Андрей Гребенщиков

Метро 2033: Голоса выжженных земель

Ниже ада

Посвящается Галине Борисовне, человеку, чье призвание — спасать самых маленьких и беззащитных ангелов

Жизнь после ядерной войны

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Полтора года назад — еще до того, как стартовала книжная серия «Вселенная Метро 2033» — мы запустили портал Metro2033.ru. Портал тоже задумывался как маленький мир — мы сделали ставку прежде всего на общение, на обсуждения. На нашем форуме круглосуточно сидят сотни человек со всего мира. Обсуждают новые книги, игры, мечтают и спорят. Живут.

Но у портала есть и еще одна крайне важная задача: он помогает нам находить таланты. На сайте Metro2033.ru действует система публикаций творчества: каждый креативный человек может запостить свои рассказы или романы, музыку и графические работы. Другие голосуют за эти работы, а лидеры рейтингов получают внимание и отзывы всех посетителей.

Я тоже просматриваю и прочитываю эти работы — хотя и не пускаюсь в обсуждения. Вместе с редакторами издательской группы «АСТ» мы все время ищем среди авторов портала Metro2033.ru тех, кого стоило бы издать во «Вселенной Метро». Работа нелегкая — на сайте опубликованы больше полутора тысяч рассказов, романов и стихов. Но тем приятней, когда вдруг отыскиваешь среди массы по-своему интересных произведений настоящую жемчужину.

В прошлом году мы опубликовали две книги, написанные новичками-посетителями нашего портала: «Странник» Сурена Цормудяна и «К свету» Андрея Дьякова. Оба романа — отличные, искренние, правдивые и яркие. Оба заслужили высокие оценки читателей и стали бестселлерами.

«Ниже ада» Андрея Гребенщикова — третий из четырнадцати романов нашей серии, написанный непрофессионалом, жителем нашего портала и постъядерного Екатеринбурга. Андрей написал книгу очень любопытную: мистическую, захватывающую, придуманную и воплощенную не по канонам, не по лекалам, а как сердце подсказывало. Получилось не как у всех. Сюжет этой книги предугадать невозможно, просканировать авторский замысел с начала не получится.

Теперь на карте «Вселенной Метро 2033» появился Екатеринбург — и вместе с ним крохотная часть Урала. Пока что события, описанные в этой книги, касаются только ее героев. Но именно с нее мы планируем начать соединять доселе разрозненные истории героев «Вселенной» единым сверхсюжетом.

Теперь «Вселенная» будет не просто мозаикой, а пазлом, увидеть общую картину на котором можно будет, только складывая его кусочки вместе.

В этом году будет еще интересней, чем в прошлом! Андрею Гребенщикову — как и всем нам — еще есть, что вам рассказать!

Дмитрий Глуховский

Пролог

Тьма больше не говорила со мной. Внезапно умолкла на полуслове, и воцарилась сказочная, невозможная тишина.

Неужели это все? Вот так просто — вечное Ничто, состоящее из темноты и тишины… Я так долго ждал…

Всего лишь видение, лживый морок — я открываю глаза. Жив. С этой стороны сна тоже тихо и нет света. Две грани мрака, как вы похожи! Где же та черта, что отделит царство смерти от мира людей? Тех, кто еще дышит…

Где я? Там или Здесь? Где хочу быть? Распят между жизнью и смертью…

Устал. И нет ничего, кроме неизбывной усталости, моей верной спутницы. Все остальные давно умерли, ушли на ту сторону. Иногда им завидую, иногда жалею, но чаще предаюсь забытью, чтобы не вспоминать, не думать…

Как страшно быть последним, бессмысленно — какая ненужная жестокость. Вы — там, где покой, я — нигде. Забытый человек на осколках уничтоженного мира. Я — движение в пустоте, угасающая инерция в разреженном пространстве. Но почему же падение длится так долго… Устал.

Что-то чуждое рождается с внешней стороны сна. Тишина возмущается, взрывается низким, напряженным гулом. Сбрасываю липкую паутину дремы и беспамятства. Звук нарастает, наливается силой, он сотрясает надтреснутые стены моего убежища. Вскакиваю — вокруг пыль и тлен — крошечная комната, окутанная пеленой забвения. Прочь! Прочь! Распахиваю дверь, бегу длинным, лишенным освещения коридором. Но мне не нужен свет, чтобы видеть, — я давно слился с тьмой…

Останавливаюсь, замираю перед эскалатором. Что ждет наверху? Не страшно, страх давно не властен надо мной. Но сердце замирает — в волнении, предчувствии. Забытый трепет… Усмехаюсь и огромными прыжками лечу навстречу неизвестности. Ветхая лента подвижной лестницы жалобно протестует и воет под ногами на все голоса — но ты не предашь, не развалишься — знаю, верю!

Странно, но мышцы совсем не ощущают усталости, а старый «мотор» в груди рвется в бой. Застоявшаяся кровь вскипает от адреналина, вены тяжело и зло пульсируют. Я жив, снова жив!

Считаные метры отделяют от поверхности — нетерпение гонит меня: «Быстрей, быстрей!»

Здравствуй, любимый — ненавистный город.

Ты почти не изменился, чуть постарел, еще больше покрылся серой пыльной сединой, на стенах домов прибавилось трещин-морщин, а над тобой все то же выцветшее, безликое небо. Зато в этом самом небе, разрезая воздух мощными телами, тяжело идут винтокрылые машины — железные птицы!

Забавно, но их название совершенно выветрилось из головы, но так даже красивее — железные птицы, посланники небес! В них не много грации, зато какое упоение собственной мощью — бешеной, необузданной, настоящей!

Невольно любуюсь, не замечая ничего более, смотрю вверх, как мальчишка, — полный удивления, восторга и желания взлететь вместе с ними — с Предвестниками! Предвестниками зла или добра — не важно, — главное, перемен! Город, оплакивающий свою гибель, больше не будет прежним. Тень жизни, что так похожа на смерть, утратит могильную обреченность…

«Вертолеты». Перекатываю забытое слово на языке — вер-то-ле-ты. «Вертеться» и «лететь»! Для проклятого подземного мира, застывшего в одной плоскости, полет — невозможная мечта, дарованная лишь птицам, мутировавшим в драконов. Но человек вырвался из тяжких оков земного тяготения, вернулся в небо, и, значит, все теперь будет по-другому!

Как говорил один знакомый сталкер — «низколетящие вертолеты — это к дождю». Пусть же хлынет дождь и омоет тело Екатеринбурга. Нам всем нужно немного свежести…

А мне пора в дорогу — вслед небесным машинам.

Часть 1

КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ

Когда живешь, наивно веря,

Что впереди вся жизнь еще,

А ангел пропивает перья

И крылья прячет под плащом,

Тем удивительнее чудо,

И разрушительней беда.

Любовь — внезапная приблуда.

До скорой встречи, господа!

Когда надеяться напрасно,

Когда всех шансов — круглый ноль,

Тогда несбыточнее счастье,

И упоительнее боль.

И эхо будет зря аукать —

Мы растворимся без следа.

Смерть — это вечная разлука.

До скорой встречи, господа![1]

Глава 1

БОТАНИЧЕСКАЯ

«Вставай, проклятьем заклейменный!» — прямо в ухо Ивану проревел свистящий и хрипящий репродуктор. От неожиданности мальчишка вздрогнул и отшатнулся в сторону, попутно зацепив плечом кого-то из прохожих. Невинно пострадавший прошипел, по всей вероятности, нечто обидное — с утра добрых людей на станции не бывает — и тут же скрылся в толпе.

«Ненавижу этот припев, — устало подумал Иван, — с самого детства». Все нехитрые и, похоже, самолично придуманные сказки об оживших мертвецах, зомби и прочих упырях его дед заканчивал именно этими дурацкими словами. Произнесенные в ночи — страшным, протяжным полушепотом — они эхом отдавались в детском сознании Ванечки, маявшимся по полночи (как ему тогда казалось) удушающей бессонницей, а потом и кошмарами.

Сознание пятнадцатилетнего Ивана Александровича Мальгина напевало иные песни, призывной мольбой выводя: «Ложись, дозором утомленный». Спать хотелось нещадно. Красные от недосыпа глаза слезились и закрывались на ходу.

На станции же царило праздничное оживление. Помимо надрывающихся громкоговорителей, вливающих в уши несчастных слушателей однообразный, давно приевшийся репертуар, всеобщее внимание привлекали алые знамена, развешанные повсюду. Яркие полотнища, свисающие со всех сторон — стен, потолков, уступов, сводов и карнизов, обильно украшавших Ботаническую, буквально притягивали взгляды ошарашенных обывателей. Впервые за долгие годы монотонная серость невзрачной обители расцвела обжигающе колючим цветом. Немногочисленные дети обалдело, буквально с раскрытыми ртами вышагивали вокруг удивительных флагов, исподволь стараясь прикоснуться к драгоценной ткани. Начстанции товарищ Федотов, суровый и непреклонный в прочие дни, лишь укоризненно грозил сорванцам пальцем да напыщенно хмурил брови, при этом не очень старательно пряча довольную улыбку в густые усы. Рядом с начальством наматывал круги верный подхалим (по призванию) и завскладом (по должности) Василич, кудахча подобно наседке, побившей межрайонный рекорд по высидке яиц:

— Красота-то какая, Павел Семеныч, ты посмотри! Аж душенька партийная радуется! Вот ведь на что криворукий народец эти чкалы, а такой схрон замечательный откопали — и стяги, и значки, и грамоты тебе… бланки партбилетов, пионерские галстуки, вымпелы, даже горн нашелся. Хоть сейчас строем вставай и вперед — к коммунизму.

— Ты, Василич, давай без богохульства. Сердцу, конечно, вся эта лепотень и мила, только ведь и без того станция нашенская хороша, считай большевистским заветами и промышляем без устали, как и завещал нам великий товарищ… Тьфу ты, опять зубы заговариваешь. Давай-ка по-быстрому отгружай Чкаловской премиальные, и гляди у меня, не жилься! Заработали горемыки, все по-честному. Праздник какой всем устроили!

Завскладом с готовностью закивал и почти уже ринулся исполнять поручение, как заметил в толпе Ивана, вялой походкой бредущего куда-то — явно без цели, и негромко прикрикнул, подражая начальственной интонации:

— Ванька, ходь сюды!

Начстанции, только вздохнул, давно устав, как от самого лизоблюдства, так и от тщетной борьбы с ним. Старый хитрован Василич даже прямую критику в свой адрес умело переводил на обычные «рельсы» лести, поддакивания и прочей малоприятной для нормального мужика гадости.

Иван, погруженный в свои мысли, на окрик никак не отреагировал, продолжая, как ни в чем не бывало, свое неторопливое шествие. Дозорный шел словно лунатик — никого и ничего не замечая вокруг. Губы его подрагивали, иногда складывались в слова, будто он вел неслышимую беседу с самим собой. Казалось, еще чуть-чуть и самостийный спор-разговор перерастет в нечто большее — с жестикуляцией и криками. Однако неугомонный завсклада бесцеремонно прервал напряженную рефлексию, схватив «мыслителя» за руку.

— Ваньк, ты чего ето не отзываешьси?

Федотов, с трудом сдерживаясь, незаметно сплюнул в сторону: «пародист недобитый».

— А, что? — Дозорный, пойманный врасплох, с трудом приходил в себя. — Это вы, дядя Коля? Извините, задумался.

— Задумался он, — недовольно просипел Василич. — И как ты к старшему по званию обращаешься?

«Лебезим перед одними, отрываемся на других», — с досадой отметил про себя Федотов.

— Прошу прощения, Николай Васильевич, виноват.

— Так, друг мой. — Заведующий складом сменил гнев на милость. — Беги ко мне, там дрезина под погрузку стоит, нужно в нее перекидать консервы, сласти кое-какие, спиртяжки немного — смотри бутыли не расфигачь, как дружок твой, Живчик…

На последнем слове Василич осекся, поняв, что брякнул про сына начстанции явно лишнее. Секундное замешательство (да легкая паника в бегающих свинячьих глазках), и командная речь обернулась подобострастной:

— Павел Семеныч, люблю твоего Костика, как родного, вот тебе крест… в смысле, слово большевистское. Однако иногда такое вытворит окаянный, что только и прощаешь в надежде, что за ум вот-вот возьмется и в папку своего наконец пойдет, станет ответственным гражданином Ботанической, честным, порядочным…

Федотов, как обычно в таких случаях, отключил слух и мозг и нетерпеливо махнул рукой, лишь когда поток елея начал перехлестывать все возможные границы.

Приняв начальственный жест за добрый (а главное — прощающий небольшую бестактность) знак, Николай Васильевич удовлетворенно крякнул и вернулся к застывшему дозорному:

— Возьмешь тюки с одеждой списанной, пару поддонов фонящих книжек из спецхрана, две бочки с «отработкой». Так, что еще забыл? Ну вот, на десерт — коробочку лекарств от души оторву. Сроки годности везде либо замазать надо, либо сорвать к чертям. Чего стоишь, рядовой Мальгин? Разрешаю выполнять, кладовщик в курсе, поможет, чем сможет.

Опешивший от неожиданного поворота событий Иван некоторые время лишь беззвучно открывал и закрывал рот, не решаясь перечить раздражительному начальнику. Однако валящая с ног усталость и обостренное чувство справедливости победили «иерархическую» робость, и он тихим голосом возразил:

— Дядь Коль… Николай Васильевич, как же так, я ведь только с «ночного» иду, двенадцать часов без сна, еще и инцидент этот…

Завсклада злобно зыркнул на расхрабрившегося молодого человека и бесцеремонно отрезал:

— Знаю я ваши так называемые «ночные дозоры»! Одно разнузданное пьянство да здоровый сон у костра. Ну-ка марш…

Теперь пришла очередь вмешиваться Федотову:

— Ну-ка, цыц, коли не видишь — пацаненок на ногах не держится! Гостинцы самолично пойдешь на дрезину навьючивать, не переломишься, а то жиром оплыл весь, холодец ходячий, смотреть противно.

Василич нервно хохотнул в ответ и, мгновенно уловив перемену начальственного настроения, без единого возражения ретировался. Правда, напоследок одарив Мальгина весьма нелестным и «многообещающим» взглядом.

— Иван, что за оказия приключилась? Мне ничего не докладывали, — спросил начстанции, дождавшись, пока разобиженный завскладом не скрылся в толпе.

— Павел Семеныч, — заволновался дозорный, — это… ну… фигня какая-то… в смысле, зверюга неопознанная… как это… неидентифицированный носитель мутагенных изменений, вот! Я туннель патрулировал — должны по уму втроем ходить, но чкалы со мной не пошли. Их командир, сказал, что ботаникам — ну, жителям нашей станции, а не в обидном смысле, ага… ну это он, наверное, хотел сказать… в дозоре делать нечего, и домой пытался меня отправить, только ведь я доброволец и никак не…

— Стоп, стоп, стоп! Не тараторь! Не разумею ничегошеньки. Давай так — шагом марш отдыхать, отоспись от души и со свежей головушкой ко мне — отчет держать. Уразумел?

Иван радостно, не скрывая облегчения, закивал и тут же, не прощаясь, с готовностью зашагал в сторону жилища.

* * *

Произошедший разговор выветрился из памяти уже через пару минут — сонливость и усталость быстро взяли свое. И лишь одна — самая навязчивая, самая беспокойная и неотступная мысль преследовала Ивана. Светлана… Светочка, Светик, Светлячок… Как осуществить задуманное, как разорвать тот невыносимый заколдованный круг — чудную помесь из страха и заветной мечты, — чтобы многотонный груз неопределенности, мучавшей уже несколько месяцев, наконец спал с его не самых сильных и выносливых плеч…

Дозорный мельком кинул взгляд на блестящую металлическую поверхность ближайшей колонны и с неудовольствием отметил собственную худощавость (злые языки называли ее худосочностью) и общую субтильность совсем не по-геройски выглядящего тела. Гнутая, отполированная до состояния зеркала жесть, покрывающая столб, еще больше искажала нерадостную для Ивана картину — карикатурный великан с осиной талией и такой же грудью. По эту сторону «зеркала» он не отличался и высоким ростом — тем обиднее казалась немая, но ядовитая насмешка листа презренного железа.

Молодой человек, огромным усилием воли стряхнув с себя почти победившую дрему, неожиданно резким шагом приблизился к колонне — практически вплотную — и застыл от нее в сантиметрах двадцати. С такого расстояния фигура уже не выглядела столь гротескно, однако вытянутое лицо в обрамлении не по моде длинных волос показалось мордой спаниеля — вечно печальной и до отвращения невыразительной. Попытка растянуть тонкогубый рот в широкой и злой насмешке превратила отражение — вопреки ожиданиям — не в Чеширского кота, а в скалящегося в дурной ухмылке суслика.

Расстроенный Иван мигом потерял всяческий интерес к лживой бездушной сущности, являющейся по совместительству украшением и декоративной опорой станции. Однако внутри уже привычно скребли разбуженные «кошки» — думки, одна мрачней другой, закружились в занудном, миллион раз повторенном хороводе: «она тебе откажет», «кто она, а кто ты», «красавица и…».

«Махнуть бы на все рукой, быстрей добраться до вожделенной „кроватки“ и спать несколько счастливых часов подряд — без снов и кошмарных откровений», — влюбленный страдалец тяжело вздохнул и медленным шагом двинулся к «дому».

* * *

Станция Ботаническая, купающаяся в праздничной красоте и роскоши, не замечала тяжких дум своих обитателей. Казалось, ее больше заботили алые «серпасто-молоткастые» полотнища, что щедрою рукой были развешаны вдоль всех стен и колонн. Громкая, зовущая в бой музыка интересовала станцию гораздо больше, чем бесхитростные мечты суетных и вечно спешащих жителей. Не было ей дела и до мальчишки-дозорного, грезившего о будущей свадьбе с милой его сердцу девушкой. Нет, конечно, пока жениться было рано — браки на станции регистрировали не раньше шестнадцатилетия, но Ивану почему-то хотелось заручиться Светкиным согласием уже сейчас. Или… Ну а как еще признаться ей, что он ее… Любит?

Иванова нелепая растерянность, усиленная смешной нерешительностью и помноженная на умилительную рефлексию, могли бы вызвать у любого живого существа добрую и понимающую улыбку, однако Ботаническая хранила мертвое, отвлеченное ото всех и вся молчание.

Многочисленные глаза станции, существуй они на самом деле, с тревогой бы взирали в сторону недостроенного, а позже и засыпанного тоннеля к Уктусским горам. С той стороны зарождалось движение, столь несовместимое с кладбищенским покоем. Будь у Ботанической уши, они бы вняли недовольному человеческому ропоту, доносящемуся с соседней Чкаловской. Однако у подземного убежища, бывшего всего пару десятилетий назад обычной конечной остановкой на одной из линий Свердловского метро, не было ни очей, ни ушей. Лишь каменное сердце, тревожно бьющееся в ожидании близкой беды, притаившейся на поверхности.

* * *

Ботаническая слыла не самым плохим местом для подземной жизни. А если учитывать, что достоверно выживших станций насчитывалось ровно две, то досужие домыслы относительно благополучия конечной казались совсем не лишенными оснований. Вторая уцелевшая счастливица — Чкаловская — тоже не голодала и, например, не умирала от жажды — страшного бича, поразившего и мучавшего Большое метро вплоть до Последней катастрофы.

«И почему эти неблагодарные чкалы совсем не ценят нашу заботу?! Мы даем им еду, питье, одежду и оружие, драгоценную электроэнергию, наконец. Так откуда вечное недовольство, лицемерная ненависть к собственным покровителям — ботаникам? Да, кусок хлеба достается им тяжелее, чем нам, — его приходится отрабатывать дозорами, вылазками, черновой работой, в конце концов, но про элементарную благодарность хорошо бы вспоминать почаще». Иван вместо вожделенной неги и долгожданного сна неожиданно задумался о превратностях человеческого поведения и низменности людского порока, так славно представленного чкаловскими сталкерами в последнем дозоре. «Надутые, злобные индюки, помешанные на собственной „недооцененной“ важности. На фига я вообще с ними на вахту заступил, ведь знал, что нормальному „ботанику“ в их обществе делать нечего… Блин, скоро вставать, а я ерундой маюсь, сдались мне эти наймиты несчастные».

Ивана разбудил бравурный марш, несущийся с улицы, и нежный, игривый поцелуй в щеку.

Глава 2

КОНФЛИКТ

— Лежебока, вставай! Встава-аай, хватит разлеживаться!

Иван нехотя раскрыл один глаз — совершенно мутный и очумелый спросонья — и тут же закрыл, в тщетной попытке снова «потерять сознание» и забыться прекрасным видением. Ведь по ту сторону реальности он находился с девушкой своих невысказанных грез.

Внезапно лицо спящего перекосила гримаса крайнего удивления и полнейшей растерянности, а очи широко распахнулись. Сам Иван подскочил на кровати — «Светка!»

«Потусторонняя» девушка-мечта спокойно восседала на его кровати и озорно улыбалась.

— Ну наконец-то, — с притворным облегчением взмахнула она руками. — Полчаса уже жду, пока мой спящий красавец проснется!

Насчет получаса ложь была абсолютно явной — представить Свету смиренно ожидающей чего-либо или кого-либо столь невозможно продолжительный отрезок времени Иван не мог физически. С ее неуправляемой, кипучей энергией ожидание вряд ли продлилось дольше пятнадцати секунд, а то и меньше.

— Ванечка, — незамедлительно пошла в атаку она, — кто вчера весь день дразнил мое любопытство и обещал сегодня раскрыть страшную и жутко важную тайну, а?! Сколько можно издеваться над девичьей любознательностью?!

Молодой дозорный мгновенно налился пунцовой краской, а в душе жутко запаниковал: «Кто же меня за язык-то тянул!» Еще день назад идея припереть самого себя к стенке и заставить собственную нервно дрожащую (а честнее — просто трусливую) сущность наконец сделать предложение Светлане казалась блестящей. Но вот наступил «час Икс», а решимости не прибавилось. «Что же ей сказать?! Я не готов, не готов! Только не сегодня — нужно немного времени — можно во всем признаться завтра, послезавтра, на следующей неделе — лишь бы не сейчас! Господи, ну зачем я все это затеял?! Она откажет, а мне гореть от отчаяния и стыда…»

Кажется, его замешательство не укрылось от потенциальной невесты, однако она истолковала происходящее по-своему:

— Что-то ужасное, да? Или даже постыдное?!

В глазах Светы мелькнуло сочувствие и готовность к женской, почти материнской жалости — унизительно, ведь ей самой всего пятнадцать!

— Но ты всегда можешь со мной поделиться!

Иван взвыл про себя: «Ну вот… ужасное и постыдное предложение руки и сердца». Он читал в редких ныне книгах, что хорошее предложение должно быть романтичным, с обязательными свечами, благовониями, интимным полумраком и твердым, уверенным в себе кавалером, шепчущим заветное признание в ушко благосклонно улыбающейся даме. Из всего перечисленного в палатке присутствовал только полумрак, правда, назвать его интимным не поворачивался язык. Зато был порядком помятый, испуганный кавалер, нервно перебирающий трясущимися руками краешек кургузого одеяла, настороженно ожидающая барышня и затхлый, густой воздух холостяцкого жилища вместо ароматических свечек.

Пауза затягивалась. Никакая правдоподобная ложь на ум дозорному не приходила и приходить явно не собиралась — а сказать правду… ну уж нет, лучше сразу повеситься в туннеле.

Небеса смилостивились над отчаявшимся «женихом» и теряющей терпение «невестой». Спасение пришло в виде круглолицего, конопатого Валерки, вихрем ворвавшегося в палатку Ивана:

— Ванька, тебя Пал Семеныч вызывает!

Влюбленный не смог сдержать громкого, откровенного вздоха облегчения и, на ходу натягивая на себя верхнюю одежду, опрометью кинулся прочь из палатки. Возмущенный девичий крик достиг его горящих ушей на полпути к начстанции.

* * *

Федотов поприветствовал запыхавшегося Ивана крепким рукопожатием и жестом указал на скамью у стены. Палатка начальника всегда удивляла дозорного скромностью — кроме портретов вождей — Ленина, Сталина и Зюганова (первых Ваня всегда путал между собой, последнего же запомнил благодаря надменному и очень неприятно-презрительному взгляду) — рабочее место главного человека на Ботанической не украшало ровным счетом ничего. Скромный, пошарканный стол, а вместо приличествующего любому начальнику кресла — желательно из настоящей кожи — убогого вида древний стул, все ножки которого носили следы постоянного ремонта — кое-как намотанная проволока, привинченная на саморезы железная пластинка и лохмотья некогда черной, а ныне бесцветно-грязной изоленты.

Скамейка для посетителей — длинная широкая доска, прибитая огромными гвоздями к двум пенькам разной высоты, отчего один ее край явственно возвышался над другим — также примером изящества и роскоши не являлась. Притом, в детском садике, школе, станционном клубе и прочих общественных местах мебель устанавливалась в разы краше и значительно представительнее. Иван неоднократно вызнавал у своего друга Кости по прозвищу Живчик, сына начстанции, о причинах столь странного отношения к дорогим вещам — ведь кабинет того же Василича буквально ломился от дефицитной и кричащей о материальном благополучии хозяина обстановки. Живчик в ответ только пожимал плечами: «Вот такой у меня папка».

Сам Федотов ненамного отличался от своего рабочего места: донельзя простой и непритязательный комбинезон, заштопанный во многих местах, давно стоптанные ботинки, хорошо помнящие времена эпохи До, и вечная фуражка — также видавшая виды — на седой, нечесаной голове. За никогда не снимаемый головной убор люди старшего поколения в шутку называли его Боярским. Иван по фотографиям знал этого древнего актера, однако связи между изжеванной жизнью фуражкой Михалыча и позерской шляпой лицедея отследить не мог. Сам Федотов на вопросы о кепке не отвечал, отшучиваясь, либо и вовсе отмалчиваясь.

Иван сел на краешек предложенной скамейки и замер в ожидании. Начальник станции некоторое время молчал, лишь передвигая с места на место увесистого вида статуэтку, носящую странное название «Рабочий и…», кто «и» Мальгин никак не мог запомнить — непонятное слово, значение которого, несмотря на объяснения деда, всегда ускользало от него. Одним словом, баба с серпом в руке, судя по одежде — «чкаловка».

Наконец Павел Семенович со вздохом отставил фигурку.

— Ванятка, ты извини, если доспать толком не дал… — начал он и внезапно умолк на полуслове.

Молодой дозорный с удивлением воззрился на собеседника. Всегда собранный и деловитый начальник сегодня выглядел изможденным и усталым. Его лицо, более бледное, чем обычно, было мрачным, отстраненно-задумчивым и даже… потерянным! Это Федотов-то — человек, которого иначе как Железным Большевиком никто не называл…

— Что-то случилось, Павел Семенович?

Федотов встрепенулся, затуманенные тревожными мыслями глаза просветлели:

— Задумался, прости старика. Мне на Чкаловскую надо отчаливать, оказия нежданная нарисовалась… Пока дрезину готовят, поведай, чего там с тобой в дозоре приключилось.

Иван, немало подивясь пристальному интересу главы станции, все же мешкать и задавать лишние вопросы не стал и немедля приступил к рассказу.

* * *

Кирюшка зычно гикнул и с размаху засадил что-то грязно-вонючее в спину чкаловцу, замыкающему строй ночного охранения. Жижа немедленно расползлась на защитном костюме дозорного, оставив мерзкого вида кляксу. Дозорный дернулся и резко повернулся, вздергивая автомат.

Кирилла Топырева на станции знали все. Сирота, сын погибшего при таинственных обстоятельствах сталкера по прозвищу Федя-Лиходей, он рано остался один, долго жил по чужим семьям, а сейчас являлся единственным воспитанником созданного специально под него приюта. Другие дети, пережившие страшную беду, всегда находили себе новых родителей, а часто за ними выстраивались целые очереди. Лишь от младшего Топырева поочередно наотрез отказались пять супружеских пар. Причина — неуемная, ничем не объяснимая дурь и лютая, недетская злоба. Не было на станции большего отморозка и хулигана — Кирю боялись сверстники и ненавидели взрослые, а за глаза иначе как «олигофреном» не называли, постоянно сравнивая с «безбашенным полудурком-отцом». И страшнее наказания, чем внеочередной наряд в приюте в обществе совершенно необучаемого монстра, на Ботанической просто не существовало.

Вот и сегодня Топырев, привычно сбежав из-под опеки очередного несчастного «воспитателя», занимался любимым делом — гадил окружающим.

«Чкал», заметив, что враг всего лишь малолетний «ботаник», забросил оружие за спину и грозно направился в сторону негодяя.

Кирилл и не думал прятаться или бежать. Распахнув беззубый рот, он завопил:

— Чкаловцы — рабы, приживалы и холопы! Мерзкие нахлебники, бездельники, объедающие нашу добрую станцию. Неблагодарные упыри на нашей шее!

Мозг придурка явно не мог сгенерировать столь сложные ругательства, потому в другое время можно было только подивиться столь вызывающему красноречию. Однако разъяренный чкаловец думал только о славной трепке, ожидающей недоросля.

— Только тронь меня, поганый гастарбайтер! — истошно заверещал Топырев, когда дозорный схватил его за шкварник.

Внезапно откуда-то из темноты раздался зычный голос: «Что здесь происходит?»

Из ближней палатки неспешно вышло трое здоровых детин в камуфляжной форме. На рукавах каждого алели яркие милицейские повязки.

Пойманный негодник, похоже не очень удивленный появлению подмоги, тихо, с деланой обидой проблеял:

— Товарищ милиционер, меня чкаловский избивает.

— Гражданин, сдайте оружие и пройдемте до выяснения обстоятельств. — Самый коренастый страж порядка требовательно протянул руку к автомату опешившего дозорного.

Чкаловец на секунду замер, приходя в себя от неожиданного поворота событий, а затем, демонстративно передернув затвор, пробасил:

— А ты попробуй, отбери.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипами юродивого.

