта безумная влюблена в Морица.

– Я знаю, – произнес граф, – и, кажется, приняла яд.

– Что вы такое говорите? – в ужасе воскликнул Дагобер и стремительно бросился к креслу, в которое усадили несчастную.

Анжелика с полковницей хлопотали около Маргариты, опрыскивая ее водой и прикладывая к голове примочки со спиртом. Едва Дагобер приблизился к девушке, как она открыла глаза.

– Успокойся, милая, успокойся! – ласково обратилась к ней полковница. – Ты больна, но это пройдет!

– Да, пройдет, и очень скоро, – глухо проговорила Маргарита. – Я приняла яд!

Крик ужаса вырвался у полковницы и Анжелики, а полковник, не сдержавшись, в бешенстве крикнул:

– Черт бы побрал этих сумасшедших! Скорее за доктором! Тащите сюда самого лучшего!

Слуги и сам Дагобер уже бросились было бежать, но граф, прежде смотревший на все это совершенно безучастно, вдруг оживился и воскликнул: «Стойте!» Осушив бокал своего любимого огненного сиракузского вина, он продолжал:

– Если она приняла яд, то нет никакой надобности посылать за врачом, потому что в подобных случаях лучший доктор – я. Прошу вас, отойдите от нее!

С этими словами он склонился над несчастной, лежавшей в обмороке, и достал из кармана маленький футляр. Вынув из него какую-то вещицу, он несколько раз провел ею по груди девушки в том месте, где находится сердце. Затем, выпрямившись, заявил:

– Она приняла опиум, но ее еще можно спасти, прибегнув к средству, известному лишь мне одному.

Маргариту по приказанию графа перенесли в ее комнату, после чего он потребовал, чтобы его оставили с девушкой наедине. Между тем полковница с горничной обнаружили в комнате пузырек с опиумом, прописанный незадолго до этого самой полковнице. Оказалось, что несчастная опустошила его весь.

– Странный, однако, человек этот граф! – не без иронии заметил Дагобер. – По одному только взгляду понял, что девушка отравилась, и даже определил род яда!

Спустя полчаса граф вернулся в гостиную и объявил, что опасность миновала. Бросив взгляд на Морица, он многозначительно добавил, что надеется уничтожить и причину, толкнувшую девушку на такой поступок. Граф пожелал, чтобы горничная просидела всю ночь у постели больной, сам же решил остаться в соседней комнате на тот случай, если снова понадобится его помощь. Для подкрепления сил он попросил еще два стакана сиракузского вина. Сказав это, он сел за стол с мужчинами. Полковницу и Анжелику так потрясло случившееся, что они предпочли удалиться в свои комнаты.

Полковник продолжал браниться и ворчать на «сумасшедшую» – так он называл Маргариту. Мориц и Дагобер тоже чувствовали себя неловко. Зато граф веселился за всех. В его словах и вообще во всем настроении сквозила радость, даже возбуждение. Порой на него страшно было смотреть.

– Удивительно, до чего же меня тяготит присутствие графа! – признался Дагобер Морицу, когда они возвращались домой. – Право, мне кажется, что суждено случиться чему-то нехорошему.

– Ах! – воскликнул Мориц. – Уж лучше молчи! И для меня этот граф словно камень на душе. Мое предчувствие и того хуже: сдается мне, что он помешает моей любви и счастью.

В ту же ночь курьер доставил полковнику депешу, которая срочно вызывала его в столицу. Утром, бледный и расстроенный, однако не потерявший равновесия, он сказал жене:

– Мы должны расстаться, мой дорогой друг! Затихшая война вспыхнула снова. Сегодня ночью я получил приказ, и очень может быть, что завтра уже выступлю с полком в поход.

Полковница испугалась и залилась слезами. Супруг утешал ее надеждой на то, что этот поход будет так же удачен, как и предыдущий. Он уверял, что отправляется в поход с совершенно спокойным сердцем и предчувствует, что вернется целым и невредимым.

– Было бы очень хорошо, – прибавил он в заключение, – если бы на все время войны, до заключения мира, ты отправилась вместе с Анжеликой в наши имения. Я дам вам компаньона, который сумеет развеселить вас и заставит забыть скуку и одиночество. Одним словом, с вами поедет граф С-и.

– Что я слышу! – воскликнула полковница. – С нами поедет граф? Отвергнутый жених! Мстительный итальянец, искусно скрывающий свою злобу, чтобы излить ее разом при первом удобном случае! Не знаю почему, но со вчерашнего вечера он стал противен мне вдвойне.

– Нет! Это невыносимо! – воскликнул полковник. – Какой-то глупый сон в состоянии до того расстроить женщину, что она не хочет признавать истинного благородства души честного человека. Граф провел всю ночь возле комнаты Маргариты, и ему первому я сообщил известие о войне. Вследствие этого возвращение на родину стало для него почти невозможным, что сильно его встревожило. Тогда я предложил ему поселиться на это время в моих имениях. Ему было совестно принимать мое предложение, но он все же согласился с благодарностью и пообещал мне быть вашим защитником и компаньоном. Он сказал, что попытается сократить время нашей разлуки, насколько это будет в его силах. Ты ведь знаешь, как я обязан графу, и потому, конечно же, поймешь, что пригласить его – мой священный долг.

Полковница не смела ничего противопоставить таким доводам. Между тем слова полковника оправдались: следующим же утром раздался звук походного марша. Можно себе представить, с каким отчаянием расставались еще вчера счастливые жених и невеста. Несколько дней спустя, дождавшись совершенного выздоровления Маргариты, дамы отправились в свое имение. Граф последовал за ними с многочисленной прислугой. Первое время он, демонстрируя редкий такт, появлялся в обществе полковницы и ее дочери только тогда, когда они сами изъявляли желание его видеть, остальное же время он или проводил в своей комнате, или совершал уединенные прогулки по окрестностям.

Поначалу война складывалась благоприятно для врагов, но вскоре стали доходить слухи о том, что ситуация меняется. Граф как-то всегда умудрялся получать эти вести раньше других, в особенности сведения об отряде, которым командовал полковник. По рассказам графа, как полковник, так и ротмистр Мориц выходили невредимыми из самых кровопролитных стычек, и известия из главного штаба подтверждали эти сведения.

Таким образом, граф постоянно приносил полковнице и Анжелике самые приятные новости. Более того, его манера держаться отличалась такой деликатностью, что, казалось, так себя мог вести только нежно любящий отец. Мать и дочь вынуждены были признать, что полковник не ошибся, называя графа своим лучшим другом, и что их прежняя антипатия к этому человеку объяснялась только причудами воображения. Даже Маргарита, казалось, совершенно исцелилась от своей безумной страсти и вновь стала веселой и болтливой француженкой. Наконец, от полковника и Морица пришли письма, рассеившие последние опасения: столица неприятеля взята, и заключено перемирие.

Анжелика пребывала в блаженстве. Граф постоянно говорил с ней о Морице, увлеченно рассказывая о его подвигах и рисуя картины счастья, ожидавшие прекрасную невесту. Часто в таких случаях он в порыве чувств брал ее руку, прижимал к своей груди и спрашивал, неужели Анжелика все еще испытывает к нему отвращение. Девушка, краснея от стыда, уверяла, что она и не думала ненавидеть графа, но слишком любила Морица, чтобы допустить мысль о другом женихе. Тогда граф серьезно говорил: «Дорогая Анжелика, относитесь ко мне как к лучшему другу» – и целовал ее в лоб, что она позволяла ему делать, думая о том, что так мог целовать ее только родной отец.

Все уже надеялись, что, может быть, полковнику удастся получить отпуск и хотя бы на короткое время вернуться домой, как вдруг от него пришло письмо самого ужасного содержания. Мориц, проезжая с небольшим отрядом через одну неприятельскую деревню, подвергся нападению шайки вооруженных крестьян и, сраженный пулей, замертво упал с лошади. Все это происходило на глазах у одного храброго солдата, сумевшего пробиться сквозь вражеские ряды и доставившего это известие.

Так радость, наполнявшая дом, внезапно сменилась ужасом и безутешной скорбью. Но вскоре в замке полковника воцарились шум и суматоха. Нарядные, в богатых ливреях лакеи бегали по лестницам, а во двор то и дело въезжали кареты с приглашенными гостями, которых полковник радушно принимал при полном параде – он был в военном мундире с новым, полученным за последний поход орденом. В дальней комнате полковница беседовала с Анжеликой, одетой в великолепный венчальный наряд, сияющей прелестью молодости и красоты.

– Мое милое дитя, – говорила полковница, – ты по доброй воле согласилась выйти замуж за графа С-и. Твой отец, так горячо желавший этого брака раньше, совсем перестал на нем настаивать после несчастной кончины Морица, и мне кажется, что теперь он даже разделяет мое скорбное чувство, которое я, признаюсь тебе, никак не могу подавить. Я не понимаю, как ты могла забыть Морица так скоро! Роковая минута близится, и скоро ты должна будешь отдать графу свою руку навсегда. Загляни же в свое сердце еще раз, пока есть возможность вернуться. Что, если воспоминание о покойном восстанет когда-нибудь грозной тенью, чтобы омрачить светлое небо твоего счастья?

– Никогда, – воскликнула Анжелика, заливаясь слезами, – никогда я не забуду Морица, никогда никого не полюблю так, как любила его! Граф внушает мне совершенно иные чувства. Я сама не понимаю, как он сумел добиться моего расположения! Я не могу любить его так, как любила Морица, но вместе с тем я чувствую, что не могу без него не только жить, но, как это ни странно сказать, даже мыслить! Какой-то неведомый голос постоянно твердит мне, что я должна за него выйти, потому что иного пути в жизни для меня нет. И я невольно подчиняюсь этому голосу, в котором, как мне кажется, заключена воля самого Провидения.

В эту минуту в комнату вошла горничная. Она принесла известие о том, что Маргариту, исчезнувшую куда-то еще утром, так и не смогли найти, но что от нее есть записка. Ее принес садовник, заметив, что получил приказание передать ее не раньше, чем принесет последние цветы в замок. Полковница, распечатав конверт, прочла следующее:

«Вы никогда больше не увидите меня. Тяжелая судьба заставляет меня покинуть ваш дом. Умоляю, не разыскивайте меня, а тем более не пытайтесь вернуть меня силой, иначе я совершу вторую попытку самоубийства, которая удастся мне лучше первой. Искренне желаю Анжелике счастья, которому завидую от всего сердца. Прощайте навсегда и забудьте вашу несчастную Маргариту».

– Что же это такое? – в сердцах воскликнула полковница. – Кажется, эта сумасшедшая поставила себе целью доставлять нам хлопоты и устраивать неприятности на каждом шагу! Неужели ей всегда суждено быть помехой между тобой и избранником твоего сердца? Ну да, впрочем, моему терпению настал конец, и я больше не намерена думать об этой неблагодарной, о которой заботилась как о собственной дочери! Пусть делает, что хочет!

Анжелика горько плакала, жалея несчастную подругу, несмотря на все убеждения рассерженной полковницы не омрачать воспоминаниями о безумной хотя бы эту торжественную минуту. Гости между тем собрались в гостиной. Все ожидали назначенного часа, чтобы отправиться в часовню замка, где католический священник должен был совершить обряд венчания. Полковник представил публике Анжелику, поразившую всех своей красотой и изяществом туалета.

Ждали графа, но прошло уже больше четверти часа, а он все не являлся. Полковник поднялся в комнату жениха, но нашел там только его камердинера. Тот сообщил, что его господин, будучи уже в парадном костюме, внезапно почувствовал себя нездоровым и пошел в парк освежиться, запретив следовать за собой.

Полковника это известие почему-то встревожило гораздо сильнее, чем, казалось бы, оно того заслуживало. Неотступная мысль о том, что несчастья не миновать, овладела всем его существом. Объявив собравшимся, что граф скоро будет, полковник тайно обратился за помощью к одному искусному врачу, присутствовавшему среди гостей. Вместе с ним и камердинером графа он отправился в парк, чтобы отыскать пропавшего жениха. Свернув с главной аллеи, они вышли на окруженную густым кустарником лужайку, которая, насколько помнил полковник, была любимым местом прогулок графа. Вскоре они его увидели: он сидел на скамье в черном платье, с блестящим орденом на груди. Руки графа были опущены, головой он прислонился к толстому стволу цветущей сирени, а глаза его уставились в одну точку. Все трое невольно вздрогнули, припомнив обычный блеск этих огненных глаз.

– Граф С-и, что с вами? – воскликнул полковник, но ответа не получил.

Врач бросился к графу. Быстро расстегнув ему жилет, он сорвал с его шеи галстук и начал тереть его лоб и виски, но вскоре остановился и глухо сказал полковнику:

– Всякая помощь бесполезна: он умер от нервного удара, сразившего его мгновенно.

Камердинер громко зарыдал, а полковник, собравшись с духом, произнес:

– Мы убьем Анжелику, если забудем об осторожности.

С этими словами он поднял бездыханное тело и окольными дорожками перенес его в уединенную беседку, ключ от которой имел при себе. Оставив покойника под присмотром камердинера, полковник вместе с доктором отправился в замок, обдумывая по пути, как поступить: скрыть на время от бедной Анжелики это ужасное происшествие или осторожно рассказать ей все тотчас же.

Когда полковник вошел в гостиную, там царило величайшее смятение и беспокойство. Оказалось, что Анжелика вдруг лишилась чувств и ее перенесли на софу в соседнюю комнату. Всего удивительнее было то, что она не только не побледнела во время обморока, но и, напротив, расцвела и стала гораздо румянее, чем обычно. Какое-то небесное просветление разлилось на ее лице, будто она вкушала райское блаженство и счастье.

Врач, обследовав девушку с величайшим вниманием, уверил, что в ее состоянии нет ни малейшей опасности и что, по всей вероятности, она каким-то непонятным образом погрузилась в гипнотический сон. Будить ее он не решался и советовал дождаться, когда она проснется сама. Между тем весть о внезапной смерти графа успела распространиться среди присутствующих. Гости образовывали маленькие группки, перешептывались друг с другом и, наконец, догадавшись, что теперь не время для объяснений, разъехались, не попрощавшись.

Полковница, припав к Анжелике, прислушивалась к ее дыханию. Казалось, девушка шептала матери какие-то непонятные слова. Врач не только не позволял раздеть Анжелику, но даже запретил снимать с ее рук перчатки, сказав, что малейшее прикосновение может обернуться трагедией. Вдруг девушка открыла глаза, вскочила на ноги и, громко воскликнула:

– Он здесь! Он здесь!

Никто еще не успел ничего понять, а она уже мчалась в гостиную.

– Она сошла с ума! – причитала полковница. – О боже, боже! Она сошла с ума!

– Нет-нет, успокойтесь! – утешал ее врач. – Поверьте, это не сумасшествие, хотя чего-то необыкновенного, действительно, следует ожидать.

С этими словами он последовал за больной. Доктор увидел, как Анжелика, выйдя из ворот замка, с распростертыми объятиями побежала по дороге. Дорогие кружева и рассыпавшиеся по плечам волосы развевались за ней по воле ветра. Вдали показался стремительно приближавшийся к замку всадник. Поравнявшись с Анжеликой, он соскочил с седла и заключил ее в свои объятия. Два других всадника вскоре тоже подоспели к ним.

Полковник, не отстававший от доктора, остановился как громом пораженный. Он потирал то лоб, то глаза, но никак не мог собраться с мыслями. Мориц, сам Мориц держал в своих объятиях Анжелику. Рядом с ним стояли Дагобер и еще какой-то красивый молодой человек в богатом русском генеральском мундире.

– Нет! – воскликнула, наконец, Анжелика, когда пришла в себя. – Нет! Никогда я не была тебе неверна, милый, дорогой мой Мориц!

– Знаю, знаю! – поспешил он ответить. – Ты – ангел чистоты, но адская сила едва не подчинила тебя себе!

В глубоком молчании Мориц донес Анжелику до замка. Только у ворот к полковнику снова вернулась способность мыслить и говорить:

– Что за чудеса!

– Все прояснится, – отозвался Дагобер и представил полковнику незнакомца, назвав его русским генералом Богиславом, лучшим другом Морица.

Оказавшись в гостиной, Мориц, не обращая внимания на испуг полковницы, вызванный его появлением, первым делом спросил:

– Где граф С-и?

– На том свете! – мрачно ответил полковник. – Час тому назад он умер от удара.

Анжелика, вздрогнув, перебила отца:

– Я знаю, знаю! В ту минуту, когда он умер, будто кристалл, зазвенев, вдруг вдребезги разбился в моем сердце, и я погрузилась в какое-то странное состояние. Я словно опять видела тот кошмарный сон, но на этот раз все было совсем иначе. Я почувствовала, что страшный взгляд потерял надо мной власть, а опутавшие меня огненные тенета порвались сами собой. Я была свободна и вслед за тем увидела Морица, моего Морица! Он спешил ко мне, и я кинулась к нему навстречу.

И девушка вновь бросилась в объятия счастливому жениху, точно боясь потерять его.

– Господи, благодарю тебя! – воздев к небу руки, проговорила полковница. – Тяжесть, давившая на мое сердце с той самой минуты, когда Анжелика согласилась отдать свою руку графу, наконец отступила. Меня не покидало чувство, что мое дорогое дитя обручается с чем-то темным и страшным.

Генерал Богислав попросил позволения осмотреть труп, и его проводили в беседку. Отдернув покров и взглянув в лицо умершего, он содрогнулся и, невольно отступив, воскликнул:

– Это он, он! Клянусь всеми святыми!

Анжелика между тем заснула на плече Морица. Девушку по приказанию врача уложили в постель. Он не сомневался в том, что сон – лучшее лекарство от тех переживаний, что выпали на долю Анжелики. Из приглашенных гостей в замке не осталось никого.

– Теперь, – сказал полковник, – пора нам выяснить, что это за чудеса такие. Мориц, как вы остались живы?

– Вам уже известно, какому вероломному нападению я подвергся после заключения мира, – начал Мориц. – Раненный пулей, я свалился с лошади и какое-то время пробыл без сознания. Когда я очнулся, мне показалось, что меня куда-то везут. Кругом чернела ночь. До меня донеслись чьи-то голоса, перешептывающиеся на французском. «Итак, тяжело ранен и в плену у неприятеля!» – такова была первая мысль, посетившая меня до того, как я снова лишился чувств.

Я припоминаю еще несколько мгновений просветления, во время которых чувствовал только чудовищную головную боль. Наконец, однажды утром я проснулся с приятным ощущением: силы мои восстанавливались. Оглядевшись, я увидел, что лежу в роскошной постели с шелковыми занавесями. В комнате, где я находился, были высокие потолки, стены, обитые прекрасными шелковыми обоями, и тяжелая золоченая мебель. Какой-то совершенно незнакомый человек, склонившись надо мной, увидел, что я открыл глаза, и тут же дернул за шнурок колокольчика. Через несколько минут дверь отворилась, и в комнату вошли еще два человека. Старший из них был одет в старомодный французский костюм и носил на груди крест святого Людовика. Младший приблизился ко мне и, пощупав пульс, сказал: «Он спасен. Опасность миновала».

Тогда первый подошел ко мне и, отрекомендовав себя шевалье Т***, сообщил мне, что я нахожусь в его замке. Далее он рассказал мне, как, проезжая недавно через какую-то деревню, увидел рассвирепевшую толпу крестьян, собиравшихся ограбить меня, раненого, упавшего с лошади. Разделавшись с врагами, шевалье Т*** велел перенести меня в карету и отвез в свой замок, лежавший за пределами тех территорий, на которых велись военные действия. Его искусный домашний хирург принялся за лечение нанесенной мне тяжелой раны. По словам моего хозяина, он очень любил мой народ, гостеприимно приютивший его в ужасное время революции, так что он был рад, что смог отплатить за оказанное ему благодеяние, оказав помощь мне.

Он предоставил в мое распоряжение весь свой прекрасный замок, лишь бы мне было удобно, и объявил, что не отпустит меня, пока я совершенно не поправлюсь и пока окрестные дороги не станут безопасными для проезда. В заключение он выразил сожаление, что в связи с этим последним обстоятельством он не мог сообщить моим друзьям какие-либо вести обо мне.

Хозяин замка был вдовцом и, так как сыновья его отсутствовали, жил один с доктором и многочисленной прислугой. Я не стану вас утомлять рассказом о моем лечении, скажу только, что я поправлялся день ото дня и что хозяин мой изо всех сил старался скрасить нашу уединенную жизнь. Для француза его образование и ум были чрезвычайно глубоки. Он много и охотно беседовал со мной о науках и искусствах, но всячески избегал, как я заметил, разговоров о современных событиях.

Я полагаю, мне не надо упоминать, что я думал лишь об Анжелике и мучился при мысли о том, что она считает меня умершим! Я беспрестанно осаждал хозяина замка просьбами переслать от меня письмо в главный штаб, но он отвечал, что не может ручаться за верность передачи, потому что военные действия возобновились снова. Впрочем, он утешал меня обещанием, что приложит все силы, чтобы целым и невредимым доставить меня на родину, как только я окончательно поправлюсь. По его недомолвкам я заключил, что война действительно разгорелась вновь, и на этот раз уже не на руку союзникам, о чем он, по-видимому из деликатности, нарочно не упоминал.

Здесь я должен сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о догадках Дагобера. Я шел на поправку, приступы лихорадки уже почти совсем прошли. Но однажды ночью я проснулся в таком сильном нервном возбуждении, о котором мне неприятно даже вспоминать, несмотря на то что о нем осталось лишь одно воспоминание. Мне казалось, я видел Анжелику в каком-то бледном, призрачном свете, но она постоянно ускользала от меня. Мне грезилось, что какое-то другое чуждое существо становилось между нами. От этого меня охватывала невыразимая, адская мука, кто-то будто навязывал мне мысли и чувства, которым я сопротивлялся всеми силами.

Проснувшись утром, я впервые обратил внимание на большую, висевшую напротив моей кровати картину. Приглядевшись получше, я понял, что передо мной – портрет Маргариты! Она смотрела на меня из рамы, словно живая. Я спросил лакея, откуда взялась эта картина и кто на ней изображен, на что он ответил, что это портрет племянницы моего хозяина, маркизы Т***, и что картина все время была в комнате. А не замечал я ее, вероятно, по той причине, что ее только вчера очистили от пыли. Шевалье Т*** подтвердил это.

С тех пор каждый раз, когда я начинал во сне или наяву думать об Анжелике, роковая картина, как тень, нависала надо мной, лишая меня всякой возможности самостоятельно мыслить и чувствовать. Трудно передать чувство ужаса, которое я испытывал, сознавая свое бессилие перед этой адской силой. Я никогда в жизни не забуду перенесенных мук.

Однажды утром я сидел у раскрытого окна, дыша свежим воздухом. Вдруг издали до меня донеслись звуки военной музыки. Прислушавшись, я сразу же узнал веселый марш русской кавалерии. Мое сердце дрогнуло от восторга, точно я услышал голоса добрых духов, слетевшихся ободрить меня и утешить. Казалось, чья-то дружеская рука, вырвав меня из мрачной могилы, куда меня уложила враждебная сила, вернула меня к жизни. Несколько всадников с быстротой молнии пронеслись прямо во двор замка.

«Богислав!» – невольно вырвалось из моей груди, едва я увидел лицо их предводителя. Радость переполняла меня. Хозяин весь побледнел и расстроился, когда узнал о внезапном появлении непрошеных гостей: им следовало отвести комнаты. Я не обратил на это никакого внимания и, выбежав во двор, бросился в объятия друга.

Но каково же было мое изумление, когда после счастливых приветствий я узнал от Богислава, что мир уже давно заключен и вся армия – на пути домой! Оказалось, что хозяин все это от меня скрывал и держал в своем замке военнопленным. Мы с Богиславом никак не могли понять, что за причина побудила его к такому поступку, но смутно подозревали, что тут кроется что-то неладное.

Шевалье с появлением гостей совершенно переменился. Ворчливость, недовольство, придирчивость сменили прежнюю любезность и предупредительность, и даже когда я от чистого сердца стал благодарить его за спасение, он только язвительно засмеялся мне в ответ и скорчил презрительную гримасу.

После сорока восьми часов отдыха отряд Богислава собрался покинуть замок. Я присоединился к нему. С огромной радостью мы оставили маленький старинный городок, показавшийся мне мрачной душной тюрьмой. На этом я закончу свой рассказ и предоставлю слово Дагоберу.

– Можно ли сомневаться в том, что в человеческом сердце живут предчувствия? – начал молодой человек. – Я ни одной минуты не верил в то, что Мориц умер. Внутренний голос подсказывал мне, что он жив, но скован неведомыми силами.

Известие о свадьбе графа и Анжелики разбило мне сердце. Я поспешил сюда и, увидев ее, был поражен состоянием, в котором она находилась. В глазах Анжелики, в ее мыслях, во всем ее существе мерещилось мне, как в магическом зеркале, нечто странное, заставлявшее подозревать во всем этом вмешательство какой-то посторонней таинственной силы. Тогда-то и зародилось во мне желание блуждать по чужой земле до тех пор, пока я не отыщу Морица. Каков же был мой восторг, когда я встретил в А***, уже на немецкой земле, моего Морица вместе с генералом Богиславом С-ен.

Вы не представляете, какая буря поднялась в душе моего друга, когда он услышал о предстоявшей свадьбе Анжелики! Но все его упреки и горькие жалобы на предательство невесты мгновенно прекратились, когда я рассказал ему о загадочных обстоятельствах этой истории и выразил надежду, что только он один может все исправить. Услышав имя графа С-и, генерал Богислав С-ен вздрогнул. Когда же я по его просьбе описал внешность графа и его манеры, то генерал невольно воскликнул: «Это он, он сам! Нет никаких сомнений!»

– Вы должны знать, – перебил Дагобера генерал, – что несколько лет тому назад в Неаполе граф отбил у меня любимую невесту, очаровав ее с помощью какой-то непонятной, одному ему известной силы. В тот самый миг, когда я нанес ему своей шпагой решительный удар в грудь, я почувствовал, как какой-то адский призрак встал между мной и моей невестой, разделив нас навсегда. Позднее я узнал, что его рана оказалась неопасной и что он, выздоровев, добился согласия моей возлюбленной, но в день свадьбы она умерла, пораженная ударом.

– Боже милостивый! – воскликнула полковница. – Уж не грозила ли подобная участь и моему дорогому дитяти? Но объясните мне, почему я, не зная ничего этого, постоянно томилась каким-то тяжелым предчувствием при мысли об этой свадьбе?

– Это был голос вашего доброго гения! – сказал Дагобер. – И вы видите, что он вас не обманул.

– А чем закончилась та ужасная история, которую вы, Мориц, нам так и недорассказали из-за внезапного появления графа? – полюбопытствовала полковница.

– Вы помните, – отозвался Мориц, – что я дошел до страшного удара в дверь. Вслед за тем поток холодного воздуха, точно чье-то мертвое дыхание, пахнул нам в лицо, и чья-то бледная невесомая фигура пронеслась по комнате. Я сумел подавить свой ужас, но Богислав, лишившись чувств, упал на землю. Когда врач помог ему очнуться, он, протянув мне руку, сказал грустным голосом: «Скоро уже. Завтра кончатся мои страдания!»

Случилось так, как он предсказал, но, слава богу, все разрешилось более счастливым образом, нежели я думал. В пылу кровопролитной битвы картечная пуля сбросила Богислава с лошади и вдребезги разбила портрет неверной возлюбленной, который он, несмотря на ее измену, постоянно носил у сердца. Легкая контузия скоро прошла, так же как и мучительные видения, отравлявшие Богиславу жизнь.

– Истинная правда! – сказал генерал. – С тех пор даже воспоминание о той, которую я любил, вызывает во мне лишь сожаление. Однако, Дагобер, прошу, продолжайте свой рассказ.

– Мы спешно покинули А*** и сегодня, рано утром, прибыли в городок П***, лежащий в шести милях отсюда. Там мы думали отдохнуть несколько часов и затем продолжить путешествие. Но каково было наше изумление, когда в комнату, отведенную нам в гостинице, вдруг стремительно вбежала вся бледная, с безумным, блуждающим взглядом Маргарита. Увидев Морица, она, рыдая, бросилась к его ногам и стала называть себя преступницей, тысячу раз заслужившей смерть, умоляла его убить ее собственными руками. Мориц, подавив отвращение, успел вырваться из ее рук и выбежал вон из комнаты.

– Да, – перебил своего друга ротмистр, – стоило мне увидеть Маргариту и ощутить ее прикосновение, в моем сердце возобновились муки, которые я пережил в замке ее дяди. Ярость моя в ту минуту была так велика, что, право, мне кажется, я убил бы ее, если бы не поспешил выйти вон.

– Подняв Маргариту с пола, – продолжал Дагобер, – я перенес ее в другую комнату. Успокоив ее немного, я, наконец, добился от нее признания. Вот письмо, которое она получила от графа в полночь того дня.

Дагобер прочел послание, в котором говорилось следующее:

«Бегите, Маргарита! Все потеряно! Злодей близок. Все мои силы и способности – ничто против мрачной судьбы, сражающей меня в тот самый миг, когда я думал, что уже достиг цели. Маргарита! Я посвятил вас в такие тайны, познать которые не дано женщине. Но вы с вашей волей и вашим твердым характером сумели стать достойной ученицей опытного учителя. Вы поняли меня и помогали мне. Через вас я завладел всем существом Анжелики и в благодарность за то хотел доставить счастье и вам в том виде, как вы его понимали. Мне самому иной раз становилось страшно при мысли о том, что` я для этого делал и чему себя подвергал! Но все напрасно! Бегите, иначе погибнете и вы! Что до меня, то я буду противиться враждебной силе до конца, хотя и чувствую, что миг этот принесет мне преждевременную смерть. Но пусть умру я один! В роковую минуту я удалюсь под то чудное дерево, в тени которого я открыл вам столько известных лишь мне одному тайн. Отрекитесь от них, Маргарита! Отрекитесь навсегда! Природа – жестокая мать: своим непокорным детям, желающим дерзкой рукой сорвать завесу с ее тайн, она дает позабавиться блестящими игрушками, которые сначала очаровывают их, а потом превращаются в губительную силу. Однажды я уже убил этой силой одну женщину в тот самый миг, когда думал, что добился ее любви. Этот случай меня надломил, но я, слепой безумец, все еще продолжал мечтать о земном счастье для себя!

Прощайте, Маргарита! Возвращайтесь на родину. Шевалье Т*** позаботится о вашем будущем. Еще раз прощайте!»

Все присутствовавшие почувствовали, как кровь стынет в их жилах от ужаса.

– Значит, – тихо сказала полковница, – я должна поверить таким вещам, которые до сих пор отрицала. Но все-таки для меня остается непонятным, каким образом Анжелика смогла так быстро забыть своего Морица. Правда, я часто замечала, что она находилась в каком-то возбужденном состоянии, и это только усиливало мое беспокойство. Теперь я припоминаю, что и симпатия Анжелики к графу возникла каким-то странным, непонятным образом. Она говорила мне, что стала каждый день видеть графа С-и во сне и что влечение ее к нему началось именно во время этих сновидений.

– Это правда, – подтвердил Дагобер. – Маргарита призналась мне, что ночью по приказанию графа она постоянно сидела возле спящей Анжелики и тихим нежным голосом нашептывала ей на ухо его имя. Сам граф ночью часто подходил к дверям комнаты Анжелики и направлял свой взгляд на то место, где она спала, после чего опять удалялся к себе. Впрочем, нужны ли еще какие-либо расследования и комментарии после того, как я прочел письмо графа? Ясно, что он прибегнул ко всем своим тайным познаниям для того, чтобы воздействовать на душу Анжелики, и это ему удалось при помощи какой-то неведомой силы природы.

Он был связан с шевалье Т***: оба они являлись последователями тайной секты, возникшей из бывшей …ской школы, адепты которой рассеяны по всей Франции и Италии. По наущению графа шевалье Т*** задержал Морица в своем замке и приложил все усилия к тому, чтобы сломить его волю. Я могу еще много рассказать о тех способах, что применял граф, чтобы подчинять себе других людей, а также об одной немного известной мне науке, которую я не назову из боязни ошибиться, но прошу, избавьте меня от этого хотя бы сегодня!

– О, навсегда! – с воодушевлением воскликнула полковница. – Бога ради, никогда больше не говорите об этом темном царстве ужаса и зла! Я буду вечно благодарить милосердное Небо, спасшее мое дорогое дитя и освободившее нас от этого страшного графа, чуть было не уничтожившего наш счастливый дом!

Тут же все решили вернуться в город, и только полковник с Дагобером остались, чтобы распорядиться похоронами графа.

Как-то раз в один непогожий ноябрьский вечер, когда Анжелика уже была счастливой женой Морица, вся семья вместе с Дагобером снова собралась у пылавшего камина в той самой зале, где так внезапно появился граф С-и. Точно так же, как и тогда, в печных трубах что-то подвывало.

– Помните? – со значением спросила полковница.

– Только, ради бога, без историй о привидениях! – воскликнул полковник.

Но Мориц и Анжелика не могли не вспомнить то, что они чувствовали в тот вечер и как уже тогда безгранично любили друг друга. Мельчайшие детали нарисовались перед их глазами, и во всех них они видели лишь подтверждение своей любви, даже в том невольном страхе, который тогда испытали. И немудрено: страх этот, по их мнению, был вполне понятен, потому что предшествовал появлению графа, чуть не разбившего их счастье.

– Не правда ли, Мориц, – сказала в заключение Анжелика, – что в том, как сегодня завывает ветер, нет ничего страшного? Кажется, он по-дружески напевает о том, что мы любим друг друга.

– Истинная правда, – подхватил Дагобер. – Даже свист и шипение чайника представляются мне добрыми домашними духами, затянувшими сладкую колыбельную песенку!

Анжелика, покраснев, спрятала лицо на груди счастливого Морица, а он, обвив ее стан руками, прошептал:

– О боже! Неужели, на земле существует счастье выше этого?

Мадемуазель де Скюдери

Рассказ времен Людовика XIV

На улице Сент-Оноре стоял небольшой домик, подаренный известной писательнице Мадлен де Скюдери благосклонными к ней Людовиком XIV и госпожой Ментенон.

Однажды осенью 1680 года, поздней ночью, в двери дома семидесятитрехлетней Скюдери громко постучали. Батист, исполнявший в скромном хозяйстве Скюдери должность повара, лакея и привратника, отлучился в этот день с позволения своей госпожи в деревню на свадьбу сестры, так что из всей домашней прислуги в квартире оставалась только старая горничная Мартиньер. Услышав этот стук и вспомнив, что Батиста нет дома, а значит, они с госпожой остались без всякой защиты, старуха сильно испугалась. Она вспомнила о грабежах и убийствах, беспрестанно случавшихся в то время в Париже. Старой Мартиньер пришло на ум, что это шайка убийц, привлеченных уединенным положением дома и решивших во что бы то ни стало ограбить его обитателей, и она, не смея пошевелиться, сидела, дрожа, в своей комнате, мысленно проклиная Батиста вместе со свадьбой его сестры. Между тем удары делались все сильнее, и наконец, послышался громкий умоляющий голос:

– Отворите! Отворите ради самого Создателя!

Мартиньер, как ни была она испугана, зажгла, однако, свечу и отважилась выйти в переднюю. Там она уже совершенно ясно расслышала:

– Отворите! Ради Христа, отворите!

«Неужели так говорят разбойники? – невольно мелькнуло в голове у старухи. – Уж не просит ли, наоборот, кто-нибудь защиты от них, зная о добром сердце моей госпожи? Но надо быть осторожнее!»

Она отворила окошко и громко спросила, подражая мужскому голосу:

– Кто это стучит так, что разбудил весь дом?

При слабом мерцании лунного света, как раз в эту минуту прорвавшего облака, старуха увидела высокую, закутанную в светло-серый плащ фигуру в надвинутой на глаза шляпе и, испугавшись еще больше, крикнула, нарочно призывая отсутствующую прислугу:

– Клод! Пьер! Батист! Ступайте вниз и посмотрите, что за мошенник ломится к нам в дом!

Но незнакомец, услышав это, поднял голову и возразил умоляющим тоном:

– Ах, почтенная госпожа Мартиньер! Как вы ни стараетесь говорить чужим голосом, но я узнал вас тотчас, а также знаю, что Батист уехал в деревню и что, кроме вас с вашей госпожой, в доме никого нет. Отворите мне, прошу, и ничего не бойтесь. Мне во что бы то ни стало нужно поговорить с вашей хозяйкой.

– Да вы сошли с ума, – возразила Мартиньер, – если воображаете, что госпожа станет говорить с вами среди ночи. Она давно спит, а я ни за что на свете не пойду тревожить ее сладкий сон, столь необходимый ей для подкрепления сил.

– Полно, – перебил ее незнакомец, – мне хорошо известно, что ваша госпожа только что отложила в сторону свой роман «Клелию», над которым работает так усердно, и в настоящую минуту сочиняет стихи, чтобы завтра прочитать их у маркизы де Ментенон. Умоляю вас, из милости отворите мне дверь! Знайте, что речь идет о спасении несчастного, чья жизнь, честь и свобода зависят от одной минуты разговора с вашей госпожой! Подумайте, как она рассердится на вас, узнав, что вы прогнали меня и тем самым погубили несчастного, пришедшего с мольбой о помощи!

– Что за просьбы в такой поздний час! – возразила, совершенно растерявшись, Мартиньер. – Приходите завтра утром.

– Разве судьба откладывает свои быстрые, как молния, удары? Разве она рассчитывает часы и минуты? Пропустить минуту – значит сделать спасение невозможным. Отворите же мне дверь! Не бойтесь бедняка, покинутого всем светом, преследуемого ужасной судьбой и умоляющего спасти его от грозящей ему погибели!

Мартиньер расслышала, что незнакомец, произнося эти слова, горько зарыдал, и при этом его голос показался ей кротким и тихим, как голос ребенка. Невольное сожаление запало ей в душу, и она повернула ключ в замке. Едва дверь отворилась, незнакомец в плаще, ворвавшись в комнату, закричал диким голосом, обращаясь к невольно отшатнувшейся старухе:

– Веди меня к своей госпоже!

Мартиньер, осветив его поднятой вверх свечой, увидела бледное, искаженное лицо молодого человека. Но каков же был ее ужас, когда под распахнувшимся плащом незнакомца она вдруг заметила блестящий стилет, за рукоятку которого он схватился, сверкнув глазами. Бедная старуха чуть не упала от страха, а незнакомец крикнул еще пронзительнее:

– Говорю тебе, веди меня к своей госпоже!

Мысль об опасности, угрожавшей ее любимой госпоже, которую она давно чтила как родную мать, придала служанке храбрости. Быстрым движением она захлопнула оставленную отворенной дверь во внутренние комнаты и, встав перед ней, ответила решительно:

– Ты не увидишь мою госпожу. Если у тебя нет ничего дурного на уме и если ты не боишься дневного света, то приходи завтра утром – тогда и объяснишь, что тебе нужно. А теперь изволь убраться вон!

Незнакомец, выслушав это, тяжело вздохнул и вновь схватился за стилет. Мартиньер, безмолвно вверив свою душу Богу, смело смотрела ему в глаза, загородив собой дверь, через которую можно было пройти к ее госпоже.

– Еще раз повторяю тебе: веди меня! – крикнул незнакомец.

– Можешь делать что угодно, – возразила Мартиньер, – я не сойду с места! Убей меня, если хочешь, но тогда ты не избежишь смерти на Гревской площади вместе с подобными тебе злодеями!

– Ха! Ты права! – воскликнул незнакомец. – Сейчас я действительно похож на разбойника, но только товарищи мои еще не осуждены! Нет-нет, не осуждены!

С этими словами он выхватил стилет из ножен, злобно глядя на перепуганную до смерти старуху.

– Милосердный Боже! – прошептала та, готовясь к смерти, но тут за окном послышались стук лошадиных копыт и звон оружия.

– Патруль! Это патруль! – воскликнула Мартиньер. – Помогите! Помогите!

– Ты хочешь меня погубить, проклятая старуха! – прошептал незнакомец. – Так будь что будет!.. На, возьми! Отдай это своей госпоже сегодня же или, если хочешь, завтра!

С этими словами он, вырвав из рук Мартиньер свечу и быстро задув ее, сунул ей в руки маленький ящичек и затем выбежал на улицу.

Мартиньер, ощупью добравшись в темноте до своей комнаты, в бессилии опустилась в кресло. Звук поворачиваемого ключа, который она оставила во входной двери, долетел до ее слуха. Дом был, таким образом, заперт, и вслед за этим тихие шаги раздались у дверей ее комнаты. Лишенная последних сил, служанка неподвижно сидела в кресле, приготовившись ко всему, но, к счастью, новый посетитель, вошедший в дверь с ночной лампочкой в руках, был не кто иной, как честный, преданный Батист. Он был бледен как смерть и казался встревоженным.

– Ради всего святого, – заговорил он прерывистым голосом, – скажите, что у вас случилось? Не знаю почему, но какой-то страх преследовал меня на свадьбе весь вечер. Я ушел еще до окончания праздника и поспешил домой, думая, что Мартиньер спит чутко и впустит меня, услышав, как я тихо постучу в дверь. Около дома мне попался патруль, пеший и конный, вооруженный с ног до головы, и окружил меня. К счастью, патрулем командовал мой знакомый лейтенант Дегрэ. Сунув мне под нос фонарь, он меня тотчас узнал и крикнул: «Да это же Батист! Почему ты шатаешься по ночам, вместо того чтобы стеречь дом? Здесь очень неспокойно, и мы надеемся, что сегодня облава удастся». Можете себе представить, как меня напугали эти слова! Я побежал к лестнице, но вдруг мне навстречу из дверей вырвался какой-то человек со стилетом в руке и со всех ног пустился бежать по улице. Смотрю – дом отворен, ключ торчит в замке! Скажите, ради бога, что все это значит?

Мартиньер, немного оправившись от испуга, рассказала ему обо всем случившемся. Затем оба пошли в переднюю и обнаружили на полу потушенную, брошенную незнакомцем свечу.

– Нет никакого сомнения, – заговорил Батист, – что нашу госпожу хотели ограбить, а быть может, и умертвить. Негодяй знал, что вы в доме одни и что госпожа еще сидит за работой. Это, наверно, один из тех дерзких злодеев, которые, перед тем как совершить преступление, проникают в дома, чтобы все разведать. А маленький ящичек нам лучше, не отворяя, бросить в Сену. Кто знает, может, его передали со злым умыслом? Может, они хотят отправить на тот свет нашу добрую госпожу? Вспомните, как убили старого маркиза Турне. Вы знаете, что с ним случилось, когда он открыл письмо, поданное ему неизвестным?

Верные слуги долго рассуждали на эту тему и решили все же на следующее утро рассказать о случившемся своей госпоже, причем вручить ей и таинственный ящичек. Оба, припоминая все подробности появления подозрительного незнакомца, пришли к убеждению, что тут кроется какая-то тайна, о которой они не вправе молчать.

Опасения Батиста были обоснованны. Как раз в то время в Париже происходили самые что ни на есть злодейские преступления. Некто Глазер, немецкий аптекарь по профессии и вместе с тем лучший из современных химиков, проводил, как и все химики того времени, алхимические опыты, пытаясь отыскать философский камень. В опытах ему помогал один итальянец по имени Экзили. Он занимался исследованием ядов, используемых Глазером в его опытах, и, наконец, приготовил такую смесь без малейшего вкуса и запаха, с помощью которой можно было отравить человека – медленно или мгновенно, – не оставив ни малейших следов в его организме. Так что действие этого яда поставило бы в тупик искуснейших врачей, которые, не обнаружив ничего сомнительного, в результате вынесли бы заключение о естественной смерти. Но, как ни осторожно занимался Экзили этим делом, он все-таки навлек на себя подозрение в торговле ядовитыми веществами, за что и был заключен в Бастилию.

Вскоре в ту же камеру посадили капитана Годена де Сен-Круа, который долгое время находился в связи с маркизой де Бренвилье. Муж маркизы не особенно сокрушался о том, что жена опозорила его имя, но отцу ее, шевалье Дрё д’Обрэ, удалось разлучить преступных любовников, обвинив в чем-то Сен-Круа и заключив его, как было сказано выше, в Бастилию.

К несчастью, этот поступок принес еще более горькие плоды. Сам Экзили не мог бы выбрать себе лучшего сообщника, чем малодушный, бесхарактерный, не имевший никаких убеждений и привыкший с детства ко всевозможным порокам Сен-Круа, желавший, сверх того, отомстить своим врагам, для чего дьявольское изобретение Экзили подходило как нельзя лучше. Сен-Круа вскоре превзошел своего учителя и, когда его выпустили, наконец, из Бастилии, владел всеми необходимыми знаниями. Бренвилье была и без того решительной женщиной, но влияние Сен-Круа сделало ее совершенным чудовищем. По его наущению она отравила сначала родного отца, к которому нарочно переселилась, лицемерно уверив его, что хочет быть ему поддержкой в старости, затем своих двух братьев и, наконец, сестру. Отца она отравила из мести, а остальных – чтобы все наследство досталось ей.

Мнение, что преступники, совершившие несколько убийств, уже не могут свернуть с избранной дороги, в ее случае оправдалось. Без всякой цели, чисто из удовольствия, подобно производящим свои опыты химикам, отравители часто умерщвляли людей, чья смерть не могла принести им ровно никакой пользы. Внезапная смерть нескольких бедняков в богадельне возбудила впоследствии запоздалое подозрение, что хлеба, которые каждую неделю посылала туда Бренвилье в качестве благотворительности, были отравлены. По крайней мере было доказано, что однажды она отравила нескольких своих гостей паштетом за завтраком. Шевалье Дюге и многие другие пали жертвами этого адского угощения.