Напряженные мужские фигуры застыли друг напротив друга в угрожающих позах — взбешенный, готовый на все чкал, направляющий в грудь крепышу-милиционеру ствол АКМ, и хищно глядящие в прицелы охотничьих карабинов менты, нетерпеливо ждущие команды стрелять на поражение. Лишь глава патрульной тройки плотоядно улыбался, непринужденно рассматривая дуло наставленного автомата:

— Гражданин иной станции, повторно предлагаю вам сдать оружие. Вы находитесь в пределах юрисдикции станции Ботаническая и обязаны подчиняться представителям сил ее правопорядка. Неподчинение приравнивается к вооруженному нападению…

Говоривший прервал себя на полуслове и растянул губы в презрительной усмешке. Несмотря на официальный тон, в каждой фразе его сквозил нескрываемый вызов, а в сощуренных глазах явственно читалось: «Только дернись, сука чкаловская, и я тебя с огромным удовольствием размажу».

Со стороны дозорных послышался недовольный ропот — кто-то пытался спорить, другие громко и зло возмущались, третьи матерились сквозь зубы.

Накаленную обстановку наконец разрядил один из чкаловцев, судя по властному голосу — командир дозорного отряда:

— Ильяс, отставить сопротивление! Отдай оружие и иди с этими людьми. Я пойду с тобой.

Дозорный, названный Ильясом, заколебался, автомат в его руках на миг дрогнул, но ствол пошел вниз.

Однако мент, потерявший интерес к «бунтарю», теперь пристально разглядывал чкаловца, умиротворившего «земляка»:

— Гражданин, обвиняемый в хулиганстве и оказании вооруженного сопротивления органам правопорядка, пойдет один, без сопровождающих.

Сказано это было твердо и абсолютно безапелляционно, но сам говоривший продолжал смотреть на собеседника, ничего не предпринимая и будто выжидая ответной реакции. На его лице играли желваки, а в темных глазах пылал яростный огонь. Про таких говорят: «чешутся руки», и они действительно «чесались» — сержант Комаренко давно засиделся под землей и откровенно страдал от скуки. «Ну же, чкал, не будь бабой! Вспыли, полезь выручать своего ретивого товарища, давай же!» — молил про себя возбужденный взрывоопасной, почти искрящейся атмосферой милиционер.

В ответ же послышалось лишь корректное и спокойное:

— Я являюсь руководителем военизированного формирования, прибывшего на Ботаническую для осуществления пограничного рейда в соответствии с Договором. Я несу ответственность за действия группы и за каждого ее отдельного члена. Ввиду отсутствия на вашей станции дипломатических или консульских служб, мои полномочия приравниваются к консульским.

Нарочито хладнокровная и издевательская речь чкаловца стала последней каплей в неглубокой чаше терпения воинственного сержанта — он буквально взорвался.

Выхватив пистолет, Комаренко подскочил к «консулу» и с ненавистью прохрипел:

— Ты, сука с сучьей станции, со мной спорить вздумал?! Бери своих безродных ублюдков и вали, куда шел!

Для убедительности мент приставил к виску чкаловца ствол:

— Считаю до трех. Раз…

— Всем стоять, — рявкнул чкаловский командир, останавливая бросившихся ему на помощь бойцов. — Мы уходим. А тебя, сержантик, я запомню, помяни мое слово. Если с Ильясом что случится, лучше вешайся сам…

Последнее было произнесено свистящим шепотом, однако услышали все вокруг.

* * *

Слушая рассказ Ивана, Федотов, и до того пребывавший в расстроенных чувствах, мрачнел на глазах. Иногда он перебивал дозорного, чтобы уточнить незначительные, с точки зрения Мальгина, детали, но чаще в сердцах чертыхался и непонятно кого обещал закопать живьем. Наконец Павел Семенович не выдержал, вскочил из-за стола и принялся нервно измерять утлый кабинетик шагами:

— Опять провокация! Опять! Уже третья в этом месяце…

Дозорный непонимающе смотрел на раздосадованного начальника, но вопросы задавать не решался.

Федотов метался, словно зверь в клетке, что-то неразборчиво бубнил под нос, зато ругался вполне отчетливо.

— Ванятка, как все плохо-то, неправильно и просто отвратительно…

— Павел Семенович, я что-то не то рассказываю? — встревоженно спросил Мальгин.

Федотов неопределенно махнул рукой, тяжело вздохнул и усилием воли заставил себя усесться обратно на рабочее место. Однако скрыть нарастающую нервозность не мог — его выдавали бешено барабанящие по столу пальцы.

— Иван, ты не молчи, времени у нас в обрез. Чем история закончилась?

— Жутко чкалы разозлились — Ботаническую на все лады склоняли, начальника своего все пытали за «беспредел ментовской» и что Ильяса одного бросил…

Старый большевик внезапно спросил невпопад:

— А ты что думаешь?

— Пал Семеныч, я не понял, по какому поводу?

— Да по всей ситуации… — туманно вымолвил глава Ботанической.

Иван задумался на несколько мгновений, затем поспешно выпалил:

— Всем известно, что Киря отморозок конченный. Чего чкалы из-за него на рожон полезли? Не нравится мне их вспыльчивость и вечное недовольство. Наша станция их из задницы, простите за выражение, вытащила — одели, обули, от голода и холода спасли, работу дали, а они, сволочи неблагодарные, с кулаками на наших бросаются, милиционеров не слушаются, да еще и оружием размахивают. Место свое забыли, я так считаю.

Федотов с интересом посмотрел на юного собеседника, похоже испугавшегося собственной резкости.

— Вырастешь, Ванька, поймешь еще многое… О наших отношениях с чкалами. Что они возмущаются, я как раз не удивлен… Нашими идиотами недоволен. И без того отношения непростые… А они задирают Чкалов… Тьфу ты! Разберусь, со всеми негодяями разберусь, дай только с Чкаловской вернуться, утихомирить их… Да ты продолжай-продолжай, чего в дозоре дальше было?

— Побушевали они, покричали… подробностей не знаю, я ж один с Ботаники в дозоре был, они меня сторонились и до происшествия, а после и подавно… В конце концов, решили на пост не заступать. Говорят, «Свою свинскую станцию защищай сам». Спорить с ними бесполезно было, пришлось одному в туннель идти.

* * *

Ивана потряхивало от страха и злости. «Проклятые наймиты — дерзкие, наглые и безответственные! А если сейчас мутанты попрут…»

Вцепившись в автомат, казавшийся на станции всесильным и способным защитить от любой опасности, а в полумраке слабо освещенного туннеля растерявшего всю «чудодейственность», Мальгин медленными шагами продвигался к Сотому метру — месту несения караула. Сзади еще раздавались неразборчивые крики предателей-чкаловцев, уютно устроившихся у костровища, где обычно происходила пересменка, а впереди ждала лишь тьма да небольшая баррикада из мешков с песком. Конечно, был там и неплохой стационарный фонарь, отдалявший границу страшной неизвестности еще метров на тридцать, однако утешало это слабо. Отстоять весь ночной караул в гордом одиночестве — от подобной мысли холодело внутри.

«Ну я дурак! — ругал себя обливающийся потом Иван. — Нормальный человек сразу бы побежал жаловаться на станцию, а тут герой выискался. Ой, дурак…»

Когда одинокий дозорный добрался, наконец, до поста, вся спина его была мокрой, руки и ноги дрожали, а зубы выбивали нещадную чечетку.

В очередной раз, обозвав себя идиотом, Мальгин без сил плюхнулся на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к стенке из «песка».

«Господи, да за двенадцать часов я тут с ума раз десять сойду!» Словно в ответ на безмолвный крик отчаянья из-за стены послышалось шуршание и топот множества лапок. Забыв обо всем, дозорный вскочил и бросился к станковому пулемету. В ярком свете фонаря мелькали крошечные мохнатые тушки — крысы! Не самые страшные враги человека в новой «эволюционной» иерархии, однако и радости встреча с ними не вызывала, особенно если твари собирались огромными «табунами», как любил говаривать дед. Сейчас мерзких хищников виднелось немного, всего несколько десятков, и бежали они не на баррикаду, а в разные стороны, исчезая в бесчисленных трещинах и ходах туннеля. Крысы явно были чем-то или кем-то напуганы и пытались спасти собственные, не особенно ценные шкуры. Наиболее отчаянные либо самые перетрусившие особи неслись на свет фонаря — их-то Иван и срезал очередью. Безумный грохот выстрелов и сумасшедшая отдача пулемета буквально отбросили легкотелого Мальгина назад, кинув оземь, — да так, что тот на миг потерял сознание. Когда сознание вернулось, вокруг царила густая, непробиваемая тишина: ни скверного шелеста крысиных лап, ни, к сожалению, топота кирзовых сапог бегущих на выручку чкаловцев. «Предатели!» — кольнула острая и беспощадная мысль.

Выглянув из укрытия, дозорный не обнаружил ни грызунов, ни иных представителей местной фауны. Правая рука сама собой перекрестила перепуганного хозяина, а непослушные, пересохшие губы прошептали «Слава тебе, Господи, слава…».

Религия на Ботанической была запрещена, однако дед Ивана, несмотря на все происки большевиков, всегда имел при себе иконку с образом Николая Святителя, а внука заставлял по вечерам зубрить молитвы. Вот и в эти минуты дозорный судорожно вспоминал давно — со смертью деда — забытые священные тексты, неумело славил Спасителя и искренне, как никогда в жизни, просил отвести от него напасти и беды.

Успокоиться удалось далеко не сразу — тело еще долго сотрясала нервная дрожь, а нательную рубашку, потяжелевшую от липкого, холодного пота, можно было выжимать. Короткий взгляд на циферблат наручных часов чуть снова не поверг Ваньку в ужас: с начала проклятой смены прошел всего один час! Один! Час! Да перед его глазами пролетела вся жизнь, а тормозная минутная стрелка сподобилась лишь на один несчастный оборот. Хотелось кричать, вцепиться зубами в «баррикадную» мешковину и рвать ее зубами, щедро осыпая бетон под ногами песком — делать хоть что-то, только не ощущать давящего, уничтожающего одиночества, собственную слабость и беззащитность перед миллионами опасностей, сокрытых во тьме туннеля. «Ненавижу Чкаловскую, ненавижу, ненавижу, — повторял Мальгин как заведенный. — Ненавижу».

Следующий час дозорный провел, нервно вышагивая вдоль баррикады. Он измерял шагами ширину туннеля, маршировал до одурения, иногда срывался на бег: от стены до стены — оттолкнуться ладонью от гладкой холодной поверхности — совершить обратный марш-бросок до противоположной каменной границы.

По уставу все внимание бойца, находящегося в охранении, концентрируется на освещенном секторе перед заставой. Однако заставить себя бесстрастно уставиться в глубину черного гигантского зева, почему-то называемого метро, не было ни сил, ни желания, ни смелости. Случайно брошенный взгляд по ту сторону отзывался леденящим холодком в сердце — «пламенный мотор» замирал на мгновение, чтобы затем выплеснуть дикий поток адреналина в стынущую кровь…

Ивану казалось, что волосы на его голове шевелятся и мгновенно седеют. До края измотанный, выбившийся из сил и окончательно потерявший самообладание юноша распростерся на голой земле. А через секунду — забылся то ли сном, то ли беспамятством.

* * *

Когда Ваня очнулся, минуты почти завершили третий оборот. Дозорный, сгорая от стыда и жгучей ненависти к собственной слабости, вскочил и огляделся по сторонам. На его счастье, ничего не изменилось — тьма со всех сторон, жалкий пятачок света впереди хлипкой «песочной» крепости и извечный подземный холод внутри. Ни врагов, ни монстров не наблюдалось. Забытье немного помогло избыть страх, притушило пожар эмоций, освежило вскипающую голову.

«Что со мной было? Откуда эта дурная паника?!» Конечно, Иван не мог назвать себя героем, рыцарем без страха и упрека, но и трусом никогда не слыл. Да и в дозор ходил уже многократно. Темнота, крысы, одиночество могли, конечно, напугать, однако не до потери сознания же!

«Надо подумать… вспомнить…» Перебирая мысленно последние воспоминания, Мальгин прогнал в уме сцену на «перроне», где случился конфликт милиции с чкаловской группой, потом отказ дозорных с другой станции заступить на ночной пост, свое недолгое путешествие непосредственно к «заставе» и… крыс! Что-то было в них неправильное, какая-то ненормальность в поведении и движении. Они двигались странно, не как обычно, дергано, резко, словно замирая на ходу, а потом в короткий миг преодолевая значительное расстояние. Эти твари по-своему изящны и грациозны, и бегать рывками они не привыкли… «В этом что-то есть — понять, зацепиться, увидеть!» И, наконец, как вспышка — осознание: на земле не осталось ни одного крошечного трупика, ни одной тушки! А ведь он бил из пулемета наверняка, пусть без подготовки, пусть трясущимися руками, но ведь с малого расстояния промазать было невозможно…

«Нужно пойти проверить, — обреченно подумал Иван. — Иначе до самого утра не успокоюсь…» Осторожно выглянув в бойницу, он внимательно осмотрел освещенный периметр, благо темнота за его пределами больше не вгоняла дозорного в исступление. Мальгин приподнял закрепленный на толстом, невысоком столбе стационарный фонарь, чуть увеличив видимую зону. Повел вправо, влево, затем, тяжело вздохнув, закинул автомат за плечо и полез через «ограждение». Спасительные стены, яркий фонарь, верный пулемет — все осталось позади.

Запал решимости иссяк практически мгновенно — шаги Мальгина замедлились, дыхание участилось, а «Калашников» оказался в чуть подрагивающих от напряжения руках.

Бьющий в спину луч света ощущался физически, давил, подталкивал и словно шептал: «Смелее, солдат, вперед, вперед!» Огромная тень, отбрасываемая дозорным, растянулась почти до самой «границы дня и ночи» и вскоре уперлась во мрак. Переминаясь с ноги на ногу, Иван осмотрел залитое светом пространство и ничего не обнаружил: ни дохлых или подраненных грызунов, ни следов крови. Разве что давно запекшиеся, высохшие и впитавшиеся в бетон красно-бурые напоминания о прошлых перестрелках.

Бои случались, пусть и очень редко. Нет-нет, но случайные безмозглые твари все же пыталась пробраться на станцию. Старожилы даже рассказывали о трехдневной атаке жутких безымянных монстров, что произошла вскоре после Первой Катастрофы. Говорят, тогда арсеналы Ботанической опустели наполовину — боеприпасы подвозились безостановочно, а обратно на станцию шли дрезины с убитыми и ранеными бойцами. Нынешняя застава была предпоследним рубежом обороны (за ней — только «Пост Последней Надежды», обозначаемый даже в официальной документации, как ППН). Предыдущие две навсегда остались на двухсотом и двести пятидесятом метре…

Вездесущий Живчик хвастал, что пробирался до «средней» заставы, однако Иван ему не верил. Особенно сейчас, когда на сотом метре каждый крошечный шажок давался с огромным трудом.

«Все, крыс нет, поворачивай обратно», — скомандовал себе Мальгин и, не поворачиваясь, спиной вперед отступил к баррикаде. Глаза его не переставая бегали по темной «завесе», пытаясь разглядеть, увидеть, прорваться сквозь непробиваемый мрак. Он ощущал нечто непередаваемое словами, игнорируемое разумом и чувствами, но яростно бьющее во все «колокола» интуиции и предчувствия. Очень и очень дурного предчувствия…

И тьма откликнулась. Когда Иван прикидывал, как ему, не теряя из виду враждебную темноту, перелезть обратно через «песочную» стену, что-то с той стороны явственно изменилось.

Словно черный, налитый тяжестью туман всколыхнулся, ожил и… снова замер. В тягостном, дурном ожидании. Мгла — злая, концентрированная, густая — миллионом глаз уставилась на одинокого человека, забытого всеми во глубине заброшенного туннеля, ведущего в никуда. Хотелось кричать, звать на помощь, но пересохшее горло рождало лишь сдавленный хрип, рука судорожно нашаривала куда-то запропастившийся автомат, а ноги беспомощно отталкивались от земли, пытаясь вдавить тело дозорного еще дальше в неподатливую баррикаду.

«ТАМ КТО-ТО ЕСТЬ!»

Безумная мысль раненой птицей металась в голове. Виски мгновенно увлажнились соленым потом и запульсировали в сумасшедшем ритме. Сердце взвыло запредельными оборотами. «Бежать, бежать».

Мальгин зажмурился, повернулся вокруг своей оси и с диким воплем кинулся на стену, преграждающую путь к спасению. Одним нечеловеческим прыжком взлетел на ее узкий гребень, зашатался, тщетно пытаясь сохранить равновесие, и кулем полетел вниз.

* * *

В дверь деликатно, но настойчиво постучали. Начальник станции и дозорный вздрогнули от неожиданности и недоуменно переглянулись.

— Павел Семенович, — в кабинет вплыла дородная секретарша, — ваша дрезина готова.

Федотов мотнул головой, «возвращаясь» из чужого рассказа в реальность.

— Извиняй, Ванятка, мне пора.

Мальгин разочарованно вздохнул. Полчаса назад пережитое ночью казалось сном — нереальным, разбитым на тысячу осколков, ускользающим и почти забытым. Лишь теперь, подробно все описывая, он вспоминал и не верил сам себе: неужели весь этот ужас происходил на самом деле?!

Тем временем окончательно пришедший в себя начстанции поманил своего растерянного собеседника:

— Пойдем, проводишь меня и в двух словах поведаешь, чем дело-то кончилося.

Ваня нахмурился, пытаясь припомнить, что было дальше.

— Ну-у, — протянул он. — Шмякнулся я сильно, до сих пор плечо и бок болят. Но тогда, конечно, ничего не почувствовал, вскочил сразу…

Павел Семенович укоризненно посмотрел на юного рассказчика и выразительно указал на часы: «Ваня, время!»

Мальгин обиженно хмыкнул и замолчал.

— А еще я автомат, оказывается, с внешней стороны укрепления обронил. Такого страху натерпелся, пока… — начал он и тут же осекся.

— Ванька, ты меня не гневи. Рассказывай, что за чудищи были и каким макаром ты до конца караула продержался?

Дозорный окончательно потупился и пробурчал себе под нос:

— Не было больше ничего, если так судить… Ближе к утру только стая гигантских упырей-мотылей на свет фонаря ринулась. Я на них весь боезапас извел. А потом стационарный светильник погасил и поманил своим — карманным. Они — за мной, а я — к костровищу, где пересменка происходит. Думал, хоть там чкалы поганые огнем поддержат…

— А что чкалы?

— Да ничего! — рыкнул Мальгин. — За автоматы взялись, но помогать не стали. Стояли и смотрели, как я ножом от упырей отмахиваюсь. Хорошо, в это время смена наших пришла, отбили родные, не бросили… не то что шакалы эти подлючие.

На последних словах дозорный в сердцах сплюнул.

Уже садясь в дрезину и прощально пожимая Ване руку, Федотов подумал:

«Как же все плохо-то, как плохо… Хороший парнишка молодой Мальгин, весь в деда… но ведь не докумекивает, не понимает — захоти чкаловские, они б его „дружественным огнем“ и скосили.

Мотыли не бог весть какой враг, но по инструкции дозор обязан открыть по ним огонь. Могли, могли мальчонку из мести положить — за обидки милицейские и все прочие, что за многие годы накопилися и тут враз пошли выплескиваться. А потом только плечами пожали бы: „Случайно зацепили, война, бывает“. Пожалели несмышленыша, пожалели. А так пропал бы ни за грош».

— Спасибо, Иван Александрович, за ценную информацию, — уже вслух, по-деловому пробасил глава Ботанической. — Не серчай, что так неловко разговор наш завернулся — вот возвернусь и договорим по-человечьи, а потом и разбор учинять будем. Покамест даю тебе увольнительную на двое… нет, трое суток. Отдыхай, молодежь. Силов набирайся.

Когда дрезина отошла от станции на несколько десятков метров, Федотов устало откинулся на неудобной, продавленной сидушке и закрыл покрасневшие от постоянной бессонницы глаза.

«Как все плохо», — повторил он про себя. Ехать на Чкаловскую не хотелось абсолютно. Все внутри сопротивлялось этой поездке, и он откладывал ее до последнего. Чистая интуиция — безо всяких логических доводов, но как же четки и однозначны ее сигналы: «Не езди! Разве я подводила тебя?! Не езди!»

Однако сейчас ситуация окончательно вышла из-под контроля и требовались безотлагательные действия. Какие? Умиротворить беснующихся по делу и без дела Чкалов? Возможно. «Сделаю, не переломлюсь, но что дальше? Что за сука разжигает междоусобицу? Столько лет худо-бедно ладили, а теперь как вожжа под хвост попала. Но кто?! Сам, конечно, виноват, гайки кое-где перекрутил, передавил, на самолюбие наступил, уязвил. Целое поколение обиженных у соседей взрастил. Виноват, кругом виноват. Как говаривал Мальгин-старший, „построил коммунизм на одной отдельно взятой станции за счет эксплуатации другой…“ Однако себя судить опосля буду, сначала надо гниду поймать, что дрова к разгорающемуся костру без устали таскает… Провокация за провокацией…

Чкаловская военщина? Слишком тонко для них. Сталкеры? Вряд ли — их лояльность обходится дорого, но оно того стоит и всегда себя окупает. Кто-то из чкаловской „головы“? Может быть, может быть… Митрич-староста? Слаб и перепуган, ему бы место свое удержать с такими-то помощничками… Рамиль, Артур, Олег? Тут хмырь на хмыре и хмырем погоняет. Ну и рассадничек ты себе, Митрич, устроил, да и мне заодно. Вот тут надо пошукать да посмотреть…

„Хорошо, Павел Семеныч“, — похвалил себя начстанции. — Молодец, варит еще котелок, не совсем, значит, проржавел. Однако провокации все как одна у нас происходят — кто дурачка гадости научит, кто менту ретивому шепнет, где „горяченького“ в засаде подождать, подростков с разных станций меж собой схлестнет, лозунги шовинисткие покричит… Где-то ведь рядом козлинушка родненькая ходит, под боком под самым… Только зачем? Где тут выгода зарыта, корысть в чем? Мож, меня подсидеть да в начальники выбиться… Неплохой вариант, вполне себе рабочий. Гнилушек до власти охочих окрест хватает… Ничего, вот возвернусь и устроим партийные чистки. Даешь тридцать седьмой год с опережением графика на четыре года! Придется кое-кому накрутить хвосты, да на путь истинный наставить…

Однако что ж так сердце щемит да предчувствиями погаными душа полнится… Ох, неспокойно как, тревожно… Быстрей бы отмучаться да домой рвануть».

Павел Васильевич открыл глаза и осмотрелся по сторонам — извечная туннельная темнота и немного нервная тишина, нарушаемая лишь ритмичным перестуком колес.

Но успел привязаться я и полюбить

даже эту холодную темень,

Что лишила надежды на Солнце…

«Интересно, кто это сказал… хорошо стервец сказал, прямо в точку. Какая все-таки причудливая штука — жизнь».

Жить Федотову оставалось чуть больше десяти часов.

Глава 3

ЖИВЧИК

Живчик нехотя захлопнул пошарканный блокнот, когда-то имевший обложку из кожзама, а ныне щеголяющего «обнаженными» листами. Костя тысячу раз обещал себе что-нибудь сделать с рассыпающейся на глазах реликвией, однако это «что-нибудь» никак не желало обретать зримые формы.

Тяжело вздохнув, Федотов-младший пригладил верхние, самые многострадальные листы, будто извиняясь перед ними за собственную неряшливость и неумение держать слово.

Кипа истерзанной бумаги под названием «Первая война» была для него всем, но перебороть собственные пороки иногда выше человеческих сил. «А человек слаб, — думал Живчик. — И не всегда аккуратен. Однако возводить аккуратизм в ранг благодетели — значит идти против людской природы в частности и истины в целом».

Впрочем, в данный момент мысли его витали далеко от столь приземленных материй, как отсутствие нелепой и не очень нужной обложки на старенькой записной книжке. Где-то глубоко внутри себя юноша рвал и метал, разражался гневными тирадами и сыпал направо и налево проклятьями, внешне сохраняя весьма миролюбивый и даже интеллигентный вид.

Наконец гнев все же вырвался наружу, и Костя Федотов чуть слышно чертыхнулся. Последняя вылазка на поверхность принесла ошеломляющие результаты. Настолько ошеломляющие, что хотелось кого-нибудь хорошенько поколотить. Например, сталкера, продавшего ему за баснословное количество патронов «записи участника» Первой войны, оказавшиеся банальной подделкой. Или пронырливого торгаша с Чкаловской, подсунувшего липовые свидетельства «очевидцев» тех событий.

Живчик застонал от обиды. Сколько денег и времени потрачено впустую, сколько трудов насмарку. На любимый блокнот без слез смотреть невозможно — и не только из-за жалкого его состояния. Оказалось, что правды в этих листах не больше, чем в сказках Гофмана.

«А сказки были славные, особенно в забавном пересказе отца», — внезапно рассмеялся Костя. От приятного воспоминания сразу стало легче. Классическая литература в «говорковом» исполнении любого доводила до икоты. Папа, конечно, обижался, пробовал контролировать свою речь, однако быстро сбивался, и все опять заканчивалось хохотом слушателей и ответными обидами.

Первый позыв — сжечь несчастные и, в общем-то, ни в чем не повинные записи — прошел бесследно. Юного историка еще немного потряхивало, однако благоразумие неумолимо побеждало.

«Надо отвлечься», — решил Федотов, спрятал блокнот и отправился разыскивать своего друга Ваньку.

* * *

Ботаническая не отличалась ни особо выдающимися размерами, ни поражающими воображение площадями. Однако укромных мест и местечек, потайных закутков и схронов хватало с лихвой и целиком компенсировало общую скромность планировки станции. Не найдя Ивана в палатке, Живчик уверенно отправился на его поиски в один из таких уголков. И, к своему удивлению, не обнаружил там никого. Обычно Мальгина можно было застать спящим у себя дома, несущим службу в дозоре, либо сохнущим по своей ненаглядной Светке в этой самой каморке, служившей когда-то бытовкой для обходчиков.

«Где же ты шатаешься, когда друзьям нужна помощь?» — озадаченно буркнул Костя и в полной задумчивости побрел обратно на станцию. В этот момент его и окликнули, хотя свистящий шепот, несущийся откуда-то из темени, назвать окликом можно было лишь с большой натяжкой.

«Живчик!» — повторил шелестящий, приглушенный голос. Федотов хотел было зажечь фонарик, чтобы внимательно рассмотреть звуковую «аномалию», знающую его прозвище, как из тени выскочил Мальгин, злобно размахивающий руками, и с яростным шипением: «Да, тихо ты, дурак!» оттащил его в сторону.

Косте понадобилось секунд тридцать, чтобы прийти в себя и прорычать невидимому товарищу:

— Ванька, совсем с ума спятил, что ли?!

— Да не кричи, говорю!

Прошла еще пара минут, прежде чем глаза окончательно привыкли к темноте и смогли разглядеть ссутулившегося Ивана, сидящего на «огрызке» шпалы в глубине стеновой ниши.

— Прячешься? — наконец догадался Костя.

Мальгин коротко, с несчастным видом кивнул.

— От кого?

Друг ответил не сразу — некоторые время повертелся на шпале, тяжело повздыхал, покряхтел и, наконец, трагически выдохнул:

— От Светика…

Теперь паузу на раздумье взял Федотов. Понять суть происходящего абсолютно не представлялось возможным. «Ванька, бегающий от своей любви… небо рухнуло на землю!»

Вскипающий разум товарища спас сам «автор головоломки»:

— Костян, не грузись. Очередная глупая ситуация, не первая и не последняя.

— Разозлил нашу фурию? — проявил Костик чудеса интуиции. — Ох, и не завидую я тебе, страшна девка в гневе…

Иван помрачнел окончательно и еле слышно пробурчал:

— Сам ты фурия… Чего искал-то меня?

— Да ерунда приключилось с моей историей Первой войны, — с готовностью выпалил Живчик, мечтающий наконец выговориться и разделить мучавшую проблему на двоих. Однако собеседник не поддержал его запала и лишь разочарованно протянул:

— Аааа…

И тут же замолк, отвернувшись.

Федотов, и без того находившийся последние часы в постоянном нервном возбуждении, не выдержал и вспылил:

— Иван! Я не понимаю! У нас что, такой большой мир?! Тебе не тесно в пределах двух станций? Да ты даже на Чкаловской никогда не бывал, а она, между прочим, очень красивая! Изящная, тонкая архитектура, не то что наша рубленая классика. Но ведь тебе, да и куче других людей, плевать. Вам и здесь хорошо, да?! Нашли свое счастье в четырех стенах…

Говоривший вскочил и, презрительно посмотрев в сторону слабо различавшегося в тени силуэта невольного слушателя, яростно зашагал из стороны в сторону.

— Разве тебе не обидно, что вся наша «современная» история насчитывает всего пару десятков лет, и то — перерубленных войной пополам? Ну-ка, скажи, когда была Первая война? — неожиданно потребовал Живчик.

Оторопевший от такого напора Иван пробормотал чуть слышно:

— Ну лет десять назад, наверное…

— Десять лет? — Казалось, у Живчика перехватило дыхание. — Десять лет?! Идиот! И таких идиотов две полных станции! Вас ни фига не интересует, кроме дневного пайка и необременительной работы. Ты знаешь слово «деградация»? — И, не давая ответить, требовательно, подражая учительскому тону, задал новый вопрос: — Между какими двумя сторонами происходила Первая война 2017 года? Результаты и итоги войны?

Обиженный за «идиота», Мальгин отвернулся. Косте было всего-то на год больше, чем ему, а гонору как у двадцатилетнего. Иван подумал-подумал, а потом пробурчал зло:

— Отвали, а? Мы там не участвовали, Бог миловал. Я только в планах еще был, а ты еле на свет появился! Чего ты все в древностях копаешься?!

Живчик, совершив несколько глубоких, успокаивающих вдохов-выдохов, спокойным и ровным голосом повторил:

— Между какими двумя сторонами происходила Первая война 2017 года?

— Динамо, вроде…

— Хорошо, дальше.

— Геологическая, что ли?

Федотов, не в силах больше сдерживаться, заорал на Ивана:

— Ты карту Метро видел, нет?! Динамо даже не граничит с Геологической! Хоть немного включай голову.

Поняв, что он попал под горячую руку своего фанатичного товарища и дальнейшее сопротивление бесполезно: все равно не отстанет, Мальгин обреченно представил в уме давно забытую схему Свердловского метрополитена. «Динамо… почти в центре города. Что же рядом по ветке? Вверх, на север, идут несколько станций Уралмаша и еще какая-то, выходящая на железнодорожный вокзал. Уральская? Вроде так. С ней война была?» Иван прислушался к собственным ощущениям — они молчали. Апеллировав к памяти и краткому школьному курсу, вспомнил — Уралмашевская ветка поддерживала Динамо, и Уральская в том числе.

«Значит, не она. Какие станции идут южнее… Геологическая точно, Бажовская… но она уже совсем рядом с чкалами…»

— Костик, я не помню, — жалобно признался Ваня.

Извиняющиеся нотки в голосе друга неожиданно подействовали на «экзаменатора», и он, устыдившись собственной горячности, уже гораздо более мирно уточнил:

— Ну скажи, какие станции еще знаешь?

— Театральная, — начал перечислять Мальгин. — Возле Оперного театра.

— Так.

— Уктусские горы, идут сразу за нами.

— Уктусские так открыть и не успели, — покачал головой Живчик. — Еще вспоминай.

— Посадская на другой ветке.

— Хорошо.

— Волгоградская — конечная той ветки.

— Молодец, дальше.

Перечислив еще с полдюжины ничего не значащих названий, Ваня своевременно отметил, что его мучитель снова начинает закипать, и благоразумно решил с огнем не играть. Напрягая все извилины и призывая на помощь образ учителя истории, очень дряхлого Ивана Николаевича, страдавшего всеми возможными старческими заболеваниями, не исключая и склероза, юноша прогнал перед глазами картинку одного из немногочисленных его уроков и с облегчением выпалил нужное название:

— Площадь-тысяча-девятьсот-пятого-года!

— Аллилуйя! А я-то уже решил, что ты меня заживо уморить задумал.

Обстановка разрядилась.

Воспользовавшись так кстати возникшей паузой — и в «допросе», и в напористой атаке Живчика, Иван немедленно взмолился:

— Костик, давай больше не будем про твою любимую войну, а? На душе и так погано, еще ты со своими нравоучениями пристаешь… Ты мне лучше скажи: насчет двухсотого метра врал?

Федотов непонимающе замотал головой:

— В смысле?

— Ну что доходил до двухсотого метра туннеля, ведущего к Уктусским горам…

— Был я там! Но с каких это пор ты стал моими путешествиями интересоваться? Подлизываешься? Думаешь, я от тебя с войной отстану?

Иван энергично покачал головой:

— Какое! Будешь мою историю слушать про сотый метр? Узнаешь, какая у меня «необременительная работа»…

* * *

От повторного пересказа история хуже звучать не стала. Наоборот, Ивану удалось припомнить больше деталей и подробностей, а некоторые вещи со второго раза стали заметней и понятней. Например, то, что дурачок Киря вел себя крайне неадекватно. Хотя неадекватность и была для него нормой, однако произошедшее было «неадекватно даже его неадекватности» — Живчик так и сказал. Больше всего его поразило, что Топырев не испугался чкала и не унесся, как обычно, прочь «трепетной ланью». Ваня понятия не имел, что обозначает эта фраза, но ее частенько употреблял в подобных случаях дед, наряду с несколько менее странным выражением про «горного козла». Козла, в отличие от лани, Мальгин несколько раз видел в иллюстрированных книжках, да и соответствующее ругательство никто не отменял.

Когда повествование дошло до появления сержанта Комаренко, Костя зацокал языком: «Не очень хороший человек».

На самом деле Федотов выразился гораздо жестче и определенней, однако Мальгин-старший мата не любил и эту нелюбовь передал единственному своему выжившему родственнику. А для лучшего запоминания закрепил еще и ремнем, когда внучек имел неосторожность продемонстрировать свои богатые познания в русской словесности. Вот и сейчас Ваня автоматически, в уме, поправил товарища.

— Я с ним сталкивался, — продолжил Живчик. — Карьерист, засидевшийся в сержантах. Только и ищет повод выслужиться, да новые погоны примерить. Думаю, все было подстроено.

— Зачем?

— Отец упоминал, что чкалов дразнят не в первый раз за последнее время. Зачем — не скажу, не знаю. Скорее всего, что-то политическое, а значит, тебе малоинтересное.

Дозорный предпочел пропустить колкость мимо ушей и с нескрываемым волнением и удовольствием продолжил рассказ.

Вопросы Костик задавал совершенно иные, нежели его «начальственный» батюшка, интересуясь в первую очередь увиденным и «прочувствованным» непосредственно в дозоре, и такой подход импонировал Ивану значительно больше. Ведь инцидент с чкалами и дебилом Кирей был всего лишь прелюдией к настоящему приключению, но на главу станции «настоящее приключение» как раз никакого впечатления и не произвело. А вот сын его останавливал рассказчика через слово, уточняя, сколько было крыс, как они выглядели, шевелилась ли тьма, а если шевелилась, то как, и много чего еще.

Через полчаса Иван полностью простил благодарному слушателю нелепую выходку с Первой войной, а еще спустя десять минут готов был обнять и по православному обычаю трижды расцеловать его как лучшего друга.

Ну, «лучшего» — положим, преувеличение. Скажем — «старшего».

Да, они когда-то вместе целыми днями зависали в станционной библиотеке, мусоля старые книжки, учась в них устарелой «культурной» речи, воображая себя старинными героями, разыгрывая меж собой сцены сражений и приключений. Да, совсем пацанами вместе гоняли по станции, которая превращалась то в древнюю крепость, то в огромную летучую машину, то в корабль, плывущий по волнам… Ну, они старались, как могли, все это себе представить. Получалось одинаково — и всегда похоже на «Ботаническую».

А потом, когда Ваньке было двенадцать, а Костику — тринадцать, что-то между ними произошло. Костик вытянулся, под носом у него появился пушок, голос сломался, и вдруг Ванька перестал его понимать. Потом вроде обрушившиеся мостки навели вновь, но за упущенный год Живчик изменился. Вместо понятных приключенческих книжек увлекся скучной историей, да еще и стал куда-то пропадать. Сначала Ваньке ничего о своих отлучках не говорил, а потом признался — порядком Мальгина напугав.

Кроме бездонной пропасти — целого года разницы в возрасте, Мальгина от Живчика отделяла еще и стена непонимания. Не говоря о бессмысленном и бесполезном увлечении историей мира метро, которого Ваня не разделил, выяснилось, что Костя страдал и еще одной, гораздо более опасной манией: он обожал запрещенные вылазки на поверхность! Вот что называется идиотизмом, а вовсе не незнание, за какой станцией идет какая, и кто там кого победил в мышиной возне 2017 года! «Что делать приличному человеку на выжженной радиацией земле? Одно дело посылать туда за добычей чкалов — их хотя бы не жалко. Но ботаникам соваться наверх — просто дурной тон! Нет, сумасшествие!»

Главная же проблема с Костиными вылазками заключалась в том, что по-хорошему Мальгин должен был его сразу же со всеми потрохами заложить бате: сбегая на поверхность, Живчик рисковал и своей собственной жизнью, и жизнью всех обитателей станции. Ну и да, делать это было строго-настрого запрещено. Однако когда Федотов-младший в ответ на многодневное канюченье Ваньки, наконец согласился признаться ему, что же он делал во время своих загадочных исчезновений со станции, он взял с Мальгина слово пацана, что тот никогда никому ничего не расскажет.

Ванька, сгоравший от любопытства, слово дал. Ну и все. Отныне каждый раз, когда Костиков отец или любой другой человек на станции выпытывал у Ваньки, куда запропастился его дружок, тому приходилось врать, притворяться, выкручиваться, сбегать, прятаться — все, что угодно, лишь бы не сказать взрослым правды.

Слово Мальгин держал, хотя и ненавидел Костяна за эту сделку страшно.

Наконец все произошедшее ночью было поведано, и оставалось только услышать одобрительный вердикт слушателя, а также законную похвалу за проявленные твердость и смелость. Однако Живчик повел себя неожиданно.

— Сдрейфил, да? И совершенно зря! Это к тебе Хозяин крыс приходил. Он бы тебя не тронул все равно, так что ты зря штаны себе испортил, — рассмеялся Костя, немедленно превращаясь из друга в недруга. — Он даже более безобидный, чем ты!

Мальгин насупился и отвернулся, а когда успокоился, заявил нарочито спокойным голосом:

— Во-первых, я ничего не пугался. Во-вторых, ты бы сам там в одиночку целую смену посидел, посмотрел бы тогда на тебя… безобидный, блин…

— Да не обижайся, Ванька, — смягчился Живчик. — Ты, конечно, молодец, что пост не покинул и, как герой Петропавловской крепости, один отбивался от нечисти до последнего…

Никакого такого героя Иван не знал, но перемену тона отметил и принял непонятный эпитет в качестве извинений. На душе немного отлегло — его хотя бы не пытались высмеять.

— Если бы ты хоть немного интересовался историей родной станции, — неосмотрительный Федотов вновь вступил на скользкую почву, — то непременно знал бы про Хозяина крыс.

Лишенный лаврового венка юный дозорный выжидательно молчал.

— Все звали его Крыс, — начал проштрафившийся Живчик. — Любил он с этими гадами возиться…

— Кто он?

— Да дядька один. То ли из Китая, то ли из Средней Азии, сейчас никто на станции и не вспомнит. Скрытный такой тип был, неразговорчивый, весь себе на уме. Других людей чурался, а с грызунами наоборот — дружбу водил… Наловит тварей побольше и давай выводить потомство прямо у себя в палатке. Говорят, общался с ними, песни пел, в бубен стучал… домики и вольеры мастерил.

Зачем и почему у человека такая прихоть странная появилась — народ мало интересовало, а вот антисанитария и явная придурь по соседству напрягали. Ботаническая ведь не Чкаловская, здесь всегда с едой порядок был, до крыс никто никогда не опускался. Через такое дело невзлюбили Крыса. И палатку ему поджигали, и питомцев травили. Но мужичонка упрямый попался: гнул свою линию, даже когда его с платформы отселили подальше в «технички», все равно не угомонился, только пуще прежнего принялся «зоопарк» разводить. Терпели добрые люди, терпели, да тут беда пришла. Надеюсь, про трехдневную атаку мутантов слышал? Ну да, я ж тебе сам про двухсотый метр рассказывал…

Так вот, дозорных наших полегло тогда немерено, в первый день, считай, почти всех твари поганые и порешили. Мобилизовать пришлось всех подряд — стариков, женщин, недорослей. Не обошли и Крыса — «калаш» в руки и вперед, на передовую.

Рассказывают, воевал он отважно, мутов положил — не счесть, да и в целом молодцом держался: враз все обиды забыл, раненых на себе вытаскивал, боевых товарищей прикрывал и себя не жалел. Все бы хорошо — захлебнулись упыри в собственной крови, и поток их, казавшийся бесконечным, на третий день стал иссякать, но тут в одном «соратнике» былое взыграло… Не захотел он впредь грызунов под боком терпеть и разрешил ситуацию по-своему, по-простому, — исподтишка положил Крыса «дружественным огнем». Насмерть, понятно. Тогда никто разбираться особо не стал, не до того было. Звериное хозяйство извели под корень, тело «фермера» сожгли с почестями на братском костре, тут бы истории и закончиться, да только с тех самых пор на заставе жуть всякая стала происходить, — таинственным полушепотом заключил Живчик и, выдержав театральную паузу, продолжил:

— Дозорные в голос твердили, что на сотом метре завелась нечисть. Будто смотрит на дежурных кто-то из темноты — пристально так, до жути, чуть не в глаза заглядывает. И крысы повсюду шныряют — возникают неожиданно из ниоткуда и так же пропадают. Кто послабее да потрусливее — с поста сбегали, с других семь потов за смену сходило, самогонкой потом откачивать приходилось. Одним словом, ничего хорошего. Вроде и вреда прямого напасть никакому не причиняла, однако приятного мало — двенадцать часов кряду с таким находиться. Уже и сталкеров на разведку посылали, но те, понятно, с пустыми руками вернулись.

В общем, долго продолжалась эта канитель, пока однажды в дозор не вступил давнишний сосед Крыса, тот, что вместе с ним рубеж от мутантов защищал. На дежурство он попал случайно, подменял кого-то из приболевших друзей. От появления крыс да «Наблюдающего из тьмы» случился у мужика прямо на посту нервный припадок — с пеной, конвульсиями и всеми такими делами. Беднягу, конечно, в чувство привели и в лазарет отправили, только на следующий день удавился он. И с тех пор давно уже ни грызунов странных, ни взглядов с той стороны никто не видел и не ощущал. Умные люди решили, что Крыс так своего убийцу наказал и, отомстив, упокоился с миром.

Мальгин выглядел явно разочарованным и обиженным:

— Я с тобой серьезно разговаривал, а ты меня сказками пичкаешь!

— Так мы с тобой, Ванька, где живем?

— Где? — растерялся мальчишка.

Федотов захохотал:

— В сказке и живем! Ты сам посмотри: обитаем, как гномы во глубине Уральских гор, по земле чудища расхаживают, по небу драконы летают, под землей и того чище — каких только чудес не встретишь. Чем тебе не сказка? Только страшная, не сказать — жуткая!

— Не люблю я сказки с печальным концом, — то ли примирительно, то ли с укором сказал Иван. — Неужели ты правда веришь в призраков?

Костя пожал плечами:

— Ну, сам посуди, мы где сейчас находимся?

— В сказке?

— Да нет, сказка, на самом деле, До была… когда наверху люди жили, под Солнцем…

В словах друга дозорному послышалась нескрываемая горечь.

— А теперь, Ванечка, мы всем выжившим человечеством рухнули в самую преисподнюю и наматываем круги по аду… И деваться нам некуда — рай-то сами уничтожили, вот и остается только спускаться все ниже и ниже. И чем дальше — тем хуже… Представь, умирает человек в аду, так куда его душе податься в отсутствие Эдемского сада? Некуда, Иван, некуда. Вот и мается она в заточении, живых пугает… Тому же Хозяину крыс куда идти? Он, может, и рад бы угомониться да упокоиться навсегда, только в аду покоя нет…

— Но ты же сам сказал, что больше его никто не видел, — горячо возразил Мальгин. — Так какого черта он ко мне приперся?!

Константин с легкой улыбкой покачал головой:

— «Когда времена меняются, вся нечисть просыпается» — так твой дед говорил. Хотя он имел в виду коммунистов.

И тут же заливисто засмеялся.

* * *

Время близилось к ужину, и Живчик предложил пойти перекусить. Мальгин мгновенно погрустнел и заявил, что ни малейших признаков голода не испытывает и вообще останется здесь на ночь.

— Ну и долго ты от Светланы своей ныкаться собираешься?

Не дождавшись вразумительного ответа, Федотов озорно подмигнул товарищу:

— Я знаю, где тебя спрятать!

Живчик попал в точку — дозорный мгновенно оживился и с интересом воззрился на него.

— Иван Александрович, давно ли вы в последний раз выходили на поверхность?

— Лет восемь назад, наверное, — наугад соврал Ваня.

— Не желаете ли повторить вылазку?

Мальгин выпучил глаза и энергично покрутил пальцем у виска:

— Умственными расстройствами, в отличие от тебя, не страдаю. Уж лучше пойти сразу Светику сдаться.

— Мне кажется, я знаю, как тебя уговорить. — Костя вновь подмигнул и заговорщически зашептал что-то на ухо недоуменному дозорному. Последний с каждым услышанным словом бледнел прямо на глазах, а затем неожиданно густо покраснел. На лбу его выступил пот, а вены на висках явственно запульсировали. Парня мучили сомнения, а внутренняя борьба была настолько бурной, что, казалось, волосы на голове шевелятся.

— Ванька, решайся: ты немного поможешь мне, а я разрешу все твои мнимые проблемы…

— А с чем помочь-то?

— Ну… — Живчик сделал загадочный вид. — Один человек попросил меня провести для него разведку местности… Сказал, нужно удостовериться, что никто не распечатал Саркофаг… В котором заточено древнее зло…

— П… правда? — У Мальгина аж глаза округлились от одновременного удивления, страха и восторга.

— Ну… сказал не вполне так, но смысл тот, — отвел взгляд Живчик. — Пойдешь?

— Сволочь ты, Костян! — вздохнул Ваня. — Ладно…

— Отлично! — потер руки Федотов. — Мне нужен час на подготовку. Надо достать из тайника радкостюмы, оружие и еды в дорогу. Постарайся не сдрейфить и не сбежать, пока я собираюсь!

Встретиться условились на обычном месте.

* * *

В «обычное место» — один из технических туннелей на западе станции — можно было проскользнуть в обход платформы. То есть, не попадаясь на глаза «невесте». Лезть пришлось через вентиляционный канал, достаточно темный и узкий, чтобы вызвать приступ клаустрофобии, однако Иван безропотно последовал этим путем. Вероятность встречи со Светой, действительно страшной в гневе, пугала его гораздо больше, нежели кратковременный приступ паники в замкнутом пространстве.

Вскоре появился и Живчик, нагруженный двумя огромными баулами со снаряжением.

Когда шустро переодевшийся Федотов помогал непривычному дозорному нацепить тяжелый костюм радиационной защиты, их и поймали.

— Ребят, а вы далеко собрались? Никого не забыли?

Глава 4

ВЫЛАЗКА

«Чуть не обделались», — ухмылялась про себя Светка, глядя на вытянувшиеся лица друзей. Если Костя от неожиданности просто подпрыгнул, то Ивана основательно перекосило — он затрясся, руки его задрожали, а цвет лица мгновенно сменился на землистый.

Довольная произведенным эффектом, девушка повторила:

— Никого не забыли?

Мальгин судорожно закрутил головой, Живчик сохранял мрачное молчание.

— Что ж ты, Ванечка, бегаешь от меня весь день, прячешься, а потом аж на поверхность нелюбимую готов лезть. Прям распирает от любопытства… Будешь признаваться во всем или как?

Федотов хмыкнул, глядя на товарища, а тот на глазах «поплыл» — уставился в пол, скукожился всем телом и что-то забормотал себе под нос. Картина получилась жалостливая и жалкая, и Константин не выдержал:

— Светик, ну чего ты к человеку пристаешь? Видишь, мы заняты, то бишь, дела у нас. Мы сейчас с Ванечкой прогуляемся немного, а потом он твою любознательность девичью обязательно удовлетворит.

При этих словах Иван умудрился, наряду с прочими напастями, еще и густо покраснеть.

«Совсем раскис парень» — одновременно подумали Живчик и Света. Однако повели себя совершенно по-разному. Первый вознамерился встряхнуть друга и увести за собой, а вторая бросилась добивать «раненого»:

— Иван! Ты обещал мне рассказать «страшную тайну»! Сегодня. Мужик ты или нет? Кто слово будет держать?

Последний гвоздь в гроб был вбит, и наступила тяжелая, гнетущая тишина.

Федотов судорожно соображал, как «вывести пацана из-под удара», коварная девушка, изрядно потешавшаяся над происходящим, с трудом сдерживала себя от смеха, а Мальгин… Мальгин уподобился камышу на ветру, с отсутствующим видом раскачиваясь из стороны в сторону и ни на кого не глядя. Немая сцена затягивалась.

Первой не выдержала Светлана и рубанула с плеча:

— Я иду с вами.

Споры были недолгими и абсолютно бесполезными. Кроме своей необычной, неподходящей для подземного мира красоты, эта девушка была известна непоколебимым упорством и крутым нравом. Любой на Ботанической знал: с этой спорить — себе дороже.

На поиски третьего комплекта защитной одежды ушел еще час. Живчик благоразумно увел Светлану с собой («Поможешь мне с радкостюмом»), подальше от Ивана, в тайной надежде, что последний воспользуется ситуацией и сбежит. Однако по возвращении дозорный был обнаружен на том же месте и в том же коматозном состоянии.

* * *

Так плохо Ивану было единственный раз. Три года назад.

Он все тогда видел и все понимал, однако отказывался принимать, верить и жить с этим… Его любили на станции — одного из первых рожденных После.

Долгие годы после Катастрофы на Ботанической никто не рождался.

Когда все случилось, по какой-то неизвестной причине еще несколько долгих лет никто на Ботанической не мог завести ребенка. Не получалось. Люди уже отчаялись было, когда на свет появился пышущий здоровьем Костик, немедленно ставший всеобщим любимцем и этой любовью сильно избалованный. А через год родился Ваня. Его мама умерла при родах, да и сам он едва не отправился за ней.

Выхаживать слабенького ребеночка опять помогала вся Ботаническая. Сталкеры несколько раз поднимались на иссушенную в ядерном мареве землю, чтобы найти нужные лекарства. Рискуя жизнью, на Ботанику пробирались самые важные люди нового времени — врачи. Среди них и его будущая крестная, неонатолог тетя Галя…

Однако родной человек был у Вани всего один. И когда этот человек стремительно, на глазах угас, Иван закрылся — от окружающих, от горького знания, от неумолимо надвигающегося одиночества. Он не плакал на отпевании, которое проводилось на коммунистической станции в первый и, наверное, последний раз, держался, когда склонился над дедом и стиснул его холодную — теперь такую чужую, лишенную тепла — руку. Не было слез, когда любимого человека накрыла простыня и какие-то люди предали тело огню…

Все пришло позже — соленая, терпкая влага, отчаяние, ощущение потери. Пришло и оглушило звенящей пустотой.

Ваня никогда не знал мира До — ему не было дела до того, что было Раньше. Причитания старых людей об ушедшем никогда искренне не трогали мальчика: нельзя сопереживать тому, чего не понимаешь и даже не представляешь. Но теперь он стал одним из тех, кто навсегда что-то утратил, и вселенная, обычно такая милосердная к нему, перевернулась.

Три года — огромный срок для Метро. Постепенно пустота исчезла, заполнилась заботами, новыми переживаниями и впечатлениями. А потом пришла Любовь — первая, настоящая, единственная, и мир снова улыбнулся Ваньке.

Пережить все снова? Утратить ориентиры и цели? Сейчас все вновь рухнет и что ждет его по ту сторону признания? Опять ужасная, выжигающая душу боль? Туннельная чернота внутри, без места надежде и желаниям? Может, правильнее безответно любить на расстоянии, пусть мучительно и глупо, но зато ощущать хоть что-то!

Иван не был готов кардинально изменить с таким трудом обретенный баланс в жизни, ту причудливую гармонию с самим собой и миром, что достигалась с огромным трудом в последние годы. Все, что угодно, лишь бы не услышать в ответ ее нервный, слегка удивленный смех и убийственное «Нет».

«Никакого признания не будет». Решение было категоричным, «железобетонным», совсем не в духе мягкого Ванечки, но оно принесло неожиданное облегчение. Пелена спала с глаз — он увидел друзей и широко улыбнулся:

— Ребят, извините, задумался, вспомнил кое-чего. Светик, ты меня прости, я подшутил над тобой, нет никакой страшной тайны. Отомстил за тот твой розыгрыш со «съедобными» камушками, из-за которого чуть без зубов не остался.

* * *

Теперь вроде бы никакого смысла подниматься на поверхность для Ивана не было. Живчик заманивал его наверх под предлогом посещения ювелирного магазина, «где можно подыскать подарки для Светика, а то, глядишь, и обручалка сыщется».

Идти за кольцом в компании с той, кому оно предназначено, — не слишком хорошая идея. Да и понадобится ли когда-нибудь этот подарок?

И к чему тогда теперь подниматься? Чтобы исследовать этот страшный Живчиков «Саркофаг»? Но, прежде чем Ваня успел сказать «Ну, пойдем тогда в метро, Свет?», Костя встрял:

— Что за задание, мы с Мальгиным тебе сказать не можем. Опасное и очень секретное. Ты, Свет, не ходила бы, а?

— Еще чего! — сжала кулачки Светка. — Ты издеваешься надо мной, что ли? А зачем костюм мне искал? Я точно иду! Скажи ему, Вань!

И одного ее взгляда хватило, чтобы Ваня сломался, немедленно забыв о своей решимости никуда к чертям не ходить.

— Да… Костян… Мы все вместе пойдем. — Он принял мужественный и решительный вид.

— Ну ладно, ладно, — делано вздохнул Живчик и отвернулся, чтобы спрятать дьявольскую улыбочку.

Конечно, как тут Ваньке отказаться от похода? Как не покрасоваться в глазах несостоявшейся будущей невесты, не поучаствовать с ней в общем приключении? Или показаться трусом, передумавшим в последний момент?

Все мысли вновь крутились вокруг красавицы Светланы, ведь «казнь» была отсрочена, а то и вовсе отменена. В голове просветлело.

Глядя на девушку, дозорный думал: «Смогу ли когда-нибудь отказаться?» Существовал один-единственный ответ… Ее стройная, миниатюрная фигурка в безразмерном защитном костюме выглядела так умилительно, что Мальгин не смог сдержать растроганной улыбки, за что тут же был обожжен разъяренным взглядом — Света, такая очаровательно-дикая в своей ярости, все еще злилась и даже успела немного поколотить «идиотского шутника» своими острыми кулачками. Конечно, девушка не поверила ни единому его слову, но выбить «страшную тайну» из вывернувшегося негодяя больше не могла, отчего разъярялась еще сильней.

«Красивая. Самая красивая». Иван улыбался. Разрубив гордиев узел, он снова чувствовал себя человеком — в меру довольным окружающей действительностью, в меру спокойным, в меру уверенным в завтра. Да, решение далось тяжело и лучезарное завтра усилием воли отодвинулось в туманные дали послезавтра, но у него есть время, есть терпение, есть целая жизнь впереди. Все будет хорошо и очень-очень правильно — изящное тоненькое колечко, статный, мужественный кавалер и благосклонная, светящаяся от счастья невеста, тихо шепчущая заветное «Да». Все равно еще целый год жениться нельзя!

По туннелю шли молча, погруженные в свои мысли. Недоуменный, разочарованная и умиротворенный — странная компания в странном темном месте… Первым тягостную тишину нарушил, разумеется, беспокойный Живчик:

— Светка, а ты знаешь, почему женщин-сталкеров не бывает?

— А разве их не бывает? — Девушка, также утомленная затянувшейся паузой, с готовностью удивилась.

— Конечно нет.

— Так почему?

— У женщин психика гораздо устойчивей к потрясениям, чем у мужиков.

Иван не любил манеру Живчика вытягивать из собеседников нужные ему вопросы, но сейчас не сдержался:

— Так это же и хорошо! Почему тогда сталкерш нет?

— Хорошо, конечно. — Костя кивнул. — Но только до поры до времени.

И снова умолк в ожидании, покуда Мальгин и Света не взмолились в голос: «Живчик, да не тяни ты кота за хвост, объясняй уж!»

Федотов довольно ухмыльнулся и принялся рассказывать:

— У мужиков ведь как? Стресс получил, вернулся на базу, хорошенько это дело заспиртовал, гадостные эмоции из себя выплеснул — и снова в бой! Женщины существа иные, их мало что до пьянки беспробудной шокировать может. Копят себе негатив потихоньку, копят, никуда его не девают, а потом бабах — и взрыв! А когда этот взрыв произойдет, то никому не ведомо, в том числе и самой боевой даме… То ли «крышку» сорвет на поверхности в самый ненужный момент, то ли жахнет посреди подземного благолепия от малейшей, казалось бы, невинной искорки.

Раньше сталкерами трудились все, кому не лень, даже отчаянных мальцов наверх пускали — понятно, что не у нас, отец в этом плане строгий жутко, я за свои похождения перед ним сколько натерпелся… Так вот, на одной из таких дурных станций погибла группа сталкеров. Это сама по себе история жутко интересная, как-нибудь и до нее доберемся, но речь сейчас о другом. Из похода тогда вернулась лишь одна сталкерша. Спокойно все рассказала начальству, во всех деталях и подробностях, через пару дней даже проводила на то проклятое место «похоронную» команду. А через неделю зарезала мужа, ребенка, и сама повесилась. А в записочке посмертной начеркала, что в таком мире жить не хочет и любимых своих мучить не даст…

С тех пор сталкерят одни мужики, и то далеко не всякие. Правило это, конечно, негласное, но исполняется прилежно повсюду, — резюмировал Живчик и тут же поправился: — Вернее исполнялось, пока Большое Метро еще существовало…

— Дурацкая у тебя история, — мгновенно взвилась Света. — А если бы из похода мужик вернулся и своих порезал? Мужиков бы от сталкерства отстранили? Глупости! Может, женщина эта несчастная такого там навидалась, что малохольные мужчинки сразу бы коньки двинули, не сходя с места.

— Вот я и говорю, — кивнул Константин, — что лучше бы всем сталкерам там и остаться было, чем вот так… всю семью под нож…

Девушка осеклась, а Иван поддержал старшего товарища:

— Да вернись мужик, он бы неделю по кабакам да бабам шлялся, через это дело весь ужас из себя повывел и был бы как новенький.

— Много ты понимаешь, «по кабакам и бабам», — зло цыкнула Света, и разговор затих.

К месту выхода на поверхность подошли через десять минут. Незаметная ниша в стене и утопленная в нее железная вертикальная лестница, исчезающая в темноте, — вот и все таинственное «окно Федотова в большой мир», про которое Живчик прожужжал Ивану все уши. «Окно», мягко говоря, не впечатляло. Но Костик, заметив разочарование на лицах спутников, нисколько не обиделся, лишь подмигнул:

— Мои юные путешественники, величие этого места вам откроется немного позже, имейте терпение. Пока же надеваем противогазы и наслаждаемся замкнутым резиновым пространством. Нужно привыкать — на первых порах жутко неудобно, ни фига не видно и не слышно, да еще и невозможно дышать, но с практикой придет и умение. — С видом завзятого профессионала Живчик проверял амуницию у друзей, что-то поправлял, дергал, закреплял.

— На сладкое — раздача оружия. Тебе, Константин Павлович, автомат Калашникова модернизированный, — Федотов вручил сам себе АКМ. — Иван Александрович, тебе пистолет Макарова, а Светлане…

— Геннадьевне, — просипел совершенно неузнаваемый голос из-под противогаза.

— А Светлане Геннадьевне, в свете вышерассказанной были, оружия не положено.