Сен-Круа, его сообщнику Лашоссе и Бренвилье долго удавалось скрывать свои преступления, но то, что могла сохранить в тайне людская хитрость, было, наконец, обнаружено праведным Небом, решившим еще на земле воздать злодеям за их преступления. Яд Сен-Круа был до того страшен, что если его порошок лежал открытым во время приготовления, то было достаточно вдохнуть малейшую его частицу, чтобы мгновенно отравиться самому. Потому Сен-Круа всегда надевал во время работы стеклянную маску. Как-то раз случилось, что маска лопнула в ту самую минуту, как он принялся мешать свои составы, и отравитель, вдохнув ядовитые пары, мгновенно упал замертво.

Так как он умер без наследников, то судебные власти явились опечатать его имущество. При описи нашли не только ящик с приборами, которые Сен-Круа использовал для приготовления своих адских составов, но и письма от Бренвилье, не оставившие никакого сомнения в ее злодействах. Бренвилье бежала в Люттих и скрылась в одном из монастырей. Дегрэ, один из агентов сыскной полиции, был послан туда с приказанием арестовать ее во что бы то ни стало. Переодевшись монахом, Дегрэ явился в монастырь, и после долгих стараний ему удалось склонить ужасную женщину к любовной связи, назначив местом свидания уединенный сад, расположенный за городом. Придя туда, Бренвилье была немедленно окружена сыщиками Дегрэ, сам же мнимый любовник, сбросив монашеское платье, силой принудил ее сесть в карету, стоявшую наготове у садовых ворот, и немедленно доставил, окруженную стражей, в Париж. Лашоссе отрубили голову еще прежде, та же участь вскоре постигла и Бренвилье. Тело ее после казни было сожжено, и прах развеян по ветру.

Парижане вздохнули свободнее при известии, что чудовище, которое могло отравить и друга, и врага, получило наконец возмездие за свои преступления. Но вскоре оказалось, что ужасное искусство Сен-Круа оставило после себя наследников. Какая-то невидимая рука продолжала сеять смерть в кругах, связанных теснейшими узами любви, дружбы и родства. Совершенно здоровые люди сегодня-завтра внезапно заболевали и умирали в муках, которым не могли помочь никакие старания искуснейших врачей. Богатство, видная должность или красавица жена были достаточными причинами для того, чтобы их обладатель встретил неминуемую смерть.

Ужасное недоверие поселилось среди семей. Муж боялся жены, отец – сына, сестра – брата. Боялись есть за обедом, пить в дружеской компании, и там, где прежде царило веселье, теперь можно было увидеть лишь страх и испуганные лица. Убийц подозревали во всех и каждом. Матери семейств и хозяйки ходили за провизией на отдаленные рынки и сами, как умели, готовили обед, боясь отравы даже в собственном доме. И, несмотря на это, зачастую все предосторожности оказывались напрасными.

Наконец, король, видя необходимость положить этому предел, учредил специальное судилище с исключительной целью преследовать и судить такого рода преступников. Это была так называемая chambre ardente[4], заседавшая близ Бастилии. Председателем ее был Ларенье. Долго все его усилия что-либо открыть оставались тщетными, несмотря на всю энергию, с какой он принялся за дело. Хитрому Дегрэ было поручено во что бы то ни стало докопаться до истины и найти преступников.

В это время в предместье Сен-Жермен жила одна старая женщина по имени Лавуазен, гадалка и заклинательница духов, которой удавалось при помощи двух своих сообщников, Лесажа и Левигурёра, повергать в страх и изумление даже самых нелегковерных людей. Но ее деятельность не ограничивалась этим. Ученица Экзили и Сен-Круа, она не хуже их умела готовить тот страшный яд, с помощью которого помогла уже многим безбожным сыновьям ускорить получение наследства, а некоторым женам обвенчаться с более молодыми мужьями. Дегрэ удалось проникнуть в ее тайну. Она призналась во всем и была, по приговору chambre ardente, сожжена живой на Гревской площади.

У нее нашли список лиц, которым она помогала своим искусством, и вскоре казни последовали одна за другой длинной вереницей. Сверх того, подозрение, точно мрачное облако, легло на головы даже многих высокопоставленных лиц. Так, подозревали, что кардинал де Бонзи с помощью Лавуазен отравил всех, кому он как епископ Нарбонский должен был платить пенсии. В сообщничестве с той же ужасной женщиной были обвинены герцогиня Бульонская и графиня Суассонская – только на том основании, что их имена нашли в ее списке. И наконец, ужасная chambre ardente не пощадила даже Франсуа-Анри де Монморанси-Бутвиля, герцога Люксембургского, пэра и маршала королевства. Он сам явился по требованию суда в Бастилию, где озлобленные Лувуа и Ларенье заключили его в темницу длиной в шесть футов. Прошли месяцы, прежде чем невинность герцога стала ясна как день, причем все павшее на него подозрение было основано только на том, что он поручил Лесажу составить свой гороскоп.

Излишнее усердие Ларенье действительно стало причиной многих жестоких несправедливостей. Суд под его председательством превратился в настоящую инквизицию, которой было достаточно малейшего подозрения, чтобы бросить человека в темницу, и нередко только счастливый случай спасал невинно осужденных от позорной казни. Ларенье, кроме всего прочего, был страшно некрасив и груб в обращении, так что скоро заслужил ненависть того самого общества, для защиты которого был призван. Герцогиня Бульонская на его вопрос, видела ли она черта, ответила: «Я вижу его перед собой теперь!»

Между тем как на Гревской площади лилась кровь виновных и подозреваемых, вследствие чего страшные отравления стали действительно совершаться несколько реже, распространился слух о беде другого рода. В Париже образовалась шайка грабителей, поставивших, по-видимому, себе задачей овладеть всеми украшениями из драгоценных камней, какие только были в столице. Богатые уборы, едва купленные, исчезали непостижимым образом, с какими бы предосторожностями их ни хранили. Но еще хуже было то, что всякого, кто решился выйти ночью, имея при себе бриллианты, непременно грабили, а иногда и умерщвляли.

Оставшиеся в живых рассказывали, что грабеж обыкновенно начинался внезапным, как молния, ударом кулака по голове, после чего владелец драгоценностей падал без чувств и, очнувшись, обнаруживал, что ограблен и находится совершенно в другом месте. Убитые (а их находили по нескольку человек каждое утро) были все поражены одним и тем же ударом, а именно – кинжалом прямо в сердце. По мнению известных врачей, трудно было придумать более верное средство мгновенно убить человека, не дав ему и пикнуть. Известно, что при великолепном дворе Людовика XIV не было ни одного придворного, за которым не водилось бы любовных шашней, и потому почти каждому случалось пробираться ночью к возлюбленной, часто с дорогими подарками в кармане. Разбойники, казалось, были в союзе с духами, открывавшими им, где и как можно поживиться. Несчастного обладателя бриллиантов могли умертвить не только перед домом, где он думал найти наслаждение и счастье, но иногда и на самом пороге комнаты возлюбленной, с ужасом находившей окровавленный труп.

Тщетно приказал министр полиции Аржансон брать под стражу всех и каждого, кто возбуждал хоть малейшее подозрение. Напрасно свирепствовал Ларенье, думая пыткой вырвать признание у обвиняемых. Усиленные патрули разъезжали по всему городу, но все-таки не могли ничего открыть. Только тем, кто выходил вооруженным с головы до ног и, сверх того, приказывал нести перед собой зажженный факел, удавалось иногда уберечься от злодеев, но и в таких случаях бывало, что брошенный из-за угла камень оглушал лакея с факелом, после чего убивали и грабили господина. Примечательно, что в результате строжайших обысков, произведенных во всех ювелирных магазинах, оказалось, что ни одну из украденных вещей не выставляли на продажу, так что не было возможности за что-либо ухватиться.

Дегрэ был в бешенстве: даже он не мог ничего раскрыть. В кварталах города, где он устраивал облавы, на время воцарялось спокойствие, зато в остальных, где прежде не случалось ничего, одно за другим происходили убийства. Тогда Дегрэ придумал одну хитрость – одеть и загримировать несколько сыщиков под себя. Походка, фигура, манеры, лицо – все было скопировано до того верно, что даже сами полицейские агенты иногда ошибались, принимая этих подставных лиц за Дегрэ. Между тем он сам, подвергая опасности собственную жизнь, бродил по самым темным закоулкам, следя, как тень, то за тем, то за другим из своих сыщиков, раздав им предварительно бриллиантовые уборы. Но ни одно из таких выставленных для приманки лиц ни разу не подверглось нападению, так что становилось ясно, что злодеи нашли средство узнать и об этой хитрости. Дегрэ был в совершенном отчаянии.

Однажды утром Дегрэ явился к председателю Ларенье бледный, расстроенный, вне себя от бешенства.

– Что с вами? Есть новости? – спросил тот. – Вы напали на какой-нибудь след?

– Ха! – воскликнул Дегрэ, скрежеща зубами от ярости. – Вчера ночью недалеко от Лувра маркиз де Лафар подвергся нападению на моих глазах!

– Возможно ли! – радостно воскликнул Ларенье. – Значит, убийцы в наших руках!

– Постойте, выслушайте меня до конца, – продолжал с горькой усмешкой Дегрэ. – Итак, я стоял около Лувра, раздумывая о нашем деле и проклиная негодяев, которым до сих пор удавалось надувать даже меня! Вдруг я увидел силуэт человека – тот тихо прокрался мимо, не заметив меня. При свете луны я тотчас узнал маркиза де Лафара, тем более что мне было известно, к кому он пробирается. Но едва он успел сделать десять или двенадцать шагов, как вдруг, словно из-под земли, появился один из этих негодяев, кинулся на маркиза, как тигр, и мгновенно повалил его на землю.

В восторге от мысли, что убийца наконец-то попадет в мои руки, я выскочил с громким криком из своей засады и бросился на злодея, но тут меня словно бес попутал – я наступил на край своего плаща и во весь рост растянулся на земле. А негодяй между тем побежал так, будто у него выросли крылья. Я тотчас поднялся с земли и со всех ног пустился за ним в погоню, по дороге кричал, трубил в рожок. Весь квартал пришел в движение. Топот лошадей, стук оружия раздавались отовсюду. «Сюда! Сюда!» – кричал я на всю улицу и все бежал, причем разбойник все время держался шагах в двадцати впереди меня. Я видел, как он, думая меня обмануть, нарочно кидался из стороны в сторону. Так мы добежали до Никезской улицы, где, как мне показалось, силы начали ему изменять. Каких-нибудь пятнадцать шагов оставалось между нами…

– И затем вы его поймали? И передали страже? – в восторге воскликнул Ларенье, схватив Дегрэ за руку, точно тот сам был убийцей.

– Пятнадцать шагов оставалось между нами, – унылым голосом продолжал Дегрэ, тяжело вздохнув, – как вдруг негодяй, кинувшись в сторону, исчез в стене!

– В стене? Вы бредите? – ахнул Ларенье, невольно отступив и всплеснув руками.

– Можете считать, если вам угодно, что я брежу, – продолжал Дегрэ, в отчаянии схватившись за голову, – тем не менее все было именно так, как я вам рассказал. Ошеломленный увиденным, я остановился перед стеной. Толпа моих сыщиков, а с ними и маркиз де Лафар с обнаженной шпагой, подбежали ко мне. Мы зажгли факелы и перещупали всю стену сверху донизу. Ни малейшего следа двери, окна или какого-либо отверстия не оказалось. Это была толстая каменная стена, за которой находился двор дома, где живут честные и благонадежные люди. Сегодня утром я вновь провел исследования и не нашел ровным счетом ничего! Право, я начинаю думать, что сам черт помогает негодяям.

История Дегрэ вскоре стала известна всем парижанам. Везде только и речи было что о колдовстве, о связи с дьяволом Лавуазен, Левигурёра, известного священника Лесажа. И так как человек по натуре своей склонен подозревать в загадочных вопросах вмешательство сверхъестественной силы, то почти все твердо уверовали в то, что Дегрэ высказал в минуту отчаяния и недовольства, а именно – что сам черт защищает и скрывает злодеев, продавших ему за это свои души.

Можно себе представить, какими домыслами и выдумками оброс рассказ о приключении с Дегрэ! На всех углах продавалась картинка, как страшная фигура дьявола исчезает сквозь землю перед напуганным до смерти Дегрэ. Словом, дошло до того, что не только народ, но и сами полицейские были так испуганы, что едва смели показываться по ночам в отдаленных кварталах и улицах, а если и показывались, то не иначе как оглядываясь, дрожа и обвесив себя предварительно окропленными святой водой амулетами.

Аржансон, видя, что даже усилия chambre ardente ни к чему не привели, решил просить короля учредить другое судилище и облечь его еще большими полномочиями для преследования и казни преступников. Но король, и без того пораженный числом казней, состоявшихся по приговору Ларенье, и убежденный, что даже chambre ardente иной раз действовала чересчур рьяно, отказался утвердить этот проект.

Тогда придумали другое средство заставить короля согласиться на просьбу Аржансона. В комнатах госпожи Ментенон, где король часто проводил время до поздней ночи, работая со своими министрами, ему было передано стихотворение, написанное от имени любовников, жаловавшихся королю на то, что они не могут даже сделать дорогого подарка своим возлюбленным.

«Как ни честно и славно, – говорилось в стихотворении, – пролить кровь за ту, которую любишь, на поле чести, совершенно иное – погибнуть от руки подлых убийц, не имея даже возможности защититься».

«Король Людовик, – следовало далее, – эта звезда, покровительствующая всему, что касается любви и любезности, обязана рассеять своим светом мрачную ночь, под покровом которой совершаются преступления. Божественный герой, низложивший своих врагов, сумеет обратить свой меч и в другую сторону и, подобно Геркулесу, сразившему Лернейскую гидру, или Тезею, убившему Минотавра, победить страшное чудовище, восставшее против радостей и утех любви и облекающее в траур всякое счастье и наслаждение».

Немалое место было отведено в стихах описанию того страха, который должны были ощущать любовники, прокрадываясь к предметам своей страсти, – страха, убивавшего в зародыше самое чувство любви. Все это было описано в замысловатых и остроумных метафорах, а в конце стихотворения помещен панегирик Людовику, потому не оставалось ни малейшего сомнения, что король непременно прочтет его с удовольствием.

Людовик, пробежав глазами стихотворение, обратился к госпоже Ментенон и, прочитав ей стихи вслух, с улыбкой спросил, как же следует поступить с просьбой бедных любовников. Ментенон, верная принятому ею тону безукоризненной добродетели, ответила, что, по ее мнению, запрещенные, безнравственные пути любви не заслуживают покровительства и защиты, но для пресечения ужасных преступлений действительно необходимо принять самые строгие меры.

Король, недовольный этим двусмысленным ответом, сложил бумагу и хотел уже выйти в соседнюю комнату, где его ожидал государственный секретарь, как вдруг, внезапно оглянувшись, увидел Скюдери, которая сидела тут же, недалеко от Ментенон, на маленьком кресле. Подойдя к ней с прежней, игравшей на его губах улыбкой, исчезнувшей после ответа Ментенон, Людовик остановился и, перебирая в руках бумагу, тихо сказал:

– Маркиза плохо знакома с любовными похождениями наших шевалье и видит в них одни запрещенные вещи. Но вы, милейшая Скюдери, что думаете вы об этой поэтической просьбе?

Скюдери почтительно встала и с легким румянцем, вспыхнувшим на ее бледном, пожилом лице, тихо ответила, опустив глаза:

Un amant, qui craint les voleurs

N’est point digne d’amour[5].

Король, тронутый рыцарским смыслом этих слов, весело воскликнул:

– Клянусь святым Дионисием! Вы совершенно правы! Не хочу и я жестоких мер, при которых правый может пострадать вместе с виновным! Пусть Аржансон и Ларенье действуют по-прежнему!

На другой день Мартиньер передала своей госпоже загадочный ящичек и рассказала ей о ночном происшествии. Затем и она, и Батист, стоявший в углу с испуганным видом и теребивший свой ночной колпак, принялись умолять госпожу открыть ящичек не иначе как с величайшей осторожностью. Скюдери, выслушав их и взвесив тайную посылку в руке, ответила, невольно улыбнувшись:

– Вы, кажется, оба сошли с ума! Разбойники знают так же хорошо, как и вы, что я небогата и потому меня ни к чему убивать с целью грабежа. Значит, меня можно убить только ради убийства, а я не думаю, что кому-то нужна жизнь семидесятитрехлетней старухи, которая и злодеев-то преследовала только в сочиняемых ею романах, а кроме того, писала стихи, не возбуждавшие ничьей зависти. От меня ничего не останется, кроме титула старой девы, иногда посещавшей двор, да нескольких дюжин книг в золотообрезном переплете. Потому, какими бы страшными красками ты, Мартиньер, ни описывала появление твоего незнакомца, я все-таки не могу поверить, будто у него было что-то дурное на уме, значит…

Тут Мартиньер с невольным криком ужаса отскочила, а Батист почти упал на колени – их госпожа открыла крышку загадочного ящичка. Но каково же было изумление всех троих, когда оказалось, что в ящичке лежат два великолепных золотых браслета, богато украшенные бриллиантами, и не менее драгоценное бриллиантовое ожерелье! Скюдери вынула вещи, и, пока она с удивлением рассматривала ожерелье, Мартиньер, схватив браслеты, не переставала издавать возгласы восторга.

«Но что же это значит?» – невольно задавала себе вопрос Скюдери. Вдруг она заметила, что на дне ящичка лежит небольшая сложенная записка. В надежде найти в ней разрешение занимавшей ее загадки Скюдери прочла записку и вдруг, задрожав, уронила ее на пол, подняв умоляющий взгляд к небу, и бессильно опустилась в кресло. Мартиньер и Батист в испуге бросились к ней.

– О боже! – воскликнула Скюдери, заливаясь слезами. – Какой стыд, какое оскорбление! И это в мои-то годы! Как я могла, подобно глупой девчонке, совершить такой необдуманный поступок? Вот к чему привели слова, сказанные полушутя! Меня, прожившую безукоризненную жизнь, обвиняют теперь в сообщничестве с самыми ужасными злодеями!

И она, горько зарыдав, прижала к глазам платок, между тем как Мартиньер и Батист, теряясь в догадках, решительно не знали, чем и как ей помочь. Наконец, Мартиньер, заметив на полу роковую записку, подняла ее и прочла:

«Un amant, qui craint les voleurs

N’est point digne d’amour».

«Ваш утонченный ум, сударыня, спас от преследований нас, пользующихся правом сильного для того, чтобы присваивать себе сокровища, отнимая их у низких и трусливых душ, не способных ни на что, кроме мотовства. В знак искренней благодарности мы просим вас принять этот убор – драгоценнейшую из вещей, какие нам удалось добыть за долгое время, хотя вы, милостивая государыня, заслуживаете гораздо лучшего. Просим вас почтить нас вашим расположением и сохранить о нас добрую память!

Невидимые».

– Возможно ли! – воскликнула Скюдери, немного оправившись. – Возможно ли, что их дерзость простирается до такой степени?

Между тем солнце, проглянув в эту минуту сквозь красные шелковые оконные занавески, осветило разложенные на столе бриллианты пурпурным отблеском. Скюдери, увидев это, закрыла в ужасе лицо и немедленно приказала Мартиньер спрятать убор, на котором, как ей казалось, была кровь убитых жертв. Мартиньер, укладывая драгоценности обратно в ящичек, заметила, что, по ее мнению, следовало бы отнести их в полицию, рассказав вместе с тем и о таинственном появлении молодого человека в доме, и вообще обо всех загадочных обстоятельствах, которые сопутствовали получению бриллиантов.

Скюдери между тем в раздумье прохаживалась по комнате, теряясь в предположениях. Наконец, она приказала Батисту приготовить портшез[6], а Мартиньер – помочь ей одеться, и объявила, что немедленно отправляется к маркизе де Ментенон. Скюдери знала, что в этот час застанет маркизу одну. Садясь в портшез, она взяла с собой и ящичек с убором. Можно себе представить удивление Ментенон, когда вместо спокойной, полной достоинства и доброжелательности дамы, какой она привыкла видеть Скюдери, перед ней появилась бедная старушка, взволнованная и дрожащая.

– Что случилось, во имя самого Господа? – воскликнула Ментенон, поспешив навстречу почтенной особе, которая была расстроена до того, что с трудом дошла до середины комнаты и опустилась в пододвинутое маркизой кресло.

Немного оправившись, она поведала Ментенон о недостойной шутке, сыгранной с ней вследствие тех слов, которые она сказала с целью уколоть трусливых любовников. Ментенон, выслушав бедную Скюдери, прежде всего постаралась успокоить ее, говоря, что она слишком близко к сердцу принимает это приключение, что злая насмешка не может оскорбить или запятнать благочестивую душу, и, наконец, в заключение попросила показать ей бриллианты.

Скюдери подала ей открытый ящичек. Крик изумления вырвался из груди маркизы, едва она увидела поразительное богатство убора. Взяв ожерелье и браслеты, она подошла с ними к окну и заставила камни играть на солнце, любуясь чистотой и тонкостью работы. Окончив осмотр, Ментенон обратилась к Скюдери и сказала решительно:

– Убор этот, я твердо уверена, мог сделать только Рене Кардильяк.

Рене Кардильяк был тогда искуснейшим парижским ювелиром и в то же время одной из самых оригинальных личностей во всем городе. Маленького роста, но широкоплечий и мускулистый, Кардильяк, несмотря на то что ему было уже около пятидесяти лет, сохранил всю силу и подвижность юноши. О силе этой свидетельствовали и его жесткие, рыжие волосы без малейшей седины, и коренастое сложение. Не будь Кардильяк известен во всем Париже как честнейший, бескорыстнейший, открытый и всегда готовый помочь человек, его фигура и в особенности взгляд зеленых, глядевших исподлобья глаз наверняка навлекли бы на него подозрение в злобе и коварстве.

Итак, Кардильяк был искуснейшим ювелиром не только в Париже, но и – как утверждали многие – в целом мире. Глубокий знаток драгоценных камней, он умел шлифовать их и группировать с таким неподражаемым искусством, что часто убор, прежде ничем не примечательный, выходил из его мастерской совершенно неузнаваемым и непревзойденным по своей красоте. Каждый заказ он принимал с горячим рвением истинного художника и всегда брал за свою работу крайне умеренную, по сравнению с ее достоинством, плату. Взяв заказ, Кардильяк не знал покоя ни днем ни ночью. Он без устали стучал своим молотком, и часто случалось, что, почти окончив работу, вдруг находил, что какое-нибудь ничтожное украшение не соответствует общей форме или что какой-нибудь бриллиант не так вправлен. Этого было для него достаточно, чтобы бросить все в плавильный тигель[7] и начать работу заново. Таким образом, всякая вещь выходила из его рук верхом совершенства, изумляя самых придирчивых заказчиков.

Но была у Кардильяка одна неприятная особенность. Дело в том, что заказчику стоило неимоверного труда забрать у мастера готовую вещь. Целые недели и месяцы он оттягивал под разными предлогами выдачу вещи, обманывая заказчиков. И даже когда, почти принужденный силой, он отдавал, наконец, сделанный убор владельцу, то делал это с таким отчаянием и даже затаенной яростью, что стоило взглянуть на его лицо, чтобы убедиться, какого горя стоило ему расстаться со своим произведением. Когда же ему приходилось отдавать какое-нибудь особенно богатое украшение, стоившее многих тысяч, как по достоинству камней, так и по тонкости золотой работы, то он становился похож на помешанного: бранился, выходил из себя, проклиная и заказчиков, и свои труды.

Если случалось, что кто-нибудь заказывал ему новую работу со словами: «Любезный Кардильяк! Сделайте-ка хорошенькое ожерелье для моей невесты или браслеты для моей девочки», – и тому подобное, то Кардильяк, сверкнув своими маленькими глазками, говорил, потирая руки: «А ну, покажите, покажите, что у вас такое?»

Когда же заказчик, вынув футляр, продолжал: «Конечно, в этих камнях нет ничего особенного, но я надеюсь, что в ваших руках…» – то Кардильяк даже не давал ему окончить фразу. Он быстро хватал бриллианты, действительно стоившие не очень дорого, рассматривал их на свету и в восторге восклицал: «Ого! Это, по-вашему, ничего особенного? Такие камни! Погодите, погодите! Вы увидите, что я из них сделаю. Если вы только не пожалеете лишней горсти луидоров, то я прибавлю к ним еще камешка два, и тогда убор ваш засверкает, как само солнце!» – «Извольте, извольте, господин Рене, – говорил заказчик, – я заплачу столько, сколько вам будет угодно!»

Тогда Кардильяк, не обращая внимания на то, какого звания и происхождения был заказчик, бросался ему на шею, душил в своих объятиях, называл себя счастливейшим в мире человеком и обещал непременно окончить работу за восемь дней. Затем он бежал сломя голову домой, запирался в мастерской, начинал стучать и работать, и через восемь дней образцовое произведение было действительно готово. Но едва заказчик являлся получить свою вещь и заплатить условленную умеренную плату, Кардильяк становился груб, дерзок и объявлял решительно, что не может отдать свой труд в этот день.

«Но подумайте сами, Кардильяк, – говорил изумленный заказчик, – ведь завтра день моей свадьбы». – «Какое мне дело до вашей свадьбы! – запальчиво возражал Кардильяк. – Приходите через две недели». – «Убор готов, вот деньги, и я его забираю», – говорил заказчик. «А я, – отвечал Кардильяк, – говорю вам, что должен кое-что в нем переделать и сегодня вам его не отдам». – «Так знайте же, что если вы не согласитесь отдать мне убор, за который я готов заплатить вам вдвое больше, то через четверть часа я вернусь с жандармами Аржансона». – «Ну и берите, и пусть сам сатана вцепится в вас своими калеными когтями да вдобавок привесит к убору трехцентнеровую гирю, чтобы она задавила вашу невесту!»

С этими словами Кардильяк, сунув убор в карман жениху, так бесцеремонно выталкивал его из дверей, что тот иной раз пересчитывал собственными боками ступеньки лестницы, а Кардильяк со злобным смехом смотрел в окно, как несчастный, зажав лицо платком, старался унять кровь из разбитого носа. Совершенно непонятным было, почему Кардильяк, взяв иной раз с восторгом работу, потом вдруг со слезами, на коленях молил заказчика уступить вещь ему.

Многие из знатных особ, известных даже королю, сулили мастеру огромные суммы, чтобы только достать какую-нибудь вещицу его работы. Делать же что-нибудь для самого короля Кардильяк отказался решительно и на коленях умолял не принуждать его к этому. Точно так же он постоянно отклонял заказы Ментенон и даже не согласился изготовить для нее маленький перстень, который та хотела подарить Расину.

– Я держу пари, – сказала Ментенон, – что Кардильяк откажется прийти ко мне, даже если я пошлю за ним лишь для того, чтобы узнать, кому он делал эти уборы. Он непременно подумает, что я хочу что-нибудь ему заказать, а он не соглашается сделать для меня даже безделицу. Впрочем, я слышала, будто нынче он несколько смягчил свои причуды, работает прилежнее, чем когда-либо, и тотчас отдает вещи заказчикам, хотя и с кислой физиономией.

Скюдери, которая рассчитывала на свидание с Кардильяком, чтобы узнать, кому принадлежали вещи, и возвратить их владельцу, заверила Ментенон, что чудак, вероятно, не откажется прийти, если ему пообещают не говорить о заказе, а просто попросят сказать свое мнение о загадочном уборе. Ментенон согласилась и приказала немедленно послать за Кардильяком, явившимся через несколько минут, – можно было подумать, что посланный застал его уже по дороге во дворец.

Увидев Скюдери, Кардильяк застыл на месте, точно пораженный чем-то неожиданным, и растерялся до того, что поклонился сначала ей, а затем маркизе. Ментенон, указав на убор, сверкавший на покрытом зеленым сукном столе, тотчас спросила, его ли это работа. Кардильяк, едва взглянув на бриллианты, быстро схватил их и, спрятав обратно в ящичек, оттолкнул его от себя каким-то судорожным движением.

– Вероятно, госпожа маркиза, – заговорил он с неприятной улыбкой на своем красном лице, – очень плохо знает работу Рене Кардильяка, если могла хотя бы на одну минуту подумать, что найдется другой ювелир на свете, который способен сделать такой убор. Конечно, это моя работа.

– Если так, – продолжала Ментенон, – то скажите, для кого делали вы этот убор?

– Для себя! – ответил Кардильяк и затем, увидев написанное на лице у Ментенон недоверие и у Скюдери – боязливое ожидание, продолжил: – Это может показаться вам, госпожа маркиза, крайне странным, но тем не менее я сказал вам истинную правду. Единственно из любви к искусству я обработал свои лучшие камни, и это стоило мне немалых трудов. Но несколько дней назад убор непонятным образом исчез из моей мастерской.

– Ну, слава богу! – воскликнула Скюдери в восторге, затем быстро, как молодая девушка, вскочив с кресла, подбежала к Кардильяку, положила руки ему на плечи и произнесла: – Получите же обратно, господин Кардильяк, вашу собственность, украденную у вас бессовестными негодяями!

Сказав это, она подробно описала, каким образом убор оказался в ее руках. Кардильяк слушал молча, с опущенными глазами и только изредка прерывал рассказ невнятными восклицаниями: «Гм! Вот как! Ого!» и при этом беспрерывно складывал руки на груди или за спиной, будто чувствуя себя крайне неловко. Когда же Скюдери окончила рассказ, он долгое время стоял, не зная, как поступить: потирал себе лоб, вздыхал, тер глаза пальцами, будто плакал. Наконец, схватив решительно ящичек, подаваемый ему Скюдери, медленно опустился перед ней на одно колено и сказал:

– Вам, высокоуважаемая сударыня, сама судьба велит владеть этой драгоценностью. Не знаю почему, но только, работая над этими камнями, я думал о вашей особе и чувствовал, что тружусь для вас! Не откажитесь же принять от меня и носить это украшение – лучшее из всего, что я до сих пор сделал!

– Полно, полно, господин Рене, – полушутя возразила Скюдери, – в мои ли года украшать себя такими драгоценностями? Кроме того, с какой стати я буду принимать от вас такие роскошные подарки? Вот если бы я была красива и богата, то, конечно, не выпустила бы этого убора из рук. А теперь руки мои исхудали, шея всегда закрыта, так для чего же мне все эти драгоценности?

Но Кардильяк, поднявшись с колен и бешено сверкая глазами, продолжал, по-прежнему протягивая ящичек Скюдери:

– Возьмите! Возьмите хоть из сожаления! Вы не можете себе представить, как глубоко ношу я в сердце уважение к вашей добродетели и к вашим заслугам! Возьмите же этот подарок в знак чувств, которые я к вам питаю!

Так как Скюдери все еще колебалась, то Ментенон взяла ящичек из рук Кардильяка и обратилась к приятельнице:

– Что это вы все говорите о ваших годах? Какое нам с вами до них дело? Вы, точно молоденькая девочка, стесняетесь протянуть руку, чтобы взять то, что вам в самом деле нравится. Полно! Отчего вам не принять от честного Рене подарка, который он делает по доброй воле, тогда как многие другие были бы рады отдать за него целое состояние!

Пока Ментенон почти насильно заставляла Скюдери взять ящичек, Кардильяк вел себя как помешанный. Он бросался перед Скюдери на колени, целовал ее платье, руки, стонал, вздыхал, плакал, вскакивал, опять начинал бегать по комнате, задевая за стулья и столы, так что стоявшие на них фарфоровые и другие дорогие вещи шатались и звенели, – словом, держал себя так, что Скюдери, невольно испугавшись, наконец, воскликнула:

– Господи боже! Скажите, что с ним?

На это Ментенон, лукаво улыбнувшись, что, по-видимому, совершенно противоречило ее строгому характеру, ответила:

– Разве вы не видите, что Кардильяк в вас влюблен и по заведенному порядку решил пленить ваше сердце дорогими подарками.

Затем, продолжая в том же тоне, маркиза стала уговаривать Скюдери не быть слишком жестокой к несчастному воздыхателю. Скюдери, которую подстрекнул этот шутливый тон, начала возражать, подбирая остроумные реплики. Она говорила, что если дело действительно зашло так далеко, то, пожалуй, она вынуждена будет объявить себя побежденной, показав таким образом свету невиданный пример семидесятитрехлетней невесты с незапятнанной репутацией. Ментенон бралась приготовить свадебный венок и обещала научить новобрачную, как вести хозяйство, чего такая неопытная девочка, конечно, не знает.

Когда Скюдери, наконец, встала, чтобы попрощаться с маркизой, и ей пришлось взять заветный ящичек, к ней вернулся прежний страх.

– Послушайте, маркиза! – воскликнула она. – Вы, конечно, хорошо понимаете, что я никогда не вздумаю воспользоваться этими драгоценностями! Что там ни говорите, все-таки уборы эти побывали в руках злодеев. Мне страшно подумать о крови, которая, чудится мне, капает с этих бриллиантов, сверх того, само поведение Кардильяка кажется мне в высшей степени странным. Не скрою от вас, что внутренний тайный голос постоянно шепчет мне, будто за всем этим непременно кроется какая-то ужасная тайна. Хотя, с другой стороны, я не могу взять в толк, в чем эта тайна может заключаться, особенно если предположить, что тут замешан такой честный и достойный человек, как Кардильяк, который просто неспособен на что-то дурное. Во всяком случае верно одно: что я никогда не решусь надеть эти бриллианты.

Ментенон полагала, что Скюдери преувеличивает, однако на просьбу последней сказать по совести, что бы сделала она сама на месте Скюдери, маркиза ответила, что скорее бросила бы убор в Сену, чем позволила себе когда-нибудь его надеть.

На другой день Скюдери описала свое приключение с Кардильяком в очень милых стихах, которые вечером прочла в комнатах Ментенон королю. Особе Кардильяка немало досталось в этих стихах при описании его шуточного сватовства к семидесятитрехлетней деве из древнего рода, и вообще все произведение было проникнуто остроумием и комизмом. Король от души смеялся, слушая эти стихи, а затем поклялся, что сам Буало должен уступить пальму первенства Скюдери, потому что за всю свою жизнь не написал ничего забавнее и остроумнее.

Через несколько месяцев Скюдери случилось проезжать через Новый мост в карете со стеклами, принадлежавшей герцогине Монтансье. Кареты со стеклами были тогда только что изобретенной новинкой, и потому, когда проезжал подобный экипаж, толпы зевак обыкновенно останавливались на улице поглазеть на него. Так и в этот раз – столько народу столпилось на Новом мосту при появлении кареты, что лошади почти не могли двигаться. Вдруг громкие крики и брань долетели до ушей Скюдери, и вслед за этим она увидела, что какой-то человек, прокладывая себе путь кулаками, пытался пробиться через толпу к карете. Оказалось, что это был совсем еще молодой человек, очень, по-видимому, расстроенный, с бледным как смерть лицом. Добравшись с трудом до кареты, он внезапно запрыгнул на подножку и, прежде чем Скюдери успела ахнуть, бросил ей на колени небольшую сложенную записку, а сам, мгновенно соскочив на землю, кинулся опять в толпу, в которой и исчез, по-прежнему пробивая себе дорогу локтями и кулаками.

Мартиньер, сидевшая в карете со своей госпожой, испустила крик ужаса, едва увидев молодого человека, и без чувств упала на подушки. Скюдери стала дергать шнурок, приказывая кучеру остановиться, но тот, напротив, почему-то еще сильнее ударил лошадей, так что они, рванувшись, с пеной на удилах в одно мгновение с громом и шумом пронесли карету через Новый мост. Скюдери вылила чуть ли не всю свою скляночку спирта на лежавшую в обмороке Мартиньер, и когда та, наконец, очнулась, бледная, с печатью прежнего ужаса на лице, то, судорожно прижимаясь к своей госпоже, пролепетала:

– Ради небесной Владычицы, чего хотел этот ужасный человек? Ведь это был он! Тот самый, который принес тогда ночью бриллианты!

Скюдери изо всех сил старалась успокоить бедную старуху, уверяя, что ничего дурного не случилось и что они, вероятно, все узнают из брошенной в карету записки. С этими словами она развернула бумажку и прочла:

«Мне грозит неминуемая погибель, которую можете предотвратить лишь вы одни. Умоляю вас, как только может умолять свою мать преданный, нежно любящий сын: верните Кардильяку ожерелье и браслеты – под предлогом необходимой переделки, починки или чего хотите. От этого зависит ваше благосостояние и сама жизнь. Если вы не сделаете этого до послезавтра, то я явлюсь к вам в дом и убью себя на ваших глазах!»

– Ну, – сказала Скюдери, окончив чтение, – теперь ясно, что если этот загадочный человек и принадлежит к шайке злодеев и убийц, то против меня по крайней мере он не имеет никакого дурного умысла. Если бы ему удалось поговорить со мной в ту ночь! Теперь же я вынуждена теряться в догадках, что все это значит. Но в любом случае, что бы там ни было, я исполню его просьбу. Я сама буду рада избавиться от этого убора, который кажется мне каким-то дьявольским талисманом, постоянно приносящим несчастье. Кардильяк же, получив его обратно, уже, конечно, не так легко выпустит из рук.

Скюдери на следующий же день хотела отправиться с бриллиантами к старому ювелиру. Но, как назло, с самого утра ее осаждали литераторы всего Парижа, приходившие к ней кто со стихами, кто с трагедией, кто с интересным анекдотом. Едва успел окончить чтение трагедии Лашапель, глубоко уверенный, что ничего подобного не написал бы даже Расин, как Расин сам внезапно появился в дверях и уничтожил соперника патетическим монологом какого-то короля. А там Буало начал блистать остроумием, осмеивая всех подряд.

После полудня Скюдери должна была ехать к герцогине де Монтансье – таким образом, посещение Кардильяка пришлось отложить до следующего утра. Страшное беспокойство тяготило все это время ее душу. Образ молодого человека постоянно возникал перед ее глазами, и какое-то смутное воспоминание подсказывало ей, что она уже видела эти черты. Ночью она несколько раз с испугом просыпалась под гнетом неотвязной мысли, что она слишком легкомысленно поступила, отказав в помощи несчастному, взывавшему к ней о спасении, и ей все казалось, что самой судьбой ей было уготовано предупредить беду и открыть ужасное преступление. Едва занялось утро, она быстро встала, оделась и, захватив с собой ящичек, немедленно отправилась к Кардильяку.

Приехав на Никезскую улицу, где жил Кардильяк, Скюдери увидела громадные толпы народа, бежавшие со всех сторон к дому ювелира. Слышались крики, брань, шум. Полиция с трудом сдерживала любопытных, старавшихся проникнуть в дом. Угрожающие восклицания: «Смерть! Смерть убийце! На куски его!» – слышались в волнующейся толпе. Наконец показался Дегрэ с отрядом стражи, перед которым толпа немедленно расступилась. Двери дома отворились, и из них жандармы почти вынесли на руках бледного, скованного по рукам и ногам молодого человека, которого толпа встретила взрывом грозных проклятий и ругательств. В ту же минуту чей-то отчаянный пронзительный вопль долетел до слуха перепуганной и подавленной каким-то дурным предчувствием Скюдери.

– Вперед! Скорее вперед! – крикнула она вне себя кучеру, который сумел наконец проехать, никого не задев, сквозь несметную толпу и остановился рядом с самыми дверьми дома Кардильяка.

Скюдери увидела Дегрэ и перед ним на коленях хорошенькую девушку с рассыпавшимися по плечам волосами, полуодетую, с печатью отчаяния на лице. Обнимая его колени, она кричала пронзительным голосом:

– Он не виновен! Не виновен!

Напрасно Дегрэ и его люди старались поднять ее с земли. Наконец, высокий, сильный жандарм, схватив несчастную огромной рукой, оторвал ее от Дегрэ и с такой силой толкнул в сторону, что она без чувств упала на каменную мостовую. Тут Скюдери не могла уже более выдержать.

– Ради самого Создателя, что случилось? – воскликнула она и, отворив сильным движением руки дверцу кареты, выпрыгнула на улицу.

Толпа с уважением расступилась перед ней, между тем как две каких-то сострадательных женщины, подняв несчастную девушку, усадили ее на ступеньки крыльца и, стараясь привести в чувство, стали тереть ей лоб и виски спиртом. Скюдери, приблизившись к Дегрэ, повторила свой вопрос.

– Ужасное происшествие! – ответил Дегрэ. – Сегодня утром Кардильяка нашли убитым. Он умер от удара кинжалом. Убийца – его собственный подмастерье Оливье Брюссон, и мы сейчас ведем его в тюрьму.

– А девушка! Кто она? – спросила Скюдери.

– Это Мадлен, дочь Кардильяка. Злодей был ее любовником. Вон она и плачет, уверяя, что Оливье не виновен, но ей наверняка что-нибудь известно, а потому я и ее отправлю в тюрьму.

Сказав это, Дегрэ бросил на бедное дитя такой злобный, свирепый взгляд, что Скюдери невольно вздрогнула. Между тем несчастная девушка пришла в себя и слабо вздохнула, но, все еще не в состоянии пошевелить ни одним членом, лежала на крыльце. Глубоко тронутая видом этого ангела и взволнованная грубостью Дегрэ и его помощников, Скюдери не могла удержать невольных слез. Вдруг на лестнице послышался глухой шум, и вслед за этим из дверей вынесли труп Кардильяка.

– Я беру девочку к себе! – решительно сказала Скюдери. – А вы, Дегрэ, можете позаботиться об остальном.

Тихий ропот одобрения послышался в толпе. Женщины подняли бедную девочку, сотни рук с готовностью бросились им помочь, и таким образом несчастную бережно перенесли в карету. Народ расточал благословения доброй заступнице, сумевшей спасти невинное существо от рук кровожадного правосудия.

Благодаря усилиям Серона, лучшего из парижских врачей, Мадлен, долгое время пребывавшая в бесчувственном состоянии, наконец пришла в себя. Скюдери довершила старания врача, ласково уговаривая несчастную не отчаиваться, пока та, наконец, не разрешилась обильным потоком слез. Тогда ей стало немного легче, и она рассказала своей благодетельнице о том, что произошло.

Около полуночи, по словам Мадлен, ее разбудил легкий стук в дверь. Затем она услышала испуганный голос Оливье, просившего ее как можно скорее прийти в комнату отца, потому что он умирал. В страхе она выскочила из постели и открыла дверь. Оливье, бледный, растерянный, с каплями пота на лбу и свечой в руке, привел ее, шатаясь, в мастерскую, где она увидела отца, распростертого на постели в предсмертной агонии. С воплем отчаяния бросившись к нему, девушка увидела, что рубашка Кардильяка вся в крови. Оливье тихо отвел ее от умирающего, а затем стал обмывать зиявшую на левой стороне груди рану. Скоро раненый открыл глаза, перестал хрипеть и, посмотрев на Мадлен и Оливье, взял их руки и соединил вместе. Оба упали на колени перед ложем умирающего, который между тем снова заметался с громкими стонами на постели и затем, взглянув с усилием на небо, скончался, глубоко вздохнув. Молодые люди зарыдали. Оливье рассказал, что он по приказанию Кардильяка отправился с ним ночью по какому-то делу и они подверглись нападению разбойников. Кардильяк был смертельно ранен на его глазах, после чего он, с трудом взвалив тяжелое тело на плечи, принес его домой. С наступлением утра прочие жильцы дома, встревоженные услышанными ими ночью стонами и плачем, поспешили в квартиру Кардильяка и нашли обоих молодых людей, безутешно рыдавших, на коленях перед его трупом. Явилась полиция и, заподозрив в совершении преступления Оливье, увела его в тюрьму. Мадлен клялась в его невинности, приводила примеры его добродетели и любви к убитому, которого он всегда чтил и уважал как отца, рассказывала, как любил молодого человека сам Кардильяк, как готов был отдать ее за него замуж, несмотря на его бедность, руководствуясь исключительно верой в его доброе сердце и трудолюбие.

Все это Мадлен поведала Скюдери, окончив свой рассказ словами, что если бы она собственными глазами видела, как Оливье воткнул кинжал в грудь ее отца, то и тогда скорее усомнилась бы в его виновности, чем решилась бы обвинить доброго, честного Оливье в таком ужасном преступлении.

Скюдери, глубоко растроганная несчастьем Мадлен и склонная сама считать Оливье невиновным, немедленно стала собирать сведения. Прислуга, соседки – словом, все единодушно подтвердили, что Оливье всегда был честным и прилежным учеником. Никто не мог сказать против него дурного слова, но, едва речь заходила о том, кто же совершил злодеяние, все с сомнением качали головами и признавались, что тут кроется какая-то страшная тайна.

Оливье, приведенный к допросу перед chambre ardente, твердо отвергал, как узнала Скюдери, возводимое на него обвинение, утверждая, что на Кардильяка напали на улице на его глазах и что он принес его еще живым домой, где тот вскоре умер. Таким образом, и это показание совершенно совпадало с рассказом Мадлен. Скюдери беспрестанно заставляла Мадлен повторять все малейшие, какие она только могла припомнить, подробности несчастного случая. Так, она выспрашивала у девушки, не произошло ли в последнее время между Оливье и Кардильяком какой-нибудь ссоры.

Но чем живее Мадлен описывала мир и согласие, в которых жили они трое, тем меньше Скюдери подозревала в преступлении Оливье. Допуская даже мысль, что, несмотря на все ею услышанное, убийцей Кардильяка был все-таки Оливье, Скюдери и в этом случае не могла найти ни одной причины, которая побудила бы его совершить это преступление, – оно не принесло бы Оливье выгоды, а, напротив, расстроило бы его собственное счастье.

И действительно, он был беден, но трудолюбив. Благодаря последнему качеству ему удалось заслужить расположение богатого хозяина, чью дочь он любил. Хозяин благосклонно относился к этой любви, довольство и счастье ожидали Оливье впереди. Если даже предположить, что в порыве гнева Оливье действительно убил своего благодетеля и будущего отца, то какое же чудовищное должен он был иметь сердце, чтобы так упорно потом отпираться от того, что он совершил! Окончательно убежденная в невиновности Оливье, Скюдери дала себе слово во что бы то ни стало спасти бедного юношу.

Обдумывая, как это сделать, она пришла к заключению, что, прежде чем обращаться с просьбой о милости непосредственно к королю, следовало поговорить с Ларенье и сообщить ему все обстоятельства в пользу подсудимого, а затем повлиять через председателя и на судей.

Ларенье принял Скюдери с глубочайшим уважением, на что она, впрочем, имела полное право рассчитывать, так как ее высоко чтил сам король. Председатель спокойно, с едва заметной насмешливой улыбкой выслушал все, что Скюдери говорила о преступлении и о характере обвиненного в нем Оливье. Ее речь была весьма красноречивой и трогательной, она со слезами на глазах распространялась о том, что судья не должен быть врагом обвиняемого, что стоит обратить внимание и на благоприятные для него стороны дела. Когда Скюдери, наконец, окончила свою речь и отерла слезы, блестевшие на ее глазах, Ларенье заговорил:

– Я прекрасно понимаю, милостивая государыня, что ваше доброе сердце, тронутое слезами молоденькой любящей девушки, верит всему, что она говорит. Но совершенно иначе должен рассуждать судья, привыкший срывать маску с гнуснейших преступлений. Я не имею права открывать кому бы то ни было хода уголовных процессов. В этом деле я лишь исполняю свою обязанность и не забочусь о том, что скажет о моих действиях свет. Chambre ardente не знает иных наказаний, кроме огня и крови, и злодеи должны трепетать перед ее приговорами, но в ваших глазах, сударыня, я не желаю прослыть извергом и чудовищем и потому объясню вам в нескольких словах неоспоримость преступления молодого злодея, который не избежит заслуженного наказания. Ваш проницательный ум, я уверен, осозна`ет тогда всю неуместность вашего заступничества, которое делает честь вашему доброму сердцу, но мною принято в соображение быть не может.

Итак, я начинаю. Утром того несчастного дня Кардильяк был найден убитым – он умер от раны, нанесенной ему кинжалом. Никого при этом с ним не было, кроме подмастерья Оливье и дочери. При обыске в комнате Оливье нашли кинжал, покрытый свежей кровью, лезвие которого сопоставимо с раной убитого. Оливье уверяет, что на Кардильяка напали ночью на его глазах. Доказательств этому нет. Напротив, естественным образом возникает вопрос: если Оливье был с ним, то почему же он его не защищал? Почему не задержал убийцу? Почему не кричал о помощи? Он объясняет, что Кардильяк шел перед ним в пятнадцати или двадцати шагах. Почему так далеко? «Так хотел Кардильяк», – уверяет подсудимый. А зачем Кардильяк так поздно вышел на улицу? Этого подсудимый не знает. Но ведь прежде Кардильяк никогда не выходил позже девяти часов? Вопрос этот приводит Оливье в смущение, он начинает плакать, вздыхать, снова принимается уверять, что в ту ночь Кардильяк действительно вышел и был убит.

Но тут, заметьте, в дело вступает новая улика: доказано, что Кардильяк и не думал выходить той ночью из дома, и потому показание Оливье становится очевидной ложью. Дверь его квартиры запирается тяжелым замком, который при каждом открытии и закрытии производит сильный шум, да и сама дверь поворачивается на тяжелых петлях с таким скрипом, что, согласно проведенному опыту, скрип этот ясно слышен на верхнем этаже дома. На нижнем этаже, как раз возле двери, живет старый Клод Патрю со своей экономкой, очень деятельной и веселой женщиной, несмотря на то что ей почти восемьдесят лет. И он, и она слышали, как Кардильяк в тот вечер по заведенному порядку поднялся наверх ровно в девять часов, запер с обыкновенным шумом дверь, заложив ее засовом, потом громко прочел вечернюю молитву и затем, насколько можно было судить по стуку дверей, прошел в свою спальню.

Клод Патрю, подобно всем старым людям, страдает бессонницей. В ту ночь он, по обыкновению, не мог сомкнуть глаз. Экономка сообщила, что около половины десятого она вышла из кухни, зажгла свечу, села к столу с господином Клодом и стала читать старую хронику, между тем как старик то садился в свое кресло, то опять вставал и прохаживался но комнате, думая, что так быстрее нагонит на себя сон. По словам обоих, в доме до полуночи царила ничем не нарушаемая тишина. Но тут вдруг послышались торопливые шаги, сначала на лестнице, а потом и в верхней комнате. Затем что-то тяжелое и мягкое вдруг глухо упало на пол, и вместе с тем послышался продолжительный, жалобный стон. Страх и подозрение, что совершилось какое-нибудь злодейство, закрались в душу Патрю и его экономки. Наступившее утро доказало, что подозрение это было вполне основательно.

– Однако, – возразила Скюдери, – скажите мне, ради бога, неужели после всего, что вам сообщила я, вы можете найти хотя бы малейший повод, который мог побудить Оливье совершить это злодейство?

– Кардильяк, во-первых, был богат, его камни славились своей ценностью…

– Но ведь все это в любом случае досталось бы его дочери, а Оливье, вы знаете сами, должен был на ней жениться!

– Что ж за беда! – пожал плечами Ларенье. – Вероятно, что Оливье должен был с кем-нибудь поделиться добычей, а может быть, и совершить убийство в сообщничестве с другими.

– Поделиться!.. В сообщничестве с другими! – в ужасе повторила Скюдери.

– Оливье, – продолжал Ларенье, – давно был бы уже казнен на Гревской площади, если бы мы не подозревали, что его преступление связано с рядом тех злодейств, которые в последнее время наводят страх на Париж. Оливье, судя по всему, принадлежит к той проклятой шайке злодеев, которым, несмотря на всю нашу бдительность, удавалось до сих пор оставаться безнаказанными и поднимать правосудие на смех. Но через Оливье мы узнаем все! Рана Кардильяка подобна тем, от которых умирали жертвы негодяев, как в домах, так и на улицах. Но яснее всего говорит в пользу моих предположений то, что после ареста Оливье Брюссона убийства и грабежи совершенно прекратились, и теперь парижские улицы безопасны ночью точно так же, как и ясным днем. Это веское доказательство того, что Оливье, без сомнения, стоял во главе шайки. Он, правда, пока еще от этого отпирается, но есть средства заставить негодяя заговорить и против его воли.

– А Мадлен! – воскликнула Скюдери. – Что будет с этой несчастной, невинной девочкой?

– Что до Мадлен, – с язвительной усмешкой сказал Ларенье, – то, признаюсь, я сильно подозреваю ее в сообщничестве с Оливье. Припомните, что над трупом убитого отца она плакала только об арестованном любовнике!

– Что вы говорите! – возмутилась Скюдери. – Убить отца! И вы подозреваете в этом такого ребенка!

– Вспомните Бренвилье! – холодно возразил Ларенье. – В любом случае я заранее прошу у вас прощения, если в ближайшем будущем буду поставлен в необходимость забрать у вас эту девочку и отправить ее в Консьержери.

Скюдери была совершенно вне себя. Ей казалось, что в сердце этого ужасного человека не было места для веры в привязанность и добродетель и что во всем он видел лишь достойные жестокой казни преступления.

– Будьте хотя бы немного человеколюбивее! – вот все, что она смогла сказать, вставая и покидая Ларенье.

Спускаясь по лестнице, по которой Ларенье почтительно и церемонно ее проводил, Скюдери вдруг остановилась под впечатлением внезапно мелькнувшей у нее мысли: что, если бы ей позволили увидеть несчастного Оливье Брюссона? Не раздумывая долго, она немедленно обратилась с этой просьбой к председателю. Ларенье, усмехнувшись своей обыкновенной неприятной улыбкой, ответил, пожав плечами:

– Вы хотите, не доверяя тому, что мы видели собственными глазами, и следуя внушению вашего внутреннего голоса, сами убедиться в виновности или невиновности Оливье? Пусть будет по-вашему, если только вы не боитесь очутиться в гнезде разбоев и преступлений. Через два часа ворота Консьержери будут перед вами отворены, и вам представят этого Оливье, чья судьба так сильно вас занимает.

Скюдери, действительно, совсем не была убеждена в виновности молодого человека. Как ни сильны были говорившие против него улики, которые не позволили бы усомниться ни одному судье в мире, но мысль о счастье, ожидавшем Оливье с Мадлен, рассеивала всякое подозрение Скюдери, и она была готова скорее отказаться от разгадки этой непроницаемой тайны, чем допустить предположение, против которого возмущалось все ее существо. Она хотела заставить Оливье рассказать ей обо всех событиях ужасной ночи и постараться взвесить малейшие подробности, которые, быть может, ускользнули от внимания судей, потому как показались им слишком незначительными.

Когда Скюдери приехала в Консьержери, ее провели в большую светлую комнату. Через несколько минут послышался звук цепей, и вслед за этим появился Оливье Брюссон. Скюдери, едва взглянув на него, испустила крик ужаса и лишилась чувств. Когда же она пришла в себя, то Оливье уже не было в комнате. Быстро вскочив со стула, она потребовала карету, не желая оставаться больше ни на минуту в этом вертепе злодеев и преступников. Достаточно сказать, что в Оливье она сразу узнала молодого человека, который на Новом мосту бросил в ее карету записку, а следовательно, принес и таинственный ящик с бриллиантами. Все сомнения уничтожались этим обстоятельством, и ужасные заключения Ларенье обретали полную достоверность. Значит, Оливье и впрямь принадлежит к шайке злодеев, и, конечно, никто, кроме него, не мог умертвить Кардильяка! Но Мадлен?

Тут Скюдери, – которая никогда еще так жестоко не обманывалась в своих убеждениях, а теперь поняла, что зло действительно существует на земле в таких ужасных формах, что она даже не верила в возможность их существования, – сама едва не заподозрила Мадлен в совершении ужасного преступления. И так как человек, вообразив что-нибудь, по натуре своей склонен раскрашивать воображаемый предмет самыми яркими красками, то и Скюдери, припоминая малейшие подробности рассказов и поведения Мадлен, стала находить во всем подтверждения своим подозрениям. Так, многое, что она до сих пор считала признаками невинности и чистоты, стало казаться ей более похожим на ложь и коварство. Слезы и отчаяние несчастной девушки при мысли об ужасной участи, грозившей ее жениху, Скюдери готова была приписать страху Мадлен за собственную участь.

– Да! – решила, наконец, Скюдери. – Надо прогнать эту змею, которую я пригрела на своей груди! – И, покинув с этой мыслью карету, она вошла в свою комнату, где Мадлен в отчаянии упала перед ней на колени.

Казалось, сам ангел не мог бы смотреть ей в глаза с бо`льшим чистосердечием. Бедная девочка молила о защите и помощи. Скюдери, с трудом совладав с собой, осталась, однако, верна своим предположениям и сказала спокойно и холодно:

– Да-да! Проси за убийцу, которого ожидает справедливое возмездие за его злодейства! Молись также о себе, чтобы кровавая кара не коснулась и тебя.

– Боже! Значит, все потеряно! – воскликнула душераздирающим голосом Мадлен и без чувств упала на пол.

Скюдери поручила ее заботам Мартиньер, а сама удалилась в другие комнаты. Разочарованная во всякой вере в хорошее, Скюдери горько обвиняла судьбу, позволившую ей прожить так долго с верой в добро и теперь, под конец жизни, с такой злобной насмешкой разбившую все ее лучшие убеждения, показав всю ничтожность взглядов, которые она лелеяла в продолжение стольких лет.

Когда Мартиньер уводила Мадлен, Скюдери услышала тихие жалобы последней:

– Ах! И ее они также обманули! Несчастный Оливье! Несчастная я!

Тон, которым Мадлен произнесла эти слова, был до того искренен, что добрая душа Скюдери, мгновенно смягчившись, опять готова была поверить в невинность Оливье и опять склонялась к мысли, что за всем этим крылась страшная, необъяснимая тайна. Под наплывом этих противоречивых чувств она в отчаянии воскликнула:

– И зачем только злая судьба решила втянуть меня в эту историю, которая, чувствую, будет стоить мне жизни!

В эту минуту в комнату вошел Батист, бледный и расстроенный, и объявил, что его госпожу желает видеть Дегрэ. Надо объяснить, что после ужасного процесса над Лавуазен появление Дегрэ в любом доме считалось предвестием какого-либо тяжкого обвинения, а потому страх Батиста в этом случае был вполне понятен. Скюдери, однако, оказалась храбрее и, с улыбкой обратившись к испуганному старику, сказала:

– Чего же ты боишься? Разве имя Скюдери также найдено в списках Лавуазен?

– Ах! Как вы можете так шутить! – возразил, дрожа всем телом, Батист. – Но ведь это Дегрэ! Страшный Дегрэ! И пришел он с таким таинственным видом! Объявил, что должен увидеть вас немедленно.

– Введи же этого страшного человека, – ответила Скюдери, – я по крайней мере не боюсь его нисколько.

– Меня послал к вам председатель Ларенье, сударыня, – сказал Дегрэ, войдя в комнату. – Он поручил мне обратиться к вам с просьбой, исполнения которой хоть никто и не вправе от вас требовать, но, зная вашу доброту и мужество, председатель надеется, что вы не откажетесь способствовать раскрытию ужасного преступления, тем более что вы принимаете живое участие в его виновнике. Оливье Брюссон стал неузнаваем с той минуты, как увидел вас. Был почти готов во всем сознаться, начал опять клясться и уверять, что совершенно неповинен в смерти Кардильяка, хотя и пойдет с охотой на заслуженную им казнь. Заметьте, что последние слова явно намекают на иные совершенные им, кроме этого, преступления, хотя объяснить все в подробностях он решительно отказывается даже под угрозой пытки. На все увещевания он отвечает обещанием признаться во всем вам, вам исключительно. Потому нам остается одно: просить вас не отказаться выслушать признание Брюссона.

– Как! – воскликнула Скюдери. – Вы хотите сделать меня орудием уголовного правосудия! Хотите, чтобы я, обманув доверие несчастного, отправила его на казнь? Нет, Дегрэ! Даже если Оливье Брюссон действительно убийца, я никогда не соглашусь так коварно решить его судьбу. Вы не заставите меня выслушать его признание, которое в любом случае осталось бы навсегда сокрытым в моем сердце!

– Может быть, сударыня, – возразил Дегрэ, и едва заметная усмешка скользнула по его губам, – вы измените свое мнение, выслушав признание Брюссона. Вспомните, что вы сами просили председателя быть человеколюбивее. Если он соглашается теперь на безумное требование Оливье, то единственно из уважения к этой просьбе, иначе Оливье будет немедленно подвергнут пытке, к которой, по правде говоря, давно следовало бы приступить.

Скюдери вздрогнула, услышав эти слова, а Дегрэ продолжал:

– Будьте уверены, сударыня, что вас не заставят снова отправиться в мрачное помещение тюрьмы, которое навело на вас такой ужас. Нет! Напротив, Оливье Брюссона привезут к вам поздней ночью, чтобы не возбуждать толков и пересудов, и привезут как совершенно свободного человека. Стража останется невидимой, и, таким образом, он сознается перед вами во всем без малейшего принуждения. За вашу личную безопасность я отвечаю своей жизнью. Он отзывается о вас не иначе как с величайшим уважением и клянется, что всему виной злая судьба, помешавшая ему увидеть вас прежде. В заключение скажу, что только вам решать, открыть нам признание Брюссона или умолчать о нем. Согласитесь, что более снисходительной просьбы невозможно предъявить.

Скюдери задумалась. Ей казалось, что сама судьба заставляла ее принять участие в этом деле и содействовать открытию ужасной тайны и что она не вправе отказать, как ни неприятна ей такая обязанность. Решившись, она с достоинством сказала Дегрэ:

– Я готова! Приведите Оливье! Надеюсь, Бог поддержит и подкрепит мои силы!

Поздно ночью, совсем как тогда, когда Оливье принес ящичек, в двери дома Скюдери снова постучали. Батист, предупрежденный о ночном посетителе, открыл дверь. Невольная дрожь охватила Скюдери, когда по глухому шуму и тихим шагам, которые слышались со всех сторон, она догадалась, что стража, сопровождавшая Оливье, заняла все входы и выходы дома.

Наконец, дверь комнаты, где была Скюдери, тихо отворилась. Вошел Дегрэ, сопровождаемый Оливье, освобожденным от цепей и одетым в приличное платье.

– Вот Брюссон, милостивая государыня! – сказал Дегрэ и, почтительно склонившись перед Скюдери, вышел из комнаты.

Оливье, оставшись наедине со Скюдери, опустился перед ней на колени и с отчаянием и со слезами на глазах поднял к небу сложенные руки. Скюдери безмолвно смотрела на молодого человека. Даже сквозь искаженные страданием черты просвечивало выражение чистейшей искренности, и чем пристальнее она вглядывалась в лицо Оливье, тем сильнее ей казалось, что оно напоминает ей какого-то другого, любимого ею человека, которого она давно не видела. Страх ее растаял, и, позабыв о том, что перед ней на коленях стоял, может быть, убийца Кардильяка, она обратилась к нему ласковым голосом:

– Ну, Брюссон, что же вы хотели мне сказать?

Оливье, по-прежнему стоя на коленях, глубоко вздохнул и затем ответил:

– Неужели, уважаемая сударыня, вы совсем меня не помните?

Скюдери, вглядевшись в его лицо еще внимательнее, сказала, что действительно находит в его чертах сходство с кем-то, кого, как ей кажется, она горячо любила, и что если она и говорит теперь так спокойно с убийцей, то единственно благодаря этому сходству, которое помогает ей превозмочь невольное отвращение. Оливье, глубоко уязвленный этими словами, быстро встал и, отступив на шаг, произнес:

– Значит, вы совсем забыли имя Анны Гюйо? Забыли и ее сына, Оливье, которого так часто, еще ребенком, качали на своих коленях? Оливье этот стоит теперь перед вами!

Услышав эти слова, Скюдери воскликнула:

– О господи! – и, закрыв обеими руками лицо, бессильно опустилась в кресло.

Чтобы объяснить ее ужас, достаточно сказать, что Анна Гюйо, дочь одного обедневшего знакомого Скюдери, была воспитана ею с малолетства, как родное дитя. Когда Анна выросла, за нее посватался прекрасный молодой человек, Клод Брюссон, часовщик по ремеслу, который успешно вел свои дела в Париже. Так как Анна любила его также, то Скюдери и не думала ставить какие-либо препятствия браку своей названой дочери. Молодые люди долго жили в полном мире и счастье, заботясь о воспитании родившегося им на радость единственного сына, удивительно походившего на мать.

Маленького Оливье Скюдери обожала. Она проводила с ним часы напролет, лаская и балуя его. Мальчик сам необыкновенно привязался к ней и любил ее не меньше, чем родную мать. Три года протекли в полном довольстве и радости, но потом из-за того, что в Париже поселилось много часовщиков число клиентов Брюссона мало-помалу уменьшилось, так что он уже с трудом мог прокормить свою семью. Несчастье это только разожгло его давнюю мечту переселиться со всей семьей в родную Женеву, что он, наконец, и исполнил, несмотря на то что Скюдери была решительно против этого и всячески уговаривала Брюссона остаться в Париже, обещая посильную помощь. Анна после переезда написала несколько писем своей благодетельнице, но мало-помалу переписка прекратилась, из чего Скюдери заключила, что, верно, вся семья жила слишком счастливо для того, чтобы вспоминать прошлое.

Прошло двадцать три года с того дня, как Брюссон покинул со своей семьей Париж и переселился в Женеву.

– Боже! Боже! – с неизъяснимой горечью воскликнула Скюдери. – Ты Оливье? Сын моей Анны!

– Я хорошо понимаю, добрая моя благодетельница, – возразил Оливье, – каково вам видеть, что того, кого вы любили ребенком, как нежная мать, качали на своих коленях и баловали лакомствами, обвиняют в ужасном злодействе. Chambre ardente имеет полное основание считать меня преступником, но я клянусь вам, что, если мне даже придется умереть от руки палача, я все-таки умру ни в чем не повинным и что не от моей руки погиб несчастный Кардильяк.

Слова эти Оливье произнес, дрожа всем телом и едва держась на ногах. Скюдери молча указала ему на стул, стоявший в стороне, на который он опустился в полном изнеможении.

– У меня было время приготовиться к свиданию с вами, – продолжил Оливье, – и я постарался прийти в себя и успокоиться, насколько мог, чтобы воспользоваться этой испрошенной мною милостью и рассказать вам подлинную историю своих несчастий. Выслушайте же меня терпеливо, а главное – спокойно, так как тайна моя такого рода, что может привести в ужас кого угодно. О, если бы мой несчастный отец никогда не оставлял Париж! Немногое, что я помню о нашей женевской жизни, сводится лишь к воспоминаниям о горе и слезах, которые постоянно проливали мои родители. Уже позднее я узнал, в какой страшной бедности они жили, и мне стали понятны и эти слезы, и это горе. Отец мой обманулся во всех своих ожиданиях. Подавленный нескончаемой чередой неудач, он скончался, едва успев пристроить меня учеником к одному золотых дел мастеру. Моя мать часто говорила мне о вас, часто собиралась обратиться к вам с просьбой о помощи, но ее постоянно удерживала робость, вечная спутница нищеты. Ложный стыд лишал ее сил исполнить это намерение, и через несколько месяцев после смерти моего отца она последовала за ним в могилу.

– Анна! Анна! Бедная Анна! – в слезах воскликнула Скюдери.

– Нет, не жалейте ее, – горячо возразил Оливье, – скорее нужно благодарить Бога за то, что он не дал ей увидеть позорную казнь сына!

При этом он с тоской взглянул на небо. В эту минуту за дверями раздался шум – то там, то здесь слышались мерные шаги.

– Ого! – горько усмехнулся Оливье. – Это Дегрэ проверяет свою стражу! Он, кажется, боится, что я могу сбежать! Но я буду рассказывать дальше. Мастер, которому меня отдали в ученики, обращался со мной сурово, несмотря на то что я делал быстрые успехи и скоро превзошел в искусстве его самого. Однажды какой-то незнакомец явился в мастерскую для покупки бриллиантовых изделий. Увидев ожерелье моей работы, он пришел в восторг и сказал, дружески потрепав меня по плечу: «Вот, молодой человек, поистине отличная работа! Я думаю, лучше вас умеет делать золотые вещи разве что Рене Кардильяк, которого считают первым ювелиром в мире. Вот к кому бы вам пойти в ученики. Он, я уверен, охотно вас примет, потому что, кроме вас, вряд ли кто-нибудь может быть ему помощником. Да и вы сами, если и сможете еще чему-то научиться, то только от него».

Эти слова запали мне в душу. Непреодолимая сила гнала меня прочь из Женевы. Наконец, мне удалось распрощаться с моим хозяином и приехать в Париж. Кардильяк принял меня очень холодно и сурово, но я не пришел в отчаяние и попросил дать мне какую-нибудь работу, хотя бы самую ничтожную. Он поручил мне сделать небольшой перстень. Когда я принес ему готовую вещь, глаза его засверкали, точно он хотел пронзить меня взглядом насквозь.

«Ну, – сказал он, – вижу, что ты хороший подмастерье и действительно можешь быть мне помощником. Платить тебе я буду исправно, ты останешься мной доволен!»

Слово это он сдержал. Несколько недель я прожил у него, так и не увидев Мадлен, гостившей, если я не ошибаюсь, в деревне у своей кормилицы. Но наконец она возвратилась. Что я почувствовал, увидев этого ангела, – я не берусь описать. Никогда ни один человек не любил так, как люблю ее я! А теперь! О Мадлен, Мадлен!

Оливье не мог продолжать и, закрыв обеими руками лицо, разрыдался как ребенок. Наконец, сделав над собой невероятное усилие, он продолжил:

– Мадлен с первой же встречи почувствовала ко мне расположение. Все чаще и чаще она стала приходить в мастерскую. Как ни зорко следил за нами Кардильяк, мы украдкой обменивались тихими рукопожатиями или взглядами – и это сделало свое дело. Союз был заключен без ведома отца. Я надеялся составить себе независимое положение, а потом, пользуясь хорошим отношением Кардильяка, просить у него руки Мадлен. Однажды утром, в ту минуту, как я собирался приняться за работу, Кардильяк вошел ко мне в комнату с гневным, презрительным видом.

«Ты мне больше не нужен, – сказал он, – можешь сейчас же убираться вон из моего дома, и прошу тебя больше сюда не возвращаться. Причины моего теперешнего поступка объяснять тебе я не буду. Скажу одно, что для такого паршивца, как ты, виноград, к которому ты вздумал протянуть руку, висит слишком высоко».

Я хотел возразить, но он схватил меня за плечи и вытолкал вон, так что я, скатившись с лестницы, больно расшиб себе руку и голову. Взбешенный донельзя, с растерзанным сердцем, я покинул дом и нашел приют у одного доброго знакомого в предместье Сен-Мартен. С той минуты покой и мир покинули меня безвозвратно. Ночью я прокрадывался к дому Кардильяка в надежде, что Мадлен, услышав мои вздохи, покажется в окне своей комнаты и скажет мне два-три ободряющих слова. В моей голове рождались тысячи сумасбродных планов, к исполнению которых я мечтал склонить Мадлен.

К дому Кардильяка на Никезской улице примыкает старая стена с нишей, в которой помещена каменная статуя. Однажды ночью я стоял возле нее и смотрел на окно дома, выходившее во двор за стеной. Вдруг я увидел свет, мелькнувший в окне мастерской. Была полночь. Кардильяк никогда не работал в это время, потому что привык ложиться в девять часов. Какое-то зловещее предчувствие сдавило мне грудь. Не знаю почему, но мне казалось, что я стану свидетелем чего-то необыкновенного. Свет исчез. Я плотно прижался к стене, к одному из каменных изваяний. Но каков же был мой ужас, когда статуя, возле которой я стоял, начала двигаться. Мертвый камень пошатнулся. В ночном полумраке я ясно увидел, как в стене открылась дверь, через которую прошла на этот раз уже безусловно живая темная фигура и направилась тихой поступью по улице. Я невольно отскочил от места, где стоял. Статуя приняла прежнее положение. Тогда, точно движимый невидимой силой, я неслышно пошел вслед за загадочным незнакомцем. Он остановился напротив изображения Мадонны, причем свет горевшей лампадки упал прямо ему на лицо.

«Кардильяк!» – чуть не сорвалось с моего языка. Это был действительно он. Неизъяснимый страх охватил мое сердце. Увлекаемый непреодолимой силой, я пошел за лунатиком, каким считал его в ту минуту, несмотря на то что полнолуние, когда эти несчастные имеют обыкновение бродить по ночам, уже миновало. Сделав несколько шагов, Кардильяк исчез в тени одного дома, но по шороху его шагов я догадался, что он намеренно спрятался за парадным крыльцом. Что это значило? Я тщетно ломал себе голову и, остановившись, стал наблюдать, что будет. Вдруг послышался звон шпор, и вслед за тем какой-то мужчина, беззаботно напевая, показался на улице. Едва он поравнялся с парадным крыльцом, как вдруг Кардильяк, выскочив из своей засады, словно тигр, ринувшийся на добычу, напал на незнакомца и в тот же миг повалил его на землю. С криком ужаса я бросился вперед и увидел, что Кардильяк, нагнувшись к убитому, обшаривает его карманы.

«Хозяин! Что вы делаете?» – невольно вырвалось из моей груди. «Проклятие!» – воскликнул Кардильяк и, вскочив на ноги, с быстротой молнии исчез в темноте. Я в ужасе приблизился к упавшему и опустился возле него на колени в надежде, что успею еще, может быть, его спасти, но было уже поздно! Передо мной лежал труп. В страхе я даже не заметил, как был окружен сбежавшейся стражей.

«Опять убитый! – послышались голоса. – А ты, молодой человек, что тут делаешь? Или ты тоже из их шайки? Взять его!» Пораженный, я едва сумел проговорить в ответ, что никогда не занимался такими злодейскими делами, что присутствовал при убийстве совершенно случайно и потому прошу отпустить меня домой.

Тут один из сыщиков осветил мне лицо фонарем и, узнав, кто я, воскликнул, засмеявшись:

«Да это же Оливье Брюссон – подмастерье честного Кардильяка! Ну, этот, конечно, не станет резать прохожих на улицах, хотя, по правде сказать, мошенники часто прибегают к подобной уловке – сами начинают стенать над убитым, чтобы отвести от себя подозрения. Рассказывай, юноша, как все было! Говори смело!» – «Прямо на моих глазах, – начал я, – из-за парадного крыльца выскочил какой-то человек, пырнул несчастного кинжалом и скрылся быстрее молнии, услышав мой крик, а я подбежал посмотреть, нельзя ли помочь раненому». – «Ну нет, юноша! – воскликнул один из поднявших труп. – Помощь тут не нужна: он убит ударом в сердце. Черт бы побрал этих дьяволов! Мы опять опоздали, как три дня назад!»

С этими словами они удалились, забрав с собой труп. Оставшись один, я не знал, верить ли тому, что слышал и видел. Мне казалось, меня мучил ужасный сон, от которого я каждую минуту жаждал проснуться. Кардильяк, отец моей Мадлен, – гнусный убийца! Оглушенный, подавленный этой мыслью, почти без чувств, я сел на ступени одного дома. Между тем начинало светать. Приглядевшись, я увидел, что на мостовой, как раз возле меня, лежит офицерская шляпа, украшенная перьями, – несомненное доказательство преступления Кардильяка. В ужасе я убежал прочь от страшного места.

Придя домой, я долго просидел на своем чердаке, все еще не в состоянии собраться с мыслями. Вдруг дверь комнаты отворилась, и на пороге появился сам Кардильяк.

«Что вам от меня надо, во имя самого Неба?» – вскрикнул я. Но он, не обращая ни малейшего внимания на мой вопрос, приблизился ко мне со своей обыкновенной неприятной улыбкой, еще более усилившей на этот раз мое к нему отвращение, и, придвинув старый сломанный табурет, сел напротив. Я чувствовал, что у меня не хватит сил подняться, и остался лежать на своем соломенном тюфяке.

«Ну что, Оливье? – начал Кардильяк. – Как поживаешь, бедняга? Признаюсь, я немного сурово поступил с тобой, прогнав тебя прочь, и теперь чувствую, что мне недостает тебя. У меня как раз есть работа, с которой без тебя я не смогу справиться. Что, если ты вернешься ко мне? Ты молчишь! Колеблешься! Впрочем, я и сам знаю, что обидел тебя. Но что делать! Меня сильно разозлили твои шашни с Мадлен. Теперь, однако, я спокойно все обдумал и считаю, что при твоем искусстве и трудолюбии лучшего зятя мне незачем и желать. Вернись же ко мне, мой славный малый, и попробуй заслужить Мадлен».

Слова Кардильяка пронзили мне сердце – настолько я был поражен его лицемерным хладнокровием.

«Ты колеблешься! – продолжал Кардильяк, вперив в меня пронзительный взгляд своих сверкающих глаз. – Может быть, у тебя другое на уме? Не собираешься ли ты, вместо того чтобы пойти со мной, отправиться к Дегрэ, Аржансону или Ларенье? Берегись, юноша! Смотри, чтобы когти, которыми ты хочешь оцарапать других, не поранили тебя самого».

Тут я не выдержал и громко воскликнул: «Пусть этих имен страшатся те, у кого на совести какое-нибудь злодейство, а мне их бояться нечего!» – «Помни, – возразил Кардильяк, – для тебя большая честь уже то, что ты принят подмастерьем в мастерскую такого искусного и притом глубоко уважаемого за свою честность хозяина, а потому всякая клевета на него упадет на голову самого клеветника. Что же касается Мадлен, то ты должен понять, что теперешней моей благосклонностью обязан исключительно ей. Бедняжка любит тебя до безумия, и я ничего не смог сделать с этой любовью. Едва ты ушел, она бросилась к моим ногам, обняла мои колени и, рыдая, как безумная, объявила, что не может без тебя жить. Я сначала думал, что это просто каприз молодой девчонки, готовой, подобно им всем, пойти на смерть при первой улыбке смазливого мальчика. Но Мадлен, однако, не унималась, а, напротив, начала худеть и бледнеть с каждым днем и в припадках лихорадки то и дело повторяла твое имя. Что мне оставалось делать? Я же не хочу ее погибели! Наконец, вчера вечером я решился сказать ей, что на все согласен и сегодня же приведу тебя обратно. Посмотрел бы ты, как она после этого расцвела и похорошела за одну ночь и с каким нетерпением жаждет тебя увидеть!»

Не знаю, простит ли мне Небо мой поступок, но дело кончилось тем, что я тотчас побежал в дом Кардильяка, там встретил мою Мадлен, в восторге повторявшую: «Оливье! Оливье! Милый мой Оливье!» Я обнял ее, прижал к своей груди, целуя, и, наконец, поклялся всеми святыми, которые только существуют на свете, никогда с ней не расставаться.

Взволнованный воспоминаниями, Оливье вынужден был остановиться. Скюдери, пораженная открытием, что человек, которого она считала олицетворением честности и добродетели, оказался таким презренным злодеем, только и смогла воскликнуть:

– Ужасно! Итак, Рене Кардильяк принадлежал к шайке грабителей, превративших наш Париж в вертеп разбойников!

– Что вы сказали? – прервал ее Оливье. – К шайке грабителей? Шайки этой нет и никогда не было! Кардильяк один, без всяких помощников, совершал в городе все эти убийства. Потому становится понятной тщетность всех усилий поймать и обличить убийцу.

Но позвольте мне продолжить, и тогда вы увидите сами, в какие тенета злая судьба запутала меня, несчастнейшего из людей! Можно легко себе представить, в каком положении я оказался. Но назад пути не было. Иногда мне казалось, что я, скрывая эти ужасы, тем самым становился помощником Кардильяка в его злодеяниях, и тогда лишь любовь к Мадлен могла хоть несколько ободрить меня и утешить. Только в ее присутствии рассеивался немного тот вечный страх, под гнетом которого я жил. Работая с Кардильяком в мастерской, я не смел взглянуть ему в лицо. Неизъяснимый ужас сковывал мой язык при виде этого чудовища, умевшего лицемерно разыгрывать днем роль честного гражданина и нежного отца, а ночью совершать свои жуткие преступления.

Мадлен, этот чистый, безгрешный ангел, обожала отца, и я невольно содрогался при мысли, что будет с ней в тот день, когда все откроется и дьявольская пелена, застилавшая ей глаза, спадет сама собой. Уже эта одна мысль способна была заставить меня молчать.

Хотя из слов патруля я догадывался о многом, но все-таки причины злодейств, совершаемых Кардильяком, оставались для меня загадкой. Объяснение не заставило долго себя ждать.

Однажды Кардильяк, в противоположность своему обычно приподнятому настроению, стал серьезен и угрюм. Занятый работой, он вдруг отбросил молоток, встал передо мной со сложенными на груди руками и сказал: «Оливье! Мы не можем больше оставаться в таких отношениях. Случай открыл тебе то, чего не смогли открыть хитроумный Дегрэ и его сыщики. Ты застал меня за ночной работой, к которой меня влечет злая звезда, властвующая надо мной безгранично. Та же власть, уверен я, соединила нас теперь. Ты во многом похож на меня. Твоя поступь, подобно моей, тиха и неслышна, как у кошки, так что даже я при моем чутком слухе и зрении, благодаря которым я слышу на улице жужжание комара, не заметил тебя в ту ночь. Потому я повторяю, что тебе судьбой назначено стать моим помощником. Предать меня в теперешнем твоем положении ты не можешь, а потому я открою тебе все».

«Я никогда не буду твоим помощником, проклятый злодей!» – хотел я воскликнуть, но ужас, внушенный мне словами Кардильяка, сковал мой язык. Я лишь издал невнятное восклицание.

Кардильяк уселся в свое рабочее кресло, отер пот, выступивший у него на лбу, и, точно подавленный каким-то тяжелым воспоминанием, продолжал: «Доктора говорят, что неожиданные внешние впечатления, производимые на беременных женщин, часто оказывают удивительное влияние на будущего ребенка. С моей матерью, когда она была на первом месяце беременности, случилось одно приключение. Однажды, присутствуя в толпе зрителей на одном великолепном придворном празднике в Трианоне, она вдруг увидела богато одетого красавца в испанском костюме с такой великолепной цепью из бриллиантов, что блеск их и красота невольно приковали ее внимание. Она глядела на эти сверкающие камни, и ей казалось, что в них заключается счастье всей ее жизни. Испанец интересовался моей матерью за несколько лет до этого, когда она еще не была замужем, но его бесчестные попытки были отвергнуты ею с презрением. Мать тотчас узнала его в этот вечер, и теперь, в блеске сверкавших бриллиантов, он показался ей каким-то высшим существом, воплощением красоты.

Испанец заметил впечатление, которое произвел на мою мать, и подумал, что, возможно, на этот раз ему повезет больше. Подойдя к ней, он сумел завлечь ее в уединенное местечко в саду. Оставшись с ней наедине, он вдруг неистово схватил ее за руки и заключил в свои объятия. Мать моя, сама не понимая, что делает, крепко вцепилась в висевшую на его шее бриллиантовую цепь. Но тут испанец, пошатнувшись, упал и, падая, увлек на землю и ее. Один Бог знает, что с ним случилось, но достаточно сказать, что он умер мгновенно, пораженный нервным ударом. Члены его тотчас окостенели, и все усилия моей матери освободиться от ужасных объятий мертвеца оставались тщетны. Он лежал с открытыми глазами, вперив их прямо в лицо моей матери. Ее пронзительный крик о помощи достиг наконец ушей гулявших в отдаленных аллеях зрителей праздника. Сбежавшийся народ освободил мою мать от объятий страшного любовника. Это ужасное приключение подействовало на нее до того сильно, что в тот же день она слегла в постель, и искуснейшие доктора долгое время думали, что по крайней мере для ребенка все кончено. Однако мать не только выздоровела, но и с успехом родила.

Ужасное приключение наложило свою печать только на меня. Моя злая звезда взошла в момент моего рождения и распалила во мне ужасную, губительную страсть. С самых юных лет блеск бриллиантов и золота производил на меня какое-то страшное, чарующее впечатление. Сначала думали, что это просто детское пристрастие к блестящим игрушкам, но годы отрочества доказали обратное. Я стал красть золото и камни, где только мог. Благодаря какому-то непостижимому инстинкту я научился отличать настоящие драгоценности от поддельных не хуже опытного знатока. Настоящее золото тянуло меня к себе еще издали, тогда как поддельное не оказывало на меня ни малейшего влияния. Никакие строгие меры, к которым прибегал мой отец, не могли погасить во мне этой неодолимой страсти. Только для того, чтобы постоянно находиться рядом с золотом, я избрал ювелирное искусство своей профессией. Прилежание и труд скоро поставили меня в один ряд с лучшими мастерами столицы, и тут страсть моя, не сдерживаемая более ничем, достигла невообразимых размеров. Едва я отдавал заказчику оконченный мною убор, как какая-то адская, невыносимая тоска, лишавшая меня покоя, сна и здоровья, овладевала всем моим существом. Точно привидение, стоял передо мной днем и ночью, в блеске моих бриллиантов, силуэт того, кому я их отдал, и какой-то ужасный голос нашептывал мне: «Возьми! Возьми! Они твои! Мертвым не нужны уборы».

Охваченный этим неодолимым влечением, я начал воровать драгоценности. Благодаря своему ремеслу я имел доступ в дома вельмож и богатых людей и вскоре научился пользоваться малейшими обстоятельствами, чтобы завладевать их бриллиантами. Никакой замок не мог устоять против моей ловкости и искусства, и мало-помалу я сумел вернуть себе большую часть сделанных мною вещей. Но и это меня не удовлетворило! Прежний голос, точно издеваясь надо мной, опять зазвучал в моих ушах. Мне постоянно слышалось: «Твои уборы носят мертвые!»

Страшная, неодолимая ненависть вскипала в моей душе против всех, для кого я работал. Каждого мне хотелось убить во что бы то ни стало, и хотелось так, что иногда я сам ужасался этой возникшей во мне страсти. Тогда я купил этот дом. Сделка сблизила меня с продавцом, и как-то раз, решив обмыть покупку, мы сидели в этой комнате за бутылкой вина. Наступила ночь, и я уже думал, что пора нам расходиться, как вдруг прежний хозяин дома сказал: «Слушайте, Кардильяк! Прежде чем уйти, я должен сообщить вам один секрет относительно вашего нового дома».

С этими словами он отворил этот вделанный в стену шкаф, надавил пружину в его задней стенке, та отворилась, и мы очутились в небольшой комнате с подъемной дверью в полу. Он ее поднял, и мы оба, спустившись по узкой витой лестнице, остановились перед потайной дверью, выходившей прямо во двор. Пройдя через него до каменной стены, отделявшей двор от улицы, бывший хозяин поднял небольшой, искусно скрытый в камине засов, причем часть стены повернулась на петлях, и открылся небольшой проход. Я покажу тебе эту лазейку, устроенную, вероятно, монахами, чтобы незаметно отлучаться по ночам для своих проказ; нужно заметить, что это здание прежде было монастырем. Итак, дверь эта деревянная и только выкрашена под цвет камня, а снаружи прислонена к ней тоже деревянная, сделанная наподобие каменной, статуя, поворачивающаяся на петлях вместе с дверью. Открытие это меня поразило. Казалось, сама судьба устроила все так, чтобы дать мне возможность совершать мои тогда еще не вполне созревшие замыслы. Незадолго до этого я сделал для одного придворного бриллиантовый убор, который предназначался в подарок оперной танцовщице. Рой адских, невыносимых мук овладел моей душой, едва я отдал свою работу! Владелец убора то и дело вставал перед моими глазами, точно привидение! Страшный голос шептал прежние слова! Шатаясь, я вернулся домой и бросился на постель. Но сон не приходил. Мне все чудилось, как владелец убора ночью прокрадывался с ним к своей возлюбленной. Наконец, не выдержав, я в бешенстве вскочил с постели, накинул плащ, спустился по потайной лестнице и вышел на Никезскую улицу. Тут я увидел, что идет мой злодей. Одним прыжком я кинулся на него и убил ударом кинжала в сердце.

Сокровище было в моих руках. Неизъяснимый покой и счастье воцарились в моей душе, едва я окончил это дело. Мучивший меня призрак исчез, и проклятый голос перестал нашептывать свои дьявольские советы. Тут я понял, что мне остается или следовать тем путем, который указывала мне моя злая звезда, или погибнуть. Теперь ты знаешь все, Оливье! Не думай, что, принужденный к таким поступкам, я забыл о сожалении и милосердии, присущих человеческой душе. Ты видел сам, как неохотно я отдаю свою работу и как упорно отказываюсь делать что-нибудь для лиц, чьей смерти не желаю. Иногда даже, поборов жажду убийства, я стараюсь только оглушить врага ударом кулака, лишь бы завладеть своей драгоценностью».

Окончив свою исповедь, Кардильяк отвел меня в свою кладовую и показал собранные им драгоценности. Ручаюсь, что такого собрания нет у самого короля. К каждой вещи прикреплена бумажка с надписью, для кого вещь была сделана, а также в какой день и каким способом – воровством, грабежом или убийством – возвращена обратно.

«В день твоей свадьбы, – продолжал Кардильяк глухим и мрачным голосом, – ты должен будешь поклясться мне с рукой, положенной на Распятие, в том, что после смерти превратишь все эти драгоценности в порошок способом, которому я тебя научу. Я не хочу, чтобы кто-либо на свете, а меньше всего Мадлен и ты, владел этими купленными ценой крови вещами».

Опутанный сетью жестоких злодейств, подавленный чувствами любви и отвращения, счастья и ужаса, я стал похож на того приговоренного к вечным мукам, которому постоянно улыбался светлый ангел, когда сатана рвал и душил его своими когтями, так что ангельская улыбка только отягчала его мучения. Мысль о бегстве и даже самоубийстве часто приходила мне в голову, но Мадлен! Вы можете строго порицать меня, сударыня, за мою слабость, за мое бессилие побороть страсть, приковавшую меня к преступнику, но разве я уже не наказан слишком жестоко тем положением, в котором теперь нахожусь?

Однажды Кардильяк вернулся домой в особенно приподнятом настроении духа. Он шутил с Мадлен, смотрел на меня с дружелюбной улыбкой, выпил за столом бутылку хорошего вина, что позволял себе только по праздникам, распевал песни – словом, казался счастливым и довольным. Когда Мадлен ушла в свою комнату, я хотел пойти в мастерскую, но Кардильяк остановил меня, весело крикнув: «Сиди, юноша, сиди! Сегодня работы не будет: я хочу выпить вместе с тобой за здоровье достойнейшей и почтеннейшей особы во всем Париже!»

Выпив залпом полный стакан вина, Кардильяк продолжал: «Скажи-ка, Оливье, нравится ли тебе этот стишок:

Un amant, qui craint les voleurs

N’est point digne d’amour».

А затем он рассказал мне все, что произошло между вами и королем в комнате маркизы Ментенон, прибавив, что с этой минуты стал уважать вас больше, чем кого-либо на свете, и что злая звезда не заставила бы его поднять против вас руку, даже если бы вы носили драгоценнейший из сделанных им уборов.

«Слушай, Оливье, – продолжал Кардильяк, – на что я решился. Мне давно уже были заказаны ожерелья и браслеты для Генриетты Английской, с поставкой моих собственных бриллиантов. Убор получился самым удачным из всех, что я делал до сих пор, и при мысли о расставании с этим сокровищем моего сердца я мучился невыразимо. Вскоре после этого принцесса была злодейски умерщвлена, и бриллианты остались таким образом в моем владении. Теперь я хочу поднести их в знак моего уважения госпоже Скюдери от имени преследуемой шайки грабителей. Этим я думаю угодить ей и в то же время посмеяться над Дегрэ с его сыщиками. Тебе я поручаю отнести ей бриллианты».