Что закричала Света в ответ, Иван не услышал: резиновый «намордник», плотно облегающий голову, надежно отсекал все звуки из «внешнего мира». А через моментально запотевшие окуляры было плохо видно, как «гном» в не по размеру огромном «защитнике» гоняется за высоким и отчаянно веселящимся Живчиком. Кончилось немая (для Вани) сцена все же примирением — зажатый в угол Костя при помощи пантомимы выкинул невидимый, но, по всей вероятности, все же белый флаг и сдался на милость победительницы. Потом долго ей что-то втолковывал, крича в скрытое маской ухо, разводил руками и имел при этом весьма извиняющийся вид. Похоже, что никакого дополнительного оружия в его секретных арсеналах попросту не было. Правда, настырная Светка все же смогла выторговать у прижимистого сына начальника станции небольшой нож, который тот с большой неохотой снял с пояса и с еще большей неохотой протянул даме.

Можно было выступать, однако неугомонный Федотов вдруг схватился за голову, уже затянутую в противогаз, и извлек из вещмешка три стакана, два из которых раздал напряженно ожидающим «компаньонам».

«Шут гороховый! — выругался про себя Иван. — Давай сейчас через резину эту проклятую напьемся».

Однако свой стакан Живчик, к всеобщему удивлению, приложил горлышком к месту предполагаемого нахождения уха Светланы и что-то сказал. Та понимающе закивала.

Теперь пришло время Мальгина — он с интересом ждал, пока товарищ приложит стакан к его уху. И услышал — причем довольно отчетливо:

— Наверху придется общаться именно таким образом. Рации у меня нет, уж извини. И последнее, по первости там жуть берет — страшно и открытое пространство на мозг давит. Станет невмоготу — пой.

— Что петь? — переспросил Иван и тут же, поняв собственную оплошность, повторил свой вопрос через стакан.

— Что хочешь, то и пой, главное, чтобы песня хорошая была, душевная, — знаешь такую? — И, не дожидаясь ответа, Костик стремительно полез по лестнице, ведущей в небо.

Мальгину выпало замыкать карабкающуюся процессию, и когда его со всех сторон окружил бетон близких, давящих стен да непроглядная, коварная темнота, он что есть мочи заорал любимое дедовское:

Пусть ярость благородная вскипает, как волна!

Идет война народная, священная война.

* * *

Поднимались долго, а может, только казалось, что этот узенький лаз никогда не кончится, и люди навеки останутся его пленниками. Внезапно Иван налетел головой на сапог Светы, а та, то ли от испуга, то ли просто от раздражения, дернула ногой и случайно заехала ему каблуком по лбу. Будь наверху кто-то другой, Мальгин обязательно бы отомстил, например дернув конечность провинившегося.

Дозорный не знал, почему восхождение прекратилось, но терпеливо ждал, благо выбора особого не было. Зато Света вся извелась, переминаясь с ноги на ногу и без устали отбивая о перекладину лесенки неведомый, вернее неслышимый ритм.

«Не того человека прозвали Живчиком», — улыбнулся Ваня.

Наконец сверху послышался вполне различимый скрежет металла о металл, царапающий уши даже сквозь осточертевший противогаз, в котором Мальгин начинал постепенно ощущать себя слепо-глухо-немым. Не будь доносящийся сверху звук таким противным, дозорный явно бы ему порадовался.

Помимо слуховых ощущений, появилась пища и для глаз — у лестничного туннеля обнаружился конец, а там и свет! Вернее, слабенький отсвет чего-то тусклого, но после кромешной тьмы последних минут радоваться приходилась и этому.

Ноги Светы перестали отбивать нервную чечетку и быстро исчезли в темноте, а через несколько секунд ее силуэт мелькнул в круге света на самом верху и вновь пропал.

«Ребята уже с той стороны», — понял замыкающий группу Иван и почувствовал неприятное покалывание в сердце. «Что ждет нас там… в чужом мире, бывшем когда-то родным домом?»

Все страхи, искусно загоняемые парнем внутрь, вихрем вырвались наружу и забили тревогу: «Не ходи, беги, немедленно беги назад, на понятную и безопасную Ботанику, скорее, скорее!»

Как же хотелось последовать голосу разума, быстро съехать по лестнице и со всех ног, не разбирая дороги, нестись к по-настоящему родной станции… «Зачем мне мир-фантом, приют чужих воспоминаний?» Но веление сердца в очередной раз побило все доводы разума: сверху ждала Света, и пути назад не существовало. Преодолев последние метры, дозорный вылез через отверстие канализационного люка и, зажмурившись от бьющего по глазам света, тяжело плюхнулся на спину.

«Сейчас я открою веки и увижу небо, по которому постоянно бредят все старики на станции. Говорят, оно сейчас совершенно иное, чем было До, и все равно красивое, бездонное, глубокое… — Мысли Мальгина текли вяло и умиротворенно. Появившаяся было паника растворилась сама собой. — Интересно, как то, что находится высоко, может быть глубоким. Похоже на глупость. Но здесь хорошо — спокойно и безмятежно. Дед бы сказал, „как в раю“. Хотя вот Живчик утверждает, что нет больше никакого рая…»

Приоткрыв глаза и усиленно проморгавшись, Мальгин разглядел два расплывчатых силуэта, склонившихся над ним. Они прижались друг к другу, практически слившись в единое целое, и неестественно колыхались. Укол ревности заставил дозорного подняться на локте и пристальней всмотреться в творящееся непотребство. Когда зрение окончательно вернулось, оказалось, что Живчик что-то нашептывал Свете через стакан, и оба они кивали в сторону замечтавшегося «путешественника-лежебоки», корчась от хохота.

Обиженный Ваня вскочил и пригрозил пересмешникам кулаком. Те снова согнулись в безмолвном смехе. Парень вознамерился было перейти от «слов» к делу — по крайней мере, Федотову стоило отвесить дружеский пинок под мягкое место. И тут он осознал, что никакого неба над головой нет, зато присутствует очень высокий потолок и стены, одна из которых прозрачная. Именно сквозь нее в помещение заглядывал светящийся желтым, неправильный — усеченный с одного края — круг.

«Неужели это и есть хваленое Солнце? Не впечатляет… Блеклый, рассеянный свет… Но ведь на наше светило нельзя смотреть, об этом все знают — ослепнешь мгновенно. А вот для Луны в самый раз… Правда, жалкая она какая-то, любой фонарь на Ботанической ярче светит». — Задумавшись Мальгин не заметил, как к нему подошел Живчик, и потому испуганно вздрогнул, когда услышал глухой голос:

— Ромео, ты опять замечтался? На отражение Луны засмотрелся? Пойдем уже, вживую она гораздо интереснее.

— Погоди, — схватил Иван товарища за рукав и, перехватив стакан, спросил: — Где мы?

— О-о-о! — протянул Федотов и поднял указательный палец. — Святая святых нашей маленькой «ботанической» цивилизации!

И по своей дурной манере замолчал на полуслове. Ване пришлось воспользоваться языком жестов — больно ткнуть любителя театральных пауз в бок. Это помогло, и Живчик громко выдохнул, то ли от боли, то ли от неожиданности: «Дирижабль».

«Дирижабль»… нечто большее, чем даже библейский Ноев ковчег. Источник жизни и благосостояния Ботаники, надежда на будущее и защита от всевозможных тягот жизни После. Жители станции боготворили его. Именно гигантский супермаркет, соседствующий с подземкой, спас «ботаников» в первые, самые тяжелые и беспощадные годы, от голода и жажды — бича Большого Метро. Благодаря «Дирижаблю» удалось остановить эпидемии, избежать нехватки медикаментов, теплой одежды, средств гигиены. Когда другие станции боролись за выживание, неся страшные людские потери, а иногда вымирая полностью, Ботаническая отстраивала свою систему энергоснабжения, запитанную на «автономку» все того же спасительного торгового центра. Когда население Большого Метро только-только стало приходить в себя от затяжного лихолетья и научилось обеспечивать себя минимально необходимым для самого жалкого подобия жизни, на конечной станции первой ветки Свердловского метрополитена давно работали детский сад, школа, больница, библиотека, клуб, а на соседней Чкаловской, фактически признавшей свой вассалитет, спецы-«ботаники» обустраивали свиноферму и «теплицы» для овощей! Единственными, кто так и не познал вкуса крысятины, а потому счастливо избежал чумы и мора, были опять-таки жители самой южной из построенных станций.

Костя рассмеялся, прочитав мысли друга:

— Больше можешь не благоговеть перед «Дирижаблем». Открою тебе великую тайну — он выскоблен полностью, до самой последней крошки и винтика. Наши вытащили все, что смогли унести. Причем уж много лет как.

— Что?! — закричал Иван, совершенно забыв про стакан.

Но Живчик услышал его и так:

— Сталкеры «отовариваются» теперь в «Екатерининском». Он, конечно, гораздо дальше, сильно скудней и тварей опасных там, да и по пути в разы больше, зато запасов еще на пару-тройку лет должно хватить.

Шокированный дозорный застыл. В голове вертелся страшный вопрос: «А что будет дальше?»

— Не боись, прорвемся как-нибудь.

Правда, особой уверенности в голосе старшего товарища он не услышал.

* * *

Даже выпотрошенный и ободранный до нитки, исполинский, почти безразмерный «Дирижабль» впечатлял. Сюда легко могла поместиться родная станция Ивана, да и часть Чкаловской в придачу. Ему не приходилось бывать у соседей, «Но что бы там ни говорил Живчик, Чкала не может быть ни больше Ботаники, ни красивей. Кто-то рассказывал, что там стоит вечная вонь от свиней, и повсюду в грязи валяются пьянчуги».

Впрочем, сейчас мальчишке было не до «прелестей» сомнительного обиталища чкаловских приживал — зрелище открытого, почти ничем не ограниченного пространства (разве можно назвать еле заметную в вышине крышу — ограничителем?) завораживало.

Живчик, стоя чуть в стороне от расхаживающих в полуобморочном состоянии друзей, только посмеивался. Рожденным под землей всегда трудно на поверхности, их стихия уже иная… Позволив «детям подземелья» насладиться свободой еще несколько минут, он махнул им рукой, привлекая внимание, а когда все собрались, одновременно в два стакана объявил «настоящее всплытие на поверхность».

— Повторяю, это не прогулка. Мы, конечно, пойдем по зачищенному району, обозначенному на всех картах «синей зоной» с минимальным уровнем опасности. Однако никто не отменял мелких гадов — кошек, ильтышей, сомнамбул, голубялок и прочую погань. Самые гниды, по крайней мере в нашем районе, живут наверху. Но вы особо на небо не заглядывайтесь, вашему вестибулярному аппарату и так приключения нешуточные предстоят. Смотрите под ноги, по сторонам, назад. Все ясно?

Новоприбывшие из «нижнего мира» дружно кивнули и смело двинулись к ближайшему выходу из торгового центра. Федотову пришлось ловить обоих за шкирку и разворачивать в противоположную сторону: «Нам туда».

Обещанные Живчиком приключения начались для новоявленных сталкеров сразу по выходе из «Дирижабля». Не успели сделать и десяти шагов, как Свету повернуло вокруг своей оси, и девушка безвольным кулем рухнула на землю. Ивана же согнуло пополам, из-за чего он начал тяжело заваливаться вбок.

«Тьфу ты, малохольные!» — мысленно сплюнул Костя и подхватил друга. Однако тот замахал руками, мол, сам справлюсь, и жестом указал на лежащую девушку. Стоило отпустить дозорного, как тот мгновенно осел на голую землю и замер в неудобной позе. Федотов укоризненно покачал головой и тут же склонился над Светланой — та не подавала никаких признаков жизни. Лишь пара хлестких пощечин по лицу, скрытому противогазом, наконец привели ее в сознание. Она встряхнула головой, приподнялась на одной руке и с некоторым трудом огляделась по сторонам. Когда ее взгляд устремился вверх, Живчик резко прикрыл ладонью окуляры девичьего противогаза и, бесцеремонно схватив второй рукой за подбородок, отвернул прочь от опасного для новичков неба.

Иван сам догадался, что смотреть туда больше не стоит. «Слишком страшно, когда нет верха… старики были правы на счет „бездонности“ и „глубины“… Луна-то какая… пугающая… — Мысли путались, а тело до сих пор колотило. Почва же под ногами ходила ходуном, не давая успокоиться еле сдерживаемому рвотному рефлексу. — Для полноты ощущений остается только наблевать в этот несчастный кожаный намордник, и, считай, прогулка удалась на славу».

Приходили в себя долго. Живчик то и дело нервно посматривал на часы, иногда, на зависть пострадавшим, долго вглядывался в ночное небо.

— Ванька! Еще полчаса вашей релаксации, и придется разворачиваться домой… Давно таких впечатлительных не встречал. Сталкеры, блин.

Возвращаться с позором никто не захотел. Вернее, не захотела Света, а Ивану, которого во всех смыслах уже мутило от внешнего мира, пришлось поддакнуть своей несостоявшейся невесте. Траурная процессия, состоящая из двух подземных «калек», еле передвигающих ноги, и одного привычного к тяготам наземной жизни человека, медленно брела по улице, когда-то носившей название «Тбилисский бульвар». Костя объяснил друзьям, что улица и бульвар — это одно и то же, а что такое «Тбилис», он не знал.

Мальгин старался не смотреть по сторонам: его до сих пор штормило, а потому мрачные красоты мертвого города интересовали мало. Да и убогие окуляры обеспечивали видимость, близкую к нулевой. Света же, напротив, активно крутила головой, взмахивала от удивления руками и постоянно бегала к Живчику с какими-то вопросами. Тот с удовольствием отвечал.

Когда группа свернула с бульвара, дозорному стало легче — дома здесь стояли значительно плотней и ближе друг к другу, да и по высоте превышали своих собратьев с «Тбилиса». Создавалась иллюзия сплошных стен, окруживших друзей со всех сторон. «Прямо как в благословенном Метро, — со вздохом подумал юноша. — Если не смотреть вверх, то можно забыть, где находишься, и перевести, наконец, дух».

Немного отдышавшись, Мальгин с некоторым подобием интереса принялся осматривать «достопримечательности» пресловутого покинутого рая. Строй уродливых многоэтажек, пялящихся на него сотнями пустых глазниц-окон, вгонял в тоску. Безрадостное зрелище напоминало мазню сумасшедшего чкаловского художника под названием «Слепой калека, напрасно всматривающийся в никуда в ожидании ничего». Кроме обреченности и вечного укора выжившим, в руинах не ощущалось ничего. Пустота… выжженная, абсолютная пустота.

«Надо же, какой унылый мир, как они жили здесь? Ютились друг над другом в клетушках, ходили по головам, попирались чужими ногами… справа, слева, сверху, снизу, сбоку — в бесконечном нагромождении других жизней… Неудивительно, что они сошли с ума и уничтожили себя… Я бы здесь точно долго не протянул».

Первый привал сделали через час на заброшенной заправочной станции. При ней оказался небольшой магазинчик, где троица и устроилась. Прежде чем раздать сухой паек, Живчик тщательно исследовал все закутки приютившего их помещения, в том числе и с помощью дозиметра.

— Ну, путешественники, налетайте на сталкерский хлебушек, — весело заявил Федотов, видимо вполне удовлетворенный результатами замеров. — Особо отличившимся героям разрешаю снять противогазы.

Под крышей Ивану сразу стало легче, и «хлебушек» пошел с большой охоткой. Света от собрата-новичка нисколько не отставала, уплетая лепешку за обе щеки.

— Первое крещение небом, считай, худо-бедно прошли, — начал довольно улыбающийся Федотов, и тут снаружи раздался жутковатый, протяжный вой, после которого улыбка мгновенно сползла с его посеревшего лица. — А теперь предстоит боевое…

Магазинчик со всех сторон окружили волколаки. Иван слышал про них раньше — помесь собаки и еще какой-то фигни, чье название упорно не хотело всплывать в памяти. Сами по себе не особо опасны, но вот в стае… в стае — караул.

— А я надеялся, показалось, — сокрушенно покачал головой Костя. — Значит, вели нас с самого «Дирижабля»… Терпеливые, суки…

Он не выглядел особенно испуганным, и в друзей это вселяло некоторый оптимизм.

— Дела наши хреновые, — сказал Костя, убивая на корню все ожидания. — Одно хорошо: с вами, друзьям мои, Живчик, который в воде не тонет и в огне не горит, а еще он очень любит много читать и изучает мир, в котором живет. — При этих словах Федотов подмигнул напряженно вцепившемуся в пистолет Ивану.

— Если все пойдет по плану, оружие нам не понадобится. Зато понадобится огонь, в котором, как я сказал выше, не горит доблестный Живчик… Действуем так. Света! Забери у Ивана пистолет, а то, чувствую, он сейчас с перепугу дел натворит! Да, и плотно оберни ствол вот этими тряпками. Это называется «сталкерский» глушитель — лишний шум нам сейчас ни к чему. После чего иди к тем стеклянным дверям, будешь наблюдать за тварями. Только приблизятся — стреляй, только, пожалуйста, не в воздух, патронов лишних не бывает. Ты, Ванька, поможешь мне сломать прилавок: нам понадобятся дрова для небольшого костерка. Все поняли? По местам! И не забудьте надеть противогазы, в случае чего, драпать будем быстрее паровоза.

— А зачем нам костер? — спросил Иван, когда прилавок их совместными с Костей усилиями был наконец разворочен.

— Как зачем? Будем из волчар шашлыки делать. Знаешь, какое у них мясо питательное, — хмыкнул Федотов. — Вообще ситуация у нас интересная, даже многовариантная. Можно подстрелить пару шавок, тогда их «друганы» про нас мигом забудут и немедленно бросятся освежевывать раненых и убитых. Это плюсы. Теперь минусы: на звуки стрельбы сюда сбежится весь микрорайон, и волки в сравнении с некоторыми новоприбывшими покажутся сущими кутятами.

Другой вариант — вся эта мутагенная псарня жутко боится огня. Нам надо просто пошугать немного свору. Есть шансы вообще спугнуть, в худшем случае — будут держаться на почтительном расстоянии. Это плюсы. А с другой стороны, я сегодня видел в небе шнягу под названием «дятел». Знаешь такого?

Ваня нахмурился, перебирая в уме известных ему «пернатых» представителей местной фауны, однако бестиарий поверхности, в отличие от подземного, был ему знаком слабо. Пришлось признать свое невежество.

— А ведь легендарное создание! В школе проходится былина о сталкере Игнате и Востроносой птице-людоеде…

— Ах, эту! Конечно знаю! — обрадовался Ванька.

Впрочем, радость была недолгой — вспомнились не самые приятные детали былины, описывающие силу и жестокость летающего монстра, и Мальгин побледнел.

— Вижу, что знаешь, — ухмыльнулся старший товарищ. — Так эта дрянь наше огненное представление «с орбиты» легко заметит и обязательно помчится выяснять, что за дурни ей семафорят, на ужин просятся. Такой у нас расклад. Со всех сторон, так сказать, большие и толстые ягодицы, и отступать некуда.

— А в-в л-легенде, — пролепетал мальчишка, тщетно борясь с предательским заиканием, — чем дело кончилось? Я не дочитал… Вот все дочитал, а эту — н-нет…

— Несколькими выстрелами из подствольника и получасовым спринтом по пересеченной местности с препятствиями. Когтистыми и клыкастыми. Без шансов на выживание…

— Живчик! — Иван перебил его, не выдержав, — вытаскивай нас отсюда!

— Да не ори ты! — разозлился Федотов. — Без тебя тошно. Гляди сюда.

С этими словами он извлек откуда-то из глубин защитного костюма небольшую карту:

— Мы здесь, у объездной автострады. Рядом с ней зона отчуждения — нет ни домов, ни других построек.

— А это что, совсем рядом? — Иван ткнул пальцем в комплекс зданий, расположенных вдоль дороги.

— Ты руины по пути не видел, что ли? Можно, конечно, и там спрятаться, только я туда не ходок, пусть лучше «дятел» мне мозг выклюет. Видишь, вся территория красным для тупых выделена и кучей восклицательных знаков для полных даунов обозначена… Короче, не перебивай. Мы идем сюда, — Костя указал на лесной массив. — Напрямки ходу километра полтора, но, как обычно, самый короткий путь пролегает через очаги радиации, скопления мутов и прочие гадости. Планирую пройти по автостраде — здесь намечается крючок в пятьсот метров, но это не смертельно — через эту эстакаду. Минуем здоровый перекресток и углубляемся в лес. Дальше по обстоятельствам…

— А почему лес белым обозначен?

— Ну даешь! Терра инкогнита потому что, белое пятно на карте. Не был тут никто и никогда. Речь, естественно, о После.

— Вообще никто?

Живчик замялся:

— Ну, из живых — точно никто.

— Я туда не пойду!

— Ты мужик или как? — зло зашипел взбешенный Федотов, — увидел пару собачек, птичку в небе, лесок темный и уже полные штаны навалил?! Это тебе не в дозоре стоять, от теней шарахаться! Здесь бегать надо и даже стрелять иногда!

Еще одного оскорбления при даме своего сердца — и такого! — и без того закипавший уже Мальгин стерпеть не мог.

Не стерпел и с кулаками бросился на «так называемого друга». Что произошло в следующий момент, он даже не успел понять — вспыхнувшая острая боль в левой ноге затмила сознание, а через мгновение, ощутив радость свободного падения, Иван рухнул спиной на пол, и лишь голова его зависла в нескольких сантиметрах от твердой и негостеприимной земли.

— Ты еще ручонками помаши, горячий подземный парень, — уже беззлобно хохотнул Костик, осторожно извлекая ладонь из-под затылка поверженного товарища. — Нашел время! Сейчас бы звезданулся дурным котелком, и в бессознанку, а мне — тащи бездыханное тело… И вообще, Иван, — уже серьезно продолжил Федотов. — Запомни: ни одна туннельная крыса с «поверхностной» не сравнится. Пока поверь на слово, а поймешь как-нибудь потом.

* * *

— План такой. Света, Ванька, берите деревянные палки. Это — факелы. Хотя правильнее назвать их просто дровами, но не суть. Костер, как видите, я уже развел. Светлана Геннадьевна, не нужно «факел» поджигать заранее, ему гореть и так недолго суждено… Сейчас мне предстоит непростая задача: запалить магазин. — Не обращая внимания на девичьи вздохи и Ванькино нецензурное удивление, Живчик, как ни в чем не бывало, продолжил: — Поджигаем это уютное гнездышко, даем немножко разгореться, и вот тогда с горящими дровами-факелами несемся, что есть мочи, на улицу. Огнем разгоняем всю хвостатую гопоту и чешем строго на запад. Впереди бежит славный дозорный Иван Мальгин. Направление не перепутаешь? Нужно держаться дублера вдоль автострады, этот путь приведет нас под мост эстакады — на данном этапе это наша цель. Мадемуазель следует строго за подземным героем и не оглядывается. Кто замыкает нашу феерическую кавалькаду, надеюсь, и так понятно. Мне немного придется погонять шелудивых песиков, могу приотстать, ждать меня не надо. Главное, добежать до моста и сидеть там, как мыши… это были такие безобидные крысы, только помельче и подобрее, потому и вымерли. Впрочем, не суть. Огнестрельное оружие старайтесь не использовать, если какая гнида встретится на пути — шугайте огнем. Почти все местные хищники ночные, и огня либо боятся, либо по глазам он им здорово бьет — ослепляет всерьез и надолго. Теперь оружие. Света, пистолет давай мне, «глушитель» можешь выкинуть — все равно я стрелять не собираюсь, а Ваньке отдаю автомат, на всякий случай. Еще раз повторяю: «огнестрелом» шуметь только в крайнем, самом крайнем случае! Вопросы?

— А как же дятел? — нахмурившись, спросил Мальгин.

— Дятел отвлечется на горящий магазин. Пока этот тупень сообразит, что к чему, мы «грозу» спокойно пересидим под мостом, там он нас ни за что не найдет. Умишка куцый, с этим летуну явно не повезло.

Магазин не хотел гореть долго. Однажды Света даже подняла тревогу: «Муты идут!», однако обошлось: вознамерившиеся было напасть зверюги быстро успокоились, когда в дверях показался Живчик с ярко горящим «факелом». Распугав самых отчаянных, либо голодных тварей, молодой человек вернулся к пироманскому занятию, и через несколько минут его усилия были вознаграждены — долго упорствовавший магазин наконец сдался и заполыхал яркой свечой в ночи.

— За мной! — задорно выкрикнул Костик, лихо натянул на лицо противогаз и призывным жестом повел друзей в атаку.

Трое факелоносцев выскочили из горящего здания, как черти из табакерки, и с отчаянием безумцев бросились на опешивших охотников. Те испуганно завизжали на собачий манер и трусливо отхлынули назад. Иван, окрыленный первым успехом, с горящим поленом наперевес бросился было вслед дрогнувшему врагу, но кто-то крепко схватил его за рукав и с силой развернул. Инстинктивно замахнувшись импровизированным оружием, дозорный едва не зашиб яростно жестикулировавшего Живчика. Тот требовал немедленно убираться в сторону моста, «а с этими он и сам справится».

Устыдившись, Мальгин быстро схватил застывшую на месте Свету и потащил за собой. Девушка с негодованием вырвалась, но, чуть помедлив, все же потрусила вслед.

«Ну и характер!» — вздохнул дозорный и прибавил ходу. Бежать в тяжелом мешковатом «защитнике» было занятием не из легких, а плотно прилегающий противогаз мешал не только видеть и слышать, но и дышать. Однако обстановка совершенно не располагала к жалобам и стонам, а ожидать комфорта на проклятой поверхности — удел слабоумных. Иван разогнался до собственной «крейсерской» и ракетой понесся вперед. Раздражение и даже злость, испытываемые к Живчику за то, что тот вытащил неповинных людей из уютного подземелья, постепенно сходили на нет. «Ведь на заправке он остался нас прикрывать — это же сколько мужества надо иметь, чтобы одному против целой своры…»

Додумать юноша не успел: сверху раздался утробный клекот, вполне различимый даже сквозь толстую резину «намордника». Убегающие разом подняли головы к небу. Худшие опасения сбывались — в воздухе барражировал дятел. Его массивное, черное тело с раскинутыми в стороны крыльями закрывало всю Луну и, казалось, могло скрыть весь горизонт.

От испуга и неожиданности Иван заорал. Света с силой вырвала из его судорожно сжатой руки догорающий «факел» и затоптала хиленький огонек сапогами. А в следующую секунду парочка уже на всех парах неслась к мосту.

Мальгин умудрился пару раз упасть, пытаясь одновременно смотреть за дятлом и бежать к цели. Вестибулярный аппарат урожденного жителя Метро к таким испытаниям готов не был. У юноши немедленно начинала кружиться голова, а непослушные ноги заплетались. На их счастье, гигантская птица что-то выжидала, кружась на месте и не снижаясь. До спасительного моста оставалось всего метров пятьдесят, когда со стороны заправки раздался сухой треск пистолетных выстрелов. В застывшей тишине безмолвной ночи они показались раскатами далекого грома.

Глава 5

«…АТ МОС…» И ПРОЧИЕ СТРАННЫЕ НАХОДКИ

Друзья испуганно переглянулись. Иван застыл на месте, судорожно соображая, что делать. Живчик дал однозначные инструкции относительно моста, однако…

Света ткнула его маленьким кулачком в бок и жестом указала на автомат. Но растерявшийся Мальгин медлил, пытаясь принять «правильное» решение.

«Сколько всего было выстрелов? Четыре или пять, не больше. Значит, патрон или два у Костика есть, плюс запасные обоймы… Черт, обоймы же он у меня не забрал! Что же делать?! Еще дятел этот проклятый, все кружит, высматривает…» Бежать назад не хотелось абсолютно, да и мост манил своей безопасной близостью.

«Это не трусость, нет, совсем нет! Живчик сказал, ждать его здесь — он опытный, знает, что говорит…» — Попытки убедить себя наталкивались на все более активные и болезненные удары девушки, пытавшейся силой вырвать у колеблющегося дозорного автомат. В этот момент раздался выстрел, и тут же — еще один.

«Вот теперь точно все, ПМ отработан…» — обреченно подумал Иван. Он легко вырвал из девичьих рук перетягиваемый автомат и опрометью кинулся на помощь товарищу. Обратный путь показался ему значительно короче — противогаз больше не мешал, а дятел, выцеливающий из поднебесья добычу, на некоторое время совершенно вылетел из головы. Было немного стыдно за собственную медлительность, однако все ненужное и мешающее действовать немедленно вытеснила единственная мысль: «Успеть!» По дороге встретилась пара мечущихся в поиске укрытия волколаков. Они грозно рычали, но напасть на человека не решались, явно чем-то напуганные. Когда дозорный выскочил на ярко освещенную пылающим магазином заправку, его взору открылась странная картина: несколько на удивление крупных волчар, сгрудившись вокруг одного из заправочных автоматов, попеременно напрыгивали на бензоколонку, пытаясь что-то ухватить огромными челюстями. Присмотревшись, сразу поняли, что лакомой добычей для них является Живчик, подобно «царю горы» взгромоздившийся на самую верхотуру. Он отчаянно отбивался от хищников горящей палкой-факелом, почему-то совершенно не пугавшей мутантов, а заодно охаживал наиболее ретивых рукояткой разряженного пистолета. Однако силы были неравны, наседавшие со всех сторон голодные гады то и дело пробивали оборону загнанного одиночки и в любую секунду могли сбросить несчастную жертву наземь.

Иван спокойно вскинул автомат, переключил режим стрельбы на автоматический, передернул затворную раму и короткой очередью срезал ближайшую тварь. Следующая очередь выкосила еще парочку хищников, а больше патронов тратить не пришлось — стая бросилась врассыпную и через секунду растаяла в темноте. Еще через мгновение измотанный до предела Живчик безвольным кулем рухнул вниз. К счастью, волчьи туши смягчили падение.

Мальгин подхватил упавшего друга и осторожно помог ему подняться. Костика шатало во все стороны, однако он нашел в себе силы выпрямиться и обнять спасителя. Иван не знал, показалось ему или нет, но сквозь толстенную резину противогаза, заглушая шум бушующего пожара и вой далеких животных, послышалось: «Спасибо, брат».

В голове же дозорного совершенно отчетливо и немилосердно прозвучало: «А мог сейчас последней сволочью отсиживаться под мостом».

* * *

Света, которая все это время не отставала от Ивана ни на шаг, подхватила Живчика с другой стороны, помогая тому опереться на свое плечо.

Двигались жутко медленно — бедный Костик совершенно выбился из сил, да к тому сильно хромал — похоже, одна из кусачих тварей все же достала его. Однако на попытку осмотреть рану лишь махнул рукой: «После».