Едва Кардильяк назвал ваше имя, будто темная пелена спала с моих глаз, и передо мной во всем своем очаровании и чистоте встали светлые годы детства. Луч надежды внезапно зажегся в моем сердце. Но Кардильяк по-своему понял отразившуюся на моем лице радость.

«Моя мысль, – сказал он, – кажется, тебе понравилась. Я чувствую, что теперь во мне говорит другой голос – совсем не тот, что, словно свирепый зверь, толкает меня на убийства. Со мной иногда случаются странные вещи. Порой какой-то тайный ужас, приносящийся, чудится мне, из какого-то нездешнего мира, овладевает всем моим существом, и в эти минуты мне кажется, будто моей душе может быть поставлено в вину то, что я совершаю помимо своей воли. Как-то раз, пребывая в таком настроении, я решил сделать бриллиантовую корону и пожертвовать ее для изображения Богоматери в церкви Сент-Эсташ. Но это намерение только удвоило чувство страха, о котором я говорил, и волей-неволей мне пришлось отказаться от этой мысли. Теперь же мне кажется, что, подарив бриллианты Скюдери, я принесу очистительную жертву на алтарь добродетели и благочестия, замолив и свои собственные грехи».

Кардильяк был хорошо знаком с образом жизни, который вы ведете, и потому дал мне подробнейшее наставление, когда и как передать вам убор, бережно положенный им в изящный ящик. Что касается меня, то я был в полном восторге, восхищенный мыслью, что через преступного Кардильяка Небо указывает мне путь к моему собственному избавлению из того ада, в котором я, закоснелый грешник, пресмыкался до тех пор. Я хотел во что бы то ни стало увидеть вас, пусть это и не входило в намерения Кардильяка. Я мечтал броситься к вашим ногам, назвать себя сыном Анны Брюссон, вашим воспитанником, и во всем вам сознаться. Я знал, что из сочувствия к безгранично несчастной Мадлен вы умолчали бы о преступлениях ее отца, открытие которых грозило бедой и ей, но в то же время был уверен, что ваш утонченный ум нашел бы средство пресечь злодейства Кардильяка, не предавая его в руки правосудия. Я не спрашивал себя, каким способом это можно сделать, но твердо верил, что вы спасете и меня, и Мадлен! Верил, как верю в заступничество Богоматери. В известную вам ночь мне не удалось исполнить свое намерение, но я не потерял надежды, что мне повезет больше в другой раз. Между тем я заметил, что Кардильяк вдруг опять стал молчалив и печален. Он угрюмо бродил по комнатам, ворчал себе под нос какие-то неразборчивые слова, беспрерывно размахивал руками, точно старался отогнать невидимого врага, и вообще казался подавленным какой-то недоброй мыслью. Однажды утром он сел за свой рабочий стол, но вскоре вскочил снова, выглянул в окно, а затем проворчал глухо и мрачно: «Мне бы очень хотелось, чтобы мой убор достался Генриетте Английской!»

Эти слова наполнили мою душу невыразимым ужасом. Я догадался, что злой дух обуял его снова и что дьявольский голос опять стал нашептывать ему мысли об убийстве. Я понял, что ваша жизнь в опасности, но знал также, что вы спасены, если Кардильяку удастся получить обратно свои бриллианты. Между тем опасность росла с каждой минутой, и время терять было нельзя. Тогда благодаря счастливой случайности я встретил вашу карету. Протолкавшись через толпу, я бросил в окно караты известную вам записку, в которой умолял вернуть убор Кардильяку. Вы этого не сделали в тот день, а на следующее утро страх мой удвоился, так как Кардильяк, бледный и расстроенный, только и говорил, что о своих бриллиантах, которые, по его словам, снились ему целую ночь. Слова его могли относиться исключительно к посланному вам убору, и я был убежден, что кровавый замысел, созревший в его голове, будет исполнен им этой ночью. Я решился спасти вас, пусть даже ценой жизни самого Кардильяка.

После того как Кардильяк вечером прочел свою молитву, я быстро спустился через окно во двор, прошел сквозь скрытую в стене дверь и притаился в тени дома. Вскоре я увидел Кардильяка и незаметно пошел за ним. Он направился прямо к улице Сент-Оноре. Сердце мое так и дрогнуло. Кардильяк между тем внезапно скрылся из виду. Я решил забежать вперед и встать у дверей вашего дома, как вдруг на улице показался какой-то человек, весело распевавший, точь-в-точь, как это было в ту ночь, когда случай впервые сделал меня свидетелем злодейства Кардильяка. Незнакомец, оказавшийся на этот раз каким-то молодым офицером, поравнялся с тем местом, где я спрятался, и прошел мимо, не заметив меня. Вдруг какая-то черная тень, выскочив из-за угла, бросилась прямо на него. Это был Кардильяк. В этот раз я вознамерился помешать убийству во что бы то ни стало и с громким криком бросился к месту преступления, но, добежав, увидел, что на земле вместо офицера лежит раненный насмерть Кардильяк. Офицер бросил кинжал и, выхватив шпагу, приготовился защищаться, вероятно, приняв меня за сообщника убийцы. Увидев, однако, что я, не глядя на него, кинулся к трупу, он оставил меня в покое и скрылся во тьме. Кардильяк еще дышал. Спрятав брошенный офицером кинжал, я взвалил раненого на плечи и с трудом, едва передвигая ноги под тяжелой ношей, притащил через потайной ход в мастерскую.

Остальное вам известно, и вы видите, что мое преступление состоит только в том, что я, не решаясь предать в руки правосудия отца Мадлен, умышленно молчал о его преступлениях. Сам я не повинен ни в каких злодеяниях, но повторяю, что никакая пытка не принудит меня обвинить перед судом Кардильяка. Я не хочу, чтобы преступления отца запятнали чистое имя его дочери, испортив все ее будущее! Не хочу, чтобы людская месть вырвала из земли труп и палачи сожгли упокоившиеся кости! Пусть лучше та, которую я люблю, оплакивает меня, невинно погибшего! Эту скорбь, может, еще развеет время, но по крайней мере я буду знать, что вечный позор не падет на ее голову при воспоминании об адских злодействах отца!

Оливье замолчал. Слезы неудержимым потоком хлынули у него из глаз, и, со стоном упав к ногам Скюдери, он воскликнул:

– Убеждены ли вы в моей невинности? О, скажите! Скажите! Сообщите мне что-нибудь о Мадлен!

Скюдери окликнула Мартиньер, и через минуту Мадлен была уже в объятиях Оливье.

– Теперь все хорошо! Ты здесь, и я спокойна! Я знала, что она нас спасет!

Так восклицала Мадлен, и, казалось, сам Оливье, слушая ее, забыл о своей страшной участи, пребывая в блаженстве и счастье. Оба наперебой рассказывали друг другу, как тяжело страдали во время разлуки, и оба плакали от радости. Если Скюдери и не была до сих пор убеждена в невиновности Оливье, то теперь, видя счастье и восторг обоих молодых людей, забывших, казалось, о своем горе, убедилась в ней окончательно.

– Нет! – невольно вырвалось из ее груди. – Так забывать обо всем могут только чистые души!

Утренний свет проник в окошки. Дегрэ тихо постучал в дверь комнаты и напомнил, что Оливье пора отправляться назад, чтобы не возбудить неизбежного внимания толпы. Несчастным пришлось расстаться вновь. Неясные предчувствия Скюдери, появившиеся у нее с той самой минуты, как она увидела Оливье, таким образом, оправдались. Сын ее любимой Анны оказался невинно осужден на позорную смерть, и притом осужден так, что не было почти никакого средства его спасти! Она невольно преклонялась перед геройской решимостью Оливье скорее умереть, нежели спастись ценой признания, которое могло погубить его Мадлен. Как ни напрягала писательница все свои умственные способности, чтобы найти средство вырвать Оливье из рук палачей, все было тщетно!

Однако Скюдери была полна решимости спасти его во что бы то ни стало, чтобы предотвратить вопиющую несправедливость. Тысячи планов, один другого невозможнее, приходили ей на ум и отвергались так же быстро, как возникали. Надежда становилась с каждой минутой слабее, и Скюдери уже готова была впасть в отчаяние. А Мадлен между тем с трогательным детским доверием и каким-то предчувствием была убеждена, что все идет хорошо, что скоро она обнимет оправданного возлюбленного, мечтала, как будет его счастливой любящей женой, так что, когда Скюдери смотрела на нее, и у нее воскресала надежда.

Для того чтобы предпринять хоть что-нибудь, Скюдери написала длинное письмо к Ларенье, в котором говорила, что Оливье Брюссон самым убедительным образом доказал ей свою невиновность в смерти Кардильяка и что только твердая решимость унести с собой в могилу одну тайну, которая может разрушить покой и мир невинного существа, побуждает его упорно молчать – хотя, признавшись во всем, он оправдал бы себя совершенно. Письмо было проникнуто убедительностью и красноречием – так Скюдери надеялась смягчить суровое сердце Ларенье.

Через несколько часов был получен ответ последнего, в котором он писал, что сердечно радуется успеху, с которым Оливье сумел оправдаться в глазах своей покровительницы. Что же касается его геройской решимости унести с собой в могилу тайну, то Ларенье сожалел, что chambre ardente не может принимать в расчет подобные добродетели и, напротив, старается всеми силами выведать стоящую за ними тайну. В заключение Ларенье прибавил, что через три дня он применит все доступные средства, чтобы вытащить эту тайну на свет Божий.

Скюдери хорошо поняла, на что намекал Ларенье, говоря обо всех доступных средствах, при помощи которых он надеялся побороть геройскую решимость Оливье. Не было сомнения, что несчастный пленник будет подвергнут пытке. В отчаянии она думала, нельзя ли добиться хотя бы краткой отсрочки, и на этот счет решила посоветоваться с кем-нибудь знающим судебное дело. Пьер Арно д’Андильи был тогда знаменитейшим адвокатом в Париже. Его честность и добросовестность равнялись его глубоким познаниям и уму. К нему и отправилась Скюдери и рассказала ему то, что могла, – стараясь не выдать заветной тайны Брюссона. Она надеялась, что д’Андильи с готовностью примется за дело, чтобы защитить невинного, но ее постигло горькое разочарование.

Д’Андильи спокойно выслушал рассказ Скюдери и затем доказал ей, что тяготевшее над Оливье подозрение имело под собой веские основания и решение Ларенье никак нельзя было назвать слишком поспешным или несправедливым. Что иначе он просто не мог поступить, не нарушив тем своей обязанности судьи, и что, наконец, он сам, д’Андильи, не доверял показаниям Оливье, а видел в них только стремление отсрочить минуту пытки. Ход дела, по его словам, мог измениться только в том случае, если Брюссон или во всем сознается, или по крайней мере расскажет такие подробности убийства Кардильяка, которые обнаружат достаточно новых фактов, чтобы направить расследование в другую сторону.

– Ну, если так, – вся в слезах воскликнула Скюдери, – тогда я брошусь к ногам короля и буду умолять его о милости!

– Ради самого Бога, не делайте этого! – ответил ей д’Андильи. – Приберегите это средство до другого, более нужного случая. Вспомните, что, если оно не удастся, вам уже нельзя будет прибегнуть к нему снова. Король никогда не согласится помиловать преступника такого рода, потому что этим может возбудить справедливый ропот среди народа. Предоставьте Брюссону самому позаботиться о себе, если только его признание действительно может направить расследование в другую сторону. Вот тогда и обращайтесь к королю, потому что тогда у него будет по крайней мере какое-то основание для того, чтобы обжаловать приговор суда и решить дело по собственному усмотрению.

Скюдери видела, что совет опытного адвоката вполне разумен, и потому волей-неволей послушалась его. Она вернулась домой в глубокой горести, тщетно взывая о помощи к Богоматери и всем святым, прося наставить ее, что ей делать для спасения несчастного Оливье. Поздно вечером она сидела в своей комнате, преследуемая все той же неотвязной мыслью, как вдруг вошедшая Мартиньер доложила, что граф Миоссен, полковник гвардии короля, желает видеть ее госпожу для переговоров по очень важному делу.

– Извините, сударыня, – начал Миоссен, войдя, – что я бесцеремонно являюсь к вам в такое позднее время. Я пришел к вам по делу Оливье Брюссона.

– Оливье Брюссона! – воскликнула, встрепенувшись, Скюдери. – Этого несчастного! Скорее! Скорее говорите, что вы о нем знаете!

– Я угадал, – с торжественной улыбкой заметил Миоссен, – что имя вашего питомца обеспечит мне благосклонный прием. В виновности Брюссона уверен весь свет, но я знаю, что вы придерживаетесь другого мнения, хотя оно, как мне сказали, основывается единственно на показаниях самого обвиняемого. Со мной было совершенно иначе, и никто лучше меня не может засвидетельствовать невинность Оливье в убийстве Кардильяка.

– О, говорите, говорите! – воскликнула с неизъяснимой радостью Скюдери.

– Золотых дел мастера, – продолжал Миоссен, – убил я сам на улице Сент-Оноре, неподалеку от вашего дома.

– Вы?

– Я, и прибавлю, что горжусь этим поступком. Знайте, что Кардильяк был величайшим злодеем и все совершенные в городе по ночам и оставшиеся безнаказанными убийства были делом его рук. Не знаю почему, но я подозревал его с той самой минуты, как он со злым и мрачным видом принес мне заказанный мною убор, причем стал выпытывать у моего лакея, для кого предназначены эти бриллианты и в какое время я имею обыкновение посещать эту особу. Мне давно казалось странным, почему все жертвы ночных убийств были поражены одним и тем же ударом. Ясно было, что убийца привык к своему делу, если мог так убивать человека наповал… Я удивляюсь, как простая мысль надеть на себя кирасу и таким образом спастись от удара прежде никому не приходила в голову. Выйдя ночью, я прибегнул к этому нехитрому средству. Кардильяк напал на меня сзади. Удар его был страшен, но кинжал скользнул по стальному нагруднику. Быстро обернувшись, я напал на него в свою очередь и поразил прямо в сердце кинжалом, который держал наготове.

– И вы об этом молчали! – воскликнула Скюдери. – Вы не поспешили рассказать обо всем суду!

– Позвольте вам заметить, – прервал ее Миоссен, – что подобное объявление могло бы впутать в неприятнейший процесс меня самого: Ларенье и без того везде видит преступления. Что, если бы он вздумал обвинить меня в убийстве честного, по его мнению, Кардильяка, этого образца всевозможных добродетелей? Если бы меч правосудия вдруг обратился против меня самого?

– Это невозможно, – возразила Скюдери, – ваш сан, происхождение…

– О! Вспомните маршала Люксембургского, посаженного в Бастилию по подозрению в отравлении только за то, что он просил Лесажа составить его гороскоп. Нет-нет! Клянусь святым Дионисием, ни одним часом своей свободы я не хочу пожертвовать ради фанатичного Ларенье, готового ежеминутно перерезать горло каждому из нас!

– Но ведь тогда невинный Брюссон погибнет из-за вас на эшафоте! – сказала Скюдери.

– Вы называете его невинным! – прервал ее Миоссен. – Этого несомненного помощника и сообщника Кардильяка, сто раз заслужившего казнь! Нет-нет! Что касается его, то он, поверьте, умрет вполне справедливо и заслуженно! Я открыл вам истину только из глубокого к вам уважения и в надежде, что вы не захотите предать меня в руки chambre ardente, но, может быть, сумеете извлечь из моего показания пользу для вашего питомца, если вы непременно хотите ему покровительствовать.

Скюдери, восхищенная тем, что невиновность Оливье доказывалась таким несомненным образом, сразу же попросила графа отправиться вместе с ней к д’Андильи. Она решила открыть ему тайну, взяв с него клятву молчать, и посоветоваться с ним, что следует предпринять. Д’Андильи, внимательно выслушав рассказ Скюдери, принялся выспрашивать малейшие подробности дела и в особенности настаивал на вопросе, точно ли граф Миоссен уверен в том, что на него напал Кардильяк, а также узнает ли он человека, унесшего труп.

– Я это подтверждаю безусловно, – ответил Миоссен, – так как очень хорошо узнал при лунном свете старого мастера и, сверх того, видел у Ларенье обнаруженный на месте преступления кинжал, которым был убит Кардильяк. Кинжал этот принадлежит мне и отличается прекрасной резьбой на рукоятке. Черты молодого человека, у которого, как теперь помню, свалилась с головы шляпа, я также разглядел и, наверно, узнаю с первого взгляда.

Д’Андильи, подумав несколько минут, сказал:

– Вырвать Брюссона из рук правосудия обыкновенным путем нечего и думать. Он в любом случае не захочет обвинить Кардильяка из-за своей Мадлен. Да если бы даже он сделал это и доказал справедливость своих слов, указав потайную кладовую Кардильяка, где спрятаны награбленные сокровища, то суд все-таки приговорит его к смертной казни как укрывателя преступления. То же самое будет, если признается граф Миоссен, рассказав, каким образом произошло убийство Кардильяка. Единственная надежда на счастливый исход дела остается только в том случае, если граф немедленно отправится в Консьержери, попросит позволения видеть Оливье Брюссона и затем объявит Ларенье, что, проходя по улице Сент-Оноре, он видел совершенное убийство, после чего, когда он стоял над трупом, к убитому подошел другой человек, ощупал, а, поняв, что в нем нет признаков жизни, взвалил тело на плечи и унес его с собой. В этом человеке граф должен признать Оливье Брюссона. Это показание вызовет необходимость очной ставки Оливье с графом, и пытка будет отсрочена до нового расследования. Тогда можно будет обратиться с просьбой о милости к королю, что вы, сударыня, я уверен, исполните со всей необходимой осторожностью и тактом. По-моему, лучше всего будет открыть королю тайну. Показания графа Миоссена подтвердят признание Оливье, а сверх того, может быть, приказано будет произвести тайный обыск в доме Кардильяка. Не суд, но лишь решение короля, основанное на внутренней убежденности, что милость должна равняться строгости судьи, поможет нам выйти из положения.

Граф Миоссен в точности последовал этому совету, и дело действительно пошло так, как предсказал д’Андильи.

Настала пора обратиться к королю, и это оказалось самой трудной задачей во всем деле, так как у Людовика успело сложиться твердое мнение о виновности Брюссона: он считал его преступником, чьи злодеяния повергли в ужас весь Париж. Король не мог даже говорить о нем без гнева.

Ментенон, верная своему правилу никогда не говорить королю о чем-либо неприятном, безусловно, отвергала все просьбы о ходатайстве за Брюссона, и участь его, таким образом, была целиком и полностью в руках Скюдери. После долгого раздумья она решилась на одно средство, которое тотчас же привела в исполнение. Одевшись в черное шелковое платье и надев великолепный, доставшийся ей от Кардильяка убор, она отправилась к Ментенон как раз тогда, когда у маркизы обыкновенно бывал король. Ее благородная осанка, которую подчеркивал великолепный наряд, возбудила невольное уважение даже в легкомысленной толпе челяди, наполнявшей дворцовые передние. Все с почтением расступились перед Скюдери, и даже сам король, встав с кресла, на котором сидел, сделал ей навстречу несколько шагов. Сверкающие бриллианты невольно бросились ему в глаза, так что он не смог удержать восклицания:

– Клянусь Богом, это работа Кардильяка! – И затем, обратившись с веселой улыбкой к Ментенон, прибавил: – Посмотрите, маркиза, как глубоко горюет наша прекрасная невеста о своем покойном женихе!

Скюдери, ухватившись за возможность продолжать разговор в шутливом тоне, возразила:

– Неужели, государь, вы думаете, что опечаленная невеста станет заботиться о нарядах! Я бы давно перестала и думать о покойном ювелире, если бы не была жива в моей памяти страшная картина, когда передо мной несли его труп.

– Как! – воскликнул король. – Вы видели этого несчастного?..

В ответ на это Скюдери в нескольких словах рассказала о сцене перед домом Кардильяка, которой стала свидетельницей, из осторожности, однако, пока не называя имя Оливье. Она в красках изобразила отчаяние Мадлен, поведала, как ей удалось спасти несчастную девочку из рук Дегрэ под восторженные возгласы толпы, а затем с неподражаемым красноречием стала описывать последующие сцены с Ларенье, с Дегрэ и, наконец, с самим Брюссоном. Король, заинтересованный прекрасным патетическим изложением дела в том виде, как его рассказывала Скюдери, и, по-видимому, позабыв совсем, что речь шла о том самом отвратительном Брюссоне, имени которого он не желал и слышать, превратился весь в слух и внимание, и, не успел он опомниться, как Скюдери уже была у его ног с горячей мольбой о милости для Оливье.

– Что вы делаете! – воскликнул король, схватив Скюдери обеими руками и стараясь поднять ее и усадить в кресло. – Вы застали меня врасплох! Ваш рассказ поистине ужасен! Кто же поручится за истину слов Оливье?

– Показание Миоссена, – ответила на это Скюдери, – обыск в доме Кардильяка и, наконец, внутреннее убеждение, государь, убеждение, основанное на благородстве души Мадлен, угадавшем такую же прекрасную душу и в Оливье!

Король хотел что-то возразить, но в эту минуту дверь отворилась, и на пороге показался с обеспокоенным видом Лувуа, работавший в соседней комнате. Король встал и вышел вместе с ним. Обе, и Скюдери, и Ментенон, увидели в этом очень дурной знак, потому что вряд ли можно было надеяться, что король заинтересуется этим делом в другой раз. Однако через несколько минут король вернулся и, пройдясь несколько раз по комнате с заложенными за спину руками, остановился, наконец, перед Скюдери и тихо сказал:

– Я хотел бы видеть вашу Мадлен.

– О государь! – воскликнула Скюдери. – Какой высокой чести вам угодно удостоить ее! Тотчас, тотчас несчастная девочка будет у ваших ног!

И затем, настолько поспешно, насколько ей позволяло тяжелое платье, она бросилась к дверям и крикнула, чтобы немедленно позвали Мадлен Кардильяк, сама же возвратилась назад и разрыдалась от восторга и счастья. Надо объяснить, что Скюдери, точно руководствуясь предчувствием, привезла Мадлен с собой и оставила ее в комнате одной из придворных дам, с просьбой в руках, написанной для нее самим д’Андильи.

Мадлен, войдя, бросилась к ногам короля, не в силах что-либо вымолвить. Чувства страха, уважения, горести, безграничной любви взволновали ее до предела. Щеки девушки горели пурпурным румянцем, горячие слезы ручьем катились из прекрасных глаз и падали на волнующуюся грудь. Сам король, казалось, был поражен ее ангельской красотой. Он осторожно поднял ее с пола и в порыве чувства вдруг чуть было не поцеловал ее руку, глядя на нее полным самого искреннего сочувствия взглядом.

– Смотрите, – шепнула Ментенон Скюдери, – как она похожа на Лавальер. Король весь погружен в сладкое воспоминание – можно поздравить вас с успехом!

Как тихо ни были сказаны эти слова, но, казалось, король их понял: румянец вспыхнул на его щеках. Быстро взглянув на Ментенон, он взял и прочел поданную ему девушкой просьбу.

– Я верю, – кротко и ласково сказал он ей, – что ты, милое дитя, убеждена в невинности своего жениха, но сначала посмотрим, что скажет chambre ardente.

С этими словами он жестом простился с горько плакавшей девочкой. Скюдери с ужасом увидела, что воспоминание о Лавальер, так благотворно подействовавшее на короля сначала, по-видимому, оказало обратное воздействие, едва Ментенон произнесла ее имя. Может быть, короля задела мысль, что его считают способным пожертвовать законностью и правдой, поддавшись обаянию красоты, или прямой и резкий намек на то, чем он наслаждался только в мечтах, вдруг нарушил их сладость, прервав их, точно сон, и напомнив ему о том, что Лавальер была теперь в Кармелитском монастыре, где проводила дни в слезах и раскаянье. Во всяком случае, как бы ни обстояло дело, Скюдери оставалось одно: терпеливо дожидаться решения короля.

Показания графа Миоссена, сделанные им перед chambre ardente, скоро стали известны всем, и, как это обычно бывает в подобных случаях, тот же самый народ, который недавно проклинал Оливье как величайшего злодея и был готов разорвать его на куски по дороге к эшафоту, теперь ударился в другую крайность и стал превозносить невинно оклеветанного как несчастную жертву варварской юстиции. Соседи наперебой говорили о безупречном поведении Оливье, о его любви к Мадлен, о верности старому ювелиру. Доходило даже до того, что толпы народа с угрожающим видом кричали под окнами дома Ларенье: «Отдайте нам Оливье Брюссона! Он невинен!», причем иногда в окна летели камни, так что Ларенье приходилось даже прибегать к защите войска.

Прошло много дней, в течение которых не было ни слуху ни духу о процессе Оливье. В глубокой печали Скюдери отправилась однажды к Ментенон, но на все свои горячие настояния получила в ответ лишь то, что король больше не говорит об этом деле; обращаться же с вопросами к нему было бы неловко и неудобно. Когда затем Ментенон, как-то странно усмехнувшись, спросила, что делает маленькая Лавальер, то Скюдери хорошо поняла, как неприятно подействовала на хитрую Ментенон сцена, возбудившая в легко увлекающемся короле воспоминания, власть над которыми ускользала из ее рук. Следовательно, надеяться на Ментенон было нечего.

Наконец, с помощью д’Андильи Скюдери удалось узнать, что король долго и втайне разговаривал с графом Миоссеном и что Бонтан, камердинер и ближайший поверенный короля, был в Консьержери, где разговаривал с самим Оливье, и затем в ту же ночь со многими людьми посетил дом Кардильяка, где провел довольно долгое время. Клод Патрю, который жил на нижнем этаже, рассказывал, что сверху всю ночь доносился шум, причем он явственно слышал голос Оливье. Таким образом, несомненно было, что король лично от себя приказал провести изыскания по этому делу, и непонятной оставалась только медлительность процесса. Скюдери невольно приходила к заключению, что, вероятно, Ларенье не жалел сил, чтобы удержать в своих когтях готовую вырваться жертву, и эта мысль убивала в зародыше все ее надежды.

Около месяца протекло в ожидании. Наконец, Скюдери получила приглашение от Ментенон приехать к ней вечером, потому что ее желает видеть король. Сердце Скюдери сильно забилось. Она чувствовала, что участь Брюссона решена, и сказала об этом Мадлен. Бедная девочка со слезами упала на колени, горячо моля Божью Матерь и всех святых внушить королю убеждение в невиновности Оливье. Однако сначала казалось, что король как будто позабыл об этом деле. Он беззаботно шутил с Ментенон и Скюдери, говорил о тысяче посторонних предметов и ни одним словом не заикнулся о бедном Оливье.

Наконец, вошел Бонтан и, приблизившись к королю, сказал ему несколько слов так тихо, что ни Скюдери, ни Ментенон их не расслышали. Скюдери вздрогнула. Король между тем встал и, подойдя к ней, сказал с самым веселым видом:

– Могу вас поздравить: ваш протеже Брюссон свободен!

Скюдери, у которой слезы потоком хлынули из глаз при этих словах, хотела броситься к ногам короля, но он удержал ее:

– Полно, полно! Вам по праву следовало бы быть парламентским адвокатом и защищать мои собственные дела, потому что, клянусь святым Дионисием, вашему красноречию никто не может противостоять. Впрочем, – прибавил он серьезнее, – если защищать кого-нибудь берется сама добродетель, то мудрено ли, что обвиняемый останется прав не только перед chambre ardente, но и перед всяким судом на свете.

Скюдери не знала, как выразить свою благодарность, но король прервал ее, сказав, что дома ожидает ее еще более горячая благодарность, обращенная к ней самой, потому что в эту минуту счастливый Оливье, без сомнения, уже обнимает свою Мадлен.

– Бонтан, – прибавил король, – выдаст вам тысячу луидоров, которые вы передадите от моего имени Мадлен в приданое. Пусть она выходит замуж за своего Оливье, который, по правде сказать, вряд ли заслуживает такого счастья, а затем они оба должны оставить Париж. Такова моя воля.

Мартиньер и Батист с радостными лицами встретили Скюдери на пороге дома, крича наперебой:

– Он здесь! Он свободен! В каком они оба восторге!

Счастливые любовники бросились к ногам своей благодетельницы.

– О, я знала! Знала, что вы спасете моего мужа! – восклицала Мадлен.

– Только вера в вас, мою вторую мать, и поддерживала меня! – подхватил Оливье, и оба принялись целовать руки Скюдери, покрывая их потоками горячих слез.

Затем они снова кинулись друг другу в объятия, говоря, что блаженство этой минуты заставило их забыть все прошедшие горести, и обещая не разлучаться до самой смерти. Через несколько дней состоялась свадьба Оливье и Мадлен. Оливье и без королевского приказания решил покинуть Париж, где все слишком живо напоминало ему о страшном прошлом и где какой-нибудь случай, внезапно открыв истинную историю этого дела, мог бы навсегда омрачить неприятными воспоминаниями светлое небо их счастья.

Сразу после свадьбы молодые супруги, напутствуемые благословениями Скюдери, отправились в Женеву. Жизнь их там потекла в довольстве и счастье благодаря приданому Мадлен, искусству Оливье и их скромным потребностям. Тщетные надежды отца Оливье, которые свели его в могилу, исполнились для сына вполне.

Спустя год после отъезда Брюссона появилось публичное объявление, подписанное Гарло де Шовалоном, архиепископом парижским, и парламентским адвокатом Пьером Арно д’Андильи, гласившее, что один раскаявшийся грешник под тайной исповеди передал церкви добытые грабежом золотые и бриллиантовые украшения. Лица, у которых тем или иным образом в конце 1680 года были похищены драгоценные вещи, приглашались к д’Андильи с ясным описанием украденных вещей. Доказав право собственности, они могли получить драгоценности обратно. Многие, которые в описи Кардильяка значились как оглушенные ударом кулака, воспользовались этим объявлением и, явившись к д’Андильи, получили обратно свои бриллианты. Остальное было приобщено к сокровищнице церкви Сент-Эсташа.

Счастье игрока

Летом 18.. года Пирмонтские воды были оживлены более чем когда бы то ни было. Наплыв богатых и знатных иностранцев увеличивался с каждым днем, к неописуемой радости спекулянтов. Антрепренеры игры в фараон нарочно рассыпали перед глазами публики свое блестящее золото, действуя как опытные охотники и надеясь, что приманка сделает свое дело – привлечет благородную дичь.

Кто не знает, что во время сезона на водах, когда каждый выбирается из русла обыденной жизни и умышленно предается праздности, игра чрезвычайно влечет к себе. Здесь нередко можно было увидеть людей, которые никогда не брали в руки карт, но здесь становились страстными игроками. В высших кругах проигрывать что-нибудь каждый день даже считалось признаком хорошего тона.

Ни всеобщая страсть к игре, ни забота о хорошем тоне не оказывали, по-видимому, ни малейшего влияния на одного молодого немецкого барона, которого мы назовем Зигфридом. Когда вся публика теснилась у игорных столов и ему ни с кем не удавалось поговорить о чем-нибудь занимательном, он совершал уединенные прогулки или запирался в своей комнате, где занимался чтением или писал что-нибудь сам. Зигфрид был молод, независим, богат, общителен, хорош собой и обладал самым приятным характером. Одним словом, благосклонность женщин ему была обеспечена. Но, помимо этого, ему во всех его начинаниях покровительствовала счастливая звезда. Любовные интриги, в которые он беспрестанно впутывался, всегда сходили ему с рук. Будь на его месте кто-нибудь другой, вряд ли ему удалось бы выйти сухим из воды.

Если в кругу знакомых барона заходил разговор о его необыкновенном везении, то в пример обычно приводилась история с часами. Когда Зигфрид еще состоял под опекой, в одном из своих путешествий он оказался в такой нужде, что для того, чтобы выехать из города, ему пришлось продать дорогие часы, украшенные бриллиантами. Часы, конечно, ушли бы за бесценок, но, к счастью, в той же гостинице, где жил Зигфрид, остановился какой-то молодой князь, желавший купить именно такую дорогую безделушку. Таким образом юноша получил за свою вещь настоящую цену.

С тех пор минул год, и Зигфрид, достигнув совершеннолетия, стал самостоятельно распоряжаться своим имуществом. Однажды в газетах он прочел, что в лотерею разыгрываются дорогие часы. Молодой человек купил билет, стоивший какую-то незначительную сумму, и выиграл свои собственные часы. Вскоре он выменял их на дорогой перстень, а затем поступил на службу к князю фон Г***. Через год, когда Зигфрид пожелал оставить это место, князь в знак милости послал ему бриллиантовые часы с тяжелой золотой цепью, в которых молодой человек узнал свои собственные!

С этой истории разговор обычно переходил на странную решимость Зигфрида никогда не касаться карт, хотя он с его неизменным везением мог иметь к ним вполне оправданное влечение. Все сходились на том, что барон при всех его блестящих качествах одержим скупостью и как огня боится риска. Надо, однако, заметить, что своим поведением Зигфрид не давал ни малейшего повода к подобному заключению. Но так как обыватели любят найти пятно в репутации сколько-нибудь отличающегося от других человека, то и предположение о скупости Зигфрида пошло в массы, несмотря на всю свою неправдоподобность.

До молодого человека вскоре дошли эти кривотолки, и так как по своему благородному характеру он ненавидел скряг, то решил разом положить конец этим сплетням. Несмотря на отвращение к игре, он решился нарочно проиграть сотни две луидоров, чтобы избавить себя от обидного подозрения. Отложив необходимую сумму для проигрыша, он приблизился к игорному столу. Но удача и тут не изменила ему. Какую бы карту он ни ставил, она непременно выигрывала. Всевозможные кабалистические расчеты старых опытных игроков рассыпались в прах перед игрой барона: менял ли он карты или ставил их наобум, выигрыш все равно оставался за ним.

Вообще барон представлял собой редкого игрока. Он приходил в ярость от собственного выигрыша, чем изумлял зрителей, присутствующих при этом. Некоторые даже начали подозревать, что из-за влечения ко всему оригинальному он сошел с ума. В самом деле, странно же было предполагать, что игрок, находясь в здравом уме, мог быть недоволен своей удачей. Получив значительный выигрыш, барон продолжил игру, надеясь, что счастье когда-нибудь изменит ему и он добьется желанной потери. Но все тщетно: чем больше он играл, тем больше ему благоволила удача. Между тем незаметно для самого Зигфрида страсть к самой простой, а потому и самой азартной игре фараон стала понемногу овладевать его существом. Он проводил за игорным столом целые ночи, увлеченный тем непреодолимым очарованием, о котором прежде слышал от своих друзей, но не хотел верить.

Однажды ночью, когда банкомет закончил очередную талью[8], Зигфрид, подняв глаза, внезапно увидел прямо перед собой пожилого человека. У него был грустный вид и чрезвычайно серьезное лицо. На протяжении всего вечера, каждый раз после того, как Зигфрид, сделав ставку, отводил взгляд от карт, глаза его непременно встречались с мрачными глазами незнакомца, и какое-то неловкое, томительное чувство, наконец, поселилось в душе молодого человека.

Окончив игру, незнакомец покинул залу, но следующей же ночью опять занял место напротив Зигфрида и принялся смотреть на него в упор своими странными глазами. Молодой человек вновь не придал этому значения, но когда то же самое повторилось в третий раз, то он уже не выдержал и отрывисто сказал:

– Не угодно ли вам выбрать другое место? Вы мешаете мне играть.

Незнакомец, грустно улыбнувшись, поклонился и сразу же оставил залу, не сказав ни слова. На следующую ночь, однако, он появился вновь на прежнем месте и, казалось, смотрел на Зигфрида еще пронзительнее. Тут молодой человек гневно воскликнул:

– Если вы желаете продолжать ваши шутки, то я прошу вас выбрать для того другое время и место, а теперь!.. – Барон жестом указал на дверь.

Так же, как и в первую ночь, незнакомец, учтиво поклонившись, ушел с грустной улыбкой. Возбужденный игрой, вином и происшествием с незнакомцем, Зигфрид всю ночь не мог сомкнуть глаз. Образ старика преследовал его до самого утра. Строгое, отмеченное печатью страданий лицо, темные глаза, благородная осанка, просматривавшаяся даже через бедный костюм, благородные манеры – все это ярко представало перед глазами Зигфрида. При мысли о том, с каким достоинством незнакомец снес обидные слова и с каким грустным, подавленным видом удалился из залы, Зигфрид невольно воскликнул:

– Нет! Я был к нему несправедлив! Неужели мне, как неотесанному буршу[9], на роду написано оскорблять людей без всякой на то причины!

Снова и снова возвращаясь к этой мысли, барон пришел к заключению, что печальный взгляд незнакомца был вызван нуждой, в которой тот находился. Зигфрид во что бы то ни стало решил разыскать незнакомца и выяснить, в чем дело. Случай распорядился так, что первым же человеком, которого Зигфрид встретил утром на улице, был тот самый незнакомец. Барон первым заговорил с ним о вчерашнем происшествии и искренне попросил простить его невежливость. Незнакомец ответил, что не находит в поведении барона ничего зазорного, ведь разгоряченный игрок не всегда отвечает за свои поступки. Более того, старик заметил, что, упорно оставаясь на своем месте, он, видимо, смутил барона и тем самым навлек на себя его гнев.

Зигфрид пошел дальше: он сказал, что хорошо понимает, как обстоятельства иногда доводят до унизительного положения даже высокообразованных, развитых людей, и затем довольно прозрачно намекнул, что от души готов помочь незнакомцу деньгами, если он в них нуждается.

– Принимая меня за неимущего, вы жестоко ошибаетесь, – проговорил в ответ незнакомец. – Я не богат, но располагаю достаточными средствами для того, чтобы вести скромный образ жизни, к которому привык. И позвольте вам заметить, что, предлагая мне золото в качестве возмещения за нанесенное оскорбление, вы противоречите самому себе, если вы, конечно, действительно считаете меня порядочным и образованным человеком.

– Кажется, я начинаю вас понимать, – пробормотал Зигфрид, несколько оторопев, – и потому спешу прибавить, что если вы желаете удовлетворения, то я готов дать его вам хоть сейчас.

– О боже! – воскликнул незнакомец. – Вот был бы поистине неравный бой! Я уверен, что вы так же, как и я, не считаете дуэль ребячьей забавой и далеки от мысли, что несколько капель крови, пролитой, скажем, из оцарапанного пальца, не в состоянии смыть пятно позора. Бывают, конечно, случаи в жизни, когда двоим становится тесно на земле, и если даже один из них живет на Кавказе, а другой – на берегах Тибра, то расстояние ничего не решит, пока один существует в мыслях у другого. Тут уж поединок неизбежен, и его исход определяет, кто кому должен уступить. Но между нами, как я уже сказал, дуэль будет неравной, потому что моя жизнь не стоит вашей. Если я убью вас, то погублю этим целый мир самых радужных надежд. Если же буду убит сам, то вы разрушите самое печальное, давно уже разбитое существование. Но в любом случае повторяю, что вовсе не считаю себя оскорбленным. Вы просили меня удалиться, и я исполнил ваше желание.

Последние слова старик произнес голосом, обличавшим внутреннее страдание, что заставило Зигфрида еще раз искренне перед ним извиниться. Молодой человек не стал скрывать, что, сам не зная почему, не мог вынести взгляда незнакомца, сильно действовавшего ему на нервы.

– Что ж, – произнес незнакомец, – если мой взгляд проник в глубину вашей души, то я искренне желаю, чтобы он предостерег вас от той страшной опасности, которая вам угрожает. Меня поражает ваш беспечный вид и беззаботное веселье, с какими вы стоите на краю ужасной пропасти. Один толчок – и вы полетите вниз! Иными словами, вы можете стать страстным, отчаянным игроком и тем самым погубить себя навеки.

Зигфрид стал уверять, что незнакомец совершенно ошибается, и рассказал ему обстоятельно причины, побудившие его приблизиться к игорному столу, прибавив, что никогда в жизни он не испытывал пристрастия к игре и, наоборот, решился во что бы то ни стало проиграть несколько сот луидоров, прекратив после этого и саму игру, но, к сожалению, до сих пор ему неизменно везло.

– Ах! – воскликнул незнакомец. – Это везение – не более чем страшная приманка, с помощью которой игра завладевает вашим существом! Ваше везение, барон, причины, побу– дившие вас приступить к игре, манера держать себя, говорящая о том, что пагубная страсть начинает овладевать вами окончательно, – все это удивительно напоминает мне судьбу одного несчастного, поразительно похожего на вас во всем. Вот по какой причине я так пристально на вас смотрел и едва удержался, чтобы не высказать словами то, что думал выразить взглядом. «О, взгляни, взгляни, как демоны готовы схватить тебя и низвергнуть в Оркус!»[10] – хотелось мне воскликнуть, и я сердечно рад, что познакомился с вами. Позвольте мне рассказать вам историю того несчастного, о котором я упомянул…

Оба, и незнакомец, и Зигфрид, сели на стоявшую неподалеку скамью, после чего незнакомец начал так:

– Не менее вас, барон, был одарен и молодой шевалье Менар. Судьба наделила его такими дарами, с помощью которых легко снискать завистливое уважение мужчин и благосклонное расположение женщин. Если он уступал в чем-нибудь вам, то разве только в богатстве. Он жил почти в нужде и только благодаря строжайшей экономии мог сохранять в обществе вес и значимость, принадлежавшие ему по праву как потомку древнего рода. Это, безусловно, заставляло его отказываться от игры, к которой он, впрочем, и не чувствовал особенного влечения. Во всем остальном редкая удача сопутствовала Менару, так что его везение стало притчей во языцех среди знакомых.

Однажды совершенно случайно он посетил ночью один игорный дом, причем друзья, в компании которых он пришел, немедленно стали играть. Менар, не принимавший в игре никакого участия, медленно прохаживался по зале, погруженный в свои мысли, и лишь изредка бросал взгляд на игорный стол, где банкомет грудами загребал золото. Вдруг один старый полковник, который до тех пор играл из рук вон плохо, увидев Менара, воскликнул: «Как вы собираетесь выиграть, пока наш везучий Менар не объявил, на чьей он стороне? Но погодите! Сейчас я его притащу сюда, и он будет понтировать за меня».

Менар стал отнекиваться, оправдывая свой отказ тем, что совершенно не умеет играть, но полковник не отставал от него, и он волей-неволей приблизился к столу. Удача благоволила ему точно так же, как вам, барон. Каждая поставленная Менаром карта выигрывала непременно, и вскоре благодаря ему в руках у восторженного полковника оказалась весьма порядочная сумма. На самого Менара его удивительное везение в игре, повергшее в изумление всех присутствовавших, не произвело, по-видимому, ни малейшего впечатления. Наоборот, он почувствовал даже, что его отвращение к игре как будто удвоилось, так что, проснувшись на другой день усталым и разбитым, он принял твердое реше– ние больше никогда в жизни не посещать игорных домов.

Решение это только укоренилось в нем вследствие дошедшего до него слуха, что полковник, который с того вечера не мог выиграть ни одного гроша и постоянно терял деньги, винил в этом Менара. С досадной настойчивостью он осаждал его просьбами понтировать за него или по крайней мере сидеть рядом с ним во время игры, чтобы отогнать, по его словам, злого демона, подсовывавшего ему плохие карты. Всем известно, что игроки подвержены самым глупым суевериям.

Менару это в конце концов надоело, и он вынужден был серьезно объясниться с полковником и объявить ему, что скорее будет с ним драться, чем играть. Полковник был не из великих храбрецов, и дело на том и кончилось. Тем не менее Менар постоянно с крайним раздражением вспоминал о том вечере, когда связался в игре с этим глупцом. Молва об удивительном везении барона в игре, однако, распространилась повсеместно, причем, конечно, не обошлось и без обыкновенных сплетен, что будто бы он обязан этим своей связи с какими-то сверхъестественными силами. Но зато твердость Менара, с которой он, несмотря на свое везение, отказывался от игры, вызывала еще большее уважение у окружающих.

Прошло около года с тех пор, и как-то раз случилось, что Менар, потеряв в каком-то предприятии небольшой капитал, которым жил, оказался в крайней нужде. Он обратился с просьбой о помощи к одному из своих лучших друзей, который хотя ему и помог, но тем не менее не преминул заметить, что Менар страдает исключительно по своей собственной вине.

«Судьба, – так говорил приятель Менара, – указывает каждому из нас, на какой дороге мы должны искать свое счастье, и если мы не слушаем этих указаний и не понимаем их, то этому виной только наше к себе равнодушие. Тебе судьба ясно говорит, что если ты хочешь стать богатым и жить в довольстве, то должен играть, а между тем ты обрекаешь себя на вечную нужду, бедность и зависимость».

Совет на этот раз попал в цель. Менару невольно вспомнилось его необыкновенное везение в игре и дебют на этом поприще. Звон золота и восклицания банкометов явственно раздались в его ушах.

«Правда, правда! – говорил он себе. – Еще одна такая ночь – и мне не придется унижаться до просьб о помощи! Я верю в голос судьбы и хочу ему следовать».

В тот же вечер он отправился в игорный дом вместе с приятелем, посоветовавшим ему испробовать это средство и снабдившим его для начала суммой луидоров в двадцать. Если Менару везло, когда он играл для полковника, то теперь, казалось, везение его удвоилось. Точно какая-то невидимая рука подсовывала ему хорошие карты, несмотря на то что сам он ставил их, по-видимому, без разбора. Не он искал счастливого случая, а, наоборот, сам случай, казалось, устраивал игру в его пользу. В конце вечера круглая сумма в тысячу луидоров лежала в его кармане.

На другое утро Менар проснулся, точно оглушенный. Выигранные луидоры лежали возле него на столе. В первую минуту ему показалось, что он видит сон. Он нарочно протирал глаза и двигал стол взад-вперед. Наконец убедившись, что золотые монеты реальны, он сосчитал их и впервые в жизни почувствовал, как дух корыстолюбия овладел всей его душой, без следа уничтожив прежнюю чистоту и воздержанность. Едва дождавшись ночи, он опять поспешил к игорному столу. Удача по-прежнему не покидала его, так что за несколько недель игры Менар составил себе довольно значительное состояние.

Есть два рода игроков. Одних игра тянет к себе, как неизъяснимая приманка, причем они не обращают никакого внимания на выигрыш или проигрыш. Наблюдать случайные сочетания вероятностей, придумывать системы для подчинения их каким-то высшим законам и затем пытаться воспарить на этих собственными руками слепленных крыльях – вот что возбуждает и приводит в восторг этих людей. Я знал одного игрока, который целыми днями и ночами понтировал сам с собой, запершись в своей комнате, и это, по моему мнению, был истинный игрок!

Другие, напротив, видят в игре только выигрыш и играют исключительно чтобы быстро обогатиться. К этому последнему типу принадлежал и барон Менар, доказывая своим примером, что глубокая страсть к игре лежит в глубине нашей души и должна считаться врожденным качеством. Скоро роль простого понтера стала для него недостаточной. С помощью значительной выигранной им суммы Менар открыл собственный банк, причем удача не оставляла его и тут, так что банк его стал одним из богатейших в Париже. Игроки со всех сторон стремились к богатому и счастливому банкомету.

Однако пустая, безумная жизнь игрока вскоре оказала на Менара свое разрушительное влияние, притупив его душевные качества, благодаря которым он в свое время снискал всеобщее уважение. Имя Менара перестало упоминаться в обществе как образец верности в дружбе, веселости в беседах и рыцарской почтительности к женщинам. Прежняя ревностная страсть к наукам и искусствам исчезла без следа. На его бледном лице, в темных, сверкавших каким-то мрачным огнем глазах светилась только овладевшая им пагубная страсть. Он играл не ради удовольствия, но ради денег, и, казалось, сам дьявол распалил в нем эту страсть до предела. Одним словом, он сделался банкометом с головы до пят.

Как-то раз во время ночной игры случилось, что Менар хотя ничего и не потерял, но вместе с тем выиграл меньше обычного. В числе игроков оказался какой-то маленький, бедно одетый старичок неприглядной наружности, боязливо приблизившийся к столу и поставивший всего одну карту, на которую он положил золотой. Прочие игроки с удивлением и презрением покосились на этого непрошеного гостя, но старичок не обратил на них ни малейшего внимания и не выразил своего неудовольствия ни одним словом или жестом.

Карта старика оказалась битой; он поставил другую, но и та проиграла. Затем, постоянно удваивая ставки, он стал терять раз за разом, к неописуемому удовольствию прочих игроков. Когда ставка, наконец, дошла до пятисот луидоров и вновь была проиграна старичком, неудержимый смех раздался в толпе понтировавших.

«Так, синьор Вертуа, так! – закричал один из них. – Только не падайте духом и продолжайте по-прежнему! Авось наконец вам удастся сорвать весь банк!»

Старичок посмотрел на шутника ядовитым взглядом и тотчас удалился. Через полчаса он вернулся вновь с карманами, наполненными золотом. Однако и в этот раз он проиграл все, что у него было. Менар, несмотря на всю гнусность своего ремесла, считал необходимым сохранять внешние приличия, а потому презрительное обращение игроков с несчастным понтером крайне ему не понравилось.

По окончании игры, когда старичок ушел, он строгим тоном обратился как к шутнику, его оскорбившему, так и к прочим поддержавшим его гостям, призвав их впредь воздержаться от подобных выходок.

«Как! – воскликнул в ответ на это один из гостей. – Вы, похоже, не знаете старого Франческо Вертуа? Иначе вы бы не только не нашли ничего предосудительного в нашем поведении, а, напротив, одобрили бы его. Знайте же, что этот Вертуа, неаполитанец по происхождению, уже пятнадцать лет живет в Париже, занимаясь самым грязным, отвратительным ростовщичеством, какое только можно себе представить. В сердце его нет места ни для малейшего проблеска какого-нибудь человеческого чувства, и если бы он увидел своего родного брата умирающим у своих ног, то и тогда не согласился бы пожертвовать хоть одним луидором, чтобы его спасти. Над ним тяготеют проклятия сотен семейств, разоренных его низкими спекуляциями. Его ненавидят все, кто его знает, и каждый от души желает ему зла и даже смерти в наказание за все дурное, что он совершил. Игрой он никогда не увлекался, по крайней мере с тех пор, как живет в Париже, и вы заметили, как изумились мы все, увидев, что старый скряга решился подойти к игорному столу. Вот почему мы так обрадовались его проигрышу. Не понимаю только, как мог решиться Вертуа при всей его невероятной скупости играть в такую сильную игру. Ну, да теперь уже, конечно, он больше сюда не вернется, и мы можем считать, что избавились от него навсегда».

Предсказание это, однако, не оправдалось, потому что на следующий же вечер Вертуа явился вновь к игорному столу Менара и проиграл гораздо больше, чем накануне. При этом, однако, он вовсе не приходил в отчаяние, а, напротив, даже посмеивался какой-то злой, иронической улыбкой, точно предчувствуя, что скоро дело повернется иначе. Но, однако, проигрыш его увеличивался с каждым вечером, и, наконец, оказалось, что общая его потеря достигла огромной цифры – тридцати тысяч луидоров.

Однажды он явился, бледный как мертвец, остановился в отдалении от стола и устремил расстроенный взгляд на карты, которые Менар мешал в своих руках. Едва игра была сдана и началась новая талья, Вертуа вдруг воскликнул пронзительным голосом, так что все невольно вздрогнули: «Стойте!» А затем, протиснувшись к столу, обратился к Менару: «Барон! Мой дом на улице Сент-Оноре, богато меблированный, с серебряной и золотой утварью, оценен в восемьдесят тысяч франков! Согласны вы принять его в залог моей ставки?» – «Хорошо!» – холодно сказал Менар, даже не обернувшись, и затем спокойно продолжил игру. «Дама!» – сказал Вертуа.

Карта пошла и была бита. Старик пошатнулся и только благодаря тому, что прислонился к стене, сумел удержаться на ногах. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Игра между тем окончилась. Менар с помощью крупье собрал деньги проигравших понтеров и запер их в шкатулку.

Вдруг Вертуа, выйдя, точно призрак, из угла, в котором сидел, приблизился к Менару и сказал глухим голосом: «Шевалье! Одно слово!» – «Ну, что еще?» – спросил Менар, повернув ключ в замке и бросив на старика презрительный взгляд. «Все свое имущество, – продолжал Вертуа, – я потерял за вашим игорным столом. Больше у меня ничего нет, и я не знаю, где найду завтра пристанище и где утолю свой голод! К вам взываю я с просьбой о помощи! Возвратите мне хотя бы десятую часть того, что я проиграл, чтобы я мог продолжать свои занятия и вновь подняться из той нищеты, в которую повержен!» – «Вы шутите, господин Вертуа? – возразил на это Менар. – Вы забыли, что банкомет никогда не возвращает выигрыша? Это основное правило, которое я не нарушу никогда». – «Вы правы! – продолжал Вертуа. – Я знаю, что мое требование безумно и притом чрезмерно! Десятую часть! Нет-нет! Двадцатую! Отдайте мне одну двадцатую, заклинаю вас всеми святыми!» – «Я вам уже сказал, что не возвращаю выигрышей», – был ответ. «Так-так! – бормотал Вертуа, бледнея. – Вы не вправе что-либо мне отдать, и в былое время я сам поступал точно так же! Но подать милостыню нищему может всякий! Дайте же мне хоть сотню луидоров!» – «Однако умеете же вы надоедать, синьор Вертуа! – с гневом произнес Менар. – Я не дам вам ни ста, ни пятидесяти, ни двадцати, ни даже одного луидора! Не дам, потому что я не так глуп, чтобы дать вам средство продолжать ваше гнусное ремесло. Судьба раздавила вас, как ядовитого червяка, и уж, конечно, не мне вас спасать. Ступайте и повесьтесь, как вы того заслуживаете».

Вертуа, закрыв лицо обеими руками, только тяжело вздохнул. Менар приказал слуге отнести шкатулку в карету и затем крикнул, обращаясь к старику: «Когда вы намерены передать мне ваш дом и имущество?» Вертуа, услышав это, выпрямился и ответил твердым голосом: «Сию же минуту, шевалье! Не угодно ли вам отправиться со мной?» – «Хорошо, – сказал Менар, – мы можем доехать вместе до вашего дома, который я попрошу вас оставить завтра же утром».

За всю дорогу ни тот, ни другой не проронили ни слова. Выйдя у подъезда дома на улице Сент-Оноре, Вертуа позвонил. Какая-то старуха отворила дверь и, увидев Вертуа, радостно воскликнула: «Ну, слава тебе господи! Наконец-то вы вернулись, синьор Вертуа, а то Анжела совершенно измучилась от беспокойства». – «Молчи! – шикнул на нее Вертуа. – Дай Бог, чтобы Анжела не слышала моего звонка. Она не должна знать, что я вернулся». И с этими словами, взяв свечу из рук изумленной старухи, он посветил Менару, вошедшему в дом.

«Я решился на все, шевалье! – так начал Вертуа. – Вы меня ненавидите и презираете! Мое несчастье – для вас радость, но вы еще не знаете, кто я. Подобно вам, я прежде был игроком, и мне точно так же сопутствовало необыкновенное везение. Половину Европы я изъездил со своим золотом, открывая игорные дома где только мог, и везде деньги рекой текли в мои руки, как текут теперь в ваши.

У меня была добрая верная жена, о которой я забывал из-за игры и содержал в бедности, несмотря на мое богатство. Однажды в Генуе за моим игорным столом появился один молодой римлянин и проиграл все свое имущество, как я сегодня. Подобно мне, он со слезами умолял дать ему хотя бы ту ничтожную сумму, которая была необходима, чтобы вернуться в Рим. Я отказал ему с презрительным смехом, и он тут же в отчаянии поразил меня в грудь стилетом, который всегда носил с собой. Врачам с трудом удалось меня вылечить. Тогда-то настоящим ангелом-утешителем явилась моя жена. С какой самоотверженностью она за мной ухаживала! Как меня утешала и как помогала своим участием переносить болезнь!

Какое-то новое, неведомое до тех пор чувство поселилось в моей душе. Мы, игроки, отказываемся от всяких человеческих чувств, и потому мудрено ли, что я даже не подозревал, что значит любовь и преданность любящей женщины. Глубочайшее раскаяние запало мне в душу при мысли, как несправедлив и неблагодарен я был к моей дорогой подруге. Души несчастных, погубленных мною с таким постыдным, жестоким равнодушием, вставали передо мной, точно рой черных призраков, призывая мщение на мою голову. Я постоянно слышал их гробовые голоса, упрекавшие меня во всех несчастьях и преступлениях, семя которых было брошено мною! Только жена могла утешить меня в эти ужасные минуты.

Я дал обет больше никогда в жизни не брать карт в руки. Я решительно разорвал всякую связь с шайками игроков и твердо выдержал всевозможные искушения, как, например, уговоры моих крупье не бросать дело, в котором мне так везло. Выздоровев окончательно, я поселился тихо и скромно вместе с моей женой в одном загородном доме близ Рима. Но увы! Только один год удалось мне прожить в мире и счастье, о которых прежде я даже не мечтал. Жена моя умерла при родах, подарив мне дочь.

Отчаяние мое не знало границ! Я проклинал судьбу, проклинал самого себя, свое гнусное прошлое и в постигшем меня несчастье, потере той, которая меня спасла и была единственным утешением в жизни, видел справедливую Божью кару. Точно преступник, я убежал из своего дома и переехал в Париж вместе с дочерью. Анжела, подрастая, становилась копией своей матери. Для нее одной я жил с той минуты, всеми силами стараясь не только сберечь свое значительное состояние, но и приумножить его.

Правда, что я давал деньги взаймы под большие проценты, но в гнусном ростовщичестве меня обвиняют несправедливо. Да и кто же мои обвинители? Легкомысленные люди, пристающие с ножом к горлу, выпрашивая денег для мотовства! И они же потом обвиняют меня, когда я строго и неотступно требую вернуть добро, принадлежащее моей дочери.

Недавно я ссудил значительной суммой одного молодого человека, чем спас его от погибели и бесчестья. Ни одним словом, ни одним намеком не напомнил я ему об уплате, пока он был беден. Но недавно я узнал, что мой должник получил богатое наследство, и потому потребовал рассчитаться со мной. Представьте же, барон, негодяй этот, обязанный мне своим спасением, хотел отречься от своего долга и, присужденный к уплате приговором суда, осмелился назвать меня скрягой и ростовщиком!

Я мог бы рассказать вам много подобных случаев, которые действительно сделали меня суровым и непреклонным там, где я вижу, что имею дело с легкомыслием и нахальством. Но зато скажу вам, что мне не раз случалось осушать горькие слезы бедняков и что немало их молитв возносилось к Небу за меня и мою Анжелу. Но вы, я знаю, не поверите моим словам, сочтя их хвастовством, и все равно мне ничего не дадите, потому что вы – игрок!

Что до последнего моего несчастья, то тут, я уверен, само Небо позволило сатане увлечь меня и погубить, потому мной руководило одно лишь безумие! Я услышал о вашем счастье, барон! Каждый день я узнавал о несчастных, разорившихся за вашим игорным столом. Тогда мне пришло в голову, что я с моим везением, никогда меня не покидавшим, должен положить предел вашей игре. Мысль эта, которую, повторяю, могло породить только лишь безумие, не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Тогда я явился к вам в тот памятный вечер и не прекращал играть, пока все мое достояние не стало вашим! Теперь я обращаюсь к вам с просьбой, позволите ли вы по крайней мере забрать платья моей дочери?»

«Гардероб вашей дочери, – ответил Менар, – мне не нужен, можете также оставить себе кровати и необходимые хозяйственные вещи. С этим хламом мне делать нечего. Но берегитесь – и не думайте утаить что-нибудь ценное».

Старый Вертуа безмолвно посмотрел на Менара, и горячий поток слез хлынул из его глаз. В отчаянии бросился он к ногам банкомета и прокричал душераздирающим голосом, сложив руки в мольбе: «Неужели в вашем сердце нет ничего человеческого? Будьте сострадательны! Подумайте, что вы губите не меня, но мою бедную, ни в чем не повинную Анжелу! Будьте же сострадательны к ней! Возвратите ей хотя бы двадцатую часть ее имущества! О, я чувствую, что вы смягчитесь! Анжела! Анжела! Дочь моя!» И он с рыданиями продолжал повторять имя дочери.

«Однако эта глупая театральная сцена начинает мне надоедать», – равнодушно сказал Менар.

В эту минуту дверь вдруг с шумом отворилась, и прелестная девушка в белом пеньюаре, с распущенными волосами и бледным лицом, стремительно войдя в комнату, бросилась на шею старика и крепко обняла его с криком: «Отец, милый отец! Я слышала все! Я все знаю! Ты говоришь, что все потерял? Но разве у тебя не осталась твоя Анжела? Зачем нам богатство и деньги? Анжела будет содержать тебя своими трудами! Не унижайся, отец, умоляю тебя, перед этим презренным человеком! Не мы бедны и несчастны, а, напротив, он со всем его богатством, потому что он – одинок, и не найдешь на всей земле любящего сердца, которое прижалось бы к его груди и утешило его в минуту отчаяния! Пойдем, отец! Сейчас же оставим этот дом, чтобы не доставлять этому чудовищу удовольствия видеть наше горе!»

Вертуа в бессилии опустился в кресло. Анжела бросилась перед ним на колени, схватила его руки, начала целовать их и уверять отца, что она будет трудиться и они смогут жить в довольстве. Умоляла его не приходить в отчаяние и забыть свое горе, уверяла, что работать, шить, петь, играть на гитаре для отца будет для нее истинным и величайшим наслаждением в жизни.

Самый закоснелый злодей не смог бы равнодушно смотреть на эту прелестную девушку, слушая, как она утешает отца своим нежным голосом, в котором звучала ее глубокая любовь и детская преданность.

И Менар, действительно, не остался равнодушным. В нем заговорила совесть, подняв в душе целый рой адских мук. Анжела показалась ему наказующим ангелом божьим, который прогнал, как темный туман, его безумное ослепление, и он в ужасающей наготе увидел свою одинокую жизнь. И теперь, когда мрак его души внезапно озарился чистым, светлым лучом, указавшим на неведомое ему до того существование небесного блаженства и счастья, пытка, которую он ощущал, показалась ему вдвойне мучительнее.

Менар никогда прежде не любил. Увидев Анжелу, он почувствовал горячую страсть, которая, однако, вместо счастья посылала ему одно горе при мысли о ее безнадежности. И действительно, мог ли надеяться на счастье человек, познакомившийся с возлюбленной при таких обстоятельствах, как Менар? Менар хотел что-то сказать, но язык его не слушался. Наконец, с усилием овладев собой, он произнес дрожащим голосом: «Синьор Вертуа! Я не выиграл у вас ничего! Вот моя шкатулка! Она принадлежит вам! И не одна она! Нет-нет! Я ваш должник навек! Берите ее, берите!» – «Дитя мое! – заговорил было Вертуа, но Анжела, встав, быстро подошла к Менару и, гордо взглянув на него, сказала отрывисто: «Шевалье! Знайте, что есть сокровища дороже золота и серебра! Это – то чуждое вам чувство, которое заставляет нас с презрением отказаться от вашего подарка и все же сохранить душевный покой! Оставьте же себе ваши деньги, на которых лежит печать проклятия разоренных вами людей!» – «Да! – воскликнул Менар, дико озираясь. – Вы правы! Да буду я проклят и осужден на вечные муки, если хоть когда-нибудь в жизни снова коснусь карт! Но если вы, Анжела, оттолкнете меня и после этой клятвы, то в погибели моей будете виновны вы одни! О! Вы меня еще не знаете! Вы можете называть меня безумным, но что вы скажете, увидев меня лежащим у ваших ног с простреленной головой! Теперь речь идет уже о жизни или смерти! Прощайте!»

С этими словами Менар в отчаянии выбежал из комнаты. Вертуа тотчас понял, что с ним происходило, и мягко намекнул Анжеле, что, может быть, возникнут обстоятельства, которые сгладят неловкость приема этого подарка. Анжела испугалась этих слов отца и объявила прямо, что, по ее мнению, Менар не достоин ничего, кроме презрения. Однако судьба, распоряжающаяся самовластно и сердцем, и душой людей часто против их собственной воли, устроила так, что нежданное и негаданное случилось. Менару казалось, что он, внезапно пробудившись от ужасного сна, увидел себя на краю страшной пропасти и тщетно простирал руки к светлому, прелестному существу, появившемуся где-то вдали, но не для того, чтобы спасти его – нет! – а, напротив, чтобы напомнить ему о погибели.

Скоро, к удивлению всего Парижа, банк Менара исчез из дома, где помещался. Сам он не показывался нигде, так что в обществе стали ходить самые невероятные слухи об этом внезапном исчезновении. Менар избегал встреч с кем бы то ни было, доведенный своей несчастной любовью до полнейшего отчаяния, и вдруг однажды во время уединенной прогулки в саду Мальмезона встретил старого Вертуа с дочерью.

Анжела, которая не могла и подумать о Менаре иначе как с презрением и гневом, была поражена на этот раз, увидев его бледным и расстроенным и едва осмеливавшимся взглянуть на нее. Она, впрочем, знала, что Менар бросил игру с той роковой для него ночи, и теперь мысль, что все это – ее заслуга, невольно промелькнула у нее в уме. Она ясно видела, что спасла его от погибели, а может ли что-нибудь больше польстить самолюбию женщины?

Потому не было ничего удивительного, что после того, как Вертуа и Менар обменялись приветствиями, Анжела под впечатлением этого нового чувства ласково и сочувственно спросила: «Что с вами, шевалье Менар? Вы, кажется, больны? Вам стоит посоветоваться с врачом».

Можно себе представить, какой сладкой надеждой отозвались эти слова в сердце Менара. Он переродился в одно мгновение и, подняв голову, почувствовал, что вновь обрел то умение говорить, которое в былое время снискало ему всеобщую любовь. Вертуа между тем спросил, когда Менар желает принять в свое владение выигранный им дом.

«Да, синьор Вертуа, да! – воскликнул Менар. – Пора этим заняться. Завтра я приду поговорить с вами об этом деле, но сначала мы должны обсудить предварительные условия, как бы долго это ни длилось». – «Пусть будет по-вашему, шевалье, – ответил с улыбкой Вертуа, – хотя мне и кажется, что при этом мы договоримся до того, о чем сейчас даже не думаем».

Можно представить, как ожил и расцвел Менар после этой встречи и как к нему вернулась прежняя веселость, еще недавно подавляемая губительной страстью к игре. Он все чаще стал посещать дом старого Вертуа, и с каждым днем все больше привязывалась к нему его спасительница Анжела, которая, наконец, сама пришла к мысли, что любит его, и охотно согласилась отдать ему свою руку. Старый Вертуа был несказанно этому рад: он видел в этом браке превосходное средство окончательно закрыть вопрос о своем проигрыше Менару.

Как-то раз Анжела, будучи уже счастливой невестой Менара, сидела у окна, полная самых приятных мыслей о своем счастье, как вдруг на улице раздался веселый марш, и вслед за тем показался полк, отправлявшийся в поход в Испанию. Анжела с участием смотрела на этих храбрых людей, шедших на смерть, как вдруг какой-то молодой офицер, покинув ряды, приблизился на лошади прямо к ее окну. Анжела, едва увидев его, слабо вскрикнула и без чувств упала на кресло.

Этим всадником был молодой Дюверне, сын соседа ее отца, товарищ ее юности, с которым она провела лучшие годы жизни и о котором позабыла лишь после своего знакомства с Менаром. В полном упрека взоре молодого человека, обличавшем глубочайшее страдание, Анжела не только ясно прочитала то, как он любил ее, но также поняла, как невыразимо любит его сама. В один миг ей стало понятным, что привязанность к Менару была лишь минутным увлечением. Она вспомнила вздохи Дюверне, его безмолвные взгляды, на которые она не обращала большого внимания, и впервые поняла, какое чувство охватывало ее, когда она видела Дюверне или слышала его голос.

«Поздно! Он для меня потерян!» – сказала сама себе Анжела и подавила это возникшее в груди чувство.

От проницательного взора Менара не могло укрыться, что его Анжела чем-то расстроена. Он, однако, был настолько деликатен, что не стал выведывать тайну, которую, как ему казалось, она хотела скрыть, и просил только поспешить со свадьбой, устроенной им с таким тактом и вниманием ко вкусам и желаниям Анжелы, что уже одно это восстановило ее к нему расположение. Вообще Менар относился к жене с такой предупредительностью истинной любви и так старался во всем ей угодить, что воспоминание о Дюверне стало изглаживаться само собой. Скоро, однако, и ее счастливая жизнь омрачилась внезапным облаком: старый Вертуа вдруг захворал и через несколько дней умер.

Он не брал в руки карт с той самой ночи, как проиграл все свое имущество Менару, но в последние дни жизни пагубная страсть, казалось, снова овладела его душой. Когда призванный священник явился его напутствовать и заговорил ему о Небе, Вертуа лежал с закрытыми глазами и тихо бормотал слова, которые обычно говорит банкомет, делая в то же время ослабевшими руками судорожные движения, точно смешивал и сдавал карты. Напрасно Менар и Анжела, склонившись над ним, пытались пробудить его внимание – он ничего не слушать и никого не узнавал.

Такая смерть, конечно, не могла не оставить в душе Анжелы ужасного, тяжелого впечатления. Ей вспомнилась та страшная ночь, когда она впервые увидела своего мужа – тогда бессердечного, погибшего для общества игрока, – и неотвязная мысль, что Менар может сбросить надетую им маску добродетели и начать вести прежнюю жизнь, стала неотступно преследовать ее днем и ночью.

К несчастью, страх Анжелы вскоре воплотился в жизнь. Как ни сильно потрясла самого Менара смерть Вертуа, отказавшегося под гнетом прежней греховной жизни даже от утешений религии, тем не менее смерть эта, он сам не понимал почему, пробудила в нем мысли об игре. Каждую ночь ему снилось, что он опять сидит за игорным столом, загребая все новые груды золота.

По мере того как в душе Анжелы все ярче восставала картина ее знакомства с мужем, вследствие чего даже ее отношение к нему становилось менее доверительным и ласковым, точно так же и Менар, со своей стороны, стал подозрителен и недоверчив, приписывая происшедшую в жене перемену влиянию той смутившей Анжелу тайны, которая осталась для него необъяснимой. Недоверие скоро перешло в открытое недовольство, повлекшее за собой ряд домашних сцен, глубоко оскорбивших Анжелу.

Среди этих частых столкновений в душе ее снова стал ясно вырисовываться образ несчастного Дюверне, а вместе с ним поселилось безутешное чувство разбитой навсегда любви, в первый раз озарившей молодое сердце. Черта, которая пролегла между супругами, делалась все шире, и в конце концов Менар бросил тихую семейную жизнь, кинувшись в омут светских удовольствий. Злая звезда Менара загорелась снова. То, чему положило начало внутреннее недовольство, довершило влияние дурного человека, занимавшего прежде должность крупье в банке Менара. Его насмешки привели к тому, что Менар, наконец, стал сам изумляться, как мог он осудить себя на такую жизнь, и не мог понять, как из-за жены можно было бросить свет и его удовольствия.

Дело кончилось тем, что скоро богатый банк Менара открылся вновь, и блистательнее прежнего. Удача сопровождала его, как и всегда. Игроки приходили толпами, и деньги текли в кассу рекой. Но с Анжелой Менар обращался с равнодушием, граничившим с презрением. Часто она не видела его целыми неделями и месяцами. Старый дворецкий кое-как управлял домом и хозяйством, остальная прислуга менялась по прихоти Менара, так что Анжела иногда чувствовала себя чужой в собственном доме.

Часто во время бессонных ночей она слышала, как карета Менара останавливалась у подъезда, как выносили из нее тяжелые шкатулки, как Менар отрывистым голосом раздавал приказания, как затем тяжело и со стуком запирались двери отдаленной комнаты. Горькие слезы ручьем катились из глаз бедной женщины, и сердце невольно сотни раз повторяло имя Дюверне, умоляя в то же время Небо послать желанный конец несчастной, разбитой жизни.

Как-то раз случилось, что один молодой человек из хорошего семейства, проиграв за игорным столом Менара все свое имущество, застрелился тут же, при всех, забрызгав кровью и мозгом в ужасе разбежавшихся игроков. Менар один остался невозмутим и даже холодно спросил спешивших удалиться партнеров: неужели поступок дурака, не умеющего себя вести, мог быть причиной для того, чтобы заканчивать игру раньше времени?

Случай этот, однако, наделал много шума. Даже завзятые, отчаянные игроки были потрясены бессердечным поступком Менара. Против него восстали все. Полиция закрыла его банк. Сверх того его обвинили в шулерстве, что, по мнению суда, доказывало его необыкновенное везение. Менар не мог оправдаться, и ему пришлось заплатить огромный штраф, лишившись значительной доли состояния. Он был унижен и обесчещен. Тогда он снова вернулся к забытой им жене, которая с истинным участием приняла его, несчастного и раскаивающегося, помня пример отца, также бросившего под старость буйную жизнь игрока, и потому надеясь, что и раскаяние Менара, уже приближавшегося к зрелым годам, было на этот раз истинным.

Менар оставил со своей женой Париж и поселился в Генуе, где родилась Анжела. Там они и жили первое время, довольно скромно, но хорошо. Но восстановить до конца прежние светлые отношения было уже невозможно. Недоразумения и недоговоренности между супругами вскоре вынудили Менара опять искать удовольствий и развлечений вне дома. Дурная слава о нем долетела из Парижа до Генуи, так что открыть там банк он не мог, несмотря на неодолимое желание это сделать.

В Генуе в то время самый богатый игорный дом держал один французский полковник, принужденный покинуть службу по случаю ранений. Менар явился туда в числе игроков, надеясь, что благодаря своему обычному везению уничтожит соперника. Полковник, против своего обыкновения, весело поприветствовал Менара, громко объявив, что сегодня игра будет стоящей, потому как в числе игроков знаменитый Менар.

В начале Менару по-прежнему доставались хорошие карты, но когда, наконец, доверившись своему счастью, он крикнул: «Ва-банк!» – то карта была бита, и он сразу проиграл значительную сумму. Полковник с особенной радостью загреб деньги изумленного Менара, которому, по-видимому, с этих пор изменила удача. Он стал просиживать за игрой целые ночи и, наконец, проиграл все свое состояние, кроме небольшой суммы тысячи в две луидоров, которая была у него отложена в бумагах.

Целый день он искал, где бы разменять эти бумаги на наличные деньги, и только поздно вечером вернулся домой. Ночью он хотел начать игру на эти последние луидоры, но Анжела, догадавшись о его намерении, вся в слезах бросилась к его ногам, заклиная его всеми святыми бросить пагубную привычку, которая грозила повергнуть их в окончательную нищету и несчастье.

Менар, вздрогнув, поднял ее, прижал с тоской к своей груди и сказал мрачным голосом: «Анжела! Дорогая моя Анжела! Я должен сделать это сегодня во что бы то ни стало, но завтра все твои заботы кончатся, потому что я даю тебе торжественную клятву, что иду играть в последний раз! Будь же спокойна и ложись спать. Бог даст, ты увидишь во сне лучшую жизнь и лучшие дни, которые, верь мне, скоро для нас наступят». С этими словами поцеловал он жену и быстро ушел.

Придя в игорную комнату, он в две тальи проиграл все и, пораженный, стоял без слов возле полковника, уставившись бессмысленным взглядом на зеленый стол. «Что же вы больше не понтируете?» – спросил полковник, тасуя карты для новой тальи. «Я проиграл все», – ответил Менар. «Неужели у вас больше ничего нет?» – продолжал полковник. «Я нищий!» – воскликнул Менар дрожащим от ярости голосом, по-прежнему глядя на стол и не замечая, что удача начинает благоволить понтерам.

Но полковник продолжал игру, нисколько не смущаясь. «Что ж! У вас осталась хорошенькая жена», – сказал он тихо, не глядя на Менара и тасуя карты для новой игры. «Что вы хотите этим сказать?» – гневно спросил Менар. Полковник взял колоду карт, не отвечая на вопрос, срезал ее и затем сказал, оглядываясь: «Десять тысяч золотых или Анжела!» – «Вы сошли с ума!» – крикнул Менар, начиная замечать, что полковник между тем проигрывает все больше. «Двадцать тысяч золотых против Анжелы», – тихо прибавил полковник.

Менар промолчал. Полковник снова начал игру, причем почти все его карты проигрывали. «Идет!» – шепнул Менар ему на ухо и поставил даму. Карта оказалась битой. Менар поднялся со своего места и бледный как мертвец, шатаясь, отошел к окну. Игра между тем окончилась. «Ну, так как же долг?» – с презрительной, ядовитой улыбкой сказал полковник Менару. «Ха! – воскликнул тот. – Вы меня разорили! Но вообразить, что вы выиграли мою жену, может только сумасшедший! Мы не на островах, и жена моя – не невольница, чтоб негодяй муж мог проиграть ее, будто вещь! Но вы действительно рисковали двадцатью тысячами золотых, и потому, проиграв, я должен позволить жене последовать за вами, если она на это согласна. Едем же ко мне и посмотрим, сумеет ли она отвергнуть предложение стать вашей любовницей!»

«Берегитесь! – презрительно засмеявшись, ответил полковник. – Смотрите, чтобы жена ваша не оттолкнула вас самих, как негодяя, повергшего ее в бедность и несчастье, и не бросилась с восторгом в мои объятия! Не любовницей, а женой, соединенной со мной священными узами церкви, рискуете вы ее увидеть! Вы называете меня безумцем? Так знайте же, что если я играл на вашу жену, то для того только, чтобы получить право спора с вами, – ведь она и без того принадлежит мне. Знайте, что меня одного любит она всем сердцем и что я – тот самый Дюверне, сын соседа Вертуа, с которым Анжела была вместе воспитана и которого полюбила гораздо раньше, чем вы успели околдовать ее вашим дьявольским искусством. Еще тогда, когда я отправлялся на войну, Анжела поняла, кто я для нее, но было поздно! Ваш злой демон шепнул мне, что погубить вас можно только игрой, и вот для чего сделался я игроком, последовал за вами в Геную и наконец достиг своей цели! Едем же к вашей жене!»

Менар был совершенно раздавлен. Он разоблачил тайну, о которой подозревал, и только теперь он увидел, в какую бездну несчастья поверг свою Анжелу. «Анжела может ехать, если хочет», – пробормотал он глухо и вышел вон. Полковник радостно последовал за ним.

Приехав в дом, где жил Менар, Дюверне схватился за ручку комнаты Анжелы. «Она спит, – остановил его Менар, – или вы хотите потревожить ее спокойный сон?» – «Гм! – возразил Дюверне. – Сомневаюсь, что она спала спокойно хоть один час, с тех пор как вы сделали ее несчастной нищей!» Сказав это, он хотел войти в комнату, но Менар, бросившись перед ним на колени, в отчаянии закричал: «Будьте милосердны! Вы разорили меня, так оставьте же мне хоть жену!» – «Точно так стоял перед вами на коленях старый Вертуа, но не мог смягчить ваше каменное сердце, а потому праведная месть Неба должна разразиться над вами!»

С этими словами Дюверне вошел в комнату Анжелы. Менар опередил его, бросился к постели, где спала его жена, отдернул занавес с криком: «Анжела! Анжела!», склонился к ней, схватил ее руки и вдруг, отчаянно всплеснув ими над головой, прокричал страшным голосом: «Берите ее! Вы выиграли труп моей жены!»

Полковник в ужасе кинулся к постели. Менар был прав: Анжела лежала мертвая. Дюверне с диким воплем бросился вон из комнаты. Что с ним стало потом – неизвестно.

Окончив рассказ, незнакомец встал со скамьи и быстро удалился, прежде чем глубоко потрясенный Зигфрид успел хоть что-нибудь сказать.

Через несколько дней незнакомец был найден в своей комнате в предсмертной агонии, пораженный нервным ударом. Смерть наступила через несколько часов, во время которых он не мог произнести ни одного слова. Из оставшихся бумаг узнали, что имя Бодассона, которым он себя называл, было фальшивым и что в действительности это был не кто иной, как несчастный шевалье Менар.

Зигфрид счел свое знакомство с Менаром предостережением самого Неба, посланным, чтобы остановить его на пути к верной погибели, и дал себе слово противостоять всем искушениям и больше не пытать счастья в игре. Слово это он сдержал нерушимо.

Майорат

На побережье Балтийского моря возвышается фамильный замок баронского рода Р., носящий название Р-зиттен. Окрестности замка пустынны и дики, кое-где над зыбучими песками заметны дюны, поросшие травой, и вместо парка, каковые обыкновенно устраиваются в дворянских поместьях, к стенам замка со стороны материка вплотную подступает мрачный еловый лес, вечный траур которого никогда не нарушит пестрый весенний наряд. В зарослях этих вместо веселого ликующего щебета проснувшихся к новой радости птиц раздаются лишь тоскливое карканье ворон и пронзительные крики чаек. Но стоит только удалиться от этого места на пару-тройку миль, и картина совершенно меняется. Точно по мановению волшебной палочки, перед путником появляются цветущие поля, пышные луга и радующие глаз сочной зеленью рощи. Перед взором путешественника вырастает большое богатое селение, в котором стоит просторный дом управляющего имением. На краю веселой ольховой рощи еще виднеется фундамент большого здания – это руины замка, который хотел возвести один из прежних владельцев поместья. Но его потомки, обитавшие в своих курляндских имениях, забросили эту затею. Барон Родерих фон Р., один из последних представителей славного рода, который поселился в родовом имении, тоже не захотел продолжать строительство, потому что для его мрачного и нелюдимого нрава больше подходило пребывание в старом, одиноко стоящем замке. Он велел подправить, насколько можно, ветхое строение и удалился туда, сопровождаемый угрюмым домоправителем и небольшим штатом слуг.

Его редко видели в селении, но зато он часто бывал на берегу моря, разговаривал с волнами и прислушивался к их реву и рокоту, будто хотел уловить в ответ голос морского духа. На самом верху сторожевой башни он устроил себе кабинет и поставил там подзорную трубу с настоящими астрономическими приборами. Днем барон направлял ее на море и смотрел на корабли, часто появлявшиеся вдали, на горизонте, словно белокрылые птицы. В звездные ночи он занимался астрономическими или, как поговаривали, астрологическими опытами, в чем ему помогал старый домоправитель.

Еще при жизни его сложилась легенда, что барон был адептом таинственного оккультного учения, известного в народе как черная магия, и что оставить Курляндию его заставило какое-то неудачно совершенное деяние, которое нанесло сильный вред одному знатному княжескому роду. Малейшее напоминание о прежней жизни приводило его в ужас, но во всех постигших его жизненных тяготах он винил своих предков, забросивших родовой замок. Чтобы хоть в будущем обеспечить постоянное присутствие главы рода в фамильном замке, он превратил имение в майорат[11]. Правительство тем охотнее утвердило это решение барона, что благодаря ему отечество вновь обретало известное рыцарскими добродетелями семейство, ветви которого уже распространились за границей.

Между тем не только сын Родериха, Губерт, но и нынешний владелец майората, которого звали так же, как и деда, – Родерих, не могли оставаться в родовом замке и жили в Курляндии. Можно было подумать, что, отличаясь более веселым и живым нравом, чем их мрачный предок, они избегали тоскливой пустынности этого места.

У барона Родериха были две старые незамужние тетки, сестры его отца, жившие на скудные средства, получая приют и содержание в имении у племянника. Они поселились со старой служанкой в маленьких теплых комнатках одного из флигелей, и, кроме этих одиноких старушек и повара, который занимал большую комнату на нижнем этаже, около кухни, по просторным комнатам и залам главного здания бродил один только старый егерь, исполнявший одновременно обязанности смотрителя замка. Остальные слуги жили в доме управляющего поместьем.

Только поздней осенью, когда выпадал первый снег и наступало время для охоты на волков и кабанов, старый замок оживал. Тогда приезжал из Курляндии барон Родерих со своей женой в сопровождении родственников и друзей, составлявших его многочисленную охотничью свиту. Съезжались все дворяне, владельцы соседних поместий, и даже любители охоты из ближайшего города. В главном здании и боковых флигелях едва удавалось разместить всех нахлынувших гостей, во всех печах и каминах весело трещал огонь, в кухне с самого рассвета и до поздней ночи вращались вертела с дичью, по лестницам сновали сотни господ и слуг. Звенели бокалы и звучали веселые охотничьи песни, раздавался топот танцующих под громкую музыку, повсюду царили ликование и смех, и это лихорадочное оживление длилось от четырех до шести недель подряд. Замок в это время больше походил на роскошную гостиницу на оживленной дороге, чем на жилище дворянина.

Это время барон Родерих, владелец майората, старался посвящать серьезным делам. Удалившись от гостей, он занимался решением различных проблем, связанных с имением. Он не только изучал счета и бухгалтерские книги с записями о доходах и расходах, но также внимательно выслушивал все предложения, касавшиеся каких бы то ни было улучшений в хозяйстве, и жалобы своих подчиненных, стараясь все привести в порядок, помочь каждому обиженному и не допустить несправедливости. В этих делах ему добросовестно помогал старый адвокат Ф., который вел все дела семейства Р., переходившие по наследству от отца к сыну, и вводил наследников во владение имениями в П., и потому адвокату нужно было приезжать в майорат дней за восемь до прибытия самого барона. В 179… году подошло время, когда старый Ф. собирался отправиться в замок Р. Как бы бодро ни чувствовал себя старик в свои семьдесят лет, он, вероятно, решил, что присутствие рядом помощника будет для него небесполезно. Однажды он сказал мне, как бы в шутку:

– Тезка, – так он звал меня, своего внучатого племянника, носившего одно с ним имя, – мне кажется, что было бы неплохо, если бы ты поехал со мной в Р-зиттен, заодно подышал бы немного морским воздухом. Кроме того, ты помог бы мне в делах, к тому же посмотрел бы на дикую жизнь заядлых охотников, да и сам мог бы поохотиться. В одно утро, например, составил бы подробный протокол, а в другое взглянул бы в горящие глаза косматого серого волка или клыкастого кабана, а то, глядишь, и свалил бы его одним метким выстрелом.

Я столько уже наслушался про большую охоту в Р-зиттене и так искренне любил своего старого милого дядю, что чрезвычайно обрадовался его предложению. Уже довольно сведущий в делах, которыми он занимался, я обещал быть прилежным и избавить его от всяких трудов и забот. На другой день мы сидели в экипаже, закутавшись в теплые шубы, и ехали в Р-зиттен по заснеженной дороге. В пути старик рассказывал мне много удивительных историй про барона Родериха, который учредил майорат и, хотя адвокат тогда был молод, назначил его своим душеприказчиком и предоставил ему вести все дела, касающиеся владения поместьем. Дядюшка говорил о диком, суровом нраве старого барона, вероятно, присущем всему семейству, судя по тому, что даже нынешний владелец майората, которого он знал еще кротким, почти бесхарактерным юношей, с каждым годом становился все мрачнее. Он объяснил, как смело и независимо я должен держаться, чтобы иметь хоть какой-нибудь вес в глазах хозяина, и перешел, наконец, к помещению в замке, которое раз и навсегда выбрал для себя, поскольку оно было теплым, удобным и настолько уединенным, что мы в любой момент могли отдохнуть от ужасного шума, производимого шумным обществом. Его резиденция состояла из двух небольших, устланных теплыми коврами комнаток, примыкавших к большой зале суда во флигеле, располагавшемся напротив другого флигеля, где жили старые тетушки хозяина замка.

Совершив быстрое, но утомительное путешествие, мы, наконец, поздно ночью прибыли в Р-зиттен. Экипаж наш проезжал через селение. Было как раз воскресенье, из сельского собрания доносились веселые голоса и танцевальная музыка, дом управляющего был освещен сверху донизу, оттуда тоже лились пение и музыка. Тем страшнее показалась нам пустошь, на которую мы въехали. Ветер, налетавший с моря резкими порывами, уныло завывал, и мрачные ели глухо и жалобно стонали, точно он пробудил их от глубокого зачарованного сна.

Голые черные стены замка выросли над заснеженной землей, и наш экипаж наконец остановился перед запертыми воротами. Но тщетно кучер наш звал, щелкал бичом и колотил в ворота – это ни к чему не привело, точно все вымерли, и ни в одном окне не было света. Старый мой дядюшка пустил в ход свой мощный голос и грозно крикнул:

– Франц! Франц! Куда все подевались? Поворачивайтесь, черт возьми! Мы мерзнем у ворот! Снег совсем нас засыпал, шевелитесь же!

Тут послышался визг собаки, в окнах нижнего этажа показался колеблющийся свет, зазвенели ключи, и вскоре заскрипели, открываясь, ворота.

– Милости просим! Милости просим, господин адвокат! Какова погодка! – восклицал старый Франц, высоко держа фонарь, так что неровный свет падал прямо на его сморщенное лицо, на котором странно выглядела приветливая улыбка.

Экипаж въехал во двор, мы вылезли из него, и только тут я вполне рассмотрел нелепую фигуру слуги, закутанную в старомодную широкую егерскую ливрею с удивительным множеством нашитых галунов. Над его широким белым лбом трепетали от ветра два жалких седых завитка, щеки покрывал здоровый румянец охотника, и, несмотря на то что дряблые мышцы превращали лицо в какую-то чудную маску, все сглаживалось немного глуповатым добродушием, светившимся в глазах и игравшим в улыбке.

– Ну, старина Франц, – начал дядя, отряхиваясь от снега в передней, – все ли готово? Вытрясли ли ковры в моих комнатах? Принесли ли кровати? Протопили ли вчера и сегодня?

– Нет, – ответил тот совершенно равнодушно, – нет, почтеннейший господин адвокат, все это сделано не было.

– Ах, боже мой! – воскликнул дядюшка. – Кажется, я заранее написал и предупредил, я ведь всегда приезжаю в назначенный день! Теперь я должен жить в промерзших комнатах!

– Видите ли, почтеннейший господин адвокат, – продолжал старый слуга, старательно снимая со свечи щипцами какого-то тлеющего разбойника и наступая на него ногой, – топить комнаты было бы бесполезно, потому что ветер и снег слишком уж разгулялись с тех пор, как разбиты окна…

– Что? – перебил его дядя, подбочениваясь. – В доме разбиты окна, а смотритель не смог этого исправить?

– Да, почтеннейший господин адвокат, – спокойно и монотонно продолжал старик, – ничего не поделаешь, очень уж много в комнатах мусора и камней.

– Ах, черт возьми! Да откуда же в комнатах взялись мусор и камни?! – воскликнул в сердцах дядя.

– Позвольте пожелать вам веселья и благополучия, молодой господин, – сказал мне старик с учтивым поклоном и, когда я кивнул ему в ответ, добавил: – Это камни и известь из средней стены, которая обвалилась от сильного сотрясения.

– Да что, у вас землетрясение произошло, что ли? – сердито проворчал дядя.

– Нет, почтеннейший господин адвокат, – ответил старик, улыбаясь во весь рот, – но три дня назад тяжелый наборный потолок залы суда обвалился со страшным шумом.

– А, чтоб… – Тут мой вспыльчивый дядя хотел было сказать крепкое словцо, но, подняв правую руку вверх, а левой стаскивая с головы лисью шапку, вдруг повернулся ко мне и проговорил с громким смехом: – Очевидно, тезка, нам лучше держать язык за зубами и больше ни о чем не спрашивать, а то мы узнаем что-нибудь похуже или весь замок обрушится на наши головы. Но, – продолжал он, обращаясь к старику, – не будешь ли ты так добр, Франц, велеть очистить и протопить другую комнату? И нельзя ли поскорее приготовить ко дню суда какую-нибудь другую залу в главном здании?