Дозорный хотел было идти к мосту, однако Федотов остановил его и указал новое направление — на север, к небольшому «трехъярусному» зданию.

Нападения ожидали в любую секунду и с любой стороны: еще бы, что может быть заманчивей для хищников, чем малоподвижная жертва посреди пустыря, к тому же весьма шумная и склонная к пиромании? Иван забрал у друга пистолет, перезарядил и отдал Свете. Шансов на выживание ПМ добавлял немного, однако в сложившейся ситуации нельзя было пренебрегать и такой мелочью.

Местная живность ждать себя не заставила — вскоре окрестности наполнились рыком, визгами и какими-то до жути человеческими причитаниями невидимых в ночи хищников. Они кружили где-то неподалеку, но почему-то не приближались. Зато на заправке стоял пир горой — утробное урчание вечно голодных, безразмерных желудков, гвалт делящих добычу падальщиков и шум разворачивающейся массовой драки за пропитание наверняка достиг даже самых тугих на ухо обитателей микрорайона Ботанический, пропустивших ранее прогремевшую перестрелку.

«Скоро здесь будет очень жарко», — подумал Иван и, насколько было возможно, ускорил шаг. Друзья последовали его примеру. Они спускались в подвал трехэтажки, когда воздух разрезал дикий боевой клич и огромная туша исполинской птицы, по чьей-то несмешной шутке прозванной дятлом, камнем рухнула на беснующихся «сухопутных» бестий, в огромном количестве заполнивших заправочную станцию. Окончание «пиршества» люди благоразумно ожидать не стали, скрывшись в спасительном подполье.

* * *

Но и подполье оказалось обитаемым — забитым какими-то дневными тварями, безмятежно спящими в столь неурочный час. Несмотря на протесты Кости, умолявшего экономить боеприпасы и решить дело ножом, лежбище зачистили огнестрелом — ни Света, ни Иван мясницкими навыками не владели.

— Только шумите и расточительствуете, — хриплым голосом проворчал Федотов. — Почти все «дневники» травоядные, ничего бы они нам не сделали… наверное…

— Мы сегодня твоих «наверное» вдоволь наслушались, хватит, — беззлобно парировал Ванька и тут же сменил тему: — Ты как? Ранен?

Живчик отрицательно мотнул головой:

— Ничего страшного, одна дура бодучая только ногу здорово зашибла. Несмертельно, отсидеться немного надо, ну и отдышаться… Эти слепни треклятые изумительную карусель мне закрутили…

— Какие слепни?

— Как какие? Те, от которых ты меня спас. Ну, вам, детям подземелья, все одно — что волколак, что слепень. Бегунка от голубялки отличить не сможете.

— Я не смогу, — честно призналась Света.

Иван хоть и промолчал, но ни о бегунках, ни о голубялках тоже ничего не слышал.

— Слепни внешне хоть и напоминают волколаков, но общего с ними имеют мало, абсолютно другой вид, — лекторским тоном произнес Живчик. — Прозвище свое получили за полное отсутствие органов зрения, то бишь глаз. Чем они этот недостаток компенсируют — черт знает, но сильны и свирепы без меры, потому всякая шантрапа, вроде тех же волколаков, обходит слепней дальней стороной. Кстати, уважаемый Иван Александрович, уроды прибежали именно из тех развалин, куда вы нас усиленно зазывали.

— Никого я никуда не зазывал, — обиженно буркнул дозорный.

Пропустив реплику мимо ушей, Федотов продолжил:

— Надо на карте пометку сделать, что за чуды там живут. Кстати, один динамовский биолог еще до войны утверждал, что «слепошарики» — бесперспективный вид и вскоре исчезнут сами собой. Видел бы он, как один вымирающий вид сегодня чуть не отгрыз ноги другому, исчезающему…

— Живчик, — перебила его Света, — раз ты такой умный, объясни, почему раньше животных было мало — всякие коровы, овцы, лошати, а сейчас столько всего развелось?

— Лошади, — автоматически поправил девушку довольный Федотов, как никто любящий порассуждать на общие темы. — На самом деле, все обстоит в точности до наоборот. Это раньше разнообразие животного мира было невероятным, а После почти все повымирало, не справившись с новыми реалиями… Что делать овце или корове в таком мире? Из домашних животных повезло только свинье — за счет относительно компактных размеров и общей неприхотливости. До Первой войны их почти на каждой станции разводили.

Кто-то про мутации говорит… На них все списывают. Спецы считают, что нарушился природный защитный механизм, и животные разных видов смогли спариваться и давать потомство. Вот и поперло уродств всяких, на любой вкус… Ну и без радиации наверняка не обошлось. Выживали единицы, а давать свое потомство вообще редко кому удавалось. Но уж если удавалось, то мало не казалось… Например, в обожаемом Ванькой дятле такая генетическая каша, что мама не горюй! Франкенштейны в чистом виде.

— А это что за гадость?

— Франкенштейн? Это фольклорное, к слову пришлось. Монстр, созданный из разных частей других существ.

— Живчик! — взмолился Иван. — Хватит уже зауми, скажи лучше, что мы дальше делать будем?

Дозорный был тут же одарен свирепым взглядом сразу двух пар глаз:

— Иван Александрович, тебе не интересно — ты не слушай! Пока мы со Светланой… эээ…

— Геннадьевной, — напомнила девушка.

— Геннадьевной, да… пока мы со Светочкой умные беседы ведем, я в себя прихожу — после дикой чечетки на бензоколонке танцору хоть немного отдохнуть нужно. Да и нога еще ноет. Если наш нетерпеливый друг позволит, раненый герой еще полчасика порадуется жизни, чуть было так обидно не потерянной.

Выдав гневную тираду, «танцор» переключил все внимание на девушку:

— Итак, на чем нас прервал подземный троглодит? Да, новые виды… Их немного, просто на каждой станции мутов обзывают по-разному. Единую систему классификации хотел ввести один ученый, но аккурат перед самой войной…

Возьмем «волколаков». Название это прижилось только у нас, его ведь придумал чкаловский любитель мистики. В других местах их называют, вернее, называли иначе: фоксы (что-то лисье в убогих явно просматривается), утконосы (это на Уральской изгалялись, впрочем, они всех мутов утконосами звали), просто лаки или лайки (а это бывшие соседи с Посадской у нас переняли и по-своему переиначили), зубаны, клыканы, перевертыши и даже жбаны… Были еще и нецензурные варианты — на Проспекте Космонавтов большие шутники и сквернословы жили, каждому гаду достойный ярлык навешали… Вот и получается: названий много, а вид всего один, отсюда и путаница. И кажется непосвященным, что гадов море, хотя бестиарий не такой уж и богатый. С тем, что было До, не сравнить никак.

Костик еще долго и пространно разглагольствовал, однако Иван больше не слушал, погружаясь в собственные мрачные мысли.

— Вань, а Вань!

— А? Что? — вздернул голову заспанный Мальгин.

— Живчик совсем тебя лекцией усыпил, — рассмеялась Света. — Клевый он оказался парень. Всего на год нас с тобой старше — а сколько всего знает! И попутешествовать успел немало. Я раньше думала, обалдуй обыкновенный, типа тебя…

— Обалдуй и есть. Благодаря кому, по-твоему, мы здесь оказались? — ревниво заявил мигом проснувшийся Иван. — Куда, кстати, подевался этот молодой и умный?

— …который никого силком за собой не тащил, — послышалось откуда-то сверху. Через секунду показался и сам Костя. — А ходил я на поверхность. Должен же кто-то разведкой заниматься, пока некоторые безответственные граждане сны смотрят. Посему докладываю: магазин успешно прогорел, а сама заправка, по всей видимости, пуста, жалко только, что не взорвалась… Надеюсь, местная гадость нарезвилась сегодня по самое не хочу, и к нам никто более цепляться не будет. Так что можем выдвигаться. Только сперва мне с вами, друзья мои, военный совет держать надо, — надулся для серьезности вида Федотов. — Пройдена лишь половина пути, а времени потрачено уйма. Мы окончательно выбились из графика. Предлагаю возвращаться.

— С пустыми руками? — ахнула Света. — Столько страхов натерпеться, чтобы совершить никому не нужную обзорную экскурсию по поверхности? Я против!

Иван смолчал, хотя внутри него клокотал вулкан эмоций, а в черепной коробке трепетной птицей билась единственная мысль: «Домой! Домой! Домой!»

Хитрый Живчик предусмотрительно не стал спрашивать мнения товарища, а лишь театрально пожал плечами, как бы говоря: «Ну, раз вы настаиваете…»

— Скажи наконец, куда мы идем и что значит «выбились из графика»? — сдался дозорный, так и не решившийся перечить любимой девушке.

Оба вопроса Косте не понравились. Поморщившись, он процедил:

— Про цели похода сказать не могу. Если в общих чертах, нужно исследовать одно место, я тебе, Иван, на карте его показывал. Остальное — тайна, причем чужая. А график… мы до восхода Солнца вернуться не успеваем никак…

Теперь ахнула не только Светлана.

— Как же мы днем-то пойдем?! Ты нам ослепнуть предлагаешь?

Живчик вновь пожал плечами:

— У меня противогаз с поляризованными окулярами для защиты зрения. А вы обратно пойдете с завязанными глазами.

* * *

«Они оба сумасшедшие! И дурной Живчик, непонятно ради чего рискующий чужими жизнями, и сумасбродная девчонка, решившая поиграть в сталкера. Да и я идиот, раз безропотно дал втянуть себя в этот бред». — Иван негодовал, злился на себя и других, но покорно шел вслед проклинаемому другу.

Местная фауна, как и предполагал Федотов, нарезвившись на заправке, оставила их в покое. Шли быстро. Костя еще немного подволакивал ушибленную ногу, однако общего темпа не нарушал. Напротив, это Света и Ваня иногда с трудом поспевали за ним.

Живчик провел группу к автостраде, минуя злополучную заправку. Та еще дымилась, но больше никаких признаков жизни на ней не наблюдалось. Не было видно и дятла в небе, чему Мальгин был искренне рад. Немного мучило любопытство, кто же победил в битве за три жирных тушки — сухопутная гвардия или авиация? Иван поставил бы на «птичку», уж больно внушительно выглядел пернатый монстр, однако наземные твари могли взять числом… Впрочем, желающих проверять, чьи обглоданные кости остались на месте боя, не нашлось.

Широкая дорога, которую Живчик называл «объездной», не понравилась Ивану сразу — абсолютно плоское пространство, в случае чего укрыться негде. Здесь подземному жителю было очень неуютно, к тому же опять вернулось головокружение. Борясь с нахлынувшей тошнотой, он наклонил голову так, чтобы видеть только растрескавшийся, изломанный во многих местах асфальт, и не поднимал ее до тех пор, пока вдоль в автострады не вырос густой лес, так напоминающий вожделенные стены. Здесь его внимание привлекли многочисленные «безрельсовые дрезины» разных форм и размеров, брошенные прямо посреди дороги. Впереди виднелся семафор, который и объяснял, почему «дрезины» нашли свое последнее пристанище именно здесь. Дед рассказывал, что Апокалипсис произошел в час пик, — многие пытались вырваться из гибнущего города на таких вот нелепых самоходных тележках — «авто-мо-би-лях» — и навсегда застревали в заторах…

Мальгин с удивлением отметил, что у многих дрезин сохранились колеса, и все они были из мягкой и непрактичной резины, сейчас больше напоминающей изжеванную временем и молью ткань. Иван показал Живчику на нелепое изобретение предков, однако тот его либо не понял, либо просто не оценил ужасающую глупость «древних» людей.

«Ох, и странные же были времена… жили, как насекомые в ульях-домах, ездили на мягких колесах… да и небо это невозможное… Если верить книгам и старикам, с него иногда лилась вода — жидкая, но чаще падала в замерзшем виде… Не хотелось бы мне жить в таком сумасшедшем мире».

После семафора Живчик свернул с «объездной», и группа углубилась в темный, немного пугающий лес. Хотя после диких открытых просторов автострады и Ивану, и Свете здесь дышалось намного спокойнее, да и свободнее. Зато Живчик напрягся всем телом, а движения его стали осторожнее.

Беспокойство друга не осталось незамеченным, и Света что-то спросила у него. Костик ненадолго задумался, затем неопределенно пожал плечами и широко развел руки, как бы охватывая все окружающее пространство.

«Наверное, узнавала, чего надо опасаться в этом „деревянном раю“», — догадался Мальгин.

Тревога лидера передалась всей команде. Теперь опасность мерещилась повсюду — на каждой ветке сидел мутант, за редкой листвой прятался кровосос, а в чахлой траве укрылся людоед. В отличие от мертвого, призрачного города, лес жил — отовсюду доносились самые странные и устрашающие звуки, под чьими-то ногами или лапами сухо трещал хворост, на ветру поскрипывали старые ветви, потерявшие прежнюю упругость, неприятно шуршала опавшая листва…

В станционной библиотеке безумной популярностью среди старшего поколения пользовались книги древнего писателя Пришвина, помешанного на природе. Старший Мальгин подложил внуку парочку томиков — но мелкому оболтусу рассказы показались жутко нудными и непонятными, однако трепетное отношение к загадочному и полному скрытых тайн лесу невольно передалось и на многие годы засело где-то в подкорке. На поверку же лес оказался мрачным и абсолютно неромантичным скоплением невзрачных кривых столбов, растущих прямо из грязи. Страшненькие худосочные веточки, жалостливые скукоженные листики, лысоватые кусты — разве это могло вдохновлять так, как, например, пещера сталагмитов или заброшенная станция, поросшая мхом-«вьюшкой»? А что сравнится с мерцанием «пересвешников» в брачный период?

Иван удивленно покачал головой и в очередной раз удовлетворенно заключил: «Ну и дикий же мир был раньше».

Несмотря на опасения Федотова, лес миновали всего за десять минут и безо всяких происшествий. Зато на поляне, куда вышла группа, ребят ожидали весьма неожиданные сюрпризы.

Первым стала распластанная на земле дикая кошка с разнесенной в клочья головой. Рядом с обезглавленной тушей лежала другая, с целым черепом, зато с насквозь продырявленным пулями телом. Всего трупов обнаружилось шесть — целая кошачья стая.

Вторым — потухшее, но еще хранящее тепло огромное костровище.

«Кому и зачем понадобилось разводить такой гигантский костер? Только привлекать внимание!» — поразился было Мальгин и тут же вспомнил одного знакомого пиромана, сжегшего не более часа назад «памятник старинного зодчества» на заправочной станции. Однако мифический герой выглядел потрясенным не менее своего юного друга — с длинной палкой он ходил по золе и что-то с увлеченным видом выискивал.

Последней неожиданностью стали человеческие следы, во множестве оставленные на поляне. Живчик, забросивший тщетные попытки найти в прогоревших углях хоть что-нибудь ценное, уверенно заявил:

— Форма следов абсолютно стандартная: подошвы впечатавшейся в грязь обувки принадлежат обычным сапогам, во множестве распространенным на обеих выживших станциях. Их носят и сталкеры, и случайные наземные пассажиры типа… впрочем, неважно…

Однако одну пару «ног» всезнайка опознать так и не смог, отметив, что никогда не видел такой обуви. Но больше всего «следопыта» взволновало направление шагов неопознанных конечностей:

— Вот смотрите, «нормальные» подошвы месили жижу вокруг костра, причем довольно долго — земля очень плотно утоптана. А боты-«нестандарты» пришли с дальнего края поляны и остановились вот здесь! До этого места отпечатки четкие и ясные, а тут разбитые, словно человек какое-то время стоял и переминался с ноги на ногу…

Понимая, что очередная лекция может затянуться, Иван сразу потребовал объяснить, чем дело кончилось, но недовольный Живчик заявил, что торопыги, которым особо неймется, могут потренироваться сами, и дальше изучал поляну молча. Потом, также, не нарушая молчания, жестом позвал друзей — «выдвигаемся». Мальгин поспорил сам с собой, сколько продлится тихая забастовка болтуна Костяна. Взвесив все варианты: пять минут, десять и совсем фантастика — «Федотова разорвет, но слова больше он не вымолвит», дозорный остановился на компромиссных семи минутах и проиграл. Подвела Светлана, начавшая о чем-то допытываться у сына начстанции. Тот с нескрываемым облегчением принялся рассказывать и объяснять. Оставшемуся в одиночестве спорщику пришлось присоединиться к благоговейно прислушивающейся девушке, лишь бы не оставлять этих двоих наедине. Ему совершенно не нравилась Светина перемена отношения к бывшему «умнику и зануде», а ныне «большому умнице и интересному рассказчику».

Живчик вдохновенно вещал о том, что, по его мнению, делали люди у костра, зачем его вообще разжигали, откуда взялся человек в нестандартной обуви и куда все вместе эти ночные «знакомцы» ушли. Звучало все путано, сопровождаясь кучей предположений и домыслов. Хитросплетение фактов быстро утомило Ивана, и дальше он слушал вполуха. Самое главное, что ребята шли теперь по следам таинственных «лиходеев». Федотов упорно именовал их сталкерами, однако у дозорного странный ночной «шабаш» вызывал исключительно тревожные и подозрительные мысли: «Добрый человек, тем более сталкер, такой ерундой, как разведение сигнальных огней посреди леса, маяться не будет. — В том, что огонь был именно сигнальным, Мальгин не сомневался. — … Еще и Костик темнит чего-то, недоговаривает… Ну, я и вляпался. А мог на станции спать давно, в любимой палатке… Дернул ведь черт связаться с проходимцем этим, себе приключений искать на…»

Группа снова шла через лес, однажды пересекла неширокую асфальтовую дорогу и вновь углубилась в его неприветливую тьму. Несколько раз Живчик терял следы преследуемых людей, и тогда все трое вынуждены были возвращаться и искать отпечатки чужих ног, врезавшихся в податливую, мягкую почву. Иван в первое время пытался наравне с Костиком находить еле заметные цепочки следов, однако вскоре игра в скаутов ему наскучила, да и отпечатки попадались на глаза исключительно старшему товарищу.

К глухому раздражению на выпендрежного друга, так и норовящего покрасоваться своими сомнительными талантами перед Светкой («А говорил, что терпеть ее не может!»), добавилась усталость в непривычных к длительным переходам ногах. Измученному организму хотелось есть, спать и ощущать крышу над головой, а не шляться непонятно где, ублажая тайные потребности не очень вменяемых друзей-шатунов.

«Что же нашему умнику понадобилось от тех странных людей с поляны? — спрашивал себя Мальгин. — Зачем он сюда вообще потащился? Обещал отвести меня в ювелирку, как только закончит свое маленькое дельце… Что-то я шалею уже от маленького дельца…»

В отличие от любящего порассуждать в одиночестве Ивана, Света тайн и недомолвок не терпела, потому «пытала» Живчика не переставая:

— Костя, мы, между прочим, жизнями рискуем, а так и не знаем ради чего…

Ваня пытался было упомянуть загадочный Саркофаг, о котором говорил Живчик, но тот на него шикнул: дескать, нечего разбалтывать секреты девчонкам.

Сам Федотов на женские провокации не поддавался, лишь напоминая настырной даме древний миф о длинноносой Варваре да задавая встречный вопрос о смысле и происхождении выражения «Я пойду с вами, и даже не пытайтесь меня отговаривать».

Однако поговорками и каверзами остановить упрямицу было невозможно — она развлекала себя тем, что умудрялась один и тот же вопрос повторить во множестве разных форм: мольбы чередовались с угрозами, заискивание переходило в шантаж, а легкое заигрывание сменялось слабо завуалированным хамством. Федотов держался, однако постепенно терпение и хладнокровие начинали отказывать обычно спокойному молодому человеку. От драки группу спасла груда ржавого железа, в которой сметливый глаз Живчика распознал старинный грузовичок со звучным названием «Газель». Мигом забыв о наглой девице, он бросился изучать раритет.

Сама машина особой редкости из себя не представляла — на дорогах уничтоженного города подобных экземпляров можно было обнаружить в великом множестве. Однако что не самый проходимый автомобиль делал в глубине пусть и небольшого, но все же леса? Беглый осмотр ничего не дал, лишь в кабине на полу и сиденьях обнаружились в большом количестве стреляные гильзы довольно редкого калибра 5,56 мм… Натовский стандарт…

В кузове друзья нашли пустые деревянные ящики с предупреждающими надписями «Осторожно», «Опасный груз», «Взрывоопасно».

Удивительная лесная находка заставила надолго задуматься Живчика, развлекла Мальгина, в очередной раз поразившегося странности предков, установивших в кабине нечто круглое и невообразимо неудобное вместо нормальных рычагов управления, а также породила в голове пытливой Светланы новую партию вопросов, неизменно заканчивавшихся припевом «Поэтому, Костя, ты все нам должен честно рассказать».

Ко всеобщему разочарованию, извлечь что-то либо ценное из «грузовой дрезины», как ее именовал Иван, не удалось. Жутко интересно, загадочно, но… И если Константин давно привык к тому, что любопытство исследователя чаще всего остается неудовлетворенным, то его товарищи все никак не могли смириться с неразрешимостью загадки.

Однако через двести метров пути загадок еще и прибавилось. На этот раз они натолкнулись на лежащий на боку армейский грузовик «Урал» с тем же грузом пустых ящиков, рассыпанных вокруг. Однако самым интригующим открытием стал найденный неподалеку страшно изувеченный «КАМАЗ». Он уткнулся в землю сплющенной, вскрытой как консервная банка кабиной, а в метрах тридцати от него на деревьях полулежал-полувисел вырванный с мясом искореженный кузов вместе с задней осью. Кроме чудовищного состояния последнего грузовика, его отличал еще один признак: у КАМАЗа оставался водитель — скелет в лохмотьях странного защитного костюма неизвестной марки.

Живчик забрался внутрь, покопался в кабине, ничуть не смущаясь своих сомнительных действий, и, выскользнув из объятий мертвой, ощетинившейся острым металлом кабины, высыпал изъятые трофеи прямо под ноги друзьям: прямоугольные автоматные обоймы, совершенно не похожие на изогнутые рожки «калашей», изящного вида пистолет, названный Живчиком «Береттой», и сумку-планшет с огромной дыркой посредине. Последняя, видимо, и была для Федотова величайшим сокровищем: он осторожно раскрыл ее и трясущимися руками попытался извлекать содержимое, однако бумага, нещадно потрепанная временем и агрессивной средой, крошилась и рассыпалась в пыль прямо на его пальцах.

Пока Костик тщетно мучился с документами, Иван спросил у него про жетон мертвеца. Тот лишь развел руками: «Видимо, кто-то раньше сорвал…» и погрузился в изучение документов. Настала тишина, пока Живчик что-то не закричал, не вскочил как ужаленный и не затрясся всем телом.

Друзья бросились к нему. Некоторое время Константин не мог вымолвить ни слова, лишь стоял, держась за голову, и мерно покачивался из стороны в сторону. Мальгин видел эту позу раньше и про себя называл ее «Федотов в глубоких думах». Тот действительно не обращал на Свету и Ивана никакого внимания, будто полностью погрузившись в собственные мысли. Наконец мыслитель вышел из столбняка и вялым жестом руки указал на лежащую на земле планшетку. Она была вскрыта снаружи — видимо, Живчик, отчаявшись достать бумаги, аккуратно срезал внешнюю сторону сумки таким образом, чтобы верхний листок внутри планшетки не пострадал. Ребята дружно склонились над «сокровищем», приведшим товарища в предкоматозное состояние, однако разобрать смогли лишь несколько слов: «Всему личному со…» сверху и «…ат Мое…» в самом низу.

Разочарованный Иван покрутил указательным пальцем у виска: «Совсем Костик шизанулся на своих древностях». Света выглядела не менее обескураженной — чему там было так удивляться? Однако Федотов тут же напустился на них:

— Вы ничего не понимаете. Читайте конец, внимательно!

— «… ат Мое…», — послушно прочитала Света. — И что из этого?

— Как что?! Это же подпись!

Иван честно признался себе, что боится друга в состоянии крайнего возбуждения, ведь еще утром этого дня (неужели это было всего несколько часов назад?!) имел несчастье пасть жертвой гнева фанатичного «историка» Живчика. Потому он благоразумно предпочел в дискуссию не вступать. Зато наивная Света, не ведающая о запальчивом характере Федотова, задала «роковой вопрос»:

— Ну и что?

— Как что?!! Глазами надо смотреть и думать при этом головой!!! Она не только для ношения противогаза дана!

А вот дальнейший поворот событий дозорный не мог предугадать никак.

Маленький гном, облаченный в нелепый мешковатый радкостюм, залепил наглому гиганту крохотным кулачком прямо в левый окуляр, да так, что «Голиаф» закачался и, не удержав равновесие, комично плюхнулся на пятую точку.

В первый момент Ваня испугался, что разъяренный Федотов бросится на обидчицу, но тот продолжал сидеть на земле, ошалело потряхивая буйной головой и даже не делая попытки подняться. И тогда Мальгин расхохотался над поверженным умником. И через этот истеричный хохот выходило все недоброе, что копилось с момента подъема на поверхность: раздражение на Живчика, ревность к Свете, злость на самого себя, ненависть к верхнему миру…

Просмеявшись от души, Иван с легким сердцем подошел к другу и помог тому подняться. Под толстым слоем резины трудно разглядеть чужие эмоции, однако в напряженной позе, в которой застыл Костя, в его скупых движениях, чувствовалось колебание и внутренняя борьба. Наконец он принял решение и, приблизившись к амазонке, что-то сказал, дождавшись ответа, манерно поцеловал ей руку. Выглядело это, как прикосновение противогаза к перчатке, и, поскольку в таком поцелуе начисто отсутствовала романтика, сцену примирения Мальгин воспринял спокойно, даже с некоторой долей довольства. Мол, смотрите, какая у меня боевая невеста!

Глядя на примирившихся товарищей, он понял еще одну важную вещь, из-за которой никогда не сможет полюбить или хотя бы принять поверхность. «Здесь нет и, наверное, никогда не будет живых лиц, только застывшие маски, лишенные эмоций, красоты и смысла. Это наказание, навязанная мутация — хочешь наверх, откажись от себя, от всего человеческого… Сотри свой лик до серой однообразной массы с парой толстых окуляров, притупляющих твое зрения, заткни уши и рот, забудь о дыхании и обонянии… Ты не можешь ни к чему прикоснуться — осязание заканчивается там, где начинаются невообразимо толстые, грубые перчатки, лишающие тебя малейшей чувствительности… Мир уродов… А мне хочется видеть изумрудно-зеленые глаза Светы и вьющиеся, длинные локоны, слышать ее смех, раз за разом повторять невообразимо красивое имя, вдыхать запах ее нежной кожи и касаться этой шелковистой кожи…»

— Ванечка, хватит рефлексию разводить, нам пора, — приглушенный голос Светланы заставил очнуться от философских рассуждений и позвал в дорогу.

«Пусть будет по-твоему, моя будущая невеста. Когда мы вернемся домой, места сомнениям не останется». Иван улыбнулся собственным мыслям и зашагал вслед любимой девушке.

* * *

Далеко идти не пришлось. Живчик, начавший было объяснять, что за таинственный «… ат Мое…» чуть не привел к драке, запнулся на полуслове, когда группа поднялась на высокий холм и оказалась на краю… котлована. Вершины у холма не было — обнаженная, лишенная растительности земля резко уходила из-под ног и ниспадала вниз на многометровую глубину, в рукотворный ров, изрытый бесчисленными воронками взрывов. Зрелище было удивительным, обескураживающим и отвратительным одновременно — будто в песочнице для малышей порезвился злобный великан, вырывший посреди аккуратного ребячьего «оазиса» огромную, безобразную яму.

Вместо очевидного вопроса, Света сильно дернула замершего Живчика за рукав, мол, господин умник, что это?! Тот в ответ лишь комично почесал голову: «Кто бы знал?..» Наблюдая эту пантомиму на краю пропасти, Иван вспомнил про ящики с грозными надписями, что в обилии валялись вокруг найденных грузовиков:

— Ребят, а ведь в дрезинах была взрывчатка! Это с помощью нее здесь все разворотили!

«Мимы» на миг задумались, сопоставляя факты, после чего малый мим обрадовано закивал: «Молодец, Ванька, соображаешь», второй же соглашаться не спешил:

— Не совсем так.

«Ну что ты за человек такой, Костик! Нет, чтоб признать — в кои-то веки кто-то оказался догадливей занудного всезнайки», — мысленно проворчал Иван.

— Не совсем так, — медленно повторил Федотов. — В машинах, без сомнения, был тротил или что-то в этом роде. Однако грузовики брошены много лет назад, это видно невооруженным взглядом. А земля в котловане свежая. Руку даю на отсечение, взрывали совсем недавно.

Мальгин коротко выругался — обилие нераскрытых тайн начинало бесить.

— А что же тогда подрывали тротилом из дрезин?!

— Все ответы там. — Живчик указывал рукой на непонятное темное пятно на дне котлована. — Я думаю, мы нашли, что искали. Саркофаг. И он распечатан.

Глава 6

ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

— Что это? — спросила Света, когда группа спустилась на дно рукотворной пропасти. Она указывала в сторону огромного, бесформенного куска железа, плотно впечатанного в землю.

— Мне кажется, когда-то это было гермоворотами, — не сразу ответил задумчивый Живчик.

Девушка догадалась первой:

— Неужели здесь была станция метро?!

— Сомневаюсь… Ни на одной из карт, а их я повидал немало, нет даже намека на «незадокументированные» станции. Сюда не ведет ни один тоннель — их я тоже исползал великое множество…

— Тогда что же такое этот твой «Саркофаг»? — спросил Ваня. — Что еще за древнее зло?!

— Ты что-то знаешь! — вспыхнула Светка. — Вы оба что-то знаете, а мне не говорите!

Ванька пожал плечами: все, что знал, он уже выложил. Ребятам оставалось лишь выжидательно смотреть на всезнайку Живчика. И тот, наконец, попытался оправдать доверие:

— Предположу, что ворота в такое состояние привели именно тротилом из грузовиков. «Гермы» изуродованы основательно, причем довольно давно… Хотя количество взрывчатки явно превосходит все разумные пределы… Видать, работали не только по железу.

Зайдем с другого конца: человек, поручивший мне все здесь проверить — только никаких вопросов, я и так говорю сейчас много лишнего! — был уверен, что ворота надежно погребены глубоко под землей. В общем-то, в этом и нужно было убедиться — найти странный рукотворный холм и удостовериться, что никто не пытался проникнуть в его тайны. Это и есть «Саркофаг». Ну, был…

Живчик поежился в ожидании неудобных вопросов.

— А что за древнее зло? — тут же вцепилась в него Светка.

— Да не знаю я! — покраснел Живчик. — Он… Он мне не сказал. Однако много лет назад люди на грузовиках пытались навсегда замуровать это.

— А люди… что за люди замуровывали заживо это? Что же там такое может быть? Кому могло понадобиться запечатывать твой Саркофаг? Если поймем, кто взрывал, догадаемся и зачем, а? — ткнула пальчиком Живчика Светка.

— Свет, это очень хороший вопрос. — Федотов растерянно тер скрытый противогазом и наверняка сильно наморщенный лоб. — И у меня, кажется, есть ответ. А у вас?

— Костик, не томи! — взмолилась девушка.

Живчик хмыкнул (как показалось Ивану, удовлетворенно) и со смехом произнес:

— Если бы кто-то не бросался на друзей с кулаками, а внимательно и вдумчиво слушал, никаких вопросов бы не возникало. Вспоминайте записку с подписью. Подсказываю — подпись!

— «…ат Мое»? Это ни о чем не говорит.

— Подсказываю, «…ат Мое» — часть прославленного, легендарного имени, известного даже неучам и женщинам!

Иван крутил в уме имена легендарных личностей, запомненных еще со школы. В отличие от легенд, самих имен было немного, но и те вспоминались с неохотой. Первым в памяти всплыл Корнет, считающийся покровителем детей, — когда-то он в одиночку, ценой собственной жизни отбил атаку мутантов на «динамовский» детский садик… не подходит, кто еще? Додон — садист и безжалостный вояка, запомнившийся, однако, тем, что полчаса во главе отряда головорезов удерживал атакуемую со всех сторон церковь Иоанна Златоуста, где шел молебен за здравие населения Площади 1905 года, умирающего от страшной, неизлечимой чумы. Дед любил эту историю, вошедшую в Новую Библию под названием «Поход последней надежды», и частенько пересказывал внуку. Притча заканчивалась гибелью Додона и его людей, а также всех священников, однако и эпидемия сама собой сошла на нет, и станция выжила. Была история, которую старик терпеть не мог, — про Александра Пехотина с Уралмаша, который бросился на баррикаду (то ли на Площади, то ли Посадской — абстрактная география сгинувших станций никогда не была сильным местом Ивана) и своим телом прикрыл пулеметное гнездо, чем спас многих боевых товарищей. Дед называл легенду «калькой с древней враки — мифом в квадрате». Помнится, из-за «кальки» и «враки» они постоянно ссорились с соседом, Владимиром Николаевичем, который именовал Мальгина-старшего не иначе как «неугомонным антисоветчиком».

Еще у всех на слуху было имя сталкера Игната, героя Первой войны. Личность мифическая — спецназовец, диверсант, подрывник, участник чуть ли не всех стычек Площади с Динамо. Руководил боевым крылом…

Додумать мальчишка не успел, вспомнив позывной знаменитого воителя:

— Игнат Москвич! Ат Мое — это Игнат Москвич!

— Ну вот, можешь головой работать, когда захочешь! Молодец! — снисходительно похвалил его Живчик.

Мальгин вынужден был признаться себе, что комплимент «умника» оказался на редкость приятным. Факты, наконец, начинали складываться.

— Получается, что гермоворота взрывали люди Игната? Либо даже он сам?

— Именно, Иван, именно!

Следующая мысль показалось Ване кощунственной:

— А не его тело мы обнаружили на дрезине?!

— Это вряд ли, — сказал Федотов. — Во-первых, Москвич использовал Глок, а у трупа мы нашли Беретту, во-вторых, там же была обойма от М-16, а Игнат предпочитал отечественные автоматы — ВАЛ и Абакан, в-третьих, так просто он погибнуть не мог. Не тот человек. Некоторое считают, что ему и Отшельнику удалось пережить войну…

Кто такой Отшельник, Иван краем уха слышал — некий могущественный политический деятель из Большого Метро. Однако никакой конкретики: где и чем руководил, чем прославился и как вошел в историю, припомнить не удавалось.

— Ты так говоришь, словно знал его лично, — попытался съязвить Мальгин, в это время усиленно обдумывая, как задать один глупый вопрос, не вызывая шквала презрительных насмешек в свой адрес. Его интересовало, на чьей стороне выступал Игнат? В школьной программе об этом говорилось, и вполне определенно, вот только помимо географии с литературой дозорный недолюбливал еще и историю.

— А надо интересоваться чем-то кроме здорового сна и не менее здорового питания. Например, чтением. Очень рекомендую, — зло бросил в ответ друг и продолжил прерванную речь: — В КАМАЗе наверняка был кто-то из его команды, все-таки «Беретты» и боеприпасы к натовскому оружию где попало не валяются… Итак, вот что мы имеем: динамовский спецназ при помощи огромного количества взрывчатки — знать бы, где они ее взяли, — взорвал либо замуровал некий объект «площадников»…

Глупый вопрос снимался, и Ваня вздохнул с облегчением.

— … и на многие годы все забыли о неприметном холмике. Однако теперь некто с погибшей Площади девятьсот пятого года срыл горку под ноль, даже гораздо ниже, и извлек на белый свет ворота, ведущие черт знает куда.

— Про погибших «копателей-срывателей» звучит довольно бредово, — резонно возразила Света.

Живчик спорить не стал:

— Ну да, разве что кто-то из недобитков вернулся, скажем, за сокровищами. Но, скорее всего, это «варяги». Прознали про тайны Площади и вышли на большую охоту за канувшим в лету наследием.

Иван молча обдумывал слова товарища — как обычно, слишком много «если» и «почему», а каждый ответ рождает десятки новых вопросов. «Нужно, кстати, Костика подробней по Первой войне расспросить, а то в голове пустота… И что это за варяги такие?»

Однако шустрая девчонка в очередной раз опередила слишком задумчивого юношу:

— Я не понимаю, откуда взялись варяги. Чкалы? Наши? Но тогда каким образом снесли холм?! Это обеим станциям не под силу! Или твой батя, Костик, скрывает от народа какое-то супероружие?

— Отец у меня врать и скрытничать не привык, — отрезал младший Федотов. — Давайте загадки дома разгадывать будем — задание выполнено, пора возвращаться.

Мальгин внутренне возликовал и тут же сгоряча сболтнул лишнего, о чем мгновенно пожалел:

— А куда девались те странные люди, что перебили стаю кошек у сигнального костра? Мы же все время шли по их следам.

Не успел Живчик ответить, как Ваня отчетливо осознал, что путь домой отрезан.

— Они, Ванечка, внутри «сокровищницы». Ларец с драгоценностями вскрыт…

* * *

На этот раз Иван спорил — долго, отчаянно и все так же безрезультатно. Упрямица с изумрудно-зелеными глазами была непреклонна: «Не хочешь, жди снаружи, а я так просто отсюда не уйду». Довольный раскладом Живчик даже не вмешивался, скромно стоя в сторонке от разбушевавшейся пары.

«Эх, сорвать бы с него противогаз да врезать от души по довольной роже», — ярился Мальгин, понимая, что безнадежно проигрывает пигалице с невозможным характером. Спускаться в так называемую сокровищницу не хотелось абсолютно, но и оставаться одному на поверхности — чистое сумасшествие… Пришлось сдаться в тихой надежде, что путь внутрь найти все же не удастся.

Волею злой судьбы, именно Ивану было суждено обнаружить вход.

Следы преследуемой группы привели Федотова к плохо замаскированному, зато отлично задраенному люку. Пока два «упертых фанатика» выискивали кнопки, рычаги и прочие управляющие элементы, способные сдвинуть намертво приколоченный люк с места, дозорный предпочел отойти в сторонку, чтобы ненароком не подсказать друзьям-врагам правильный вариант вскрытия заслонки. Сегодня язык уже раз предал своего хозяина, кто поручится, что подлость не повторится вновь.

Внимание юноши привлекла глубокая сдвоенная воронка, опровергающая один из дедовских тезисов — «снаряд дважды в одно место не попадает».

— Попадает, дедушка, еще как попадает… — пробурчал себе под нос непутевый внук, спускаясь в глубокую конусообразную яму с удивительно правильными краями. «Чем же они тут лупили? На взрывчатку никак не похоже». В один момент ноги дозорного потеряли опору, и он покатился вниз, напрасно пытаясь затормозить всеми четырьмя конечностями.

Воронка оказалась глубже, чем представлялась сверху. Застыв на глубине трех метров, Иван тут же принялся голосить, призывая друзей. Можно было попытаться выбраться самому, однако ровные стенки оставляли человеку в тяжелом и неповоротливом костюме радиационной защиты немного шансов. Крики о помощи тоже не помогали — либо остальные настолько увлеклись своими поисками, что не слышали ничего вокруг, либо толстая резина противогаза душила крик. Оставался еще вариант с автоматом — его-то точно не проигнорируешь…

«Значит, точно не пропаду, — облегченно заключил Иван, попавший в ловушку собственной глупой любознательности. — Все же надо бы самому вылезти, а то эти двое псевдотоварищей точно заклюют дурацкими шуточками. Если немного разбежаться и как следует подпрыгнуть…»

Сказано — сделано: Мальгин уперся спиной в одну из стенок, с силой оттолкнулся и, сделав два шага, резко подпрыгнул. Пальцы лишь скользнули по кромке ямы, ни за что не уцепившись. Настырный юноша еще дважды повторил попытку, прежде чем почувствовал, как земля под ногами пришла в движение и многотонным пластом рухнула куда-то вниз, увлекая за собой незадачливого дозорного.

* * *

Стрелять Иван не решился — все-таки неизвестная территория, скорее всего враждебная… Только терпеливо светил фонариком «в небо» из глубокого, только что образовавшегося желоба. Друзья должны были заметить этот сигнал, и они не подвели.

Ребята что-то кричали, но слов было не разобрать. Наверное, спрашивали, чего Мальгин там делает и как его туда занесло…

Но что можно ответить на такие вопросы? «Я — любопытный дурак, которого длинный нос завел черт знает куда?» Все равно не услышат, а сигнализировать о таком световой морзянкой — только плодить идиотизм… Достаточно будет обычного SOS, а поржать над ним верные друзья успеют и позже. Главное, чтобы Живчик придумал, как вернуть несчастного «спелеолога» на нелюбимую, но столь желанную сейчас поверхность.

Ворча и чертыхаясь, Иван изучал дно, на котором оказался. Похоже, небольшая «пустотка» в земле — несколько метров в диаметре, низкий потолок, каменистые стены. «Не хотелось бы провести здесь остаток молодой жизни…» При этой безрадостной мысли ноги несчастного дозорного разъехались в разные стороны, заскользив по неожиданно ровному и гладкому полу. Не удержав равновесия, Ваня завалился на спину, больно приложившись затылком обо что-то неприятно твердое, отозвавшееся на удар протяжным, гулким эхом, ушедшим под землю.

Немного отлежавшись и вдоволь посквернословив, Иван внимательно изучил источник странного звука. Им оказалась большая железная плита, на которой он и поскользнулся, присыпанная сверху тоненьким слоем давно засохшей грязи. Ванька простучал ее для порядка — кажется, пустотелая… Возможно, за ней вовсе ничего не было!

«Хватит с меня тайн и приключений на сегодня, — благоразумно заключил Мальгин и отошел в дальний конец „пещеры“. — С фигней этой пусть фанаты разбираются, а у меня передоз».

Любопытству понадобилось всего несколько минут, чтобы возобладать над скукой и накатывающим страхом замкнутого пространства. Иван, будучи подземным жителем, не понимал, откуда взялась глупая склонность к клаустрофобии, однако поделать ничего не мог — приходилось терпеть. Очистив металлическую поверхность от земли, поняли, что плита сильно вытянута и проходит под всей пещерой, исчезая за ее пределами. Железо выглядело неоднородным — Ване удалось обнаружить несколько сварных швов, один из которых выглядел гораздо грубее и неряшливее прочих. Именно он и пострадал от времени сильнее всего. Достаточно небольшого усилия и…

«Не буду больше уподобляться сующим повсюду свой длинный нос Светланам», — схватил себя за руку Мальгин.

Он вновь забился в самый дальний уголок своей тюрьмы и, прислонившись к осыпающейся стене воронки, принялся терпеливо ожидать подмоги.

* * *

Мальчишка не заметил, когда появились друзья, а потому заорал, как умалишенный, почувствовав чью-то руку на своем плече. Света и Костя спустились по веревке и уже пару минут с ужасом наблюдали, как увлеченный, не видящий ничего вокруг Иван разбегался от одного края пещеры, несся к противоположному и, оттолкнувшись двумя ногами, тяжело приземлялся в одну и ту же точку. Затем раздосадовано бил каблуком правого сапога по месту приземления — и немая сцена повторялась.

Первой сжалилась над Мальгиным сердобольная девчонка:

— Ванечка, с тобой все нормально?

В ответ перепуганный Ванечка закричал так, что у всех троих затрещали барабанные перепонки.

Когда звуковая контузия и первый шок прошли, смущенный парень продемонстрировал «спасателям» результаты своего титанического труда — лопнувший по стыку двух металлических плит сварочный шов. Незавершенную работу Мальгина доделывали все вместе. Наконец плита не выдержала нечеловеческого напора и с протестующим скрипом пошла вниз.

Боевая троица оказалась в узеньком и низком квадратном туннеле, незамедлительно названном Живчиком «вентиляционным коробом». Метр в ширину, столько же в высоту и черт знает сколько в длину — туннель тянулся в обе стороны, и понять, где у него начало, а где конец, без разведки не представлялось возможным.

В очередной раз не высказанный вопрос «Куда идем дальше?» повис в воздухе. Взоры «рядового состава» устремились на «командира». Тот быстро глянул на компас и уверенно махнул: «На север». Спорить никто не стал.

Передвигались на четвереньках в обычном порядке: «Впереди вожак нашей стаи, за ним — самка, замыкает строй бета-самец». Ивану совершенно не понравилось, как их обозвал задавака Федотов. Хотя понятие «бета-самец» было незнакомо и малопонятно, но чувствовалось в нем подковыка и скрытая насмешка. Светка за «самку» съездила Федотову ладошкой по скуле, но Ване показалось, что сделала она это как-то не от души, как-то для проформы.

«Прогулка» выдалась долгая, нудная и однообразная. Туннель казался бесконечным, а не привыкшие к подобному роду передвижений конечности затекали, ныли и быстро уставали. Приходилось часто останавливаться и отдыхать — ложиться на прохладную металлическую поверхность короба и несколько минут релаксировать. Одна из релаксаций закончилась для Вани непродолжительным, но очень приятным сном: он находился у себя в палатке, а вокруг кипела станционная «ботаническая» жизнь, суетная, но такая близкая юному сердцу. В неприглядную действительность его вернули слова Светы: «Пойдем, засоня! Костя считает, осталось недолго».

К счастью, всезнайка оказался прав. Вскоре туннель забрал резко вниз, и ползти стало значительно легче. А затем Живчик обнаружил в боковой стенке решетку.

* * *

В узкие щелочки смотрели по очереди. Из-за темноты с той стороны решетки практически ничего не было видно, только кусок ничем не примечательного широкого коридора. Светить фонариком Федотов категорически запретил: «Будем считать, что находимся на вражеской территории. В нашем случае лучше перебдеть. Дальше идем очень тихо — не шуметь, не разговаривать, острыми коленями и кривыми руками по коробу не стучать».

Спустя четыре решетки, друзья услышали первые голоса. Их обладателей разглядеть не удавалось, а далекая речь сливалась в сплошное «бу-бу-бу», однако то, что таинственный объект был обитаем, обнадеживало и настораживало одновременно.

«Значит, рядом с нашей станцией есть еще жизнь, кроме Чкалов… Как бы хотелось, чтобы здесь обитали добрые, миролюбивые люди, а не такие завистники и придурки, как надоевшие соседи… Или это всего лишь мародеры, а странное подземелье давно и безнадежно мертво? Но что они могут здесь искать? — Мальгин не любил вопросы без ответов, но сейчас что-то приятно щекотало нервы, и это было воистину противоречивое ощущение. — Вот так живчиками и становятся…» Сбросить пугающее наваждение помогли воспоминания о Ботанической — что может быть лучше спокойствия и тихого домашнего уюта?

Неожиданно ползущая впереди Света остановилась. Как ни пытался Иван высмотреть, что помешало дальнейшему движению группы, темнота скрывала все секреты. Наконец девушка продвинулась на несколько «шагов» вперед и снова замерла. До ушей дозорного донесся еле различимый шелест голосов — Костик со Светой о чем-то переговаривались! Юноша напрягся, пытаясь расслышать хоть слово. Ожидание и тревога — не лучшие союзники в пути… Вскоре ситуация разрешилась — команда вновь отправилась в дорогу, а через пару метров Мальгин увидел причину задержки: они миновали развилку, где туннель разбивался на три рукава, уходящих в разные стороны.

«Значит, ребята решали, по какому проходу идти, — облегченно выдохнул Иван. — Или чертов умник предлагал разделиться…» От этой мысли внутри все похолодело, а зубы предательски клацнули, отбивая нервную чечетку.

Вентиляционный короб расстраивался еще дважды, но больше совещаний не устраивали, и группа шла прямо, никуда не сворачивая.

Решетки попадались теперь гораздо чаще, а голосов становилось все больше. О чем говорили люди, по-прежнему было не разобрать, да и в поле зрения никто не попадался. Лишь однажды удалось рассмотреть комнату, слабо подсвеченную крохотным огоньком. Присмотревшись, Иван понял, что помещение освещается лампой, установленной на письменном столе. Убранство кабинета — это оказался именно кабинет — заставили дозорного мысленно присвистнуть: «Вот как у нашего начстанции рабочее место выглядеть должно!» Огромный ковер, застилающий все просматриваемое пространство пола, вдоль одной стены — шикарный деревянный шкаф со стеклянными дверцами, полностью забитый книгами, на другой — гобелен с изображением древнего рогатого зверя. На последней из видимых стен висела картина в массивной резной раме. Изображение в полумраке разобрать не удавалось, зато неплохо просматривалась входная дверь, расположенная слева от картины. Из-под нее пробивался тусклый, по всей видимости, коридорный, свет, выхватывая из темноты часть проема, также выполненного из резного дерева! Но больше всего неискушенного дозорного поразили исполинское кожаное кресло на мощной деревянной «ноге», расширяющейся книзу четырьмя львиными лапами, и невероятных размеров письменный стол-аэродром, кромка которого была щедро украшена многочисленными витыми узорами. Конечно, Мальгин в жизни не видал, что такое ковер, гобелен и аэродром и уж тем более львиные лапы, но чтобы оценить немыслимое богатство обитателя этого кабинета, почти забытых в новом мире слов и не требовалось.

Красота и очарование любимой Ботанической мгновенно померкли, перечеркнутые всего лишь одной комнатой, причем первой попавшейся… Что могло ожидать команду дальше, зрелище какой неведомой роскоши, Иван представить себе не мог, однако был уверен в одном — с этой «станцией» дружбы не получится. А если, не дай бог, она все же случится, то Ботанической уготована судьба Чкаловской — вечно пресмыкаться, выслуживаться и таскать крохи с барского стола…

Продолжать тайное путешествие по чужой вентиляции расхотелось начисто. «Вернуться бы домой, забыть обо всем и никогда не вспоминать…»

Следующая остановка стала для друзей последней.

* * *

Иван терпеливо ждал своей очереди, чтобы придвинуться к решетке и с жадностью высматривать «потусторонние» чудеса. Но Живчик почему-то медлил, не подпуская к обозрению даже Свету. Сам же он, стянув противогаз, припал к щели вплотную, попеременно прикладываясь к узкой «бойнице» то глазами, то ухом, и не отрывался уже минут десять.

«Что же там происходит?» — маялся Мальгин. Наконец он решился и последовал примеру старшего товарища — снял дыхательную маску. Легкие мгновенно наполнились местным воздухом, показавшимся после осточертевшего «намордника» необыкновенно свежим и даже вкусным, а в ушах зазвучали голоса, к которым так напряженно прислушивался Живчик.

Говоривших было несколько. Все мужчины. Большего разобрать не удавалось, как Иван ни напрягался. Разве что один голос — резкий, трескучий, неприятно режущий слух, немного выбивался из общего неразборчивого гула. Почему-то он казался отдаленно знакомым…

* * *

Генерал Вольф закрыл усталые глаза и откинулся в кресле. Виски пульсировали. Голову раскалывала нещадная боль. «Жаль, нельзя прикрыть уши, чтобы не слышать этот мерзкий голос…» В последнее время мигрень стала невыносимой, а перерывы между ее визитами все сокращались, грозя в один не очень прекрасный момент исчезнуть окончательно.

«Когда я выпил последнюю таблетку? Месяца три назад, кажется. А ведь держался целый год… Зря, конечно, выпил, слабину дал. С ней хоть оставалась какая-никакая надежда, она грела, неизменно лежала в нагрудном кармане, как талисман или оберег, и будто шептала: „Держись, Станиславыч, я тут, я рядом, станет невмоготу — помогу, обязательно помогу, выручу, ты, главное, держись“…

Этот пришлый проситель с невозможным голосом убьет меня. Господи, как же режет виски! Заткнись, поганец! Сделаем все, что просишь, даже больше — чтобы уж мало не показалось, только умолкни, умолкни!

Господи! Столько лет провести в заточении, чудом спастись — и ради чего? Ради того, чтобы немедленно тебя отыскал какой-то иуда и приперся качать права, что-то у тебя клянчить? Это как если бы скованного Сатану достали из бездны, а вместо того, чтобы строить грандиозные планы возмездия воинству ангелов, он был бы вынужден выслушивать кляузы дворовых хулиганов на участковых милиционеров…»

Визитер же все говорил и говорил — о тяжелой доле их «народа», о нещадной эксплуатации, о попранной гордости. А потом длинно и витиевато сулил какие-то смешные и скудные блага в обмен на поддержку.

«Предатели везде одинаковы, — без всяких эмоций думал Генрих. — Как всегда, предлагают свою никчемную душонку в обмен на материальные блага. Твоя душа, мой скрипучий попрошайка, вряд ли заинтересует даже не особо разборчивого черта, нам же она и вовсе ни к чему. Но ты ведь не знаешь, что мы сами назначаем цену за свои услуги. Тем хуже для тебя, незнание — одна из самых дорогих вещей в мире, даже в таком ущербном. „Никогда ничего не проси у тех, кто сильнее тебя“!»

— Как вы, говорите, называется ваша станция? — уже вслух перебил Генрих Станиславович своего гостя.

Конечно, он знал это название. За полтора десятка лет, проведенных им в заточении, мало что изменилось, только вот обитаемый мир сжался до пределов нескольких станций… Жалких, мелких… Ничтожных в сравнении даже с порядком замшелым и заплесневелым Бункером.

Визитер ошалело посмотрел на пожилого, седого как лунь мужчину в военной форме. Тот презрительно кривил тонкие губы в неприветливой усмешке.

— Чкаловская, товарищ генерал.

— А те негодники, что вас обижают и кушать не дают?

Гость предпочел пропустить издевку мимо ушей:

— Ботаническая, товарищ генерал.

— Хорошо, молодой человек. Надо постараться не перепутать… годы, знаете ли, берут свое… Сотрем в порошок не ту, конфуз выйдет… Кстати, а вы в каком звании?

Чкаловец заколебался:

— Н-никакого нет, товарищ генерал. У меня гражданское образование, товарищ генерал.

— Обидное упущение с вашей стороны, прямо-таки досадное. — Человек в форме сокрушенно покачал седой головой. — Но раз вы имеете намерение возглавить объединенные станции, наверняка успели получить классическое высшее образование по управлению, администрированию или, на худой конец, юриспруденции? Многие наши уважаемые лидеры, начиная с Владимира Ильича и заканчивая Дмитрием Анатольевичем, были академическими юристами.

Гость побледнел и упавшим, но все таким же неприятным голосом тихо сказал:

— Никак нет, товарищ генерал. У меня среднеспециальное техническое образование, имею уважаемую рабочую профессию…

— Ну что ж, докучать вам расспросами я более не намерен. Благодарю за честные ответы. А насчет образования не переживайте, ведь тот же Ульянов-Ленин уверял, что государством способна управлять даже кухарка. Я правильно говорю, товарищи? — генерал окинул вопросительным взглядом людей, сидящих по его сторону стола.

Все поспешно закивали, лишь блондин с дальнего угла несуетливо, с намеком на вальяжность, поднялся и, в нарушение субординации, перебил командующего:

— Тут еще кое-что…

«Маркус, — зарычал про себя седой. — Неугомонный Маркус-Тевтон… Опять лезешь вперед, сучонок». Он никогда не нравился старику — слишком холеный для нормального мужика, слишком избалованный женским вниманием, а потому самовлюбленный и слишком заносчивый. К тому же гражданский… К последним генерал относился заведомо презрительно, считая их второсортным, бесполезным сбродом, способным лишь на проедание день ото дня скудеющих запасов продовольствия. Однако проклятый блондинчик, вопреки общему правилу, бесполезным не был — долгие годы заточения, в отличие от убогого апатичного большинства, впавшего в отчаяние и пьяное безумие, он провел с пользой — постоянно тренируя и совершенствуя тело и закаляя дух. И эта исключительность тоже вызывала раздражение…

— Да, Маркус.

— Я хотел бы дополнить обращение нашего нового друга и союзника. Артур Шарифович, не возражаете?

Человек со скрипучим голосом поспешно кивнул.

— Уважаемые чкаловцы передали схемы Ботанической, ее укреплений и постов. Мы вместе помозговали и набросали предварительный план прорыва периметра и захвата станции… Я понимаю, что это не моя компетенция, однако хотел бы перед вами, Генрих Станиславович, ходатайствовать о передаче операции под мое руководство. У нас с чкаловскими товарищами установились хорошие деловые и дружеские отношения и высокий уровень взаимопонимания. Мои люди и повстанцы провели совместную разведку окрестностей Ботанической, наметили основные пункты для…

Стариковские глаза недобро сузились. Разрабатывать боевую операцию втайне от командующего Бункера… За его спиной… Планировать, как распоряжаться его бойцами… Да что этот розовый блондинчик о себе возомнил?! А ведь он копает под старика Вольфа… Пока еще советуется — и то, не к генералу лично пришел на прием, обсудить, а тут, на людях, на общем собрании впервые выносит на обсуждение… Плохо вся эта история пахнет! Но ведь один же он не может на такое решиться, так? Не может! Значит, у него тут поддержка. Значит, кто-то из подковерных крыс, сидящих за этим столом, сделал ставку на молодую кровь, на эту зеленоглазую блондинистую харю…

А Маркус, ничуть не смутившись стального и острого генеральского взгляда, нагло вперившись в Генриха Станиславовича, спокойно отчеканил:

— …к тому же товарищ Краснов уже выразил полную поддержку моим действиям и даже выделил троих человек из Особого отряда.

Шах и мат. Подавись, старый хрыч.

Вот кто на сосунка сделал ставку! Сам Краснов… Спаситель… Бог из машины…

«Вот ведь змееныш! — кипело в голове у взбешенного генерала, внешне сохранявшего невозмутимость. — Спелся с залетной сволочью. Опрометчиво и недальновидно. Рановато ты решил лизнуть новой власти… Она ведь и не власть еще… Ничего… Ничего! Я дам, что просишь, но вернуть придется с процентами, очень большими процентами».

— Ну что ж, Маркус, завидное рвение в делах требует достойной награды. Считайте, что операция ваша, — осклабился старик, обнажая некрасивые желтые зубы заядлого курильщика. — Вы уже придумали ей название?

— Так точно, Генрих Станиславович. «Всплытие».

— Неплохо. Со смыслом и без лишнего пафоса… Надеюсь, вы оправдаете наше доверие… Ах да, план операции занесите в мой кабинет, хочу лично ознакомиться с вашим тактическим гением. — Не дожидаясь ответа, генерал переключился на чкаловца: — А вы, уважаемый, останетесь у нас на ночь? Я распоряжусь выделить вам отдельную комнату — злая судьба и человеческое коварство надолго лишили нас невинных радостей простого гостеприимства. Пришло время наверстывать упущенное…

Артур с труднозапоминаемым отчеством заволновался:

— Товарищ генерал, огромное спасибо за лестное предложение, однако, с вашего позволения, я бы все же отбыл домой… Моя измученная многолетним игом станция заждалась добрых вестей.

— Идите, — впившись в иуду взглядом, разрешил Вольф. — Идите и спите спокойно.

* * *

Когда Живчик наконец отпрянул от решетки и затравленно посмотрел на друзей, оба ужаснулись: лица на нем не было, только бледная маска, состоящая почти из одних широко раскрытых глаз — смертельно напуганных и совершенно потерянных. Света пыталась что-то спросить, однако Костик остановил ее, прижав к губам указательный палец. Борясь с собой и нещадно бьющей дрожью, жестами показал — «возвращаемся».

Глава 7

ПАДЕНИЕ БОТАНИЧЕСКОЙ

На этот раз честь возглавлять ползущую на четвереньках процессию выпала Ивану. Однако «нечаянная радость» продлилась недолго — на ближайшем перекрестке удалось перегруппироваться и, наконец, поговорить.

— Все очень и очень плохо, — провозгласил Живчик и предупреждающе вскинул руку. — Пока никаких вопросов, у нас мало времени. Текущая задача — расходимся в разные стороны и через решетки пытаемся найти человека с большой черной папкой. Его приметы: блондин высокого роста, больше метра восьмидесяти, здоровый, одет в гражданскую одежду, что-то темное, но не черное, на лицо смазливый, девки от таких прутся. Возраст непонятный, то ли тридцать, то ли сорок лет, я не разобрал. Кто его обнаружит — нужно проследить, куда он папочку свою денет, вроде как должен оставить в некоем кабинете. Собираемся здесь же через двадцать минут, и ради бога, дети подземелья, не заблудитесь и не потеряйтесь. Искать и ждать никого не буду. Пошли!