– Это уже сделано, – ответил старик, приветливо указав на лестницу, и сейчас же начал по ней подниматься.

– Каков чудак! – воскликнул дядя, когда мы направились следом за старым слугой.

Мы проходили по длинным коридорам с высокими сводами, и колеблющееся пламя свечи Франца бросало странные отблески во мраке. Колонны, капители и пестрые арки представали перед нами иногда, словно паря в воздухе. Наши длинные тени двигались за нами, как какие-то великаны, и старинные портреты на стенах, по которым они скользили, казалось, дрожали, колебались, и голоса, словно доносящиеся оттуда, угрожающим шепотом врывались в отголоски наших шагов: «Не тревожьте нас, не тревожьте волшебное пламя, что покоится в этих старых камнях!»

Когда мы благополучно миновали анфиладу холодных мрачных комнат, Франц открыл, наконец, залу, где в камине ярко пылал огонь, приветствуя нас своим веселым треском. Как только я вошел туда, мне стало намного легче, но дядя остановился посреди залы, осмотрелся вокруг и сказал очень серьезным, почти торжественным тоном:

– Так это здесь должна быть зала суда?

Франц, который высоко поднял свечу, так что мне бросилось в глаза светлое пятно величиной с дверь, выделяющееся на темной стене, сказал глухим, полным скорби голосом:

– Здесь ведь тоже когда-то судили!

– Что с тобой, старик? – воскликнул дядя, быстро сбрасывая шубу и подходя к камину.

– Это я так, – проговорил Франц, зажег свечи и открыл соседнюю комнату, которая к нашему приезду была уютно обустроена.

Вскоре перед камином стоял накрытый стол, старик принес прекрасно приготовленные блюда, за которыми последовала чаша с пуншем, сваренным по настоящему северному рецепту.

Утомленный путешествием, мой старый дядюшка тотчас после трапезы улегся в постель, но меня эта странная обстановка и пунш так возбудили, что я не мог даже думать о сне. Франц убрал со стола, помешал угли в камине и оставил меня, приветливо раскланявшись.

Я сидел один в высоком, просторном рыцарском зале. Метель улеглась, буря перестала бушевать, небо просветлело, и полная луна ярко светила в широкие сводчатые окна, заливая волшебным светом все, даже самые удаленные углы этой необычной комнаты, которых не достигал скудный свет моих свечей и каминного пламени. Как еще бывает в старых замках, стены и потолки залы были украшены на старинный лад, потолок обшит тяжелыми панелями, а стены покрыты удивительными росписями и золоченой резьбой. Из огромных картин, на которых по большей части были изображены жестокие сцены медвежьей и волчьей охоты, выступали деревянные головы зверей и людей, прикрепленные к нарисованным телам, и в колеблющемся неверном свете огня и луны все это оживало и обретало какую-то жутковатую правдоподобность. С этими картинами чередовались написанные в натуральную величину портреты рыцарей в охотничьих костюмах – вероятно, это были предки хозяина замка, любившие охоту. И живопись, и резьба сильно потемнели от времени, тем более ярко выделялось светлое пятно на стене, в которой были две двери, ведущие в соседние комнаты. Я вскоре рассмотрел, что на месте пятна тоже должна была находиться дверь, но ее заложили, и потому, неразрисованное и не украшенное резьбой, как вся стена, это место так сильно бросалось в глаза.

Кто не знает, как необъяснимо влияет на нас непривычная и странная обстановка; даже самое неискушенное воображение просыпается в долине, окруженной причудливыми скалами, или под мрачными сводами церкви. Если к этому еще прибавить, что мне было всего двадцать лет и к тому же я выпил не один бокал крепкого пунша, то можно поверить, что я чувствовал себя в этом рыцарском зале так странно, как никогда прежде. Представьте себе ночную тишину, которую глухой рокот моря и странное завывание ветра нарушали, словно таинственные звуки, извлекаемые из мощного органа духами из преисподней. Представьте сверкающие светлые облака, которые, проносясь над замком, будто заглядывали, как какие-то великаны, в звенящие сводчатые окна. Право, я должен был предчувствовать по тому страху, который меня охватил, что власть какой-то чуждой силы может заметно и видимо проявиться здесь. Но ощущение это походило на холодок, в какой-то степени даже приятный, который испытывают слушатели после увлекательно рассказанной истории о привидениях. При этом мне пришло в голову, что я нахожусь в самом подходящем настроении, чтобы приступить к чтению книги, которую я носил в кармане, как всякий, кто был в то время хоть сколько-нибудь склонен к романтизму. Это был «Духовидец» Шиллера. Я читал, и мое воображение разгоралось все сильнее. Я дошел до самого магического рассказа о свадебном празднестве у графа Ф.

В ту минуту, когда я дочитал до места, где появляется кровавая фигура Иеронимо, с сильнейшим шумом хлопнула дверь, ведущая в переднюю. Я в ужасе вскочил с места, уронив книгу, но все стихло, и я уже начал стыдиться своего детского страха. Возможно, дверь распахнулась от порыва ветра или по какой-нибудь другой причине. Не произошло ничего серьезного, но моя разыгравшаяся фантазия превращала в нечто сверхъестественное любое обыденное явление. Успокоив себя таким образом, я поднял с пола книгу и снова устроился в кресле, но тут раздались чьи-то тихие, неторопливые, размеренные шаги, и при этом слышны были какие-то вздохи и оханье, и эти звуки будто свидетельствовали о чьем-то глубочайшем страдании и безутешном горе.

А! Это, верно, какая-нибудь несчастная кошка бродила по нижнему этажу. Всем известно, как обманчивы ночные звуки: все звучащее вдали ночью кажется ближе. Кто бы стал бояться таких пустяков? Так я успокаивал себя, но тут со стороны заложенной двери послышалось какое-то царапанье, причем одновременно с этим раздались еще более громкие и глубокие вздохи.

«Да, это какое-нибудь бедное животное, которое заперли. Я сейчас стану громко кричать и стучать ногой в пол, тогда все смолкнет, или я услышу более естественные звуки, издаваемые этим животным!» – подумал я, но кровь застыла в моих жилах, и холодный пот выступил на лбу. Я замер, будучи не в силах встать с места и еще менее того закричать. Наконец, отвратительное царапанье прекратилось, снова послышались шаги… Тут во мне будто проснулась жизнь: я вскочил с места и сделал два шага вперед, но вдруг по залу пронесся поток ледяного воздуха, и в ту же минуту яркий лунный свет коснулся изображения очень сурового, почти страшного человека, и мне явственно послышался его предостерегающий голос, который нашептывал, заглушая все возрастающий шум морских волн и резкий свист ночного ветра: «Не ходи дальше! Не ходи дальше! Там ждут тебя ужасы потустороннего мира».

И вот с новой силой хлопнула дверь, и шаги отчетливо донеслись уже из передней, потом раздались на лестнице, и парадная дверь замка с шумом распахнулась и снова захлопнулась. Затем мне показалось, будто из конюшни выводят лошадь и немного погодя снова туда вводят. Потом все смолкло. В ту же минуту я услышал, как старый мой дядюшка стонет и вздыхает в соседней комнате. Это совершенно меня отрезвило, я схватил подсвечник с горящими свечами и пошел к нему. По-видимому, старик боролся с каким-то тяжелым сном.

– Проснитесь! Проснитесь! – произнес я громко, осторожно взяв его за руку и держа при этом подсвечник прямо перед его глазами.

Дядюшка пошевелился с глухим возгласом, затем открыл, наконец, глаза, ласково на меня взглянул и проговорил:

– Ты хорошо сделал, тезка, что разбудил меня. Я видел очень дурной сон. В этом виновата наша новая резиденция, потому что вся ее обстановка навела меня на воспоминания о давно прошедших временах и разных удивительных происшествиях, которые здесь случались. Ну, а теперь мы отлично поспим!

С этими словами старик отвернулся к стене и, по-видимому, тотчас заснул, но когда я потушил свечи и тоже лег в постель, то услышал, что дядя тихонько молится. На другой день у нас началась работа: пришел управляющий со счетами, и заявили о себе разные люди, желавшие разрешить какой-нибудь спор или уладить какое-нибудь дело. В полдень дядя отправился со мной во флигель, чтобы по всем правилам представиться двум старым баронессам.

Франц доложил о нас, мы подождали несколько минут и затем были введены в святилище шестидесятилетней согбенной старушонкой, одетой в пестрые шелка, которая назвалась камеристкой обеих дам. В маленьком салоне нас приняли с комической церемонностью две почтенные тетушки хозяина замка, диковинно разодетые по старинной моде. Моя особа возбудила необычайное удивление, когда дядя с юмором представил меня как молодого юриста, помогающего ему в делах. По выражению лиц обеих дам было видно, как они опасаются, что моя молодость может навредить благосостоянию владельца Р-зиттена.

В нашем визите к старым дамам было вообще много комичного, но душа моя еще не забыла о леденящем ужасе минувшей ночи. Я чувствовал себя так, будто меня коснулась неведомая сила, или, вернее, так, словно мне оставалось сделать всего один шаг до черты, переступив которую я бы безвозвратно погиб, и мне приходилось напрягать все свои силы, чтобы спастись от того ужаса, за которым следует только безумие. Поэтому даже старые баронессы с их удивительными прическами, сооруженными в виде башен, и диковинными штофными платьями, разукрашенными пестрыми цветами и лентами, показались мне не смешными, а какими-то страшными и призрачными. Их желтые сморщенные лица с беспрерывно моргающими глазами, фразы на плохом французском, с треском вылетавшие через их плотно сжатые синие губы и гнусавившие в заострившиеся носы, – все говорило мне о том, на какой короткой ноге должны быть старухи с бродившим по замку страдающим призраком. Мне даже начинало казаться, что они и сами могут совершить что-нибудь ужасное.

Мой старый дядя, человек с завидным чувством юмора, иронизировал над старухами, путая их такими забавными речами, что, будь я в другом расположении духа, я бы не смог удержаться от смеха. Но, как я уже сказал, баронессы со всей их болтовней казались мне какими-то призраками, и старик, думавший меня развеселить, время от времени смотрел в мою сторону с большим удивлением. Как только мы очутились за столом в своих уединенных покоях, он начал сыпать вопросами:

– Скажи, ради бога, тезка, что с тобой? Ты не смеешься, не разговариваешь, не ешь и не пьешь. Ты болен или тебе чего-нибудь не хватает?

Я откровенно рассказал ему обо всех ужасах и страхах, пережитых мною прошлой ночью, не умолчав о том, что выпил накануне вечером много пунша и читал «Духовидца» Шиллера.

– Должен в этом признаться, – прибавил я, – потому что в таком случае нетрудно поверить, что мое воспаленное воображение породило все эти образы, живущие только в моей голове.

Я думал, что дядя начнет донимать меня своими шутками, но вместо этого он сделался очень серьезен, уставился в пол, потом быстро вскинул голову вверх и сказал, вперив в меня горящий взгляд:

– Я не знаю, о чем твоя книга, тезка, но виной всему не она и не пунш. Знай: то, что тебе померещилось, я видел во сне. Я сидел так же, как ты – так мне снилось, – в кресле перед камином, но то, что ты лишь услышал, я ясно увидел глазами своей души. Да, я видел, как вошел этот страшный призрак, как он в бессилии ломился в замурованную дверь, в отчаянии царапал стену так, что кровь текла у него из-под содранных ногтей, как он сошел вниз, вывел из конюшни лошадь и потом отвел ее обратно. Слышал ли ты, как запел петух на дальнем дворе в селении? Тут ты меня и разбудил, и я быстро поборол это тяжкое видение – призрак страшного человека, который все еще нарушает покой и мир земной жизни.

Старик остановился, но я не смел говорить, думая, что он все мне объяснит, если сочтет нужным. Посидев некоторое время в глубокой задумчивости, он продолжил:

– Скажи мне, тезка, после всего, что ты узнал, хватит ли у тебя мужества еще раз встретиться с призраком и сделать это вместе со мной?

Конечно, я заявил, что чувствую в себе достаточно сил для этого.

– В таком случае, – произнес дядя, – этой ночью мы оба не будем спать. Внутренний голос подсказывает мне, что страшное видение покорится не столько моей духовной силе, сколько мужеству, основанному на твердом убеждении. С моей стороны не будет дерзостью, а лишь благочестивым и смелым поступком, если я рискну и жизнью, и телом, для того чтобы изгнать из этих стен колдуна, преследующего потомков в замке предков. Но, впрочем, не может быть и речи ни о каком риске. При благочестивом и здравом образе мыслей, с горячей и искренней верой, как у меня, всегда выйдешь победителем и останешься героем. Но если волей божьей меня коснется темная сила, ты должен возвестить, что я погиб как истинный христианин, в честном поединке с дьявольским духом, который затеял ужасное дело! Но сам держись в стороне! С тобой ничего не случится.

Вечер прошел в различных занятиях. Франц, как и накануне вечером, принес нам ужин и пунш, полная луна ярко светила, окруженная сверкающими облаками, море шумело, и ночной ветер с воем сотрясал звенящие стекла сводчатых окон. Мы старались говорить на отвлеченные темы, хотя в душе оба были сильно взволнованы. Старик положил на стол свои часы с репетиром[12].

Пробило полночь. Тут со страшным шумом распахнулась дверь, и, как и вчера, раздались тихие медленные шаги, послышались вздохи и стоны. Старик побледнел, но глаза его засияли необычайным огнем. Он поднялся с кресла и, выпрямившись во весь свой немалый рост, уперев в бок левую руку и вытянув правую к центру залы, стал похож на полководца, отдающего решающий приказ. Вздохи раздавались все сильнее и явственнее, и вот вновь послышалось царапанье стены. Тогда старик направился твердым шагом прямо к заложенной двери, сотрясая пол своими шагами. Прямо напротив того места, откуда доносилось все более и более отчаянное царапание, он остановился и произнес звучным торжественным голосом, какого я еще ни разу у него не слышал:

– Даниэль! Даниэль! Что ты делаешь здесь в такой час?

Тут, словно в ответ, раздался ужасный пронзительный крик, и послышался глухой удар, точно упала на пол какая-то тяжесть.

– Ищи милосердия у трона Всевышнего! Там твое место! Покинь земной мир, в нем тебе вовеки не будет больше места! – так проговорил старик еще громче, чем раньше.

Тогда в воздухе пронеслось тихое рыдание, которое растворилось в реве поднимающейся бури. Смелый старик подошел к двери и захлопнул ее с таким грохотом, что этот звук отозвался эхом в пустой передней. В его словах и движениях было нечто настолько сверхчеловеческое, что я почувствовал глубочайший ужас. Когда же он снова уселся в кресло, взор его точно просветлел. Он сложил руки и стал молиться про себя. Так прошло несколько минут, тогда дядюшка обратился ко мне тем кротким голосом, проникавшим в самую душу, которым он так хорошо умел говорить:

– Ну что, тезка?

Охваченный ужасом, страхом, благоговением и любовью, я бросился на колени и оросил горячими слезами протянутую мне руку. Старик обнял меня и, от всей души прижимая к сердцу, сказал очень мягко:

– А теперь мы будем спать совершенно спокойно, милый тезка!

Так и произошло, а поскольку следующей ночью не случилось никаких неприятностей, то к нам обоим вернулась прежняя жизнерадостность, в ущерб старым баронессам, которые, хотя и выглядели несколько призрачно благодаря своему причудливому виду, но все же затевали забавные развлечения, которые старик мой умел обставить самым веселым образом.

Спустя некоторое время в замок явился хозяин со своей женой и многочисленной охотничьей свитой, собрались и гости, и во внезапно воскресшем замке началась та самая шумная и безумная жизнь, которую я описывал выше. Когда барон, приехав, вошел в нашу залу, он был, по-видимому, несказанно поражен тем, что его адвокат сменил апартаменты: он бросил мрачный взгляд на заложенную дверь и, быстро отвернувшись, провел рукой по лбу, будто отгоняя какое-то неприятное воспоминание.

Дядя поведал ему о происшедшем обвале в зале суда и примыкавших к ней покоях, барон попенял на то, что Франц не сумел устроить нас лучше, и сердечно попросил дядю сказать ему, если ему будет неудобно в новом помещении, которое гораздо хуже того, прежнего. Вообще обращение владельца замка с моим старым дядюшкой было более чем сердечным, к нему примешивалось некое детское благоговение, точно барон испытывал к дяде родственное уважение. Но это было единственное, что хоть сколько-нибудь меня мирило с крутым нравом барона, который с каждым днем проявлялся все больше.

Меня он почти совсем не замечал, принимал меня за обыкновенного писаря. В первый же раз, когда я выполнил какую-то работу, он нашел неточность в изложении. Кровь закипела у меня в жилах, я хотел ответить резкостью, но тут заговорил дядя и уверил своего клиента, что я делаю все именно так, как должно, и что данное выражение имеет значение только в судопроизводстве.

Когда мы остались одни, я пожаловался дяде на барона, который становился мне все более неприятен.

– Поверь, тезка, – ответил старик, – что, несмотря на свой неприветливый нрав, барон – самый лучший и добрый человек в целом свете. Да и нрав-то этот, как я уже говорил раньше, он стал выказывать только с тех пор, как сделался владельцем майората; прежде это был кроткий милый юноша. Вообще дело не так уж плохо, как ты говоришь, и я желал бы знать, почему он так тебе неприятен?

С этими словами дядюшка насмешливо улыбнулся, а кровь так и бросилась мне в лицо. Не стало ли очевидно и не почувствовал ли я сам, что моя острая ненависть происходила от любви или, вернее, от влюбленности в существо, которое казалось мне самым прекрасным и дивным из всех, когда-либо являвшихся на земле? Это была сама баронесса. Когда она только приехала и прошлась по комнатам в своей русской соболиной шубе, обрисовывавшей ее изящный стан, и в густой вуали, окутывавшей ее очаровательную головку, я был сражен. Даже то обстоятельство, что старые тетки в своих диковинных нарядах, в которых я их уже видел, семенили по обеим сторонам от нее, бормоча свои французские приветствия, а она, баронесса, смотрела на этих нелепых приживалок с невыразимой кротостью, в то же время приветливо кивая то одному, то другому и произнося при этом немецкие слова на чистом курляндском наречии, – уже одно это придало всему какой-то чуждый облик. Моя фантазия невольно сопоставила эту картину со страшным призраком, и баронесса превратилась в светлого ангела, перед которым падали ниц все злые, темные силы.

Ей было в то время, вероятно, не более девятнадцати лет. Ее лицо, изящное, как и фигура, носило отпечаток величайшей, ангельской доброты. Особым, невыразимым очарованием отличался взгляд ее темных глаз, в нем сквозила какая-то мечтательность и печаль, напоминавшая лунное сияние. Ее прелестная улыбка возносила сердце к небу, наполняя его блаженством и восторгом. Часто она казалась погруженной в себя, и тогда на ее прелестное лицо набегали, словно облака, мрачные тени. Можно было подумать, что она испытывает какую-то глубокую боль, но мне казалось, что в такие минуты ее словно охватывало предчувствие тяжелого, предвещавшего горе будущего, и я вновь невольно связывал это с призраком, появлявшимся в замке, не в силах объяснить себе почему.

На следующее утро после приезда барона все общество собралось к завтраку, дядя представил меня баронессе, и, как обыкновенно бывает при том состоянии, в котором я пребывал, я совершенно поглупел и на самые простые вопросы милой женщины отвечал полной бессмыслицей, так что старые тетушки совершенно напрасно приписали мое поведение глубокому почтению перед госпожой и, решив, что нужно принять во мне участие, стали расхваливать меня на французском языке, говоря, что я умный и вообще очень хороший мальчик. Это меня рассердило, я вдруг полностью овладел собой, и у меня непроизвольно вырвалась острота на французском языке, значительно лучшем, чем тот, который пускали в ход старухи, при этом они уставились на меня изумленно и обильно начинили табаком свои заостренные носы. По строгому взгляду баронессы, с которым она отвернулась от меня к другой даме, я понял, что моя острота граничила с глупостью. Это рассердило меня еще больше, и мысленно я послал старух ко всем чертям.

Мой дядя всегда высмеивал передо мной пасторали, любовные драмы и детский самообман, но все же я замечал, что ни одной женщине не удалось запасть мне в душу так глубоко, как баронессе. Я видел и слышал только ее, но отлично понимал, что было бы безумием отважиться на какую бы то ни было интригу, но также я находил невозможным молиться и восхищаться издали предметом своей нежной страсти, словно влюбленный мальчишка, – за это мне и самому было бы стыдно. Приблизиться к дивной женщине так, чтобы она даже не заподозрила то, что я чувствую, упиться сладким ядом ее взглядов и голоса и потом, вдали от нее, долго, быть может, всегда носить ее образ в своем сердце – вот чего я желал и что мог сделать. Эта романтическая и даже рыцарская любовь, пришедшая ко мне бессонной ночью, так меня взволновала, что я произнес вслух возвышенную, поэтическую речь и, наконец, жалобно воскликнул: «Серафина! Серафина!» – так что мой дядя проснулся и крикнул:

– Тезка! Ты, кажется, грезишь вслух! Делай это днем, а ночью не мешай мне спать!

Я забеспокоился, что старик, который уже прекрасно заметил мое возбужденное состояние, вызванное присутствием баронессы, услышал ее имя и теперь начнет нападать на меня со своими саркастическими замечаниями, но на следующее утро он сказал только, входя в зал суда:

– Дай бог всякому достаточно разума и старания, чтобы делать все хорошо. Плохо, когда люди становятся трусами и поступают по принципу «и нашим, и вашим».

Потом подсел к большому столу и сказал:

– Пиши, пожалуйста, четко, милый мой тезка, чтобы мне легко было читать.

Глубокое уважение и даже детское благоговение, которое выказывал барон моему дяде, выражалось во всем. За столом он должен был сидеть рядом с баронессой, чему многие гости завидовали, меня же случай забрасывал то туда, то сюда, но обычно моим обществом завладевали два офицера из соседнего гарнизона. Они рассуждали обо всем веселом и новом, что там случалось, и при этом много пили. Так я много дней сидел далеко от баронессы, на другом конце стола, но наконец случай приблизил меня к ней.

Когда однажды распахнули двери столовой перед собравшимся обществом, компаньонка баронессы, уже не очень молодая, но недурная собой и неглупая, завела со мной разговор, который ей, по-видимому, нравился. По обычаю я должен был предложить ей руку и проводить к столу и очень обрадовался, когда она села совсем близко от баронессы, которая приветливо ей кивнула. Всякий поймет, что слова, которые я произносил, предназначались не столько моей соседке, сколько самой баронессе.

Быть может, мое душевное волнение придавало особый смысл всему, что я говорил, но только девушка слушала меня все внимательнее и, наконец, была невозвратно увлечена в пестрый мир сменяющихся картин, которые я перед ней развертывал. Я уже упоминал, что она была неглупа, и потому вскоре наш разговор независимо от присутствующих за столом гостей, споривших о том и о сем, повернул в свое русло. Я прекрасно видел, что моя собеседница бросала баронессе многозначительные взгляды и что та старалась слушать нашу беседу. В особенности же это стало заметно, когда разговор коснулся музыки и я с величайшим воодушевлением заговорил об этом чудном святом искусстве, не умолчав о том, что, хоть я и посвятил себя сухой и скучной юриспруденции, я тем не менее довольно хорошо играю на фортепьяно, пою и даже сочинил несколько песен.

Закончив трапезу, все перешли в гостиную, куда подали кофе и ликеры, и я нечаянно, сам не знаю как, очутился перед баронессой, беседовавшей с моей фрейлейн[13]. Она тотчас заговорила со мной, но уже более приветливо, как со знакомым, причем повторила те же самые вопросы – как мне нравится в замке и так далее. Я ответил, что в первые дни страшная уединенность поместья и даже сам старинный замок очень странно на меня действовали, но в этом моем настроении было много прекрасного, и я бы только желал быть избавленным от участия в охотах, к которым не привык. Баронесса улыбнулась и сказала:

– Я могу себе представить, что дикая жизнь в наших мрачных хвойных лесах не может быть вам очень приятна. Вы музыкант и, если я не ошибаюсь, вероятно, также и поэт. Я страстно люблю оба эти искусства. Я сама немного играю на арфе, но вынуждена лишать себя этой радости в Р-зиттене, поскольку мой муж не хочет, чтобы я брала сюда инструмент, нежные звуки которого плохо сочетались бы с дикими криками и резкими звуками охотничьих рогов. О боже мой! Как желанна была бы для меня здесь музыка!

Я уверил баронессу, что ради исполнения ее желания отдаю в ее распоряжение все свое искусство, поскольку в замке наверняка есть какой-нибудь инструмент, хотя бы старое фортепьяно. Тут громко рассмеялась фрейлейн Адельгейда (компаньонка баронессы) и спросила, неужели я не знаю, что в замке с незапамятных времен не звучала никакая иная музыка, кроме той, что издают пронзительные трубы, ликующие охотничьи рожки и дрянные инструменты странствующих музыкантов. Баронесса решительно настаивала на своем желании слушать музыку, и в особенности исполняемую мной, и они с Адельгейдой ломали голову над тем, как бы достать фортепьяно в приличном состоянии. В эту минуту по залу прошел старый Франц.

– Вот тот, у кого на все есть хороший совет, кто в состоянии устроить все, даже самое неслыханное и невиданное!

С этими словами Адельгейда подозвала почтенного старика, и, пока она объясняла ему, в чем заключается дело, баронесса слушала ее, сложив молитвенно руки, вытянув свою прелестную шейку и с кроткой улыбкой заглядывая в глаза старому слуге. Она была очаровательна: точно милое прелестное дитя, страстно мечтающее получить желанную игрушку. Франц в присущей ему манере пространно перечислил разные причины, по которым было совершенно невозможно достать такой редкий инструмент, но в конце концов погладил бороду и сказал, ухмыляясь:

– Да ведь жена господина управляющего в селении удивительно ловко играет на клави– цимбале[14], или как это там иначе называется по-иностранному, и при этом так хорошо и жалостливо поет, что у человека глаза краснеют, точно от лука…

– У нее есть фортепьяно! – перебила старика Адельгейда.

– Да-да, – продолжал старик, – прямо из Дрездена, это…

– О, просто великолепно! – перебила его на этот раз баронесса.

– Прекрасный инструмент, – продолжал старик, – только немного слабоват… Органист хотел сыграть на нем недавно псалом «Во всех моих делах», так он его совершенно разбил, так что…

– Ах, боже мой! – воскликнули в один голос баронесса и Адельгейда.

– Так что, – продолжал старик, – его с большим трудом перевезли в Р. и там починили.

– Так он теперь снова здесь? – нетерпеливо спросила Адельгейда.

– Конечно! И жена господина управляющего почтет за честь…

В это время мимо проходил барон. Он как-то удивленно посмотрел на нашу группу и с насмешливой улыбкой шепнул баронессе: «Что, Франц опять дает вам хороший совет?» Баронесса, краснея, потупила глаза, а старый Франц испуганно оборвал свою речь, вытянул голову и опустил руки по швам, встав навытяжку, словно солдат перед командиром.

Старые тетушки подплыли к нам в своих штофных платьях и увели баронессу, за ней последовала и Адельгейда. Я остался стоять на месте как зачарованный. Восторженная радость, что я приближусь к обожаемой женщине, завладевшей всем моим существом, боролась с мрачной досадой и неудовольствием против барона, который представлялся мне грубым деспотом. Если бы он не был таковым, разве старый седой слуга вел бы себя так рабски?

– Да слышишь ли ты? Слышишь, наконец? – раздался родной голос.

Это обращался ко мне мой старый дядюшка, одновременно хлопая меня по плечу. Мы пошли в наши комнаты.

– Не привязывался бы ты так к баронессе, – начал он, как только мы оказались у себя, – ни к чему это. Предоставь это юным франтам, которые охотно волочатся за дамами, их здесь предостаточно.

Я рассказал ему все как было и просил сказать мне по совести, заслужил ли я его упрек. Дядюшка ответил на это только «Гм, гм», надел халат, уселся в кресло с трубкой и заговорил о событиях вчерашней охоты, посмеиваясь над моими промахами. В замке все постепенно стихло. Дамы и кавалеры занимались в своих покоях вечерними туалетами. В замке как раз объявились музыканты с жалкими инструментами, о которых упоминала Адельгейда, и шли приготовления к балу, который должен был состояться поздним вечером. Старик, предпочитавший столь пустым забавам мирный сон, остался в своей комнате, а я начал одеваться, собираясь на бал.

В это время тихонько постучались в дверь наших апартаментов, и вошел старый Франц, объявив мне с довольной улыбкой, что наконец приехал в санях инструмент жены господина управляющего и его перенесли к госпоже баронессе. Адельгейда приглашала меня сейчас же прийти в ее покои. Можно себе представить, как билось у меня сердце, с каким сладостным трепетом отворил я дверь заветной комнаты.

Адельгейда встретила меня приветливо. Баронесса, уже полностью одетая для бала, задумчиво сидела перед таинственным ящиком, где спали звуки, которые я призван был пробудить. Она поднялась с места, сияя невероятной красотой, и я смотрел на нее, не в силах произнести ни слова.

– Ну, Теодор, – сказала она ласково (по милому северному обычаю, который принят также и на крайнем юге, она всех называла по имени), – инструмент приехал. Дай бог, чтобы он был хоть сколько-нибудь достоин вашего искусства.

Когда я открыл крышку, зазвенело множество лопнувших струн, когда же я взял аккорд, он зазвучал неприятно и резко, потому что те струны, которые остались еще целы, были совершенно расстроены.

– Органист, вероятно, опять прошелся по нему своими нежными руками! – со смехом воскликнула Адельгейда, но баронесса сказала с досадой:

– Это сущее несчастье! Значит, у меня не будет здесь никаких радостей.

Я поискал под крышкой инструмента и, к счастью, нашел несколько свертков струн, но ключа не было.

– Любой ключ, который наденется на колки, тоже сгодится, – объявил я.

Баронесса и ее компаньонка тут же устроили поиски в комнате, и вскоре передо мной лежало целое собрание блестящих ключей. Я усердно принялся за дело, обе дамы старались мне помогать. Один из ключей наконец наделся на колки.

– Подходит! Подходит! – радостно вскрикнули обе.

Но тут со звоном лопнула струна, подтянутая почти до идеала, и обе в испуге отступили. Баронесса рылась своей нежной ручкой в хрупких проволочных струнах, давала мне те номера, которые я требую, и заботливо держала катушку, которую я разматывал. Вдруг она выскочила у нее из рук, баронесса издала нетерпеливое восклицание, компаньонка громко захохотала, а я бросился преследовать заблудшую катушку, которая докатилась до другого конца комнаты. Затем все мы постарались достать еще одну цельную струну, натянули ее, однако, на наше горе, и эта лопнула. Но наконец-то мы нашли хорошие катушки, струны больше не рвались, и из нестройного бряканья зародились чистые, стройные аккорды.

– Ах, получается, получается! Инструмент настраивается! – воскликнула баронесса, глядя на меня с лучезарной улыбкой.

Как быстро изгнали эти совместные усилия все чуждое и пошлое, что возникает при соблюдении условностей и мнимых приличий! Какое милое доверие зародилось между нами! Тот особый пафос, который часто является одним из признаков влюбленности, подобной моей, совершенно меня оставил, и вышло так, что, когда фортепьяно было, наконец, настроено, я начал петь те милые нежные канцонетты[15], которые пришли к нам с юга.

Во время всех этих «Senza di te», «Sentimi, idol mio», «Almen se non possio» и целой сотни «morir mi sento», «Addio!» и «Oh, dio!»[16] – глаза Серафины все больше и больше разгорались. Баронесса села рядом со мной у самого инструмента, я чувствовал, как она дышит. Она оперлась нежной ручкой о спинку моего стула, и белая лента, отделившаяся от ее изящного бального наряда, свесилась через мое плечо и трепетала между нами, колеблемая звуками и тихими вздохами Серафины, словно какой-то посланник любви! Просто удивительно, как я еще мог сохранять здравомыслие.

Когда я начал делать пассажи, припоминая какую-то песню, Адельгейда, сидевшая в углу комнаты, вскочила с места, встала на колени перед баронессой и принялась умолять ее, взяв за обе руки и прижимая их к своей груди:

– Милая баронесса! Серафина, теперь и ты должна спеть!

Баронесса ответила:

– Что ты говоришь, Адельгейда! Как я могу демонстрировать свои ничтожные способности перед таким виртуозом!

Можете себе представить, как я ее умолял. Когда же молодая женщина сказала, что поет курляндские песенки, я не отставал до тех пор, пока она не попробовала левой рукой извлечь из инструмента несколько звуков, как бы для начала. Я хотел уступить ей место за фортепьяно, но она отказалась, уверяя, что не может взять ни одного аккорда, а ее пение без аккомпанемента будет звучать очень слабо и неуверенно. Наконец, баронесса запела нежным и чистым, как колокольчик, голосом, исходившим прямо из сердца. Этот простой напев был похож на народные песни, которые льются словно из глубины души. Какие, однако, таинственные чары таятся в незатейливых словах!

Кто не знает испанской песенки, содержание которой примерно следующее: «Со своей девушкой плыл я по волнам, но вдруг началась буря, и девица в страхе заметалась туда-сюда. Нет! Больше не плыл я с девушкой своей по волнам!» В песенке баронессы говорилось не более этого: «Девицей на свадьбе плясала я с милым, и вот из волос моих выпал цветок, и он его поднял и, мне подавая, сказал: «Когда же, девица, опять мы на свадьбу пойдем?»

Когда на втором куплете этой песенки я стал аккомпанировать ей и, охваченный вдохновением, тотчас поймал из уст баронессы мелодии следующих песен, я показался баронессе и Адельгейде величайшим музыкантом, и они осыпали меня похвалами. Свечи, зажженные в бальной зале, находившейся в одном из флигелей, уже бросали отблески в комнату баронессы, и нестройные звуки труб и гобоев возвещали, что пришло время собираться на бал. «Ах, я должна идти!» – воскликнула баронесса.

Я вскочил из-за фортепьяно. «Вы доставили мне великое наслаждение, это были счастливейшие минуты из всех проведенных мною в Р-зиттене» – с этими словами молодая женщина протянула мне руку. Когда я припал к ней губами в величайшем восторге, то почувствовал, как в ней трепетала каждая клеточка! Не знаю, как я оказался в комнате дядюшки, а затем и в бальной зале.

Какой-то гасконец избегал сражений, потому что всякая рана стала бы для него смертельной – он весь состоял из сердца! Я мог бы сравниться с ним, как и всякий в моем состоянии: любое прикосновение было для меня смертельно. Рука баронессы, ее трепещущие пальчики были для меня отравленными стрелами, кровь моя кипела в жилах.

Не расспрашивая меня напрямую, мой почтенный дядюшка уже на другое утро узнал историю вечера, проведенного мною с баронессой, и я был сильно поражен, когда он, обыкновенно весельчак и балагур, вдруг принял очень серьезный вид и сказал следующее:

– Прошу тебя, тезка, борись с той глупостью, которая безраздельно тобой овладела! Знай, что твое поведение, каким бы безобидным оно ни казалось, может иметь ужаснейшие последствия. В беспечном безумии ты ступил на тонкий лед, который подломится под тобой прежде, чем ты это заметишь, и ты свалишься в ледяную воду. Я не стану хватать тебя за полу, потому что знаю, что ты сам выкарабкаешься и, весь израненный, скажешь: «У меня только небольшой насморк», но ум твой будет охвачен страшной лихорадкой, и пройдут годы, прежде чем ты выздоровеешь. Черт побери твою музыку, если ты не придумал ничего лучше, чем нарушать ею покой чувствительных женщин.

– Но, – прервал я старика, – разве мне приходило в голову любезничать с баронессой?

– Да если бы я узнал об этом, сам выбросил бы тебя в окно! – воскликнул дядя.

Появление барона прервало этот тяжелый для нас обоих разговор, а дела отвлекли меня от любовных грез, героиней которых была одна только Серафина. В обществе баронесса лишь изредка говорила мне несколько приветливых слов, но не проходило почти ни одного вечера, чтобы ко мне не являлся тайный посланец от Адельгейды, звавшей меня к Серафине. Вскоре мы стали чередовать музицирование с беседами на разные темы. Компаньонка, которая была не так уж и молода, чтобы оставаться такой наивной и игривой, врывалась в них с разными веселыми и немного путаными речами, когда мы с Серафиной начинали погружаться в сентиментальные грезы.

По разным признакам я вскоре заметил, что баронессу действительно что-то тяготит, – я ясно прочел это в ее взгляде, как только мы снова встретились. Мне стало очевидно, что в этом сказывается враждебное влияние призрака. Нечто ужасное, вероятно, произошло или должно было вот-вот случиться. Мне часто хотелось рассказать Серафине, как коснулся меня невидимый враг и как мой старый дядюшка изгнал его, вероятно, навеки, но какой-то непонятный страх сковывал мой язык, как только я собирался заговорить об этом.

Однажды баронесса не вышла к обеду: ей нездоровилось, и она осталась в своих покоях. Все присутствующие с участием расспрашивали барона, насколько серьезно это недомогание. Он как-то печально улыбнулся, будто с горькой насмешкой, и сказал:

– Это просто легкий катар из-за свежего морского воздуха, который не терпит здесь ни одного нежного голоска и не переносит никаких звуков, кроме грубых охотничьих криков.

И барон бросил колючий взгляд на меня, сидевшего наискосок от него. Слова эти предназначались не его соседу, а мне. Адельгейда, сидевшая рядом со мной, покраснела как рак, но, глядя в тарелку и царапая ее вилкой, тихонько прошептала:

– Но все же ты сегодня увидишь Серафину, и твои нежные песни утешат ее больное сердце.

Адельгейда говорила эти слова для меня, и в ту минуту мне показалось, что я состою с баронессой в запретной любовной связи, которая может окончиться только ужасным разрывом. Предостережения старого дяди тяжелым грузом легли мне на сердце. Что же делать? Не видеться с ней больше? Пока я находился в замке, это было невозможно, а уехать я просто не мог. Ах, я слишком ясно понимал, что у меня не хватило бы сил, чтобы самому прервать этот сон, которым дразнила меня моя безумная любовь. Адельгейда казалась мне кем-то вроде обыкновенной сводни, но, опомнившись, я устыдился своей глупости. Разве в те блаженные вечерние часы случилось нечто, что подтолкнуло бы нас с Серафиной к отношениям более близким, чем позволяли приличия? Как мне могло прийти в голову, что баронесса хоть что-то ко мне чувствует? Но все же я был уверен: мое положение опасно!

Обед был подан раньше обыкновенного, потому что охотники собирались еще идти на волков, которые появились в ельнике около самого замка. Я решил, что в моем возбужденном состоянии охота будет как нельзя кстати, и объявил дяде, что хочу принять в ней участие. Тот весело улыбнулся и сказал:

– Это хорошо, что ты хоть раз выберешься из четырех стен. Я останусь дома, ты можешь взять мое ружье, а также заткни за пояс мой охотничий нож – это надежное оружие в руках хладнокровного человека.

Охотники окружили ту часть леса, где предположительно находились волки. Было ужасно холодно, ветер завывал в елях и бросал мне в лицо снежные хлопья, так что, когда стемнело, я едва мог видеть на расстоянии шести шагов от себя. Совершенно окоченев, я оставил свой пост и искал укрытия, углубившись в лес. Тут я прислонился к дереву, держа ружье под мышкой. Я забыл про охоту и мыслями перенесся к Серафине, в ее уютный будуар. Вдруг где-то вдали раздались выстрелы, в ту же минуту в чаще зашуршало, и меньше чем в десяти шагах от себя я увидел большого волка, который, судя по всему, бежал мимо. Я прицелился, выстрелил и промахнулся; зверь бросился на меня с горящими глазами, и я пропал бы, если бы не выхватил вовремя охотничий нож и не вонзил его глубоко в глотку зверя, когда тот готов был в меня вцепиться, при этом кровь его брызнула мне на руку.

Один из егерей барона, стоявший неподалеку от меня, прибежал с громкими криками, и на его двукратный охотничий сигнал все собрались вокруг нас. Барон бросился ко мне: «Боже мой, на вас кровь! Вы ранены?» Я уверил его в обратном, тогда барон напустился на егеря, стоявшего ко мне ближе всех, и осыпал упреками за то, что тот не выстрелил, когда я промахнулся, и, несмотря на то что бедняга уверял, что это было невозможно, потому что волк в ту же минуту бросился на меня и пуля могла бы попасть в меня, барон все же остался при мнении, что егерь должен был смотреть за мной особо как за наименее опытным охотником.

Между тем егеря подняли зверя; он оказался таким крупным, какого давно уже не видели в окрестных угодьях, и все удивлялись моему мужеству и решимости, хотя мое поведение казалось мне вполне естественным, и я действительно не думал об опасности, которой подвергался. Особое участие выказал мне барон, он все спрашивал меня, оправился ли я от испуга; благо, что зверь меня не поранил. Когда мы отправились в замок, любезный хозяин взял меня под руку, как друга, а ружье мое понес егерь. Барон Родерих все еще говорил о моем геройском поступке, так что, наконец, я и сам поверил в свой героизм, перестал смущаться и ощутил себя, даже в сравнении с суровым хозяином поместья, вполне мужественным и хладнокровным человеком. Школьник выдержал экзамен, перестал быть ребенком, и его покинула присущая ему прежде смиренная робость. Мне казалось, что теперь я получил право на милости Серафины.

В замке у камина, с чашей дымящегося пунша я остался героем дня; кроме меня, лишь барон Родерих подстрелил большого волка, остальные довольствовались тем, что приписывали свои промахи дурной погоде и темноте и рассказывали страшные истории о пережитых на прежних охотах опасностях. Я ожидал похвал и восхищения со стороны дяди и с этой целью передал свое приключение довольно пространно, не забыв расписать в самых ярких красках кровожадный вид хищного зверя. Но старик рассмеялся мне в лицо и сказал:

– Бог помогает слабым!

Когда я, устав от питья и от общества, пробирался по коридору в зал суда, я заметил, как мимо проскользнула фигура со свечой в руке. Войдя в зал, я увидел Адельгейду.

– Неужели нужно бродить по замку, как привидение или лунатик, чтобы отыскать вас, мой храбрый охотник? – шепнула она, хватая меня за руку.

Слова «привидение» и «лунатик» тяжким грузом легли мне на сердце: мне сейчас же вспомнились два ночных визита ужасных призраков, как тогда жутко завывал морской ветер, страшно гудело в каминных трубах и луна бросала свой бледный свет на ту стену, из-за которой доносились царапающие звуки. Мне показалось, что на ней выступили капли крови. Фрейлейн Адельгейда, все еще державшая меня за руку, вероятно, ощутила ледяной холод, который меня пронзил.

– Что с вами? Что с вами? – тихо сказала она. – Вы словно окаменели! Сейчас я верну вас к жизни. Знаете ли вы, что баронессе не терпится увидеть вас? До тех пор, пока вы не явитесь к ней, она не поверит, что страшный волк вас не растерзал. Она ужасно боится! Друг мой, что вы сделали с Серафиной? Я никогда не видела ее такой! Ого! Как скачет ваш пульс! Как внезапно ожил мой мертвый господин! Ну, пойдемте же. Тише, мы пойдем к маленькой баронессе!

Я безропотно позволил себя увести. Манера компаньонки говорить о баронессе показалась мне недостойной, особенно ее намек на некий сговор между нами. Когда я вошел вместе с ней в комнату, Серафина издала легкое восклицание и сделала два-три шага навстречу, но потом, будто опомнившись, остановилась посреди комнаты. Я осмелился схватить ее руку и прижать к губам. Баронесса отняла свою руку и проговорила:

– Боже мой, ваше ли дело биться с волками? Разве вы не знаете, что легендарные времена Орфея и Амфиона давно прошли и дикие звери потеряли всякое почтение к славным певцам?

Та милая манера, в которой баронесса тотчас устранила малейшие недоразумения относительно ее живого участия, в одну минуту навела меня на надлежащий тон. Сам не знаю, как вышло, что я не сел, по обыкновению, к фортепьяно, а опустился на диван рядом с баронессой. Когда я рассказал о своем приключении в лесу и упомянул о живом участии барона, слегка намекнув, что не считал его способным на это, баронесса сказала очень мягко, почти печально:

– О, барон, вероятно, кажется вспыльчивым и грубым, но поверьте, что только во время его пребывания в этих мрачных стенах, во время охоты в местных безлюдных ельниках он так преображается, по крайней мере внешне. Особенно раздражающе действует на него одна мысль, которая его никогда не покидает: он уверен, что здесь должно случиться что-то ужасное, потому-то барона, наверно, глубоко потрясло ваше приключение, которое, к счастью, не имело дурных последствий. Даже последнего из своих слуг он не желает подвергать никакой опасности, а тем более милого, вновь обретенного друга. Я точно знаю, что Готлиб, которого супруг считает виновным, так как тот не помог вам в опасности, если не будет посажен в тюрьму, то по меньшей мере понесет наказание, позорное для охотника. Оно заключается в том, что он без всякого оружия, с дубиной, последует за охотничьей свитой. Уже одно то, что такая охота, как здесь, никогда не бывает безопасна и что барон, вечно ожидающий несчастья, сам веселится и наслаждается, дразня злого демона, вносит какой-то разлад в его жизнь. Это, должно быть, дурно действует и на меня. Ходит много странных историй о том предке, который установил майорат, и я знаю, что мрачная семейная тайна, заточенная в этих стенах, не дает покоя владельцам замка, как страшный призрак, так что они могут проводить здесь только короткое время, окруженные шумной дикой толпой. Но как мне одиноко в этой толпе! Как борюсь я с неизбывным ужасом, сковывающим мою душу, с ужасом, который источают эти стены! Вам, добрый мой друг, обязана я первыми минутами радости, которые пережила в этих стенах: это произошло благодаря вашему искусству. Могу ли я достойно отблагодарить вас за это?