Самый легкий туннель — тот, по которому группа сюда пришла, достался Свете. Два неизведанных ответвления молодые люди делили между собой. Пока Иван колебался, прикидывая, какое из зол меньшее, Живчик, недовольный заминкой, толкнул его в бок и указал на левый проход. Осторожный дозорный негодующе замотал головой и шустро полез направо. Торопящийся отползти подальше юноша даже не заметил, как ошарашенный Федотов покрутил пальцем у виска.

Мальгин не знал, что пугало его больше — непроглядная тьма или одиночество. Первая будила самые мрачные фантазии, вызывая к жизни диких монстров, второе же без остановки нашептывало в уши, что он беззащитен и слаб…

Совсем плохо стало, когда пришла клаустрофобия и стиснула смертельными объятиями окружающих стен, вдавила несчастного мальчишку в «землю», навалившись беспощадной тяжестью.

«Ты умрешь здесь».

Иван вздрогнул.

«Ты совсем один».

По телу прошла дрожь.

«Темнота выдавит твои глаза».

Сердце сжалось…

«Тишина разорвет барабанные перепонки».

…остановилось…

«Ужас вырвет язык и навсегда запечатает уста».

… и, захлебнувшись адреналином, рванулось из груди.

«Ты обречен. Прими неизбежное».

Иван не знал, почему не закричал, как нашел силы сдержаться, — лишь до крови закусил нижнюю губу и пополз быстрее.

Голос в его голове не утихал, он пульсировал в венах, бился в такт сходящему с ума сердцу, наполнял кровь и разливался с ней по всему телу, через каждый крошечный капилляр проникая во все уголки сознания. От него не укрыться, не спастись…

Паника захватила дозорного, скрутила мышцы, парализовала волю — с неимоверным трудом добравшись до ближайшей решетки, он бессильно распластался на днище короба и зажал руками уши. «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». — Воспаленный разум выкинул странную фразу, когда-то услышанную от деда.

Тьма расхохоталась: «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него».

Одиночество вторило ей, по-вороньи прокаркав: «Мидзару, кикадзару, ивадзару».

Ужас прошелестел: «Только мертвые слепы, глухи и бессловесны…»

Иван кричал — безмолвно, зажимая предательский рот. Прямо перед ним, в двух шагах, застыла мертвая обезьянка с вытекшими глазами. Ее обнаженные челюсти, чуть прикрытые полуистлевшими кусочками кожи, сложились в странное: «Мидзару». «Кикадзару!» — выкрикнула другая обезьяна и обхватила уродливыми лапами, изъеденными до кости опарышами, обрубки ушей. «Ивадзару», — прошептала сквозь плотно сомкнутые, почти сгнившие губы третья. И с последним звуком сознание покинуло дозорного.

* * *

Мальгин очнулся от движения — кто-то, крепко ухватившись за ноги, волочил его по вентиляционному коробу. Иван пытался закричать, но не мог: что-то душило его, не давая дышать. Тогда он что есть силы ударил ногами неведомого похитителя.

Тот коротко, по-девчачьи взвизгнул и затих. Движение прекратилось.

Юноша ощупал свое яйцо. Резиновая маска противогаза — вот что не давало ему нормально дышать! Но кто и зачем нацепил на него «намордник»?! Нужно умудриться развернуться в узеньком туннельчике, и тогда личность злоумышленника станет известна. Только бы не мертвые обезьяны…

Совершив акробатический подвиг, сделавший бы честь любому эквилибристу, Мальгин оказался «лицом к лицу» с неприятелем. Тот также был закован в резиновую «броню» противогаза — пришлось срывать.

«Светик! — простонал ошарашенный парнишка. Раскаяние и испуг пришли одновременно. — Светик, прости! Светочка, милая, очнись!» Он осторожно одной рукой шлепал девушку по щекам, приводя в сознание, а второй гладил растрепавшиеся светлые волосы, что сводили его с ума…

Света открыла глаза и мутным взглядом окинула своего невольного обидчика, а в следующую секунду крохотный острый кулачок вонзился в челюсть виновато улыбающегося Ивана. Глупая улыбка мгновенно сменилась обиженной гримасой:

— Светик…

— Вот ты гад! Я надрывалась, тащила его неподъемную тушу, а он лягаться вздумал, как лошать… Предатель! Свинтус чкаловский! — рычала обозленная валькирия и вновь пыталась ударить, метя Мальгину в нос.

Ваня увернулся, резко отдернув голову вбок, однако при этом ощутимо приложился ею о металлическую стенку короба.

Видимо посчитав «сатисфакцию» достаточной, девушка успокоилась и уже почти примирительным тоном бросила:

— Поползли, драчун. Костик нас, наверное, заждался.

* * *

Но на условном месте Живчика не оказалось. Света объяснила, что Федотов нашел блондина в своем ответвлении и узнал, куда тот девал папку с документами.

— Нам повезло, что красавчик пошел не твоим туннелем, — съязвила девушка. — Знатный ты мастер поспать на ходу…

— Я не спал!

— Да знаю, успокойся. Костик сказал, что тут с воздухом что-то не то, поручил отыскать тебя, надеть «намордник» и вернуть назад. Знала бы, что ты меня дохлой обезьяной будешь обзывать, костерить на непонятном языке, да еще и «ногоприкладствовать» — ни за что бы не пошла.

— Свет, ты извини меня. — Иван сокрушенно развел руками. — Сам не знаю… морок какой-то или галлюцинации одолели… А Костя, кстати, где?

— Пока ты избивал невинных женщин, умник полез документы извлекать.

— Но как?!

— Как, как, — передразнила Светка. — Решетку вытащил и вниз сиганул. Там какой-то кабинет оказался сильно удивительный, покруче виденного раньше. Так что, боюсь, Живчик, пока все в нем не излазит, обратно не вернется.

Девичье предсказание сбылось лишь отчасти — для полного исследования большого и интересного кабинета запыхавшийся Живчик появился слишком быстро, однако вещмешок его выглядел значительно потолстевшим и округлившимся, явно скрывая в своих недрах новые, весьма многочисленные сокровища.

Заметив Ивана, Костя радостно похлопал его по плечу:

— Как ты? Успел надышаться местной дрянью?

Ваня молча кивнул.

— Что-то видел, слышал?

Дозорный, путаясь и сбиваясь, рассказал друзьям о голосах и странных обезьянах.

— Вспомни, что они говорили, — попросил озадаченный Живчик.

— Точно не вспомню, какие-то три слова дурацких. На «ару» все заканчивалось… Мидзару, какадзару, ивандзару — что-то подобное.

Умник почесал голову:

— Что-то очень знакомое… Надо подумать… Ладно, я отдышался, пора выдвигаться. Здесь очень опасно… и наше время на исходе.

* * *

Мрачные слова Живчика подействовали: обратно «шли» споро, без привалов и остановок. Однако в месте, где туннель резко забирал вверх, измученная группа встала. Федотов никак не хотел расставаться с украденными сокровищами, но с ними длительный подъем одолеть не мог — потяжелевший мешок тащил его вниз. Остальные и без лишнего груза за долгую ночь настолько выбились из сил, что на подобные подвиги также не были готовы. После короткого совещания решили выходить пустыми коридорами, что тянулись последние несколько сотен метров под вентиляционным коробом. План особой продуманностью и безопасностью не отличался, скорее напротив — шансов нарваться на охрану и патрули было хоть отбавляй, но устраиваться на ночлег в узкой «трубе» не хотелось никому. Вернувшись к ближайшей решетке, Костя без лишнего шума выдавил ее, и команда спустилась на враждебную территорию.

Первое время передвигались вдоль близкой и знакомой вентиляции, но вскоре коридор ушел вправо, и дальше пришлось пробираться на ощупь. К счастью, развилок им пока не встречалось, равно как и местных жителей. Живчик предположил, что данная часть подземного объекта является необитаемым техническим блоком, либо попросту заброшена.

— Если это техблок, то у него не обязательно должен быть выход на поверхность… чует мое сердце, Сусанин, заведешь ты нас… — устало и не особо жизнерадостно пошутила Света.

От деда Иван слышал историю про сталкера Сусанина. Вернее, дедушка называл его «проводник», но чем оный отличается от сталкера, внук понять так и не смог.

— Светочка, душа моя, — передразнивая девушку, елейным тоном промурлыкал Живчик. — Мы же вместе с тобой не более двух часов назад пытались на поверхности люк открыть. Я знал, что у блондинок память короткая, но не до такой же степени… А вот чутье и компас высокого, статного шатена с хорошей памятью указывают, что мы идем аккурат к цели.

Внезапно откуда-то сзади из глубины туннелей послышался странный протяжный вой. Вначале еле слышный, звук нарастал, становился громче, неприятно резал слух. Вскоре раздался лязг и грохот металла (с очень похожим шумом на Ботанической открывались гермоворота), и вой стал невыносимым, а окружающую полутьму расчертили красные аварийные фонари, во множестве вспыхнувшие под потолком.

Переглянувшись, друзья бросились бежать.

«Тревога… они объявили тревогу». Все пережитое до сих пор — заправка, дятел, мертвые обезьяны — померкло, покрылось зыбкой пеленой прошлого и теперь казалось далеким, забытым сном. Настоящий кошмар начинался прямо сейчас — самый страшный хищник умирающего мира выходил на охоту за себе подобными.

Усталости больше не было, ноги несли сами — «вперед, быстрей, вперед!» Сзади враг — жестокий, опасный, безжалостный. Человек…

На роковой перекресток выскочили на полной скорости и тут же остановились — коридор расходился на два абсолютно одинаковых прохода. Но к выходу вел лишь один из них — это понимали все… И тут Живчик заколебался, не решаясь сделать выбор. Драгоценные секунды таяли, а время играло на стороне противника. Тогда инициативу взяла на себя решительная Света. Схватив обоих кавалеров, она с силой потащила их в левый туннель. И ошиблась — за кривую усмешку фортуны пришлось заплатить непомерную цену…

Проход метров через двести уперся в глухую стену, когда-то наспех выложенную из обломков разномастных плит и блоков. Возможно, за ней находились разрушенные гермы, обнаруженные ребятами на дне котлована. Тупик.

Пришлось возвращаться. А на перекрестке их уже ждали.

* * *

Иван не помнил, как все произошло. Света только что бежала перед ним и вдруг, словно налетев на невидимое препятствие, застыла на месте. Что-то ударило ее в плечо, в грудь, в живот. Словно невесомая кукла, она отлетела назад. Врезалась спиной в стенку. И медленно, очень медленно скользнула по ней вниз, оставляя за собой кроваво-алый след.

Глухие пистолетные выстрелы Иван слышал, как в тумане, сквозь плотный, почти осязаемый воздух. Первый, второй, третий — тело любимой приняло их все, лишь последняя, четвертая пуля, будто сжалившись над бренной, хрупкой красотой, чиркнула по стене и рикошетом ушла в красную пелену аварийных фонарей.

Дозорный не знал, откуда в его руке взялся ПМ, не чувствовал, как нажимал на курок, не понимал, что за странный светловолосый человек роняет из рук оружие, хватается руками за обезображенное лицо и падает ниц уже без движения.

Сдавленный крик Живчика: «Это тот блондин! Ты убил его!» прошел мимо ушей, а перед глазами застыла только крошечная изломанная фигурка, прошитая насквозь беспощадным свинцом.

Иван сорвал противогаз с бледного, измученного лица. Глаза — зеленые, как изумруды, глубокие, как сказочные древние моря, — были открыты, но уже ничего не видели. Стекло. Равнодушное, холодное. И нет больше жизни по ту сторону…

Мальчишка заорал, разрывая голосовые связки, раздирая страшным воем гортань. Эхо катилось волной по туннелям, заглушая сирену, захлестывая отчаянием и болью.

Костя сжался, его бил озноб. Слишком быстро и слишком много всего произошло… Светы больше нет. Горечь утраты нахлынет позже, и скрутит, и завертит в сумасшедшем водовороте бессилия. А еще — вина, неизбывная вина за друга, которого вел за собой и не уберег.

Но чтобы наступило «позже», нужно выжить сейчас. Погоня близка! Блондин опередил всех, разменяв свою жизнь на Светину. И их с Ванькой ждет та же участь, только удастся ли захватить кого-нибудь с собой? Как же не хочется умирать…

Живчик склонился над девушкой и осторожно закрыл ее глаза, устремленные в вечную пустоту. Хотелось прошептать несколько важных слов на прощание, но он только легко коснулся губами ее щеки и тихонечко сжал безвольную руку: «Прости меня».

В следующую секунду, резко выпрямившись, Федотов схватил в охапку Ивана — уже затихшего, но безучастного, с мутным, остановившимся взором. Тот не сопротивлялся, покорно, механически вышагивая вслед товарищу.

Правый, спасительный коридор очень скоро вывел их к вертикальной лестнице, упирающейся в массивный, громоздкий люк. Невзрачная черная кнопка сервопривода, что обнаружилась рядом с нижними рядом ступеней, привела его огромную крышку в движение — та, истошно воя электрическими «мышцами», поднялась и застыла, обнажив кусочек предрассветного неба. Выход на поверхность. Как же все просто! Стоило лишь повернуть в правильную сторону, и все было бы по-другому…

Прежде чем возвращаться, предстояло подготовиться к встрече с дневным солнцем — коварным и безжалостным светилом, выжигающим своими лучами все вокруг. Костя нацепил Ване под «намордник» плотную непрозрачную повязку, главным и единственным предназначением которой являлась защита зрения. На себя Федотов натянул противогаз с темными окулярами-светофильтрами. К сожалению, второго такого в его бездонном мешке не нашлось. Теперь, приняв необходимые меры предосторожности, можно было выдвигаться.

Пребывающего в оцепенении Мальгина пришлось поднимать наверх чуть ли не силой — Ваня не мешал, но и помощи от него в таком состоянии ожидать не приходилось. На подъем ушло несколько драгоценных минут, и когда друзьям, наконец, удалось ступить на долгожданную землю, шум погони — топот ног и гул множества голосов — раздавался уже совсем отчетливо.

Закрыв люк дублирующей кнопкой, расположенной почти у самой поверхности, с внутренней стороны «колодца», Живчик в несколько приемов соорудил «растяжку», после некоторых колебаний вставив в нее жутко дорогую РГД-5.

Мысль о том, что впервые в жизни он готовит ловушку для человека, неприятно холодила. Однако времени для колебаний и сомнений не оставалось — Ботаническая ждала своих детей.

* * *

Взрыв прогремел через несколько минут после того, как поредевшая группа углубилась в лес. Несмотря на спешку, шли все равно слишком медленно — будто ослепший, впавший в прострацию Иван скорому передвижению никак не способствовал. Живчик вел товарища за руку, стараясь обходить ямки, бугорки, корни и прочие лесные напасти, с маниакальным упорством лезущие под ноги, однако тот все равно постоянно спотыкался и нередко валился наземь.

Поняв, что так от погони не уйти, Федотов изменил направление с очевидного для преследователей северо-востока, ведущего напрямик к родной станции, на север. Теперь друзьям предстояло совершить значительный крюк длиною в пару лишних километров, к тому же не через самые спокойные земли. Однако выбора не оставалось — несколько жалких минут форы таяли на глазах, еще немного и…

Что там «и», Костя проверять на собственной шкуре не собирался, тем более речь шла не только об их жизнях — родной и единственный дом был в опасности. Увиденное и услышанное в безымянном подземелье не шло из головы.

Артура с противным голосом сын начстанции узнал сразу. Федотов-старший частенько брал маленького Костю на соседскую станцию, когда посещал ее с дипломатическими визитами. Потому всю чкаловскую «верхушку», начиная от злобного «полуполковника» Сызранова, страдавшего по так никогда и не полученному званию, и заканчивая отцовским коллегой, начальником Чкаловской мягкотелым мямлей Дмитричем, каким-то чудом удерживавшим свой пост все последние годы, Живчик знал сызмальства. Павел Семенович удивлялся политическому долгожительству столь слабой фигуры, как Дмитрия, объясняя этот феномен тем, что в таком гадюшнике, как ЧК (так отец именовал Чкаловскую, родную же станцию обычно называл Ботой), где куча группировок борется за власть, на троне удержаться может только такая вот безвольная и потому всех устраивающая размазня, человек-компромисс.

По-настоящему зубастые хищники обитали при «компромиссе» в скромном чине замов.

Один из них — Артур Шарифович, ставленник реваншистов-военников, тип скользкий и неприятный, не нравился обоим Федотовым. Как оказалось, не зря…

«А ведь отец сейчас в самом логове». — Константин тщетно гнал от себя страшную мысль, но не думать о единственном родном человеке не мог.

Мир, еще вчера казавшийся увлекательной книгой, полной тайн и опасностей, населенной сказочными чудовищами и мифическими героями прошлого, оказался кровавой ареной, побеждали на которой предатели и лжецы. Живчик не страдал инфантилизмом, но чуть идеализировать и приукрашивать не слишком радостную действительность себе позволял. И вот иллюзиям пришел конец. Отец среди врагов, а Бота, любимая, надежная Бота, готовится на заклание чужим властолюбивым амбициям, приносится в жертву зависти и подлости.

«Что сейчас творится в душе у Ваньки?» — Живчик пристально посмотрел на друга. Противогаз надежно скрывал любые эмоции и чувства, однако Костя отчего-то был уверен: под толстым слоем резины — только пустота и одиночество. «Господи, зачем я потащил их… Они же совсем дети, ничего, кроме станции, не видели. Поиграл в доброго сказочника…»

* * *

— Дедушка, что такое «мидзару, кикадзару, ивадзару»?

— Ваня, мы столько раз читали эту притчу. Ты должен вспомнить. Сам.

— Но я был слишком маленький, чтобы понять и запомнить!

— Для мудрости нет возраста. Ты знаешь ответ, не давай мозгу лениться.

— Дедушка, я очень скучаю, мне плохо без тебя, так одиноко…

— Одиночество — не самое страшное в проклятом, низвергнутом ниже ада мире… Впереди ждет долгая дорога, полная лишений и боли. Ты должен быть сильным, чтобы пройти ее до конца.

— Но я не хочу…

— Кто-то должен искупить… Я не понимаю.

— Понимание обязательно придет. Мидзару, кикадзару, ивадзару…

* * *

Иногда Живчику казалось, что Ванька что-то бормочет, разговаривает с кем-то. Костик пытался прислушиваться, однако разобрать ничего не мог. Оставалось только надеяться, что друг справится. Федотов прекрасно помнил, как долго Ванька отходил от смерти деда, но тот хоть умер своей смертью и не так… неожиданно. Вот только что Светик легко и упруго неслась вперед, без труда обходя более сильных ребят, и вдруг все оборвалось — за миг, крошечный, ничего не значащий миг, перерубивший молодую жизнь. Сказка оказалась очень страшной… Конечно, Живчику приходилось видеть смерть — поверхность исправно собирает дань душами подземных жителей. Однажды на его глазах обрушился многоэтажный дом, и троих сталкеров завалило в подвале. Двоим повезло, они погибли мгновенно, а вот последний умирал несколько дней… Обе станции посылали спасателей, пытались разобрать завалы, однако с первых же минут всем и каждому было понятно — без тяжелой техники делать здесь нечего. Всем, кроме погребенного заживо, обреченного на страшные, бесконечные часы одиночества, без права на надежду и чудо. Он кричал, плакал, умолял и проклинал, а сам даже не мог нажать на избавительный курок — ему перебило позвоночник.

Это было самое страшное воспоминание Федотова — до сегодняшнего дня. К тому же с несчастным сталкером он знаком не был. Да, рассказывали, что мужик отличный — надежный, проверенный, «свой в доску»… а еще отчаянный счастливчик, ведь у него вся семья выжила. Счастливчик… Но слова и рассказы ничего не значат, когда на твоих глазах смерть забирает совсем молоденькую девчонку, знакомую с раннего детства. Как же несправедливо, нелепо, жестоко… и очень-очень больно.

«Ванька, ты держись, ладно?» Но он не слышит. В каких неведомых пределах летает его душа?

* * *

— А ты… ты вышла бы за меня? Если бы я успел…

— Не знаю, Ванечка. Но ты должен был спросить… обязательно должен был…

— Я не успел, испугался.

— Теперь некому ответить на незаданный вопрос…

— Прости… Посмотри на меня, пожалуйста, еще хоть раз!

— Не могу открыть глаз. Тот блондин с пистолетом навсегда закрыл их.

— Я убил его. Отомстил.

— Его нет с этой стороны. Он среди живых и ищет тебя.

— Я не боюсь. Сам найду его и…

— Это очень опасный человек из очень опасного места. Темный разум, порожденный бездонной пропастью.

— Разум всех людей из подземелья отравлен. Я дышал их воздухом, он пропитан ядом.

— Не разум. Души их отравлены. Тьма нашла дорогу в отчаявшиеся сердца, отвергнувшие веру.

— Не уходи, прошу!

— Мидзару, кикадзару, ивадзару…

* * *

Костя вздрогнул, заметив в кустах небольшого безглазого зверька, усиленно вращающего слуховыми отростками. Знакомая тварь, сама по себе не представляющая никакой опасности, — мутация не наделила ее ни острыми клыками, ни смертоносными когтями. На первый взгляд кажется, таким не место в радиоактивном котле под названием планета Земля. Но… как всегда, найдется одно весомое «но», перечеркивающее все прочее. Хорхь — именно так прозывали мутанта на Ботанической — был симбионтом. А его партнером по выживанию значился Хморхь, Штырь, Колотун, Забойник, Ударник, Таран, Молот, Метрострой и прочий недобрый десяток наименований, обозначающий всего лишь одного гада с хоботом. Причем хоботом не обычным, а жутко напоминающим по своему функционалу пневматический отбойник.

Лично Живчику больше нравилось прозвище «Метелица» — не так прямолинейно, зато очень точно: своим носовым отростком «мутазавр» мог отметелить любого другого представителя местной фауны, не исключая, к сожалению, и человека. Слепой Хорхь, как ни странно, был «глазами» старшего товарища по эволюционной лестнице — крошечный, мохнатый «радарчик», несмотря на собственную безобидность, очень неплохо умел «подсвечивать» цели для тысячекилограммного собрата.

«Если мы „в прицеле“ — это конец», — промелькнуло в мозгу Федотова. До того, как пришел страх, сработали инстинкты: он всем телом навалился на Мальгина и повалил того на землю, сам распластавшись рядом.

Мутант уловил движение и мгновенно нацелил уши-антенны в сторону притаившихся людей. Несколько долгих секунд длинные отростки «сканировали» окружающее пространство, а затем, не обнаружив ничего интересного, разочарованно развернулись обратно. И тут Ваня что-то нечленораздельно выкрикнул — не очень громко, но Хорхю хватило и этого. Он призывно заверещал тоненьким противным голосочком, и лес немедленно ответил ему топотом двух пар столбоподобных лап и хрустом ломаемых веток. Вечно голодный, ненасытный Таран несся напролом к своим жертвам.

Судя по шуму, расстояние до места, где залегли друзья, монстр должен преодолеть секунд за двадцать, в лучшем случае, тридцать. «Попытаться сбежать? С бессознательным Ванькой только и бегать… да еще и от на редкость шустрой скотины. Граната? Калаш? — Живчик панически перебирал варианты. — Сразу наведем на себя погоню. Нож? Супротив такого „броневика“… Пистолет? Тоже громко, да и не возьмет он толстокожего… Стоп!»

Костя, больше не скрываясь, вскочил и судорожно принялся развязывать вещмешок. И немного растерялся, наткнувшись на трофеи из подземелья, про которые успел начисто забыть. Насколько ценные, настолько бесполезные здесь и сейчас… Безжалостно отшвырнув краденые «сокровища», он извлек тряпку, которую называл «сталкерским глушителем», и неверными руками навертел на ствол пистолета. Огромная туша мутазавра уже мелькала между ближними деревьями и грозилась вот-вот выйти на финишную — для друзей — прямую. Федотов потратил несколько мгновений на то, чтобы расслабить мышцы рук, затем вскинул пистолет, прицелился, задержав дыхание, и, наконец, выстрелил.

Пуля предназначалась отнюдь не Метелице: роговые плиты на морде и костяной шейный нарост-«зонтик» надежно защищали гада от лобовых атак. А вот для мягкотелого «стукача» Хорха мелкий калибр был в самый раз. Смертоносный металл сбил зверька с крошечных лапок, мохнатая тушка завалилась на спину, несколько раз судорожно вздрогнула и застыла навсегда. Лишившись наводчика, гигантская туша, безглазая и тугоухая, остановилась на полном ходу и замерла. Растерянно водя страшной мордой в разные стороны, исполин выбрасывал наугад полутораметровый «отбойный» хобот, словно пытаясь нащупать хоть что-нибудь вокруг.

Живчику стало почти жаль гиганта, уж больно несчастным и потерянным выглядел хищник, в одночасье растерявший все свое могущество. «Недолго тебе мучиться осталось, кого-то ждет шикарный ужин на три дюжины персон из тонны радиоактивного мяса».

Осторожно подняв Ивана и стараясь не шуметь, дабы не гневить понапрасну капризную госпожу Фортуну, Федотов осторожно провел друга мимо жалобно подвывающего людоеда. В другое время любознательный молодой человек обязательно бы задержался подольше у этого экзотического экземпляра местной фауны… Но то время прошло.

Удача, покинувшая команду в проклятом подземелье, явно благоволила ей на поверхности: погоня, по всей видимости, ушла более очевидным и предсказуемым маршрутом, да и фауна больше не докучала. Пришлось, правда, отбить несколько не слишком опасных покушений коварной флоры, однако Живчик слишком хорошо изучил повадки растений этой зоны, чтобы попасться в недружелюбные объятия ползучего папоротника-кружелиста или купиться на хитроумные приманки черной белены. Лес отпустил людей, так и не получив ожидаемой кровавой дани. Впереди возвышались городские «джунгли».

* * *

— Мидзару.

— Уходи.

— Кикадзару.

— Я не слышу тебя.

— Ивадзару.

— Я больше не боюсь.

— Твоя судьба предсказана, человек.

— Мне все равно.

— Судьба слепа, как и ты. Мидзару.

* * *

Обойму ПМа пришлось расстрелять, чтобы отогнать стаю не в меру докучливых голубялок. Еще пара патронов ушла на окончательное усмирение шатуна-неупокойника.

«Всего четыре патрона, и мы останемся без „тихого“ огнестрела, — горестно вздохнул Живчик. — Негусто. Боезапас калаша, конечно, почти не тронут, только Ванька немного пострелял на заправке, но… Кто же знал, что готовиться нужно к „тихой“ операции. Славная вышла прогулка…»

Заметив дальше по улице неясные тени, Федотов заколебался. Скорее всего, какая-нибудь мелочь, но стоит ли понапрасну рисковать куцым боеприпасом? Скрепя сердце, пришлось свернуть во дворы. В ослепительном свете взошедшего солнца замкнутое внутреннее пространство железобетонных многоэтажек не казалось особо угрожающим, скорее наоборот — вся «площадь» отлично простреливалась, что было огромным минусом для «контактных» хищников. Здесь хорошо и вольготно только человеку, давно предпочетшему клыкам и когтям более практичный дальнобой. Главное, держаться подальше от самих домов, их стен, окон и дверей, и тогда никакая засада не страшна.

Успокоившись, Костя смело двинулся вперед, увлекая за собой безмолвного товарища. И просчитался.

Слепни — старые знакомые! — появились, когда друзья уже миновали центр двора. Пятерка крупных особей и не думала прятаться — мутанты застыли метрах в сорока от людей и вальяжно ожидали своих жертв. Роль загонщиков досталась еще шестерым тварям, зашедшим со спины самонадеянных двуногих.

Федотов обматерил сам себя и, недолго думая, взялся за автомат. «Вот тебе и „тихая“ операция… Даже если отобьюсь от этих уродов, от погони уже вряд ли уйдем. Как же обидно сгинуть в пятнадцати минутах ходьбы от родной станции…»

Вслух Костя прокричал:

— Ну что, гады, подходи по одному!

И не услышал собственного голоса, потонувшего в оглушительном гуле. Слепни все, как по команде, вскинули морды к небу, откуда пришел спасительный шум. А Живчик, прежде чем с удивлением уставиться ввысь, разрядил полрожка в загонщиков. Оставшиеся в живых монстры предпочли позорное бегство неизбежному истреблению.

Источник небесного «грома» укрылся от Костиного взгляда — одна из высоток напрочь перекрывала обзор. Пришлось оббегать кругом целый дом.

«Как же удачно получилось! — радовался неожиданной развязке Федотов. — Этот грохот заглушил выстрелы. Вот уж подфартило так подфартило».

Но в следующее мгновение Живчик забыл о внезапном везении — тяжело разрезая густой воздух лопастями, над мертвым микрорайоном Ботанический летел вертолет.

* * *

— Внук, тебе пора возвращаться.

— Я знаю, дедушка. Мы еще увидимся когда-нибудь?

— Пусть судьба ведет тебя. Мидзару, кикадзару, ивадзару.

* * *

Что-то мешало, давило на глаза. Пришлось стащить с лица противогаз, а затем и тугую повязку, обрекающую на слепоту. Иван находился в каком-то темном помещении, состоящем из одних лестниц. Живчик тащил его за собой, накручивая спираль за спиралью из проносящихся мимо ступеней. Дозорный несильно дернул рукой, пытаясь вырваться. Костя, почувствовав сопротивление, мгновенно обернулся и, не ослабляя захвата, оценивающе посмотрел на друга.

— Где мы? — Голос не слушался Мальгина, и вместо вопроса получился один лишь хрип. Но и его было достаточно, чтобы старый товарищ торжествующе вскричал:

— Ну, слава богу, я уж и не надеялся… — И тут же добавил, уже совершенно иным, не терпящим возражений тоном: — Натягивай повязку и намордник обратно! Мы идем наверх!

Лестница вывела команду на крышу многоэтажного дома. Иван не мог видеть безграничных просторов, открывающихся с недоступной жителю Метро высоты… и это спасло его от шока. Зато «зрячий» Живчик пережил все от начала и до конца… Он видел, как массивная туша вертолета приземлилась возле входа на Ботаническую, видел, как из летательного аппарата выбегали люди в черных одеждах и исчезали в недрах родной станции. Один за другим — три десятка человек… Видел, как пустой транспортник поднялся в небо и лег на обратный курс, чтобы вскоре вернуться с подкреплением.