Я с трепетом поцеловал поданную мне руку и сказал, что в первый день или, вернее, в первую же ночь я тоже с ужасом ощутил гнетущую атмосферу этого места. Баронесса пристально смотрела на меня, когда я связывал эти ощущения с планировкой и отделкой замка и в особенности с украшениями зала суда, с бушевавшим морским ветром и так далее. Быть может, в моем тоне она уловила намек на то, что я подразумевал также и нечто иное. Как бы то ни было, когда я умолк, баронесса воскликнула:

– Нет-нет! С вами случилось нечто ужасное в этой зале, при входе в которую меня всегда охватывает безотчетный страх. Заклинаю, расскажите мне все!

Серафина побледнела, я видел, что лучше быть с ней откровенным. Она слушала меня со все возрастающим страхом и волнением. Когда я упомянул о царапающих звуках, она вскрикнула:

– Это ужасно! Да-да! В этой стене скрывается та ужасная тайна!

Когда я рассказал, как мой старый дядя прогнал призрака, бедняжка глубоко вздохнула, будто с души ее упал тяжелый груз. Откинувшись назад, она закрыла лицо руками. Только теперь я заметил, что Адельгейда нас оставила. Я давно уже закончил свой рассказ и, поскольку Серафина все еще молчала, тихонько встал, подошел к инструменту и попробовал вызвать легкими аккордами успокоительную мелодию, которая могла бы вывести ее из глубокой меланхолии. Вскоре я запел так тихо, как только мог, один из религиозных гимнов аббата Стефани. Полные печали звуки «Occhi, perche piangete»[17] пробудили баронессу от ее мрачных грез, и она слушала меня, кротко улыбаясь, со сверкающими на глазах слезами облегчения.

Как случилось, что я упал перед ней на колени, что она склонилась ко мне, я обвил ее руками и на губах моих вспыхнул долгий жаркий поцелуй? Как случилось потом, что я не лишился рассудка, когда почувствовал, как она нежно прижала меня к себе, а я выпустил ее из объятий и, быстро оторвавшись, вернулся к фортепьяно?

Баронесса сделала несколько шагов к окну, потом обернулась и подошла ко мне с почти надменным видом, который вовсе не был ей свойствен, и сказала:

– Ваш дядя – самый достойный человек, которого я знаю, он ангел-хранитель нашей семьи. Пусть он вспоминает меня в своих молитвах!

Я не мог проронить ни слова, губительный яд, который я вкусил с ее поцелуем, разлился по моим жилам… Тут вошла Адельгейда и посмотрела на меня удивленно, с какой-то двусмысленной улыбкой, за что я готов был убить ее. Баронесса протянула мне руку и сказала с невыразимой кротостью:

– Прощайте, мой милый друг! Прощайте еще раз! Помните, что, быть может, никто лучше меня не понимал вашу музыку. Эти звуки еще долго будут звучать в моей душе.

Я пробормотал какую-то нелепицу и проскользнул в свою комнату. Старик уже спал. Я вошел в залу, бросился на колени и стал громко плакать, призывая возлюбленную, – словом, полностью предался охватившему меня любовному безумию, и только громкий возглас проснувшегося дяди: «Тезка, ты, похоже, помешался! Или снова борешься с волком?» – лишь этот возглас заставил меня вернуться в свою комнату, где я улегся в постель с твердым намерением увидеть во сне Серафину.

Было уже за полночь, когда я, засыпая, расслышал отдаленные голоса, беготню на лестницах и хлопанье дверьми. Я прислушался и различил шаги, доносившиеся из коридора, потом распахнулась дверь в залу, и вскоре постучались к нам.

– Кто там? – спросил я громко.

Тогда кто-то воскликнул:

– Господин адвокат, господин адвокат, проснитесь!

Я узнал голос Франца, и, когда я поинтересовался: «В чем дело, в замке пожар?» – старик проснулся и крикнул:

– Где горит? Где опять началась эта проклятая игра?

– Ах, вставайте, господин адвокат, вставайте, – проговорил Франц, – вас зовет господин барон.

– Чего он хочет? – спросил почтенный старик. – Разве он не знает, что адвокаты тоже спят!

– Ах, – взволнованно воскликнул старый слуга, – вставайте же, дражайший господин адвокат, госпожа баронесса при смерти!

С воплем ужаса я вскочил с постели.

– Отвори Францу дверь! – крикнул мне дядюшка.

Я, совершенно обезумев, метался по комнате, не находя ни ключа, ни дверей. Старик вынужден был мне помочь. Франц вошел бледный, расстроенный и зажег свечи. Едва мы успели набросить на себя одежду, как уже услышали в зале голос барона:

– Могу я поговорить с вами, любезный Ф.?

– Зачем ты оделся, тезка? Барон позвал только меня, – сказал мне старик.

– Я должен пойти туда, я должен увидеть ее и потом умереть, – произнес я глухо, раздавленный безутешной скорбью.

– Да-да, ты прав, тезка! – с этими словами старик захлопнул дверь прямо перед моим носом, так что раздался противный визг петель, и запер ее снаружи.

В первую минуту, возмущенный таким насилием, я хотел выломать дверь, но, быстро сообразив, что это может иметь дурные последствия, я решил дождаться возвращения старика и потом, чего бы мне это ни стоило, от него сбежать. Я слышал, как старик оживленно говорил о чем-то с бароном, уловил несколько раз свое имя, но больше ничего не мог разобрать. С каждой секундой мое положение все больше усугублялось. Наконец, я услышал, как кто-то пришел за бароном, и он быстро покинул зал. Старик вернулся в комнату.

– Она умерла! – крикнул я, бросаясь ему навстречу.

– А ты дурак! – ответил дядюшка спокойно, взял меня за руки и усадил на стул.

– Я должен пойти вниз! – закричал я. – Я должен быть там, должен видеть ее, даже если это будет стоить мне жизни!

– Ну-ну, попробуй сделать это, милый мой тезка, – сказал старик, запирая дверь и убирая ключ в карман.

Меня снова обуяла дикая ярость, я схватил заряженное ружье и воскликнул:

– Я на ваших глазах всажу себе пулю в лоб, если вы сейчас же не отворите дверь!

Тут мудрый старик подошел ко мне вплотную и сказал, глядя мне в глаза проницательным взглядом:

– Ты думаешь, мальчик, что испугаешь меня своей жалкой угрозой? Неужели ты считаешь, что мне дорога твоя жизнь, если ты сам по глупости сломал ее, как ненужную игрушку? Что ты будешь делать с женой барона? Кто давал тебе право вторгаться, как какому-то легкомысленному франту, туда, куда тебе нет доступа и куда тебя вовсе не звали?

Я, совершенно раздавленный, упал в кресло. Через некоторое время мой добрый дядюшка сказал уже мягче:

– Ты должен, однако, знать, что угроза жизни баронессы, вероятно, была сущим пустяком. Адельгейда выходит из себя из-за всякого вздора. Если ей упадет на нос дождевая капля, она уже кричит: «Какая ужасная погода!» К несчастью, об этом услышали старые тетки, которые явились с целым арсеналом подкрепляющих капель, эликсиров жизни и не знаю чего еще. Очень глубокий обморок…

Старик умолк, он видел, как я борюсь с собой. Он прошелся несколько раз взад-вперед по комнате, снова остановился передо мной, добродушно засмеялся и сказал:

– Тезка, тезка! Какими глупостями ты занят! Ведь дело в том, что сатана ведет здесь свою игру, а ты очень легко угодил ему в лапы, и теперь он тебя морочит.

Дядюшка еще раз прошелся по комнате, потом продолжил:

– Сон как рукой сняло! Думаю, можно выкурить трубочку и скоротать таким образом еще пару часов до рассвета!

С этими словами старик вынул из стенного шкафа глиняную трубку, медленно и тщательно набил ее табаком, мурлыча себе под нос какую-то песенку, потом стал рыться в бумагах, разорвал один лист, свернул его в фитиль и зажег. Отгоняя от себя густые облака дыма, он сказал сквозь зубы:

– А ну-ка, тезка? Как было дело с волком?

Спокойное поведение старика как-то странно на меня подействовало. Мне показалось, что я вовсе не в Р-зиттене и баронесса далеко-далеко от меня! Последний вопрос старика меня раздосадовал.

– Однако, – проговорил я, – неужели вы находите мое приключение на охоте таким уж веселым и достойным насмешек?

– Нисколько, – ответил дядюшка, – но ты не можешь себе представить, как забавно выглядят молокососы наподобие тебя и как смешно бывает, когда Господь Бог удостаивает их чем-нибудь особенным. У меня был друг в академии, человек спокойный, рассудительный, всегда знавший, чего хочет. Однажды с ним произошел случай, затронувший его честь, причем он не давал к этому повода, и он, хотя многие считали его слабаком, повел себя так серьезно и решительно, что все только удивлялись. Но с этих пор друга моего словно подменили. Из прилежного, рассудительного юноши он превратился в хвастливого забияку. Он кутил, безобразничал и дрался до тех пор, пока старшина одного землячества, которого он совершенно по-дурацки оскорбил, не убил его на дуэли. Я рассказываю тебе все это, тезка, просто так, можешь думать об этом что хочешь. Но, возвращаясь к баронессе и ее болезни…

В эту минуту в зале послышались тихие шаги, и мне показалось, что в воздухе пронесся тяжкий вздох. «Ее уже нет!» – мысль эта пронзила меня губительной молнией. Старик быстро встал и громко позвал:

– Франц! Франц!

– Да, господин адвокат! – послышалось снаружи.

– Франц! – продолжал дядюшка. – Подправь немного огонь в камине и, если можно, принеси нам две чашечки хорошего чая! Здесь чертовски холодно, – обратился он ко мне, – мы поговорим лучше там, у камина.

Старик открыл дверь, и я машинально пошел за ним.

– Что делается внизу? – спросил дядя.

– Ах, – ответил старый домоправитель, – не было ничего серьезного. Госпожа баронесса уже развеселилась и объясняет свой обморок дурным сном!

Я было возликовал от счастья, но дядя взглянул на меня так строго, что я тут же сник.

– Да, – сказал старик, – в сущности, будет лучше, если мы поспим еще пару часов, не нужно нам чая, Франц!

– Как прикажете, господин адвокат, – ответил тот и оставил залу с пожеланием спокойной ночи, хотя петухи уже пропели.

– Слушай, тезка, – сказал мой наставник и почтенный родственник, вытряхивая пепел из трубки в камин, – это, однако, хорошо, что с тобой не случилось несчастья в схватке с волком!

Я наконец все понял и устыдился того, что дал старику случай провести меня как малого дитятю.

– Будь так добр, милый тезка, – сказал старик наутро, – сойди вниз и узнай, как чувствует себя баронесса. Можешь спросить об этом у ее компаньонки.

Можно себе представить, как я полетел выполнять это поручение. Но в ту минуту, когда я уже собирался тихонько постучаться в дверь комнат баронессы, мне навстречу быстро вышел барон. Он остановился в удивлении и смерил меня мрачным пронзительным взглядом.

– Что вам здесь нужно? – вырвалось у него.

Несмотря на то что сердце у меня страшно билось, я овладел собой и ответил твердо:

– Я пришел по поручению дяди узнать о здоровье баронессы.

– О, это был пустяк, ее обычный нервный припадок. Она спокойно спит, и я знаю, что к столу жена выйдет в хорошем настроении. Передайте это своему дяде!

Барон Родерих сказал это срывающимся голосом, и я подумал, что он беспокоится о баронессе больше, чем хочет показать. Я повернулся, собираясь уйти, но он вдруг схватил меня за руку и воскликнул, сверкая глазами:

– Мне нужно поговорить с вами, молодой человек!

Разве не стоял передо мной оскорбленный муж и не должен ли я был опасаться нападения, которое могло окончиться для меня позором? Я был безоружен, но в эту минуту вспомнил о прекрасном охотничьем ноже, подаренном мне дядей, который все еще был при мне. Я последовал за хозяином дома, решившись не щадить жизни, если подвергнусь недостойному обращению.

Мы вошли в комнату барона, дверь которой он запер. Он стал порывисто ходить по ней, скрестив руки за спиной, потом остановился передо мной и повторил:

– Мне нужно поговорить с вами, молодой человек.

Ко мне вернулось мужество, и я сказал, повысив голос:

– Надеюсь, речь ваша будет такова, что я смогу выслушать ее без ущерба для своего достоинства?

Барон взглянул на меня удивленно, будто меня не понял, потом мрачно посмотрел в пол, заложил руки за спину и снова начал ходить по комнате. Он взял какое-то ружье и прошелся по его дулу шомполом, точно желая убедиться, заряжено оно или нет. Кровь закипела у меня в жилах, я схватился за нож и пошел прямо на Родериха, желая лишить его возможности напасть на меня.

– Прекрасное оружие, – воскликнул барон, убирая ружье обратно в чехол.

Я отошел от него на несколько шагов, но барон снова ко мне приблизился, затем хлопнул меня по плечу, сильнее, чем я мог ожидать, и сказал:

– Я, должно быть, кажусь вам возбужденным и расстроенным, Теодор! Это действительно так: прошлой ночью меня одолевали тысячи страхов. Нервный припадок моей жены был неопасен, теперь я это вижу, но здесь, в этом замке, где поселился мрачный призрак, я ожидаю самого худшего, и, кроме того, она впервые здесь заболела. Вы, вы одни в этом виноваты!

– Я не имею ни малейшего представления о том, как это могло произойти! – ответил я невозмутимо.

– О, – продолжал барон, – о, если бы этот проклятый музыкальный ящик разлетелся на льду на тысячу кусков, о, если бы вы… но нет, нет! Это должно было произойти, и я один во всем виноват. Я должен был в ту минуту, как вы заиграли в комнате моей жены, сказать вам о положении вещей и состоянии баронессы…

Я хотел что-то вставить.

– Дайте мне договорить! – воскликнул барон. – Я должен с самого начала изменить ваши суждения. Вы считаете меня суровым человеком, презирающим искусство? Я вовсе не таков. Лишь одно соображение заставляет меня по возможности гнать отсюда такую музыку, которая действует на всякую душу, а также, конечно, и на мою. Знайте, что жена моя страдает повышенной впечатлительностью, которая может в конце концов лишить ее всех радостей жизни. В этих страшных стенах она пребывает в состоянии крайнего возбуждения, которое проявляется только иногда, но все же является предвестником серьезной болезни. Вы имеете право спросить, почему я не избавлю нежную женщину от необходимости оставаться в этом ужасном месте. Назовите это слабостью, но я не могу бросить ее одну. Я был бы совершенно не в состоянии делать что-либо в ее отсутствие: самые страшные картины всевозможных несчастий, случившихся с ней, не оставляют меня ни в лесу, ни в зале суда. И потом я думаю, что для слабой женщины эта жизнь может служить чем-то вроде укрепляющей ванны. Но вы! Вы методически терзаете мою жену своей игрой!

Барон произнес эти слова, повысив голос и сверкая глазами. Кровь бросилась мне в голову, я сделал порывистое движение в его сторону и хотел заговорить, но Родерих не дал мне этого сделать.

– Я знаю, что вы хотите сказать, – начал он, – я знаю это и повторяю, что вы были на пути к тому, чтобы убить мою жену, но я не стану больше винить вас в этом. Я сам должен был положить этому конец. Вот что вы сделали: вы взволновали мою жену игрой и пением, и вот, когда она носится по бездонному морю грез и предчувствий, которые вызвала своими злыми чарами ваша музыка, вы низвергаете ее в самую пучину ужаса рассказом о страшном призраке, дразнившем вас в зале суда. Ваш дядя обо всем мне сообщил, но я прошу, повторите мне все, что вы видели и слышали, чувствовали и предполагали.

Я взял себя в руки и спокойно рассказал обо всем с начала и до конца. Родерих лишь иногда издавал возгласы, свидетельствовавшие о его удивлении. Когда я дошел до момента, как почтенный старик с благочестивым мужеством восстал против призрака и изгнал его силой своего слова, барон молитвенно сложил руки, воздел их к небу и вдохновенно воскликнул:

– Да, он добрый гений, охраняющий наше семейство! Его бренное тело должно покоиться в фамильном склепе наших предков!

Я окончил свой рассказ.

– Даниэль! Даниэль! Что ты делаешь здесь в такой час? – пробормотал барон, расхаживая по комнате со скрещенными за спиной руками.

Наконец, он будто очнулся ото сна и, дружески взяв меня за руку, сказал:

– Вот что, милый друг! Вы должны исцелить мою жену, с которой вы, сами того не зная, сыграли такую дурную шутку. Только вы можете это сделать.

Я почувствовал, что краснею, и если бы стоял напротив зеркала, то, конечно, увидел бы в нем очень глупое и смущенное лицо. Барон, по-видимому, наслаждался моим замешательством. Он посмотрел мне в глаза с какой-то фатальной и иронической улыбкой.

– Но как я могу это сделать? – с трудом проговорил я, наконец.

– Я имею в виду ваше искусство. Баронесса погрузилась в чарующий мир вашей музыки, и лишать ее этого так внезапно было бы жестоко. Продолжайте свое музицирование. По вечерам вы всегда будете желанным гостем в покоях моей жены. Но постепенно от веселой и нежной музыки переходите к более серьезной и, главное, повторяйте рассказ об ужасном призраке. Баронесса привыкнет к нему, она забудет, что призрак обитает в этих стенах, и рассказ будет действовать на нее не сильнее, чем любая волшебная сказка, которую можно найти в каком-нибудь романе или книге о привидениях. Сделайте это, милый друг!

С этими словами барон меня отпустил, и я удалился. Я был поражен до глубины души и низведен до положения малолетнего глупого ребенка! А я-то, безумец, думал, что в состоянии пробудить в нем ревность! Он сам посылает меня к Серафине, видя во мне лишь средство облегчить ее душевные волнения, которое он может назначить или отменить по своему желанию. За несколько минут до этого я боялся барона, и в самой глубине моей души таилось осознание вины. Теперь же все исчезло во мраке ночи, и я видел только глупого мальчика, который по детской наивности принял за чистое золото корону из блестящей бумаги, которую нацепил на свою горячую голову. Я поспешил к дяде, который меня ожидал.

– Ну, тезка, что ты там делал? Что так замешкался? – воскликнул он, едва завидев меня.

– Я говорил с бароном, – тихо ответил я, не в силах взглянуть на доброго старика.

– Черт возьми! – сказал он, будто удивившись. – Черт возьми, я ведь так и думал! Барон, конечно, вызвал тебя на дуэль?

Громкий смех, которым разразился старик тотчас вслед за этим вопросом, свидетельствовал о том, что и в этот раз он, по обыкновению, видел меня насквозь. Я сжал зубы и не смог сказать ни слова, потому что отлично знал, что стоило мне заговорить, как я немедленно подвергся бы тысяче насмешек, готовых сорваться с языка старика.

Баронесса явилась к столу в изящном утреннем наряде, ослепительная белизна которого могла бы поспорить со свежестью только что выпавшего снега. Она казалась слабой и скованной, но когда, тихо и мелодично заговорив, она подняла свои темные глаза, из их мрачного пламени сверкнуло сладкое томительное желание, и нежная краска мимолетно залила ее лилейно-бледный лик. Она была прекраснее, чем когда-либо.

Кто способен перечислить все сумасбродства юноши со слишком горячими головой и сердцем? Те горечь и гнев, которые вызвал во мне барон, я перенес и на баронессу. Все это показалось мне злой мистификацией, и я хотел теперь доказать, что вполне сохранил рассудок и проницательность. Как обиженный мальчуган, я избежал общества баронессы и ускользнул от преследовавшей меня Адельгейды, так что уселся на самом дальнем конце стола между двумя офицерами, с которыми принялся отважно пить. К концу обеда мы усердно чокались, и, как обыкновенно бывает при таком настроении, я был необычайно весел и шумен. Слуга принес мне тарелку, на которой лежало несколько конфет, сказав при этом:

– От фрейлейн Адельгейды.

Я взял ее и тотчас заметил, что на одной из конфет было нацарапано серебряным карандашом: «А Серафина?» Кровь закипела в моих жилах. Я взглянул на компаньонку, которая смотрела на меня с лукавой миной. Она взяла стакан и слегка кивнула мне. Я почти невольно пробормотал: «Серафина», взял свой бокал и осушил его залпом. Взгляд мой обратился к баронессе, я заметил, что она тоже пила в эту минуту и поставила стакан на стол. Глаза ее встретились с моими, и какой-то злорадный голос шепнул мне: «Несчастный! Она любит тебя!»

Один из гостей поднялся с места и по северному обычаю провозгласил тост за здоровье хозяйки дома. Зазвенели бокалы. Восторг и отчаяние боролись в моем сердце, вино жгло меня как пламя, все завертелось вокруг. Мне казалось, что я должен у всех на глазах броситься к ее ногам и умереть.

– Что с вами, милый друг?

Этот вопрос моего соседа заставил меня опомниться, но Серафина исчезла. Обед кончился, я хотел уйти, но Адельгейда меня не отпустила. Она много говорила, я слушал и не понимал ни слова. Фрейлейн схватила меня за руки и, громко смеясь, кричала мне что-то в уши, но я, точно пораженный столбняком, оставался нем и неподвижен. Знаю только, что я, наконец, машинально взял руку Адельгейды и выпил рюмку ликера, после этого я остался один у окна, потом выскочил из залы, сбежал с лестницы и бросился в лес. Снег падал густыми хлопьями, ели стонали, качаясь под ветром. Как безумный, скакал я по лесу, дико хохоча и крича:

– Смотрите! Смотрите! Видите, как черт танцует с мальчиком, который вздумал рвать запрещенные плоды!

Неизвестно, чем бы кончилась моя безумная скачка, если бы я не услышал, как кто-то громко зовет меня по имени. Вьюга стихла, месяц выглянул из клочкастых облаков, я услышал лай собак и увидел темную фигуру, которая приближалась ко мне. Это был старый егерь.

– Эге, дорогой господин, – проговорил он, – да вы заблудились во время метели, господин адвокат вас ждет не дождется!

Я молча пошел за стариком и нашел дядю за работой в зале суда.

– Ты правильно сделал, что вышел на воздух, – сказал он мне, – тебе надо было хорошенько проветриться. Не пей так много вина, ты для этого еще слишком молод. Это нехорошо.

Я ничего не ответил и молча сел за письменный стол.

– Но скажи же мне, милый тезка, чего, собственно, хотел от тебя барон?

Я все рассказал, заключив, что не хочу браться за то сомнительное лечение, которого желал барон.

– Этого не будет, – перебил меня старик, – потому что мы уезжаем завтра утром чуть свет, мой милый тезка!

Так и случилось, я больше не видел Серафину! Как только мы вернулись в К., старый дядюшка стал жаловаться, что путешествие далось ему тяжелее чем когда-либо. Его угрюмое молчание, время от времени прерываемое вспышками раздражения, и самое скверное настроение указывали на возвращение припадков подагры. Однажды меня поспешно призвали к нему; старик лежал в постели, пораженный ударом, лишившись речи, с распечатанным письмом в судорожно сжатой руке. Я узнал почерк управляющего из Р-зиттена, но, несмотря на всю свою скорбь, не посмел вырвать письмо из рук дяди: я был убежден в его скорой смерти. Но, прежде чем пришел доктор, жилы семидесятилетнего старика снова запульсировали, и его необычайно сильная натура взяла верх над приступом болезни. В тот же день доктор объявил, что старый адвокат вне опасности.

Зима была суровее, чем когда-либо. За ней последовала холодная, мрачная весна, и вышло, что не столько удар, сколько подагра, обостренная дурным климатом, на долгое время приковала старика к постели. В это время он решил оставить всякие занятия. Он передал свои дела другому адвокату, и так рухнули все мои надежды когда-либо вернуться в Р-зиттен. Старик принимал только мой уход, только от меня он требовал поддержки и развлечений. Даже в самые тяжкие часы к нему иногда возвращалась веселость, если мы припоминали охотничьи истории, и я ежеминутно ждал, что зайдет речь о моем геройском подвиге с волком, которого я заколол охотничьим ножом, но он никогда не упоминал о нашем пребывании в Р-зиттене, и всякий поймет, что я и сам, естественно, остерегался затрагивать эту тему.

Мои тяжкие заботы и постоянные хлопоты о старике заставили отступить на задний план образ Серафины. Но, как только болезнь отпускала дядю, я начинал живее вспоминать происшедшее в комнате баронессы, представлявшееся мне сияющей, навсегда закатившейся звездой.

Одно обстоятельство снова пробудило все пережитые мною страдания и в то же время заставило содрогнуться от ужаса. Однажды вечером, когда я открыл сумку для писем, которую носил в Р-зиттене, оттуда выпал лежавший между бумагами локон темных волос, завернутый в белую ленту. Я тотчас узнал в нем локон Серафины, но, вглядевшись в ленту, ясно разглядел след крови! Быть может, в момент безумия, напавшего на меня в последний день, Адельгейда сумела ловко подсунуть мне этот сувенир. Но к чему эта капля крови, заставлявшая меня подозревать нечто ужасное, превращавшая этот слишком уж пасторальный залог в страшное напоминание о страсти, которая могла бы стоить драгоценной крови, исторгнутой из сердца? Эта была та самая белая лента, которая при первом моем сближении с Серафиной порхала вокруг меня. Надвигающаяся темная ночь принесла не облегчение, а напоминание о постигшем меня смертельном горе. Мальчик не должен играть с оружием, об опасности которого не может знать.

Начались весенние бури, потом лето вступило в свои права, и если в первое время было невыносимо холодно, то теперь, в начале июля, было так же невозможно жарко. Старик заметно окреп и стал, как и прежде, выходить в один из городских садов. В один из тихих светлых вечеров мы с ним сидели в душистой жасминной беседке, дядюшка был необычайно весел, и притом не разил, как прежде, своим сарказмом, а казался удивительно кроток.

– Тезка, – заговорил он, – я не знаю, что такое со мной сегодня: какое-то необычайно приятное чувство, которого я не испытывал уже много лет, охватывает меня ласковым теплом. Я думаю, что это предвещает скорую смерть.

Я попробовал отвлечь старика от мрачных мыслей.

– Оставь это, тезка, – сказал он, – мне уже недолго осталось жить, и потому я хочу отдать тебе один долг. Вспоминаешь ли ты об осени в Р-зиттене?

Вопрос дядюшки пронзил меня как молния, но, прежде чем я решился ответить, он продолжил:

– Небу угодно было, чтобы ты оказался там и против своей воли заглянул в самые сокровенные тайны этого дома. Теперь пришла пора все тебе открыть. Довольно часто мы говорили с тобой о вещах, которые ты скорее чувствовал, чем понимал. Природа символически демонстрирует в смене времен года весь цикл человеческой жизни – так говорят все, но я думаю иначе. Весенние туманы падают вниз, летние пары поднимаются к небу, только чистый осенний эфир ясно рисует нам отдаленный ландшафт, пропадающий в зимней ночи. Я думаю, что в просветлении старости яснее видно господство неисповедимых сил. Взор устремляется к обетованной стране, путешествие в которую начинается с временной смерти. Как ясна для меня в эту минуту темная судьба того дома, с которым я был связан такими же крепкими узами, какие образует обыкновенно родство. Как все это явственно встает перед моим внутренним взором! Но, несмотря на то что я так четко это вижу, есть нечто, чего я не могу выразить словами, и ни один человеческий язык не способен на это. Береги глубоко в своем сердце сознание, что таинственные отношения, в которые ты осмелился вмешаться, могли тебя погубить! Но теперь это все уже прошло!

Историю Р-зиттенского майората, которую рассказал мне тогда старик, я так точно сохранил в своей памяти, что могу повторить ее почти что его словами, только дядюшка говорил о себе в третьем лице.

– Однажды бурной осенней ночью 1760 года все обитатели Р-зиттена были разбужены страшным грохотом – казалось, будто массивное здание замка распалось на тысячу обломков. В одну минуту все уже были на ногах, тотчас зажгли светильники, и смотритель замка, испуганный, со смертельно-бледным лицом, отправился в обход по дому. Каково же было всеобщее удивление, когда при осмотре обнаружилось, что все помещения – переходы, залы и комнаты – оказались невредимы, лишь в гробовой тишине страшно разносились визг с трудом отворяемых дверей и каждый шаг идущих по комнатам. Нигде не было ни малейших следов какого бы то ни было обвала.

Мрачное предчувствие охватило смотрителя замка. Он вошел в большой рыцарский зал, к которому сбоку примыкал кабинет, где обычно отдыхал барон Родерих фон Р. после своих астрономических наблюдений. Маленькая дверца, находившаяся между дверьми этого и еще одного кабинета, вела в узкий проход к астрономической башне. Но, когда Даниэль (так звали смотрителя) открыл эту дверцу, в образовавшееся отверстие на него со страшным грохотом полетели целые горы мусора и битого кирпича, так что он в ужасе отскочил назад и, уронив на пол подсвечник, свечи в котором тотчас погасли, громко закричал: «О, великий Боже! Барона раздавило!»

В эту минуту послышались плач и горестные возгласы, доносившиеся из кабинета, где отдыхал барон. Войдя, Даниэль нашел там остальных слуг, собравшихся у тела их господина. Он был одет богаче и лучше, чем когда-либо, и сидел с выражением покоя и достоинства на невозмутимом лице в кресле, обитом драгоценной тканью, будто отдыхая после завершения важной работы. Но это был покой смерти. Когда рассвело, стало видно, что верхушка башни рухнула внутрь. Громадные каменные плиты пробили потолок и пол астрономической комнаты, при этом обвалились также и мощные балки, так что удар двойной силы разрушил помещения нижних этажей и проломил часть замковой стены и узкого прохода. Не было возможности войти в эту дверцу, не рискуя провалиться в глубокую яму.

Старый барон предвидел даже час своей смерти и заранее известил об этом своего сына. Поэтому на другой же день в замке появился старший сын покойного Вольфганг, барон фон Р-зиттен, новый владелец майората. Доверившись предчувствию старого отца, он тотчас по получении рокового письма оставил Вену, где находился в то время, и поторопился в родовое имение.

Домоправитель обил черной материей большую залу и устроил великолепное скорбное ложе, куда и положили старого барона в том платье, в котором его нашли. По углам смертного одра стояли высокие серебряные светильники с зажженными свечами. Вольфганг молча взошел по лестнице в зал и приблизился к телу отца. Здесь он остановился, скрестив на груди руки и сдвинув брови, и пристально и мрачно посмотрел на бледное лицо отца. В этот момент он походил на статую, ни одна слеза не выкатилась из его глаз. Наконец, почти судорожным движением протянув руку к трупу, он глухо пробормотал: «Планеты ли повелевали тебе сделать несчастным сына, которого ты любил?»

Опустив руки и отступив на шаг, молодой барон поднял глаза вверх и проговорил примирительно, смягчившимся голосом: «Бедный безумный старик! Кончился весь этот дурацкий карнавал! Теперь ты видишь, что ограниченные земные владения не сравнимы с горним миром. Какая воля, какая сила управляет из-за могилы? – Барон снова замолк, потом порывисто воскликнул: – Нет, ни единой частицы моего земного счастья, которого ты пытался меня лишить, не похитит твое упрямство!»

При этом он вынул из кармана сложенную бумагу и, зажав ее двумя пальцами, поднес к горящей свече одного из светильников, стоявших у тела. Бумага, вспыхнувшая от огня, высоко взвилась. Когда же блики пламени начали играть на лице трупа, мускулы его, казалось, задвигались, и старик беззвучно произнес какие-то слова, так что стоявших поодаль слуг охватил панический ужас.

Барон спокойно завершил свое дело, тщательно растоптав ногой последние клочки бумаги, которые, горя, упали на пол. Потом он бросил еще один мрачный взгляд на отца и быстрым шагом вышел из траурной залы.

На другой день Даниэль сообщил молодому господину об обвалившейся башне и пространно описал, что произошло в ту ночь, когда умер его господин. Он окончил свой рассказ тем, что хорошо было бы немедленно починить башню, потому что, если она еще больше обрушится, весь замок может быть если не полностью уничтожен, то сильно попорчен.

«Починить башню? – вскрикнул барон, гневно сверкая глазами. – Починить башню? Никогда!.. Разве ты не понимаешь, старик, – про– должил он уже спокойнее, – что башня не может обвалиться без особых причин?.. Что, если мой отец сам хотел уничтожить то место, где занимался своими таинственными изысканиями, и сам сделал некоторые приготовления, давшие возможность обрушить верхушку башни тогда, когда ему захотелось, уничтожив таким образом все, что находилось внутри нее? Но, что бы ни произошло, пускай хоть весь замок обрушится, мне все равно. Неужели ты думаешь, что я поселюсь в этом диком совином гнезде? Нет! Я продолжу дело того предка, который воздвиг фундамент для нового замка в красивой долине, – вот кому я хочу подражать!» – «Так, значит, – тихо сказал Даниэль, – все старые верные слуги окажутся на улице?» – «Само собой разумеется, – ответил барон, – что я не оставлю у себя на службе немощных согбенных стариков, но я никого не прогоню». – «Меня, домоправителя, – с горечью воскликнул старик, – лишить дела!»

Тут барон, стоявший спиной к старику, намереваясь выйти из залы, вдруг обернулся, весь багровый от гнева, подошел к Даниэлю, пригрозив ему сжатым кулаком, и крикнул страшным голосом: «Тебя, старый лицемер, который занимался с моим стариком отцом таинственными делами наверху, тебя, который, быть может, воспользовался безумием бедняги, чтобы внушить ему роковое решение, поставившее меня на край пропасти, – тебя мне следовало бы прогнать как паршивого пса!»

Испуганный этими ужасными словами, старик смотритель упал на колени, и барон, возможно в порыве гнева, подняв при последних словах правую ногу, так сильно ударил ею старика в грудь, что тот упал с глухим стоном. Бедняга с трудом поднялся на ноги и, издав странный звук, похожий на рев смертельно раненного зверя, пронзил барона взглядом, в котором горели отчаяние и ярость. Он не притронулся к кошельку с деньгами, который бросил ему, уходя, господин.

Между тем появились ближайшие родственники семьи, жившие неподалеку. Пышная траурная процессия сопровождала тело старого барона до фамильного склепа, находившегося в р-зиттенской церкви. После того как церемония закончилась и все разошлись, нового владельца майората, по-видимому, оставило мрачное настроение, и он, казалось, даже радовался, получив владение в собственность. Он проверял отчеты о доходах от майората с адвокатом старого барона Ф., которому последний при первом же разговоре выказал свое полное доверие, передав ему все дела. Молодой барон рассчитывал, сколько можно потратить на улучшение имения и на постройку нового замка. Ф. полагал, что старый барон не мог истратить весь свой годовой доход, а поскольку среди его бумаг были найдены только две незначительные суммы в банковских билетах да еще помещенная в железный ящичек тысяча талеров, то, вероятно, остальные деньги были спрятаны где-нибудь еще. А кому же было знать об этом, как не Даниэлю, который только и ждал, чтобы его об этом спросили.

Барон был обеспокоен тем, что Даниэль, которого он тяжко обидел, не столько ради собственной пользы – потому как одинокий старик, желавший окончить свои дни в родовом замке Р-зиттен, не нуждался в больших деньгах, – сколько из мщения за нанесенное оскорбление решит скорее сгноить спрятанные сокровища, чем указать их местонахождение. Молодой хозяин подробно рассказал адвокату о происшествии с Даниэлем, закончив тем, что по разным слухам, которые до него дошли, Даниэль был человеком, который поддерживал в старом бароне странное нежелание видеть в Р-зиттене своих сыновей. Адвокат заявил, что эти сведения совершенно неверны, поскольку на свете не было существа, которое могло бы хоть сколько-нибудь повлиять на решения старого барона, и решил выпытать у Даниэля, не спрятал ли его старый господин свои деньги в каком-нибудь потайном месте.

Но едва адвокат заговорил: «Скажи, Даниэль, как случилось, что старый барон оставил так мало денег?» – как домоправитель ответил с неприятной улыбкой: «Вы говорите, господин адвокат, про те несчастные талеры, что вы нашли в ящичке? Да ведь остальное-то лежит в подвале рядом со спальней старого барона, но самое главное, – продолжал он, и улыбка его превратилась в отвратительную гримасу, а глаза разгорелись кровавым огнем, – много тысяч червонцев погребено там, внизу, под мусором».

Адвокат немедленно позвал барона, и все трое отправились в спальню. В одном из углов этой комнаты Даниэль сдвинул на стене филенку, и под ней обнаружилась замочная скважина. Барон жадно посмотрел на нее, потом с большим трудом вытащил из кармана тяжелую связку блестящих ключей, висевших на большом кольце, и стал пробовать отпереть ими замок. В это время Даниэль стоял выпрямившись и с некой насмешливой горделивостью глядел на барона, который весь согнулся, желая лучше рассмотреть замок. Потом дрожащим голосом слуга проговорил: «Если я собака, милостивый государь, то есть у меня и собачья верность!»

С этими словами он протянул барону блестящий стальной ключ, который тот жадно выхватил у него из рук и без труда открыл им дверь. Они вошли в маленький, с низкими сводами подвал, где стоял большой железный сундук с поднятой крышкой. На мешках с деньгами лежала дощечка. Старый барон написал на ней своим хорошо известным каллиграфическим почерком:

«Сто пятьдесят тысяч рейхсталеров в старых фридрихсдорах из доходов майоратного имения Р-зиттен. Сумма эта назначается на постройку замка. Владелец майората, который унаследует от меня эти деньги, должен воздвигнуть на самом высоком холме, лежащем к востоку от замковой башни, которую он найдет обвалившейся, высокий маяк для мореплавателей и каждую ночь его зажигать.

Р-зиттен, в ночь на Св. Михаила в 1860 году.

Барон Родерих фон Р.».

Сначала барон поднял один за другим мешки с монетами и снова бросил их в сундук, восхищаясь звоном золота, потом он обернулся к старому домоправителю и, поблагодарив за верность, сказал, что только из-за клеветы он сначала так дурно обошелся с верным слугой. Его не только оставляют в замке, но сохраняют за ним должность домоправителя с удвоенным жалованьем.

«Я обязан тебе всем. Если хочешь золота, забирай один из этих мешков» – так закончил свою речь молодой барон, потупив взгляд и указывая старику на сундук.

Лицо домоправителя вдруг побагровело, и он издал тот ужасный звук, похожий на предсмертный вой раненого зверя, про который барон рассказывал адвокату. Тот содрогнулся, а старик пробормотал сквозь зубы нечто похожее на слова: «Не деньги, а кровь!» Барон, погрузившийся в созерцание сокровищ, ничего этого не заметил.

Даниэль, дрожа всем телом, словно в лихорадке, подошел к господину со склоненной головой, с покорным видом поцеловал ему руку и сказал плаксиво, проводя рукой по глазам, словно отирая слезы: «Милостивый господин, на что одинокому старику золото? Что до удвоенного жалованья, то я приму его с радостью и буду делать свое дело усердно и без обиды».

Барон, не обративший особого внимания на слова старика, захлопнул тяжелую крышку сундука так, что весь подвал содрогнулся и заскрипел, потом запер сундук, тщательно спрятал ключи и сказал: «Хорошо, хорошо, старик, но ты еще говорил про золото, которое лежит внизу, в обвалившейся башне!»

Старый домоправитель молча подошел к дверце и с трудом ее отпер. Но как только она распахнулась, в залу с силой ворвался вихрь воздуха со снегом и, каркая, влетел перепуганный ворон, стал биться в окна и, найдя открытую дверцу, ринулся в пропасть. Барон ступил в проход, но, посмотрев вниз, в глубину, попятился назад. «Отвратительный вид – голова кружится!.. – пробормотал он и без чувств упал на руки адвоката, но тотчас пришел в себя и спросил старика, глядя на него проницательным взором: – А там, внизу?..»

Старик между тем запер дверцу, для чего навалился на нее всей тяжестью тела, с трудом повернул большой ключ в скважине и вынул его из совершенно проржавевшего замка. Сделав это, он повернулся к барону и сказал со странной улыбкой, помахивая большими ключами: «Да, внизу погребены тысячи тысяч, все замечательные инструменты покойного барона – телескопы, квадранты, глобусы, ночные зеркала – все превратилось в мусор, раздавленное балками и камнями». – «Но наличные деньги? Наличные? – перебил в нетерпении барон. – Ты говорил про червонцы!» – «Я говорил про вещи, – невозмутимо ответил старик, – которые стоили многих тысяч червонцев!»

Больше ничего нельзя было от него добиться. Барон был, по-видимому, очень рад, что получил сразу все средства, в которых нуждался, чтобы осуществить свой заветный план, то есть постройку нового великолепного замка. Адвокат думал, что, выражая свою волю, покойный говорил только о ремонте и перестройке старого замка и что, действительно, едва ли новая постройка сможет соперничать с величественными размерами и строгим стилем старого родового замка, но молодой хозяин остался при своем мнении, полагая, что решения можно изменять. При этом он дал понять, что считает своим долгом благоустроить резиденцию в Р-зиттене сообразно климату, почве и местоположению, чтобы вскоре привезти сюда, как любимую жену, одно существо, во всех отношениях достойное величайших жертв.

Таинственность, которой окружал молодой барон, быть может, уже втайне заключенный союз, заставила адвоката прекратить дальнейшие расспросы. Между тем его успокаивало решение клиента, потому что в стремлении того к богатству адвокат действительно видел скорее желание заставить любимую женщину забыть отечество, от которого она должна была отказаться, нежели алчность. Но он все-таки обнаружил в бароне и скупость, и корыстолюбие, когда тот, роясь в золоте и любуясь старыми фридрихсдорами, проворчал: «Старый плут, наверно, не сказал нам о главном богатстве, но будущей весной я велю в моем присутствии разобрать башню до основания».

Пришли строители, с которыми барон долго обсуждал то, как должно выглядеть новое здание. Он отклонял все чертежи, все казалось ему недостаточно богатым и величавым. Наконец, он начал сам рисовать планы, и это приятное занятие, при котором в его воображении неизменно возникала светлая картина счастливого будущего, приводило молодого хозяина поместья в хорошее расположение духа, передававшееся и остальным. Его щедрость и привычка жить на широкую ногу противоречили всем представлениям о скупости.

Даниэль, по-видимому, тоже забыл нанесенную ему обиду. Он держался всегда спокойно и покорно с бароном, который часто следил за ним недоверчивым взглядом, продолжая думать о кладе, погребенном на дне башни. Но все удивлялись тому, что старик, казалось, молодеет день ото дня. Возможно, его глубоко огорчила смерть старого господина, и он только теперь начал отходить от удара; быть может, причиной этого было то, что теперь ему не нужно было, как прежде, проводить в холодной башне бессонные ночи, он лучше ел и пил хорошее вино, но только из старика домоправитель превратился в сильного мужчину плотного телосложения, с румяными щеками, который был бодр и громко смеялся, услышав шутку.

Приятная жизнь в Р-зиттене была нарушена появлением младшего брата молодого хозяина майората Вольфганга – Губерта, при виде которого барон Вольфганг смертельно побледнел и громко воскликнул: «Что тебе здесь нужно, несчастный?»

Губерт бросился брату в объятия, но тот схватил его в охапку и потащил в дальнюю комнату, где они, уединившись, заперлись. Братья провели наедине несколько часов, после чего Губерт вышел из комнаты расстроенный и велел подать себе лошадь. Адвокат двинулся ему наперерез, тот хотел пройти, но Ф., охваченный предчувствием, что сейчас может произойти непоправимое, попросил его переждать хотя бы два часа. В ту же минуту появился и барон, крича: «Останься, Губерт! Надеюсь, ты одумаешься!»

Взгляд Губерта просветлел, он овладел собой и, тотчас сбросив на руки стоявших позади слуг свою роскошную шубу, взял Ф. под руку и сказал ему с насмешливой улыбкой: «Так, значит, владелец майората меня здесь терпит».

Адвокат полагал, что печальное недоразумение, вероятно, вскоре разрешится. Губерт взял стальные щипцы, стоявшие у камина, и, разбив ими толстое дымящееся полено, сказал Ф.: «Вы видите, господин адвокат, что я добрый человек и гожусь для разных домашних дел, но Вольфганг полон престранных предрассудков, и, кроме того, он жалкий скупец».

Ф. посчитал неудобным вмешиваться во взаимоотношения братьев, тем более что лицо Вольфганга, его поведение и тон ясно показывали, что его обуревают страсти.

Желая получить распоряжение барона относительно какого-то обстоятельства, касающегося майората, адвокат пошел поздним вечером в его покои. Он нашел барона совершенно расстроенным: тот мерил комнату большими шагами, заложив руки за спину. Увидев адвоката, он остановился, схватил того за руки и, мрачно глядя ему в глаза, сказал убитым голосом: «Брат приехал! Я знаю, – продолжал он, как только Ф. открыл рот, собираясь задать вопрос, – я знаю, что вы хотите сказать. Ах, вам неизвестно, что мой несчастный брат, – иначе я не могу его назвать, – как злой гений, везде преследует меня и нарушает мой покой. Не от него зависело, что я не сделался бесконечно несчастным, – этого не захотело Небо, но, с тех пор как стало известно об учреждении майората, он стал смертельно меня ненавидеть. Он завидует моему состоянию, которое в его руках обернулось бы в прах. Он самый безумный расточитель, какой только есть на свете. Его долги значительно превышают половину той доли состояния в Курляндии, которая ему принадлежит, и теперь, преследуемый кредиторами, он поспешил сюда и клянчит денег». – «И вы, брат, ему отказали?» – начал было Ф., но барон Вольфганг резко воскликнул, отпустив руки адвоката и отступая на шаг: «Молчите! Да, я отказываю! Из доходов майората я не могу и не хочу подарить ни одного талера! Но слушайте, какое предложение я безуспешно пытался сделать этому безумцу несколько часов назад, и тогда уж судите. Вам известно, что имение в Курляндии довольно значительно. Я хотел отказаться от своей половины в пользу его семейства. Губерт женился в Курляндии на красивой бедной девушке. Она принесла ему детей и бедствует вместе с ними. Управляющий имением должен был выдавать ему из доходов требуемое содержание, и кредиторы по мере возможности были бы удовлетворены. Но что для него беззаботная спокойная жизнь? Что ему жена и дети? Он желает иметь деньги, много наличных денег, чтобы сорить ими с безумным легкомыслием. Не знаю, какой демон открыл ему тайну о полутораста тысячах рейхсталеров, но он требует половину этих денег, уверяя, что они не относятся к майорату и их нужно рассматривать как свободное имущество. Я должен и хочу отказать ему в этом, но подозреваю, что он задумал погубить меня!»

Как ни старался Ф. доказать барону, что тот предубежден против брата, ему не удалось этого сделать. Клиент попросил его вступить в переговоры с жадным и недоброжелательным Губертом. Ф. сделал это с чрезвычайной осторожностью и очень обрадовался, когда Губерт, наконец, объявил: «Хорошо, я принимаю предложение владельца майората, но с тем условием, чтобы теперь, когда я нахожусь в таком положении, что из-за суровости кредиторов могу навсегда лишиться чести и доброго имени, он отсчитал мне сто фридрихсдоров наличными и позволил мне хоть немного пожить в прекрасном Р-зиттене».

«Никогда! – воскликнул барон, когда адвокат передал ему это пожелание брата. – Я никогда не допущу, чтобы Губерт хоть одну минуту прожил у меня в доме, когда здесь будет моя жена! Идите, дорогой мой друг, скажите этому нарушителю моего спокойствия, что он получит двести фридрихсдоров не взаймы, а в виде подарка, но только пусть уезжает прочь, прочь отсюда!»

Теперь Ф. точно знал, что барон женился без ведома отца и что в этом и крылась, вероятно, причина вражды двух братьев. Губерт гордо и пренебрежительно выслушал адвоката и, когда тот закончил, сказал глухим и мрачным голосом: «Я подумаю, а пока останусь здесь еще на несколько дней».

Ф. постарался доказать недовольному брату, что барон Вольфганг действительно сделал все, чтобы ему помочь. Губерт расстегнул свой жилет сверху донизу, как человек, которому не хватает воздуха, и, заложив одну руку за открытый вырез рубашки с жабо, а другой подбоченившись, быстро повернулся на одной ноге и воскликнул: «Как милостиво бросает владелец майората свои червонцы бедному нищему!»

Потом он разразился громким смехом. Ф. отлично видел, что и речи не могло быть о полном примирении братьев. К досаде барона, Губерт надолго расположился в комнатах, отведенных ему в боковом флигеле замка. Замечали, что он часто и подолгу разговаривает с домоправителем и тот даже ходит с ним охотиться на волков. Вообще же гостя видели редко, он избегал встреч с братом, что и тому было бы неприятно.

Ф. чувствовал гнетущую атмосферу в замке, он признавал, что какая-то особая неприятная манера Губерта, проявлявшаяся во всем, что он говорил и делал, сводила на нет всякую радость. Ужас барона при виде брата был ему теперь совершенно понятен.

Адвокат сидел как-то один в судейской зале среди документов, когда вошел Губерт. Тот был серьезнее чем когда-либо и сказал почти грустно: «Я соглашаюсь на последнее предложение брата. Позаботьтесь о том, чтобы я получил сегодня свои двести фридрихсдоров, я уезжаю ночью верхом и один». – «С деньгами?» – спросил Ф. «Именно так, – ответил Губерт. – Я знаю, вы хотите сказать – такая тяжесть! Сделайте перевод на Исаака Лазаруса в К. Я уезжаю туда сегодня ночью. Меня тянет прочь отсюда, старик выпустил всех своих злых духов». – «Вы говорите о своем отце, господин барон?» – сухо спросил Ф.

Губы Губерта задрожали, он крепко ухватился за стул, чтобы не упасть, но потом, овладев собой, воскликнул: «Так, значит, сегодня, господин адвокат!» С этими словами он покинул комнату.

«Он видит, что меня не обмануть и что он преодолеет мою твердую волю, – сказал барон, – делая перевод на имя Исаака Лазаруса в К.».

Отъезд враждебно настроенного брата снимал с его плеч тяжелое бремя. Давно уже не был он так весел, как в тот день за вечерней трапезой. Губерт попросил извинения, что не выйдет к столу, и все простили его весьма охотно.

Ф. жил в одной из дальних комнат, окна которой выходили во двор. Ночью он вдруг проснулся: ему показалось, что его разбудил отдаленный жалобный вой. Но, сколько адвокат ни прислушивался, все было по-прежнему тихо, и он посчитал, что услышанное ему приснилось. Однако им овладело какое-то особое чувство тревоги и ужаса, и он не мог оставаться в постели. Адвокат встал и подошел к окну. Вскоре открылись ворота замка, из них вышла фигура с горящей свечой в руке и прошла через двор. Ф. узнал старого Даниэля и увидел, как тот открыл конюшню, вошел туда и вскоре вывел оседланную лошадь. Тогда выступила из темноты другая фигура, закутанная в шубу и в лисьей шапке. Ф. узнал Губерта, который несколько минут о чем-то говорил с Даниэлем, а потом ушел. Даниэль отвел лошадь обратно в конюшню, запер ее и замковые ворота, а потом вернулся назад той же дорогой, что и пришел.

Губерт хотел уехать, но в последнюю минуту раздумал, это было совершенно ясно. Также ясно было и то, что младший барон заключил союз со старым домоправителем. Ф. едва смог дождаться утра, стремясь сообщить барону о событиях ночи.

На другое утро, в тот час, когда барон обыкновенно вставал, Ф. услышал беготню, хлопанье дверей, обрывки фраз и крики. Выйдя из своей комнаты, он наткнулся на слуг, которые, не обращая на него внимания, бегали по лестницам с мертвенно-бледными лицами. Наконец, он узнал, что барон пропал и его уже несколько часов не могут найти. Он лег в постель в присутствии егеря, а потом, вероятно, встал и вышел из комнаты в ночных туфлях, в халате и со свечой в руке, потому что всех этих вещей не нашли.

Охваченный мрачным предчувствием, Ф. отправился в роковую залу, примыкавший к которой кабинет Вольфганг, как и отец, выбрал для своей спальни. Дверь в башню была отворена настежь, и адвокат в ужасе воскликнул: «Он разбился и лежит внизу!» Так оно и было. Сверху напа`дало столько снега, что можно было ясно рассмотреть лишь выступавшую из обломков окоченевшую руку несчастного. Прошло много часов, прежде чем рабочим удалось, рискуя жизнью, спуститься вниз и поднять тело на веревках. Борясь со смертью, барон крепко схватился за серебряный подсвечник, и рука, в которой он был все еще зажат, была единственной уцелевшей частью его тела, страшно изуродованного при падении на острые камни.

С невообразимым отчаянием Губерт бросился в зал, как только тело принесли и положили на широкий стол, на то самое месте, где за несколько недель до этого лежал старый Родерих. Пораженный ужасным зрелищем, он воскликнул, рыдая: «Брат, мой бедный брат! Нет, не этого просил я у бесов!»

Ф. содрогнулся при этих словах, ему показалось, что он должен схватить Губерта как убийцу брата. Тот без чувств повалился на пол, его перенесли в постель, и несчастный довольно скоро пришел в себя. Очень бледный, с мрачным, потухшим взглядом он вошел в комнату Ф., медленно сел в кресло, так как от слабости не мог стоять, и сказал: «Я желал смерти моему брату, потому что отец своим глупым решением отдал ему лучшую часть наследства. Теперь он умер таким ужасным образом, я владелец майората, но мое сердце разбито, я не могу быть счастлив и никогда не буду. Я оставляю вас в вашей должности, вы получите самые широкие полномочия касательно управления майоратом, в котором я больше не задержусь!»

Губерт вышел из комнаты и через два часа уже был на пути в К. По-видимому, несчастный Вольфганг вставал в ту ночь для того, чтобы пройти в другой кабинет, где находилась библиотека. Спросонья он ошибся, открыл дверцу, ведущую в башню, ступил в нее и упал. Но это объяснение было довольно сомнительным. Если барон не мог заснуть и хотел взять из библиотеки книгу для чтения, то не шло и речи о сонливости, а ведь только в этом случае и можно было ошибиться и наткнуться на башенную дверцу, которую еще нужно было открыть, приложив для этого немалые усилия.

Все эти соображения адвокат озвучил перед собравшимися слугами. Выслушав его, егерь барона Франц сказал: «Ах, господин адвокат, совсем не так это было!» – «Так как же тогда?» – спросил его Ф.

Франц, честный и верный малый, не хотел говорить при всех и дал адвокату понять, что не прочь побеседовать с ним наедине. Таким образом, адвокат узнал, что барон часто говорил с Францем о сокровищах, которые лежали внизу, погребенные под обломками, и что часто, точно одержимый злым духом, он вставал по ночам, отворял дверцу, ключ от которой отдал ему Даниэль, и жадно всматривался в глубину. Очевидно было, что в ту роковую ночь, после того как ушел егерь, барон совершил еще одну прогулку к башне, и, вероятно, внезапно у него закружилась голова, отчего он и упал вниз.

Даниэль, по-видимому тоже потрясенный страшной смертью барона, высказал предположение, что хорошо бы заложить эту опасную дверцу, что и было незамедлительно сделано. Барон Губерт фон Р., новый владелец майората, уехал назад в Курляндию и больше в Р-зиттене не показывался. Ф. получил полномочия, необходимые для неограниченного управления майоратом. Строительство нового замка не состоялось, а старое здание было по возможности приведено в хороший вид. Уже много лет спустя, поздней осенью, Губерт снова явился в Р-зиттен, провел там несколько дней, запершись вместе с Ф. в своей комнате, и снова уехал в Курляндию. Проезжая через К., он оставил в тамошней ратуше свое завещание.

Во время пребывания в Р-зиттене барон, совершенно изменившийся за это время, много говорил о предчувствии близкой смерти. Спустя год он умер. Его сын, тоже Губерт, вскоре приехал из Курляндии, чтобы вступить во владение богатым майоратом. По-видимому, юноша соединял в себе все дурные качества своих предков: с первых же минут своего пребывания в Р-зиттене он выказал заносчивость, надменность, неуживчивость и алчность. Он хотел немедленно многое поменять: прогнал повара и хотел побить кучера, что, однако, ему не удалось сделать, поскольку этот здоровенный малый не собирался терпеть побои, – словом, он решил проявить себя как суровый владелец майората, когда Ф. решительно пресек его попытки, строго и вполне определенно заявив: «Ни один стул не будет сдвинут со своего места, ни одна кошка не оставит этого дома, если ей здесь нравится, до тех пор, пока не вскроют завещания». – «Вы возражаете владельцу майората», – начал было барон.

Ф. не дал взбешенному юноше закончить фразу и сказал, смерив его проницательным взглядом: «Не торопитесь, господин барон! Вы не можете вступить в права до оглашения завещания. Теперь господин здесь я, один я, и сумею ответить насилием на насилие. Вспомните, что в силу моих полномочий, как душеприказчик вашего отца, и в силу постановлений суда я имею право запретить вам оставаться в Р-зиттене, так что советую вам во избежание неприятностей спокойно вернуться в К».

Суровость адвоката и решительный тон придали его словам надлежащую силу, и потому молодой барон увидел, что оружие его слишком слабо для такой крепкой постройки, и счел за лучшее прикрыть насмешками позор своего отступления.

Прошло три месяца, и наступил день, когда, согласно воле покойного, завещание должны были огласить в Р-зиттене. Кроме чиновников судебного ведомства, барона и Ф., в зале суда находился молодой человек с благородной осанкой, которого привел с собой Ф. Его приняли за писаря адвоката, потому что из-за борта его сюртука торчала сложенная бумага. Барон, по обыкновению, едва взглянул на него и резко потребовал, чтобы скорее покончили с этой скучной и ненужной церемонией, не тратя времени на словоизвержение и бумагомарание. Вообще он не понимал, при чем тут завещание, если речь идет о вступлении во владение, и уж тем более по отношению к майорату. Барон удостоверил руку и печать покойного отца и, бросив на бумагу мимолетный взгляд, отвернулся. В то время как судейский писарь стал вслух читать завещание, он равнодушно смотрел в окно, небрежно свесив правую руку через спинку стула и барабаня левой рукой по зеленому сукну судейского стола.

После краткого вступления покойный барон Губерт фон Р. заявлял, что никогда не был настоящим владельцем майората, а лишь управлял им от имени единственного сына покойного барона Вольфганга фон Р., носившего, как и дед его, имя Родерих. Он и был тем, кому должен по праву достаться майорат после смерти его отца. Подробные отчеты по доходам, расходам и по наличному состоянию найдут в доставшихся ему по наследству бумагах.

Вольфганг фон Р., как рассказывал Губерт в своем завещании, познакомился во время путешествия в Женеву с девицей Жюли де Сен-Валь. Возникшее у него чувство было настолько сильным, что он решил никогда больше с ней не расставаться. Она была очень бедна, а семья ее принадлежала к знатному, но не блестящему роду. Уже одно это не позволяло ему надеяться на согласие старого Родериха, все стремления которого сводились к тому, чтобы как можно больше возвысить род владельцев майората. Он решился, однако, сообщить отцу из Парижа о своей привязанности; случилось то, чего и следовало ожидать, причем старик решительно объявил, что он сам нашел невесту для владельца майората и ни о какой другой не может идти и речи. Вольфганг, собиравшийся ехать в Англию, вернулся в Женеву под именем торговца Борна и женился на Жюли, которая по прошествии года родила ему сына, после смерти отца ставшего владельцем майората. Так же подробно объяснялись причины, по которым Губерт, давно обо всем знавший, так долго молчал и считал себя владельцем майората. Все они основывались на прежних договоренностях с Вольфгангом, но были, по-видимому, недостаточны и неосновательны.

Как громом пораженный барон уставился на писаря, который приводил все эти обстоятельства монотонным голосом. Когда он закончил, Ф. встал с места, взял за руку молодого человека, которого привел, и сказал, поклонившись присутствующим: «Честь имею, господа, представить вам барона Родериха фон Р., нового владельца майората Р-зиттена!»

Барон Губерт со сдержанной злобой в горящих глазах взглянул на юношу, словно свалившегося с неба, для того чтобы отнять у него богатый майорат и половину имущества в Курляндии, погрозил ему кулаком и, не в состоянии произнести ни единого слова, выбежал из зала суда. По приглашению судебных чиновников барон Родерих представил доказательства, которые должны были удостоверить его как лицо, за которое он себя выдавал. Юноша показал свидетельство из регистрационной церковной книги, в которой венчался его отец, где значилось, что в такой-то день торговец Вольфганг Борн, уроженец К., сочетался браком с девицей Жюли де Сен-Валь в присутствии названных особ. Также он показал и свое метрическое свидетельство (он был крещен в Женеве, как ребенок, родившийся в законном браке от торговца Борна и его супруги Жюли, урожденной де Сен-Валь) и разные письма своего отца к его давно уже умершей матери, которые все были подписаны только буквой В.

Ф. с мрачным видом пересмотрел все эти бумаги и, сложив их обратно, сказал не без тревоги: «Ну, бог даст, уладится!»

На следующий же день барон Губерт фон Р. прислал через адвоката, найденного им у своего друга в ратуше К., заявление, в котором требовал – ни больше, ни меньше – передать майорат в его руки.

«Само собой разумеется, – говорил адвокат, – что ни по завещанию, ни по какому-либо иному праву покойный барон Губерт фон Р. не мог распоряжаться майоратом. Это завещание было, значит, не что иное, как написанный и оформленный законным образом договор, по которому барон Вольфганг фон Р. должен был передать майорат сыну, оставшемуся в живых. Договор этот имел не больше юридической силы, чем всякое другое свидетельство, а потому не мог повлиять на узаконение мнимого барона Родериха фон Р. Дело претендента – выяснить посредством процесса свое ближайшее право наследования, которое слишком явно попрано, и потребовать выдачи майората, который принадлежит теперь по праву наследования барону Губерту фон Р. После смерти отца имущество переходит непосредственно к сыну; не нужно никаких разъяснений касательно вступления во владение наследством, так как майорат не может быть отнят, и не следует беспокоить нынешнего владельца майората никакими посторонними соображениями. Не имеет значения, какое основание имел покойный указать иного владельца майората; можно только заметить, что, как видно из оставшихся после него бумаг, он сам имел в Швейцарии любовную связь, так что, может быть, мнимый сын брата – это его собственный внебрачный сын, которому он в припадке раскаяния хотел завещать богатый майорат».

Сколь бы многое ни говорило в пользу истинности обстоятельств, подтверждаемых завещанием, как ни возмутились судьи последней версией, в которой сын не побоялся обвинить покойного отца в преступлении, всем казалось правильным то, как представлено было дело. И только благодаря своей неутомимости и непоколебимой уверенности в том, что вскоре отыщутся неопровержимые доказательства законных прав барона Родериха фон Р., Ф. добился того, что передачу майората отложили, решив дождаться окончательного решения вопроса.

Ф. перерыл все письма старого Родериха, не найдя никаких упоминаний об отношениях Вольфганга с девицей Сен-Валь. В раздумье он сидел в Р-зиттене в спальне старого Родериха, которую обшарил вдоль и поперек, и работал над обращением к нотариусу в Женеве, который мог помочь ему как человек деятельный и проницательный и должен был предоставить некоторые сведения, позволявшие прояснить дело молодого барона. Наступила полночь, полная луна ярко светила в окна соседней залы, дверь в которую была открыта настежь. Тут послышались характерные звуки, будто кто-то медленно и тяжело поднимался по лестнице, гремя ключами. Адвокат насторожился, затем встал, прошел в залу и ясно услышал, что кто-то приближается к ее дверям. Вскоре дверь отворилась, и человек со смертельно-бледным расстроенным лицом, в ночном платье, держа в одной руке подсвечник с горящими свечами, а в другой большую связку ключей, медленно вошел в комнату.

Ф. тотчас узнал домоправителя и хотел спросить, что он делает здесь так поздно ночью, но тут от всей особы старика, от его окаменевшего, будто мертвого лица повеяло ледяным холодом. Адвокат понял, что перед ним лунатик. Домоправитель прошел через залу размеренным шагом прямо к заложенной двери, которая вела когда-то в башню. Он остановился перед ней, и из глубин его души вырвался рыдающий звук, таким страшным эхом отозвавшийся в зале, что адвокат содрогнулся от ужаса. Потом, поставив подсвечник на пол и повесив ключи на пояс, Даниэль начал царапать руками стену, так что скоро у него из-под ногтей брызнула кровь, при этом он стонал и охал, точно мучаясь какой-то невыразимой, смертельной мукой. То он прикладывался ухом к стене, будто к чему-то прислушиваясь, то махал рукой, точно кого-то успокаивая, потом нагнулся, взял с пола подсвечник и тихими размеренными шагами прокрался назад к двери. Ф. осторожно последовал за ним со свечой в руке.

Они сошли с лестницы, старик открыл парадную дверь замка, адвокат ловко проскользнул следом; теперь старик отправился в конюшню. К величайшему удивлению Ф., он поставил подсвечник так искусно, что вся конюшня была хорошо освещена, достал седло и уздечку и тщательно оседлал одну из лошадей, затянув подпругу и привязав стремена. Расправив челку лошади, он взял ее под уздцы и, щелкая языком и похлопывая рукой по шее, вывел из конюшни. На дворе Даниэль постоял несколько секунд в такой позе, будто слушал чьи-то приказания и, кивая головой, обещал их исполнить. Потом отвел лошадь обратно в конюшню, расседлал ее и привязал к стойлу. Затем он взял подсвечник, запер конюшню, прошел назад в замок и исчез, наконец, в своей комнате, которую тщательно запер. Адвоката этот случай потряс до глубины души: ощущение надвигавшейся беды поднялось в нем, как черный призрак ада, и больше его не покидало.

На другой день, перед тем как стемнело, Даниэль пришел в комнату Ф. с какой-то суммой, относящейся к хозяйству. Тут адвокат взял его за руки и, по-приятельски усадив на стул, начал: «Слушай-ка, старина Даниэль, давно хотел спросить, что ты думаешь о той путанице, которая произошла из-за удивительного завещания Губерта? Как ты думаешь, этот юноша – действительно сын Вольфганга, рожденный в законном браке?»

Перегнувшись через спинку стула и избегая пристального взгляда Ф., старик угрюмо ответил: «Гм! Может быть, так, а может быть, и нет. Мне-то что за дело! Мне главное, чтобы здесь был хоть какой-нибудь господин». – «Но я думаю, – продолжал Ф., приблизившись к старику и положив руку ему на плечо, – что поскольку старый барон тебе доверял, то он, верно, не умолчал и о любовных связях своего сына. Говорил он тебе о браке, в который вступил Вольфганг против его воли?» – «Я про это ничего не помню», – ответил тот, зевая. «Ты спать хочешь, старик, – сказал адвокат, – быть может, ты провел беспокойную ночь?» – «Не знаю, – ворчливо ответил домоправитель, – пойду стол накрывать для ужина».

Он с трудом поднялся со стула, выпрямил спину и опять зевнул. «Останься, старина!» – воскликнул Ф., взяв его за руку и принуждая сесть, но Даниэль встал у рабочего стола, опершись на него обеими руками, нагнулся всем телом к адвокату и угрюмо спросил: «Ну, что еще? Какое мне дело до завещания? Что мне до спора о майорате?» – «Об этом мы больше не будем говорить, – перебил его Ф., – теперь мы поговорим о другом, милый мой Даниэль! Ты не в духе, зеваешь – все это лишь подтверждает то, что было с тобой ночью». – «Что было со мной ночью?» – спросил старик, замерев. «Когда я сидел вчера в полночь, – продолжал адвокат, – в кабинете старого господина около большой залы, ты вошел в дверь, приблизился к заложенной стене и стал царапать ее обеими руками и стонать так, будто тебе очень тяжко и больно. Так ты, значит, лунатик?»

Старик повалился на стул, который быстро подставил ему Ф. Он не издал ни звука, в темноте нельзя было рассмотреть его лица. Адвокат заметил только, что он прерывисто дышит, а его зубы стучат.

«Да, – продолжал Ф. после краткой паузы, – с лунатиками происходят удивительные вещи. На другой день они ничего не помнят о своем странном состоянии и обо всем, что делали накануне».

Даниэль молчал.

«То же, что было вчера с тобой, – продолжал Ф., – я уже видел однажды. У меня был друг, который так же, как ты, каждое полнолуние совершал ночные прогулки. Часто он даже садился за стол и начинал писать письма. Но самым странным было то, что, если я начинал тихонько шептать ему на ухо, мне быстро удавалось заставить его говорить. Он правильно отвечал на все вопросы, и даже то, что он бы тщательно скрыл наяву, теперь невольно вылетало из его уст, точно он не имел сил противостоять тому, кто на него воздействовал. Черт возьми! Я думаю, что если на душе у лунатика какой-нибудь старый грех, то можно расспросить его об этом во время его приступа лунатизма… Благо тому, у кого чистая совесть, как у нас с тобой, добрый мой Даниэль, – мы можем вечно быть лунатиками, и никто не узнает от нас ни о каком преступлении!.. Но, слушай, Даниэль, – ты, верно, хочешь попасть в астрономическую башню, что так ужасно царапаешься в заложенную стену? Верно, хочешь работать, как старый Родерих? Вот я у тебя скоро спрошу об этом!»

В то время как Ф. говорил, старик дрожал все сильнее. Наконец, все тело его забилось в ужасных судорогах, и он начал пронзительно бормотать что-то непонятное. Адвокат позвал слуг. Те явились со свечами, но старик все не успокаивался. Тогда его подняли и перенесли в постель. Это тяжелое состояние длилось около часа, после чего он впал в глубокий обморок, похожий на сон. Когда Даниэль очнулся, то потребовал вина и, когда его принесли, выпроводил слугу, который должен был с ним сидеть, и заперся, по обыкновению, у себя в комнате. Ф. действительно решил сделать попытку, о которой говорил домоправителю, хотя сам должен был признать, во-первых, что Даниэль, может быть сам впервые узнавший о своем лунатизме, сделает все, чтобы избежать повторений, а во-вторых, что показания, сделанные в таком состоянии, недостаточны, чтобы на них можно было что-нибудь построить.

Несмотря на это, адвокат отправился около полуночи в залу, надеясь, что Даниэль, как бывает при этой болезни, снова начнет бессознательно действовать. В полночь во дворе поднялся шум. Ф. ясно слышал, как открылось окно; он побежал вниз и, сойдя с лестницы, почувствовал, что навстречу ему валит удушающий дым, который, как он вскоре заметил, шел из отворенной комнаты домоправителя. Старика перенесли почти без сознания в другую комнату и уложили в постель.

Слуги рассказывали, что в полночь одного из них разбудил странный стук. Слуга подумал, что со стариком что-то случилось, и поспешил встать, чтобы ему помочь, но тут караульный закричал во дворе: «Пожар! Пожар в комнате господина домоправителя!» На этот крик сбежалось несколько слуг, но все усилия отворить дверь оказались тщетны. Они бросились во двор, но караульный уже выбил окно комнаты, находившейся на нижнем этаже, и сорвал горящие занавески, причем два ведра воды, вылитые в комнату, совершенно потушили пожар. Домоправителя нашли лежащим на полу посреди комнаты в глубоком обмороке. Он устроил этот пожар и крепко держал в руке подсвечник с горящими свечами, от которых вспыхнули занавески. Падающие клочки догоравших занавесок обожгли брови и волосы старика. Если бы караульный не заметил пожара, тот бы уже весь сгорел. К немалому своему удивлению, слуги обнаружили, что дверь комнаты была заложена изнутри двумя засовами, которых не было накануне. Ф. понял, что старик пытался сделать так, чтобы невозможно было выйти из комнаты, но не мог противостоять слепому влечению.

Даниэль опасно заболел: он не говорил, почти ничего не ел и, точно подавленный какой-то страшной мыслью, постоянно смотрел перед собой остановившимся взглядом. Адвокат думал, что старик уже не встанет.

Ф. сделал все возможное для своего любимца барона, теперь нужно было спокойно ждать развития событий, и потому он хотел вернуться в К. Отъезд был назначен на следующее утро. Поздно вечером Ф. упаковывал свои бумаги, и тут ему в руки попался маленький пакет, адресованный ему бароном Губертом фон Р., с его печатью и надписью: «Прочесть после вскрытия моего завещания». Этого пакета адвокат по какой-то непонятной причине раньше не заметил. Только он собрался его распечатать, как дверь отворилась, и в комнату тихой походкой вошел Даниэль. Он положил на письменный стол черную папку, которую держал под мышкой, потом со страшным, глубоким вздохом упал на колени и, судорожно схватив Ф. за руки, сказал глухим голосом: «Не хочу умирать на эшафоте, что бывает там, наверху!» Потом он поднялся со страшной одышкой и вышел из комнаты так же, как и вошел.

Адвокат всю ночь читал бумаги из черной папки и пакета Губерта. Эти документы были связаны между собой и указывали на меры, которые следовало принять. Как только Ф. приехал в К., он отправился к барону Губерту фон Р., который принял его с грубой надменностью. Но в результате этих переговоров, начавшихся в полночь и продолжавшихся без перерыва до поздней ночи, барон на другой день объявил перед судом, что, согласно завещанию отца, он признает претендента на майорат законным сыном старшего сына барона Родериха фон Р., Вольфганга фон Р., сочетавшегося законным браком с девицей Жюли де Сен-Валь, признавая его вместе с тем и законным наследником майората. Когда он покинул зал суда, у дверей уже стоял его экипаж, запряженный почтовыми лошадьми, и он быстро уехал прочь, оставив в растерянности своих мать и сестру. Возможно, им не суждено было когда-либо увидеть его вновь.

Родерих удивлялся обороту, который приняло дело, и просил Ф. объяснить, как могло случиться такое чудо и какая таинственная сила тут была замешана. Адвокат успокоил его относительно будущего, в особенности же относительно того времени, когда он вступит во владение майоратом. Но пока передача майората еще не могла состояться, потому что суд, неудовлетворенный заявлением Губерта, требовал полного удостоверения личности Родериха. Ф. попросил барона позволить ему жить в Р-зиттене, прибавив к этому, что мать и сестра Губерта, поставленные в затруднительное положение его быстрым отъездом, предпочли бы спокойную жизнь в родовом замке шумной и дорогой городской жизни.

Восторг, с которым Родерих ухватился за мысль хоть некоторое время пожить под одной кровлей с баронессой и ее дочерью, показал, какое глубокое впечатление произвела на него прелестная, грациозная Серафина. И действительно, барон так хорошо воспользовался своим пребыванием в Р-зиттене, что спустя всего несколько недель добился ответной любви Серафины и получил согласие ее матери на этот союз. Ф. находил, что все это слишком поспешно, ведь признание Родериха законным владельцем майората все еще было под сомнением. Письма из Курляндии нарушили идиллическую жизнь в замке: Губерт совсем не показывался в имениях, он поехал прямо в Петербург, поступил на военную службу и был теперь в составе войска, идущего в Персию, с которой воевала в то время Россия. Это обстоятельство сделало необходимым быстрый отъезд баронессы с дочерью в имения, где царил полный хаос. Родерих, уже считавший себя сыном баронессы, не упустил случая сопровождать свою милую; Ф. тоже вернулся в К. Так замок опять опустел.

Болезнь домоправителя все усиливалась, так что он не надеялся на поправку, и его должность передали старому егерю Францу, верному слуге Вольфганга. Наконец, после долгих проволочек Ф. получил из Швейцарии нужные сведения. Священник, крестивший Родериха, давно уже умер, но в церковной книге нашли сделанную его рукой отметку, гласившую, что тот, кого он под именем Борна соединил законным браком с девицей Жюли де Сен-Валь, явился к нему под настоящим своим именем, как барон Вольфганг фон Р., старший сын барона Родериха Р. из Р-зиттена. Кроме того, нашлись еще два свидетеля, женевский торговец и старый французский капитан, ехавший в Лион, которым Вольфганг тоже открыл свое имя, и их показания скрепили отметку священника в церковной книге.

Имея в руках бумаги, составленные в законной форме, адвокат представил теперь полные доказательства правоты своего доверителя, и ничто более не мешало передать ему майорат, что и состоялось ближайшей осенью. Губерт был убит в первом же сражении, его постигла судьба его младшего брата, который был тоже убит на войне за год до смерти отца. Таким образом, курляндские имения перешли к баронессе Серафине фон Р. и составили прекрасное приданое для счастливого Родериха.

Наступил ноябрь, когда баронесса и Родерих с невестой приехали в Р-зиттен. Состоялась передача майората, а затем и свадьба Родериха и Серафины. Много недель прошло в шумных удовольствиях; наконец, пресыщенные гости стали один за другим покидать замок, к великой радости Ф., не желавшего уезжать из Р-зиттена, не дав молодому владельцу майората подробных указаний относительно всего, что касалось его новых владений. Дядя Родериха с величайшей точностью вел все отчеты по доходам и расходам, так что, хотя Родерих получал ежегодно только небольшую сумму на свое содержание, остатки доходов составили значительное приращение к наличным деньгам, оставшимся после старого барона. Только первые три года Губерт тратил доходы от майората, причем считал себя должником, обязуясь уплатить долг из причитавшейся ему части курляндских имений.

С тех пор как Даниэль пришел в залу в приступе лунатизма, Ф. выбрал себе спальню старого Родериха, желая выяснить то, что Даниэль потом добровольно ему открыл. Так вышло, что эта комната и смежная с ней большая зала служили местом встреч барона и Ф. для занятий делами поместья.

Однажды оба они сидели перед ярко пылавшим камином за большим столом. Адвокат держал в руках перо, отмечая суммы и считая имущество владельца майората, а тот пересматривал счетную книгу и необходимые документы. Никто из них не заметил глухого шума моря, тревожных криков чаек, которые предвещали непогоду, никто не обратил внимания на разразившуюся в полночь бурю, дикое бушевание которой проникло в замок, разбудив голоса в каминных трубах и узких проходах, так что во всех закоулках огромного здания начало свистеть и завывать. Наконец, после страшного порыва ветра, от которого сотрясся весь замок, в залу вдруг проникло мрачное сияние полной луны.

«Скверная погода!» – воскликнул Ф. Барон, погруженный в созерцание доставшегося ему богатства, равнодушно ответил, переворачивая с довольной улыбкой страницу доходов: «Да, сильная буря!»

Но как же страшно он был потрясен и испуган, когда дверь залы отворилась, и показалась бледная, призрачная фигура. Это был Даниэль, которого Ф. считал, как и все, неспособным двинуть ни одним членом, так как он лежал без чувств, пораженный тяжкой болезнью, но теперь на него опять напал приступ лунатизма, и он возобновил свои ночные прогулки. Барон безмолвно смотрел на старика, который начал с тревожными вздохами царапать стену. Его охватил глубокий ужас. Бледный как смерть, он вскочил с места, с угрожающим видом подошел к несчастному и громко воскликнул: «Даниэль! Даниэль! Что ты делаешь здесь в такой час?»

Тут старик издал тот самый страшный вой, напоминающий рев смертельно раненного зверя, который он издал, когда Вольфганг заплатил золотом за его верность, и упал на пол. Ф. позвал слуг, старика подняли, но все попытки вернуть его к жизни остались тщетны. Барон в отчаянии воскликнул: «Боже мой! Боже мой! Разве я не слышал, что лунатик может умереть на месте, если позвать его по имени?.. О, я несчастный! Ведь я убил этого бедного старика! Теперь всю свою жизнь я не буду знать покоя!»

Когда слуги унесли тело и зала опустела, адвокат взял за руку все еще сокрушавшегося барона, в глубоком молчании подвел его к заложенной двери и сказал: «Тот, кто упал здесь мертвым к вашим ногам, барон Родерих, был проклятым убийцей вашего отца!»

Барон смотрел на Ф. так, точно перед ним восстали духи ада. Адвокат продолжал: «Теперь пришло время открыть вам ужасную тайну, тяготевшую над этим человеком и овладевавшую им в часы сна. Всевышний позволил сыну отомстить за убийство отца. Ваши слова, как громом поразившие лунатика, были последними, что сказал ему ваш несчастный отец!»

Весь дрожа и не будучи в силах произнести ни единого слова, барон подошел к Ф. и сел рядом с ним у камина. Адвокат начал с бумаги, оставленной ему Губертом, которую он должен был вскрыть только после оглашения завещания. Выражая глубочайшее раскаяние, Губерт сознавался в непримиримой ненависти, которая зародилась в нем к старшему брату с той минуты, как старый Родерих учредил майорат. Его лишили всего, потому что, даже если бы ему удалось хитростью поссорить отца со старшим сыном, это ни к чему бы не привело, потому как сам Родерих не мог отнять у старшего сына права первородства, и даже если бы его сердце совсем не лежало к сыну, он никогда не сделал бы этого по своим принципам. Только тогда, когда в Женеве завязались любовные отношения Вольфганга с Жюли де Сен-Валь, Губерт увидел возможность погубить брата. С тех пор он, сговорившись с Даниэлем, решил мошеннически принудить старика к действиям, которые должны были довести старшего сына до отчаяния.

Он знал, что, по мнению старого Родериха, только союз с одним из старейших родов в его отечестве мог навеки упрочить блеск майората. Старик прочел об этом союзе по звездам и считал, что всякое дерзкое вторжение в комбинацию созвездий могло навлечь гибель на его виновника. Союз Вольфганга с Жюли представлялся старику в этом смысле преступным посягательством, противным решению силы, помогавшей ему в земных делах. Всякий удар, направленный на то, чтобы погубить Жюли, сопротивлявшуюся этой силе, как демоническое начало, казался ему достойным оправдания.

Губерт знал о граничившей с безумием любви Вольфганга к Жюли – потеря ее могла бы сделать его несчастным, быть может, даже убить его, – но младший сын был тем более деятельным помощником в планах отца, что сам чувствовал к Жюли преступную симпатию и надеялся отвоевать ее у брата. Небу угодно было, чтобы самые злостные козни разбились о решимость Вольфганга, и тому даже удалось обмануть брата. Состоявшийся брак Вольфганга и рождение его сына действительно остались для Губерта тайной. Вместе с предчувствием близкой смерти старику пришла в голову мысль, что Вольфганг женился на враждебной ему Жюли. В письме, где он приказывал сыну явиться в назначенный день в Р-зиттен, чтобы вступить во владение майоратом, он проклинал его в том случае, если тот откажется расторгнуть этот брак. Именно это письмо Вольфганг сжег у гроба отца.

Губерту старик написал, что Вольфганг женился на Жюли, но он разорвет этот брак. Губерт принял это за фантазии старика, но очень испугался, когда сам Вольфганг не только откровенно подтвердил в Р-зиттене подозрение отца, но и прибавил, что Жюли родила ему сына и что в скором времени он обрадует Жюли, считавшую его до этих пор торговцем Борном из М., известием о ее высоком положении и немалом состоянии. Брат хотел сам поехать в Женеву и привезти любимую жену. Но эти планы нарушила его кончина. Губерт промолчал о том, что ему было известно о существовании ребенка, рожденного от брака старшего брата с Жюли, и присвоил себе майорат, принадлежавший тому по праву. Но через несколько лет его охватило глубокое раскаяние. Судьба страшно наказала его за это преступление: ненависть, возникшая между двумя его сыновьями, с каждым днем разгоралась все с большей силой.

«Ты жалкий, несчастный нищий, – сказал старший двенадцатилетний мальчик младшему брату. – Когда умрет отец, я стану владельцем майората Р-зиттена, и тогда ты должен будешь смиренно целовать мне руки, если я дам тебе денег на новый сюртук».

Младший брат, разъяренный гордыней старшего, бросил в него ножом, который держал в руке, и чуть его не убил. Губерт, опасаясь несчастья, послал младшего сына в Петербург, где тот служил потом офицером под начальством Суворова и сражался против французов. Губерт не решился рассказать всему свету свою постыдную тайну, но не желал брать ни талера у законного владельца майората. Он навел справки в Женеве и узнал, что госпожа Борн умерла от горя, оплакивая непонятно где пропавшего мужа, а молодой Родерих Борн был воспитан одним почтенным человеком, взявшим его к себе.

Тогда Губерт выдал себя за родственника погибшего в море торговца Борна и стал посылать суммы, предназначавшиеся для того, чтобы достойно воспитать молодого владельца майората. То, как тщательно он собирал доходы с майората и как распорядился в завещании, уже известно. О смерти своего брата Губерт упоминал в странных, загадочных выражениях, словно намекая, что произошло какое-то таинственное происшествие и он сам принимал косвенное участие в этом страшном деле. Содержимое черной папки все объясняло. К предательской переписке Губерта и Даниэля был приложен лист, написанный и подписанный Даниэлем. Ф. прочел признание, заставившее его содрогнуться до глубины души.

Губерт явился в Р-зиттен по наущению домоправителя, и Даниэль же написал ему о найденных ста пятидесяти тысячах рейхсталеров. Уже известно, как Губерт был принят братом, как он хотел уехать, обманутый во всех своих надеждах и желаниях, и как адвокат его удержал. В груди Даниэля клокотала ярость и жажда мести, направленная против юноши, желавшего прогнать его как паршивого пса. Он все больше раздувал огонь, пожиравший несчастного Губерта. В еловом лесу, на волчьей охоте, во время метели, они сговорились погубить Вольфганга.

«Извести его», – бормотал Губерт, глядя в сторону и наводя ружье на дичь. «Да, – ухмылялся Даниэль, – но только не так, не так».

Теперь он знал себе цену: он убьет барона так, что ни один петух не крикнет. Получив, наконец, деньги, Губерт пожалел о своем замысле. Он хотел уехать, чтобы избежать дальнейших искушений. Даниэль сам оседлал ночью его лошадь и вывел ее из конюшни, но, когда барон собрался уже ехать, он резко сказал: «Я думал, барон Губерт, ты останешься в майорате, который в эту минуту перешел к тебе, потому что его гордый владелец разбился об обломки башни!»

Даниэль заметил, что Вольфганг, одержимый жаждой золота, часто вставал по ночам, подходил к двери, которая прежде вела в башню, и жадно смотрел в глубину, где, по уверениям домоправителя, должно было лежать целое состояние. Рассчитывая на это, Даниэль стоял в ту роковую ночь у дверей залы. Как только он услышал, что барон отворяет дверь, ведущую в башню, он вошел в залу и подкрался к Вольфгангу, стоявшему прямо над пропастью. Барон обернулся и, увидев ненавистного слугу, в чьих глазах прочел о своей неминуемой смерти, в ужасе воскликнул: «Даниэль! Даниэль! Что ты делаешь здесь в такой час?» Но тот в ответ лишь дико вскрикнул: «Пропади же, паршивый пес!» – и сильным ударом ноги столкнул несчастного в пропасть.

Потрясенный этим ужасным происшествием, барон не находил покоя в замке, где был убит его отец. Он удалился в свои курляндские имения и приезжал в Р-зиттен только раз в год, глубокой осенью. Старый Франц уверял, что Даниэль, о преступлении которого он подозревал, часто показывался в замке в полнолуние, и описывал призрак точно таким, как его видел потом Ф., когда его изгонял.

Так рассказал мне дядюшка всю эту историю, после чего взял мою руку и сказал очень мягким голосом, причем глаза его были полны слез:

– Тезка, тезка, и ее также, и этой милой женщины коснулась страшная судьба, довлеющая над родовым замком! Через два дня после того, как мы оставили Р-зиттен, барон устроил катание на санках. Он сам вез свою жену, но, как только они пересекли долину, лошади вдруг рванули в каком-то необъяснимом страхе и понеслись, словно обезумев. «Старик, старик гонится за нами!» – пронзительным голосом вскрикнула баронесса.

Минуту спустя сани обо что-то ударились, и она вылетела на дорогу. Ее нашли бездыханной: она умерла! Барон не может утешиться, только смерть примирит его с этой утратой! Да, тезка, никогда больше мы не вернемся в Р-зиттен!

Дядя замолк, я ушел от него с разбитым сердцем, и только всеисцеляющее время могло смягчить охватившую меня глубокую скорбь.

Прошли года. Ф. давно уже покоился в могиле, я покинул отечество. Военная гроза, разразившаяся над Германией, загнала меня на север, в Петербург. На обратном пути, неподалеку от X., я ехал темной летней ночью вдоль берега моря и заметил на небе большую сияющую звезду. Подъехав ближе, я увидел по колеблющемуся красному пламени: то, что я принимал за звезду, было, вероятно, большим пламенем.

– Что это за огонь, приятель? – спросил я у кучера.

– Э, – ответил он, – это не огонь, это маяк в Р-зиттене.

Р-зиттен! Как только возница произнес это слово, мне живо представились события той роковой осени, которые я пережил. Я увидел барона, Серафину и даже диковинных старух-теток и себя самого с гладким нежным личиком, завитыми волосами, напудренного, в небесно-голубом костюме, влюбленного и вздыхающего, с печальной песней на устах!

Охваченный глубокой грустью, я вспомнил шутки Ф., сверкавшие, как веселые огоньки, которые теперь казались мне гораздо забавнее, чем тогда. Волнуемый скорбью и странным возбуждением, я вышел рано утром в Р-зиттене из экипажа, остановившегося перед почтовой станцией. Я узнал дом управляющего и спросил про него.

– Позвольте, – сказал почтамтский писарь, вынимая изо рта трубку и снимая ночной колпак, – позвольте, здесь нет управляющего. Это королевская контора, и господин управляющий конторой еще изволит спать.

Потом я узнал, что еще шестнадцать лет назад последний владелец майората, барон Родерих фон Р., умер, не оставив после себя наследников, и майорат, согласно договору, перешел во владение государства. Я пошел к замку. Он лежал в руинах. Большую часть камней употребили для строительства маяка, как уверял старый крестьянин, пришедший из ельника, с которым я вступил в разговор. Он сумел еще рассказать кое-что про призрак и про то, как тот поселился в замке, и уверял, что и теперь еще часто во время полнолуния из развалин доносятся страшные жалобные звуки.

Бедный, старый близорукий Родерих! Какую же силу призвал ты в помощь, что тот род, который ты задумал навеки здесь укрепить, уничтожила беспощадная смерть?

Примечания

1

Целиком (итал.).

2

Лифляндия – немецкое название Ливонии, исторической области северной Прибалтики.

3

Герой сказочной пьесы Карло Гоцци «Турандот».

4

«Огненная палата» (франц.).

5

Любовник, который боится воров, недостоин любви.

6

Портшез – паланкин, легкое переносное кресло, в котором можно сидеть полулежа.

7

Тигель – сосуд из огнеупорного материала для плавки или прокаливания чего-либо на сильном огне.

8

Талья – тур игры.

9

Бурш – в Германии: студент, принадлежащий к одной из корпораций.

10

Оркус (лат.) – у древних: подземный мир, царство теней, место пребывания Плутона.

11

Майорат – феодальный порядок наследования, при котором земельное владение переходит к старшему сыну или к старшему в роде; земельное владение или поместье, на которое распространяется такое право наследования.

12

Репетир – механизм в старинных карманных часах, отбивающий время при нажатии кнопки.

13

Фрейлейн – наименование незамужней женщины.

14

Клавицимбал – одно из названий струнного клавишного музыкального инструмента со щипковой механикой; один из первоначальных типов фортепьяно.

15

Канцонетта – небольшая мелодичная песенка с аккомпанементом.

16

Senza di te – «без тебя», sentimi, idol mi – «слушай меня, мой идол», almen se non possio – «до тех пор, пока не могу я», morir mi sento – «мне кажется, я умираю» (итал.).

17

«Глаза, зачем вы плачете» (итал.).

Content

Эрнст Гофман
Зловещий гость

Зловещий гость

Мадемуазель де Скюдери Рассказ времен Людовика XIV

Счастье игрока

Майорат

Примечания