Можно было долго обманывать себя, но Костя уже знал — гермоворота открыты. Изнутри. Руками предателей. И ничего не подозревающая Бота в эти минуты…

— Ботаническая пала. Нам больше некуда возвращаться.

Часть 2

АЛТАРЬ ДЛЯ ГЕРОЯ

Надежда — плацебо: чем ближе финал, тем целебней.

Но рвать не спеши затянувшие раны бинты —

Ведь чтобы прозреть, перво-наперво надо ослепнуть

И, не убоявшись окутавшей мир темноты,

Дойти до конца, путь во мраке нашарить руками,

Творцу передать набежавший за годы оброк:

Убить в себе Авеля, чтобы раскаялся Каин

И начал творить — неумело — но все же добро,

Задумавшись вдруг о души неразбитом корыте,

Как делает каждый, живя предпоследнюю треть.

Надежда — плацебо. Но срок ее годности выйдет,

Когда не останется больше желанья хотеть.

Глава 8

НА РАСПУТЬЕ

Раскаленное восходящее солнце злобным циклопом уставилось на мертвый город. Лучами-щупальцами оно обыскивало каждый дом, заглядывало в пустые окна, проникало в открытые двери. И только тьма и тени дарили полуночным обитателям Екатеринбурга надежду на спасение. Забившись в подвалы, схоронившись в подземных норах и лазах, обитатели ночи терпеливо пережидали долгие часы правления безумного Властелина Света.

Твари дневные, ослепленные величием и могуществом своего господина, никогда не чувствовали себя под Его взглядом вольготно. Жестокая красота светила придавливала к земле, заставляла опускать очи долу, преклоняться и раболепствовать. Тем же неразумным и отчаянным, кто осмеливался поднять голову в глупой гордыне, немедленно следовало справедливое наказание — звезда навсегда лишала зрения и разума. Даже птицы, небесные создания, не перечили воле сурового владыки…

Стоящий на вершине огромного дома человек поймал себя на мысли, что хочет поднять глаза и смотреть вверх, не отрываясь, до рези и слез, чтобы только навлечь на себя гнев космического исполина, чтобы забыть и не думать ни о чем. Но скупые соленые слезы текли и без злой воли Солнца.

Сердце сжалось в груди, замерло. «Вот и все, — подумал человек отрешенно. — Вот и все… Так просто — был целый мир, был дом, был отец, а потом в одночасье не стало ничего».

Он подошел к краю крыши и теперь балансировал на ее краю. «Так просто…» Кто знает, был бы сделан следующий шаг, но сзади ждал растерянный и беспомощный друг, чьи глаза надежно укрыты от взгляда испепеляющего светила плотной повязкой.

Непривычно открытый мир под ногами лежал, словно на ладони. Тонкие карандаши высоток, изогнутые змейки приземистых девятиэтажек и карликовые «наросты» административных пристроек обнажились, предстали в мертвенной, безнадежной наготе. Величественный «Дирижабль» с высоты походил на гигантскую теплицу, оставленную тружениками-титанами, либо даже технохрамом кустарей — гномов, что в память о себе возвели этот священный ангар… Мысли человека, застывшего на краю, путались, бессознательно витая в причудливых сферах. Как же хотелось насладиться мгновением, стоя выше самых высоких вершин, раскинуть руки и закричать: «Этот мир — мой!» Только злобно ухмыляющаяся реальность затыкала рот, заставляя давиться лживыми словами. «Мы — бездомные. Отверженные. Изгнанные. Чужаки на собственной земле».

— Пошли, Ванька. Нам пора.

* * *

Генрих Станиславович Вольф громко выдохнул и резко опрокинул в рот «мензурку» с несколькими капельками коньяка. Зажмурился от наслаждения и тут же с сожалением посмотрел на опустошенный сосуд. Алкоголь дарил пусть кратковременную, но все же столь желанную индульгенцию от ненавистной мигрени.

«Сначала кончились таблетки, а теперь и последнее средство… Впору ложиться и помирать от безнадеги. Хорошо, что с Ботанической все так удачно сложилось. Сумбурно, конечно, без особой подготовки, наспех, но результат достигнут, это главное. Надо распорядиться, пусть потрясут новую „колонию“ на предмет обезболивающих и хорошей выпивки…»

В дверь негромко постучали и вежливо ждали ответа. Из двоих заместителей старого генерала тактом отличался Валера, а умом и знанием этикета, предписывающим после стука входить, Борис.

— Заходи, Валерий Алексеевич! Чего тебе?

— Здравствуйте, Генрих Станиславович, — вошедший чуть заметно поклонился. Привычка довольно странная и уставом не предусмотренная, но отчего-то неизменно приятная глазу и самолюбию. — Хорошо сегодня выглядите, а то вчера бледностью изрядно всех нас испугали.

Старик болезненно поморщился, вспоминая вчерашний приступ:

— Валера, ты ведь знаешь, не люблю я этих церемоний и мнимого сочувствия. Испугались они… Давай по делу.

Невысокий худощавый человек в военной форме смущенно улыбнулся и тут же вновь посерьезнел:

— Я с докладом. Собрал отчеты с руководителей спецгрупп и подготовил сводную для…

— Без церемоний и лишних слов, — раздраженно повторил генерал. — Подробности тоже особо не интересны. Так что — сразу по результатам.

Валерий Алексеевич без сожалений захлопнул папку с документами и довольно сообщил:

— Операция успешно завершена. Станция Ботаническая контролируется нашим спезназом. Военизированные формирования противника разоружены, арсенал взят под усиленную охрану. Арестованы все руководители, кроме начальника станции Федотова, находящегося сейчас на Чкаловской. Меры по его задержанию приняты.

— Валера, все это я и без тебя знаю. Кроме того, что начстанции упустили. Как раз об этом предыдущие хвастуны упомянуть отчего-то забыли… Почему до сих пор не пойман? Что делает у чкалов?

Маленькое серое лицо зама сердито сморщилось — Борька-выскочка, второй заместитель, опять обошел его, да еще и выставил гонцом, приносящим сомнительные вести.

— Старый лис почувствовал неладное и поехал самолично волнующуюся станцию инспектировать. Там его чкаловские товарищи и должны были взять. К сожалению, подтвержденных данных пока нет. У нас нет свободных людей, все сейчас на Ботанике…

Могущественного генерала мало трогал какой-то мелкий царек, лишившийся своего трона. Но после выходки Маркуса на всеобщем собрании Вольфу во всем чудился заговор. Почему больше нет свободных людей? Почему всех боеспособных отослали на никому не нужную Ботаническую? Почему обнажили Бункер, оставив его самого, Вольфа, без защиты? Кто приказал?

— Кто приказал?!!

— Прошу прощения?.. — захлопал глазами испуганный зам.

— Кто приказал всех солдат отправить на Ботаническую?

— Так вы же… Вы же и подписали, Генрих Станиславович…

Неужели из-за проклятой мигрени что-то проглядел? Не вчитался в приказ? Повернулся спиной к заговорщикам? Или это уже паранойя?

— Пошел вон! — заорал на зама генерал. — Вон!!!

* * *

Молчание. Гуманное и жестокое, гнетущее и умиротворяющее. Оно податливо, ты сам придаешь ему смысл, наделяешь оттенками. Слова глупы и беспомощны, тишина же всемогуща.

Два человека шли беззвучно. Шумный, беспокойный ветер скрывал их неслышимой пеленой, обволакивал благословенным безмолвием. Но они не замечали его заботы, погружаясь в бездонные глубины собственных мыслей. Черных мыслей, что ничего не ведают о свете и надежде, лишь поедают самих себя, множа и множа пустоту.

Живчик изо всех сил старался не думать об отце, не вспоминать о павшей станции. Как же сплелись воедино эти два понятия — Ботаническая и ее бессменный начстанции. Фанатичный большевик и заботливый всеобщий батя, жесткий, авторитарный лидер, не признающий иных догм, кроме коммунистических, и справедливый, милосердный защитник своих «чад»… Таких людей не бывает — лед и пламень.

Иван страшное известие о падении родной станции воспринял отстраненно, его душа пребывала в пропасти, что находится гораздо ниже ада… Что ей очередная усмешка беспощадной судьбы, всего лишь еще один гвоздь в гроб прежней жизни… Сердце, умершее от ран, не убить второй раз.

* * *

— Здравствуйте, Павел Семенович! Какая неожиданная и приятная встреча!

Режущий слух голос Артура неприятно кольнул — в нем отсутствовали привычные заискивающие нотки.

— И тебе, Артур Шарифович, не хворать.

Глаза чкаловского зама светились недобрым, озорным огоньком. Впервые в жизни он смотрел на ненавистного, трижды проклятого сатрапа с Ботанической в упор, не отводя взгляда. Но и Федотов не выглядел испуганным, с интересом рассматривая преображенного Артура.

«Ты посмотри, как распетушился голубок: копытцем бьет, рогами землю роет… А все равно свинья свиньей. Только вот откуда оборзение такое? На грудь принял, что ли?»

От чкаловца действительно резко пахло спиртными парами, а рот пьяно кривился в тщетной попытке изобразить презрение. Получалось плохо, как-то карикатурно.

— Какими же ветрами глубокоуважаемого товарища принесло на нашу Богом забытую станцию?

Павел Семенович нахмурился: «Похоже, гнида силушку за спиной почувствовал… Совсем страх потерял…» Снаружи кабинета чкаловского начстанции, где происходила странная беседа, ожидала хорошо вооруженная, прекрасно обученная, а главное, преданная охрана из четырех «ботанических» автоматчиков. А на всей Чкале в «мирное» время насчитывалось не более полудюжины серьезных «стволов» — остальные были изъяты по его, Федотова, личному распоряжению. Как говорится, во избежание возможных эксцессов. Оружие хранилось в арсенале Ботаники и выдавалось на руки чкаловским наемникам только в дозор, либо их же сталкерам при выходе на поверхность. Так что силовых акций можно не опасаться. «Но что же хмырь задумал?»

— Попутными, Артурка, попутными.

Заместитель Дмитрича очень болезненно относился к играм со своим именем. Зашипел он и на этот раз:

— Павлик, не забывайся, когда с начальством разговариваешь… Но я прощаю, ведь ты, наверное, еще не в курсе — меня до начальника Ботанической повысили. Принимаю, как говорится, поздравления.

«Белены, что ли, объелся? Ну, так мы быстро поправим. — Зрачки Федотова сузились, а кулаки против воли сжались. Давненько никто не бросал ему вызов. Интриги и подковерная борьба сопровождали его правление постоянно — власть, к тому же единоличную, нужно удерживать каждый день, каждую минуту и секунду. Однако до открытой конфронтации не доходило уже великое множество лет… — Охрану позвать, или…»

Не долго думая, старый большевик провел в челюсть гораздо более молодого и мощного оппонента оглушительный удар справа и тут же добавил слева. Мышцы не забыли многолетнего увлечения боксом: оглушенного Артура подбросило в воздух и откинуло на письменный стол. Перелетев через препятствие, чкал врезался в стену, соскользнул по ней и без движения замер на полу. Но урок не был окончен — старший Федотов подхватил обмякшее тело, вздернул за грудки и, глядя в осоловевшие глаза соперника, одними губами прошептал:

— Шакалящим сукам мою станцию не получить никогда…

Договорить он не успел — из «приемной» оглушительной барабанной дробью донеслась длинная автоматная очередь. Начстанции немедленно забыл об Артуре и опрометью бросился к дверям — его люди оказались в опасности. Рванув на себя дверную ручку, Федотов каменным изваянием застыл на пороге. Вся его охрана была перебита, а на самого коммуниста уставился сразу десяток АКМов.

«Откуда они взяли столько оружия?!» — Мысль стала для Павла Семеновича последней — через мгновенье его спину пронзила пистолетная пуля.

— Не зарекайся, тварь! — прохрипел Артур, поднимаясь с земли и пряча «Макарова» в кобуру. — Кончилась ваша власть, слазь…

Когда на Чкаловскую прибыл эмиссар подземелья, сильно помятый Артур Шарифович, не очень правдоподобно изобразив сожаление, отрапортовал:

«При задержании бывший начстанции Ботаническая Федотов Пэ-Эс и его охрана оказали вооруженное сопротивление и были уничтожены ответным огнем…»

* * *

Живчик с удивлением посмотрел на друга: тот опять впал в прострацию и что-то невнятно бормотал себе под нос. Все, что можно было разобрать, — имя отца.

— Здравствуй, Ванечка.

— Здравствуйте, Павел Семенович. Костя очень беспокоится о вас.

— У меня послание для тебя. Мидзару, кикадзару, ивадзару.

Глава 9

К ПОЯСУ ЩОРСА

— Куда мы теперь?

Вопрос повис в воздухе. Костя не знал ответа, и Иван прекрасно отдавал себе в этом отчет.

— Мы обречены, да?

Живчик молчал.

— Я не хочу вот так… ни за грош. Давай вернемся за Светой… за ее телом. Похороним по-человечески. — Мальгин понимал нереальность предложения, однако ситуация требовала хоть каких-то действий.

Федотов никак не реагировал, видимо обдумывая какой-то вариант. Впрочем, существовал ли он на самом деле?

Друзья спускались по лестнице — пролет за пролетом. Очень-очень медленно, будто экономя шаги и силы, — спешить стало некуда. Казалось, закончатся ступени, и страшное будущее, в котором нет дома, надежды, любимых и родных людей, навалится многотонным грузом и сотрет их несчастные жизни в порошок. Если обернуться, можно заметить, как каменные пролеты исчезают и превращаются в пустоту, а замерев на секунду и всмотревшись в темноту под ногами — не увидеть ничего. Прошлое идет по пятам, сжирая, измалывая в пыль Настоящее, и от него не укрыться в неведомом Будущем, потому что оно еще ужаснее, чем бесплодная пустошь Ушедшего. Застыть бы на коротком промежутке между адом и смертью, сохранить исчезающий баланс, устоять на месте — но безжалостное Время подгоняет, торопит навстречу неизбежному, и сопротивляться ему нет сил.

— Нам нужно укрыться, — внезапно подал голос Живчик. — Переждать, пока солнце в зените. Говорят, в это время Безликий Патруль обходит свои владения.

Иван хотел спросить, что за странный такой патруль, однако Костя перебил его: «Расспросы — потом! Сейчас ищем укромный уголок».

Мальгин решил, что товарищ имеет в виду очередной подвал, но ошибся — их движение вниз прекратилось. Федотов, увлекая за собой незрячего дозорного, вышел с лестничной клетки, расположенной в отдельном от жилых помещений блоке многоэтажки, и теперь проверял дверь за дверью, выискивая незапертую квартиру. Можно было облегчить задачу, прострелив любой замок, однако привлекать внимание местных обитателей не хотелось.

«Вакантных» помещений обнаружить на этом уровне не удалось, пришлось пройти еще два этажа, прежде чем одна из дверей поддалась и впустила ребят в квартиру под номером «41».

Прихожая заканчивалась просторной гостиной, ярко освещенной набирающим силу солнцем. Его лучи облизывали кости сразу нескольких скелетов, лежащих на полу вокруг обеденного стола, — Апокалипсис застал семью за едой. Почему они не попытались укрыться в подвале, ведь сирены противовоздушной обороны подарили обреченному городу несколько минут?

Последний скелет обнаружился в углу комнаты, и он явно принадлежал человеку эпохи После — стандартный защитный костюм, противогаз и зажатый в кисти пистолет сомнений не оставляли. Причина смерти сталкера тоже была иной: он не сгорел в ядерном зареве, зато на правом виске виднелось небольшое пулевое отверстие, а левая часть черепа напрочь отсутствовала. Современник Живчика и Вани застрелился…

Костя проверил ПМ самоубийцы, тот был пуст. «Значит, последним патроном…»

Федотов слышал легенду про «уралмашевца», прошедшего все метро насквозь, лишь бы еще раз побывать у себя дома. Именной жетон с ничего не значащей фамилией, висящий на шее скелета, имел гравировку с символом Проспекта Космонавтов. Значит, легенда переврала только станцию — несчастному пришлось преодолеть всю старую ветку, от одной конечной до другой, чтобы найти смерть среди своей семьи…

«Почему несчастному? — Живчик тяжело вздохнул. — Он хотя бы умер у себя дома…»

Устроились ребята в большой ванной комнате без окон. Здесь царил густой, непрозрачный полумрак, и Мальгину наконец-то можно было снять с глаз опостылевшую повязку.

— Что так чернота, что так. Скоро совсем видеть разучусь… — проворчал он, а потом тихо попросил: — Рассказывай, Костик.

Пересказ разговора, подслушанного Живчиком в безымянном подземелье, успокоения не принес никому. Мальгин скрипел сквозь зубы, насылая на чкаловцев страшные проклятья, самого же Федотова трясло от воспоминаний о тайном убежище вероломных и таких непонятных захватчиков.

— Что нам делать? — без особой надежды спросил Иван, когда все было сказано.

— На Боту и Чеку нельзя… По крайней мере, мне: чкалыши с большим удовольствием повесят сына диктатора. Впрочем, не сомневайся, «добрые люди» нашепчут, кому надо, что ты — друг семьи диктатора, так что на твоем месте я бы рисковать тоже не стал.

Ванька мрачно кивнул:

— Конечно, донесут. Да и что мне теперь там… Думаешь, буду работать на гадов, которые Светку убили?

Костя пожал плечами:

— Выбора у нас, если честно, никакого: все варианты один поганей другого. Только и остается, что пробиваться к Большому Метро.

Ваня недоверчиво рассмеялся:

— Чем нам мертвые станции помогут? Да ты и сам говорил, что мы какой-то фигней от всех остальных веток отрезаны…

— Говорил, пока не встретил человека с той стороны.

Установилось напряженное молчание — слова друга шокировали дозорного. Предвосхищая кучу вопросов, Живчик сразу же заявил:

— Я не знаю, кто он, не знаю, как прошел через Пояс Щорса. Все, что мне известно, — незнакомец интересовался местностью, где мы позже обнаружили подземелье. Ну и то, что носил он жетон Геологической…

— Врешь! — немедленно взвился Иван. — Все знают, Геологическая погибла во время Апокалипсиса и у нее не может быть никакого символа! Да и жетона быть не может.

— Я про символ ничего и не утверждал, — спокойно возразил Федотов. — А металлический медальон с надписью «ГЕО» видел собственными глазами.

* * *

Что представляет из себя Пояс Щорса, не знал никто. Ходили слухи о какой-то непроходимой для человека зоны, протянувшейся с востока — на запад вдоль улицы этого самого сказочного героя древней братоубийственной войны. Многие смельчаки пытались исследовать запретную территорию, однако успеха не достиг ни один, зато многие поплатились жизнью. Пришлось смириться с тем, что «сухопутного» коридора между южной оконечностью первой ветки, а также прибившейся к ней станции Волгоградская со второй ветки и Большим Метро не существует. Все коммуникации с внешним миром осуществлялись через необитаемую Бажовскую.

После Первой войны «дорога жизни» совсем прекратила свое существование. Бажовская, как это называли сталкеры, «схлопнулась»: южные караваны застревали в туннелях по пути к станции, а самые бесстрашные и отчаянные, покусившиеся на тайну этого места, домой так никогда не вернулись.

— Костя, пойдем к Волгоградской! — жарко спорил Иван, не желающий даже слышать о Большом Метро. — Я знаю, что ворота там закрыты со времен войны, но прошло столько лет, вдруг что-то изменилось? Должны же «волгари» когда-нибудь на белый свет выползти.

— Я ходил туда… Волга запечатана, как и прежде. Может, мне и показалось, только «печать» эта нанесена снаружи. Кто-то замуровал наших соседей…

У Мальгина отвисла челюсть:

— Игнат Москвич и там поработал?! Но ведь на Волгоградской жили вполне нормальные люди, не чета упырям из подземелья!

— Не знаю я, Ваня. Почерк, вроде, другой: на воротах сталкерский знак… — И по своему дурному обыкновению Живчик замолчал.

— Какой?! — взмолился юноша.

— Крест с тремя горизонтальными перекладинами… — Снова пауза.

— Господи, Живчик, ну что за манера тянуть кота за хвост?

— Крайне редко используемый символ. Неопределенная угроза высшей категории. — На этот раз Константин уточняющего вопроса ждать не стал. — «Волгарей» изолировали, потому что они представляли опасность для всего Метро.

* * *

Крест с тремя перекладинами несколько охладил пыл Ивана — такими знаками в новом мире разбрасываться не принято. К вящему неудовольствию юноши, всезнайка Федотов понятия не имел, что случилось с закрытой «Волгой». Версий, конечно, выдвигалась масса — от эпидемии неизвестной болезни до массового помешательства ее обитателей. Однако если даже неизвестные сталкеры, перекрывшие выходы станции, не могли точно идентифицировать характер опасности, то истина навеки сокрыта глубоко в недрах Волгоградской, и лучше бы никому не покушаться на ее обреченный покой.

Сняв вопрос по отступлению на запад, Живчик уперся в ожесточенное сопротивление друга по северному направлению. «Я через Пояс не пойду, хоть ты режь, — твердил тот. — Лучше сдохнуть от вражеской пули, чем…»

Чем что, Мальгин не представлял, потому как сказки о запретной территории ни определенностью, ни конкретикой не отличались. Лишь стандартный набор страшилок: нехорошее место. Гиблое. Проклятое.

Неприступный бастион чужого упрямства пришлось брать, как обычно, хитростью — ведь, как известно, на каждую пугающую сказку найдется своя волшебная история.

— А ты знаешь, уважаемый Иван Александрович, — елейным начал голосом Костя, — что нередко такие вот истеричные настроения создаются искусственно? Конечно, с Щорсой не все так просто, и крупицы правды в потоке небылиц встречаются, однако…

Федотов выдержал многозначительную паузу и нанес «удар»:

— Почему эту зону называют поясом? Подумай, ведь пояс обязан что-то опоясывать. И он опоясывает! Умные люди уверены: внутри аномалии находится Зеркало для Героя… Вот его-то и скрывают тщательно от чужих глаз, плодя ужастики для доверчивых и трусливых обывателей.

Иван пропустил подколку мимо ушей, настолько потрясла его новость о легендарном Зеркале.

— Но я всегда считал это мифом, романтической выдумкой для детишек…

— Может, и выдумка, сам не видел, спорить не стану, — поспешно согласился прячущий улыбку Костик. — Тогда нам остается последний вариант — выбираться туннелями Бажовской.

При последних словах дозорный ощутимо содрогнулся всем телом. Федотов же мысленно похвалил себя за удачно выбранную тактику. Пряник и кнут — проверенный временем дуэт.

— Ты при мне это название даже не упоминай. — Ванька испуганно замахал руками. — Лучше наври чего-нибудь интересного про Зеркало, все помирать потом легче будет.

Но, несмотря на все уговоры, Живчик был непреклонен. «Нужно выспаться, — заявил он. — Переход предстоит очень тяжелый. А байки потравить мы всегда успеем».

Спать решили по очереди — один располагается в ванной, второй стоит на часах. Взбудораженный Иван ложиться первым наотрез отказался, поэтому Костик, как мог, устроился на ночлег, и вскоре донеслось его мерное посапывание, периодически переходящее в молодецкий храп.

Ивану не хотелось оставаться с собственными мыслями наедине. Спор с умником хоть немного отвлек его, дав отдых воспаленному разуму. Теперь все возвращалось на круги своя: тишина, темнота, одиночество. Некоторые время он слушал беспокойное бормотание Живчика, тот во сне звал отца… Значит, и друг не обрел столь желанной и необходимой передышки. «Надолго нас так не хватит…»

Усилием воли удалось опустошить голову, очистить от тяжести, просто ни о чем не думать. «Хорошо, когда нет воспоминаний и страхов. Сливаешься с воздухом, развоплощаешься, оборачиваясь бестелесным духом». Дозорный поймал себя на том, что начинает клевать носом. Налившиеся свинцом веки сами собой опустились, дыхание выровнялось и сделалось почти неслышимым, грудь мерно вздымалась в гипнотическом ритме — вдох, мгновение полной неподвижности, выдох, а вялые, уставшие мышцы тихонечко подрагивали… «Нет, так не пойдет, хороший солдат на посту не спит!» — отругал себя Мальгин и судорожно принялся искать, чем бы разогнать сладостную, но пока запретную дремоту. Прошел всего час, предстояло продержаться еще столько же, прежде чем Костик сменит его.

Никаких развлечений в ванной не нашлось, а нехитрый марш — два шага вперед, разворот и еще два шага — вогнал в тоску через три минуты. Тогда Мальгин начал читать про себя стихи, а когда их запас иссяк, перешел к песням, коих, благодаря деду, знал великое множество. Конечно, вслух горланить он их не стал, обошедшись чуть слышным мычанием в такт безмолвной музыке. Ваня пел все подряд — от гимна давно исчезнувшего государства до балансирующих на грани приличия частушек. Случайно в репертуар вклинилась провокационная в текущих обстоятельствах колыбельная, однако она навевала добрые детские воспоминания, игнорировать которые не хотелось:

Сладко мой птенчик живет:

Нет ни тревог, ни забот.

Вдоволь игрушек, сластей,

Вдоволь веселых затей.

Все-то добыть поспешишь,

Только б не плакал малыш!

Пусть бы так было все дни,

Спи, моя радость, усни!

Усни! Усни!

«Дедушка, как же мне тебя не хватает… Казалось, я выкарабкался, смог жить один, без тебя, не чувствуя бесконечной боли в сердце. Думал, заполнил пустоту каждодневными заботами, работой, бытом… Ты знаешь, что здорово помогло? Я влюбился — влюбился очень сильно. Только о ней и мечтал круглыми сутками, хотел во всем признаться, чтобы быть вместе. Даже предложение мечтал сделать, но не успел… Она погибла, убита злобным человеком из страшного, загадочного места… Я отомстил, застрелил этого… но только ничего не изменилось, твой внук опять один. И ему очень плохо. Судьба отбирает все, что дорого… Разве это справедливо? Разве я заслужил такое? Дедушка, почему?»

Спи, моя радость, усни!

(ивадзару)

В доме погасли огни

(мидзару)

Птички затихли в саду

(кикадзару)

Иван не сразу понял, что сквозь колыбельную пробивался чей-то голос. Тихий и далекий шепот, почти шелест:

В доме все стихло давно

(кикадзару)

В погребе, в кухне темно

(мидзару)

Дверь ни одна не скрипит

(кикадзару)

Мышка за печкою спит

(ивадзару)

Слышится шум за стеной,

(кикадзару)

Что нам за дело, родной,

Глазки скорее сомкни,

Приди, моя радость, приди.

Приди, приди!

Кто-то звал его: «Приди!» Молил: «Приди!» Плакал: «Приди!» Смеялся: «Приди!» Кричал в отчаянии: «Приди!»

И невозможно устоять — быстрей, быстрей, на зов, идти, бежать! Ослепительный солнечный луч бьет по глазам. Плевать! Нельзя остановиться или отступить — к свету, к свету!

Умри, моя радость, умри!

Умри, умри!

Торжествующий вой сменился воплем разочарования, когда страшный удар сбил дозорного с ног и повалил на землю. Кто-то зажимал ему глаза, скрывая призывающий свет. «Мне нужно туда!»

— Идиот, успокойся! Хватит, Иван!

Ярость — лютая, беспощадная. «Уничтожить препятствие! Разбить оковы!»

Раздался одиночный выстрел, и наваждение тут же исчезло, а голова взорвалась от неописуемой, сводящей с ума боли. Сознание дозорного померкло и провалилось в бездну.

* * *

— Ванька, очнись! Да очнись же ты! Ванька!

Кто-то тормошил его без остановки, зачем-то возвращая в мучительное сознание, сотканное из ужаса и нечеловеческой муки.

— Не надо…

— Ну, слава богу, Иван! Только не отключайся, держись!

Острая злая боль пронизала череп насквозь и впилась в глаза миллионом раскаленных иголок. И вместо крика отчаяния — только тихий стон:

— Помоги…

— Не открывай их… Сейчас сделаю компресс.

Где-то рядом послышалось журчание воды, а через секунду на лицо Мальгина легла мокрая тряпка. Боль немного притупилась.

— Воды у нас в обрез. Компрессов больше не будет… Когда сознание окончательно проясниться, я дам тебе обезболивающее, но пока терпи.

— В кого ты стрелял? — трясущимся от слабости голосом спросил Иван.

— К нам на огонек сирена залетела.

— Какая… Какая сирена?

— Ну, гарпия… Хотя в мифах именно сирены заманивали простачков… Очень странно получилось: всегда считалось, что у людей на их «чары» иммунитет, потому твари обычно довольствуются всякой мелочью. Но ты, видать, особо восприимчивым стал. Плохо это… и очень опасно.

— Она говорила со мной…

— Эти курицы тупее чкаловского «свиномяса», мозг — с горошинку. Просто они эмпаты… ну, ретрансляторы эмоций, мыслей, переживаний. Считай, что ты пообщался сам с собой, с собственным подсознанием. Понравилось?

Дозорный промолчал.

— А на деле сирены — обыкновенные трупоеды. Кстати, про курицу я не шутил, похоже, это их потомки так мутировали: ни острых клыков, ни длинных когтей, ни развитой мускулатуры. В открытом бою такому задохлику делать нечего, вот и приноровились они жертв своих топить, с высоты сбрасывать, в западни заманивать… Между прочим, пока я птичку не пристрелил, ты усиленно рвался сигануть с балкона, навстречу солнышку.

— Спасибо, Кость…

— Когда твои обожженные глаза спасем, тогда и будешь благодарить. А пока выпей таблеток и отдыхай. Двинемся на закате, хватит на сегодня солнечных ванн!

* * *

— Село солнце?

— Глаза не открывай, я тебе капли закапал. Жжет?

— Немного.

— Это хорошо.

— А что с солнцем?

— Садится. Скоро выступаем.

— Мне снился Безликий Патруль… Я не знаю, что это такое, но он мне снился.

— Хочешь, расскажу про него?

— Конечно.

— Эмпаты — а это не только курицы, есть существа и посерьезней, и значительно опасней, — не всегда убивают своих жертв. Высшие эмпаты подчиняют хищников, заставляют охранять себя. Судьба такого защитника незавидна — безвольная кукла, живущая до полного истощения организма. Хозяева не заботятся об их отдыхе и пропитании, сохраняя жизнь до тех пор, пока организм жертвы функционирует. Как только отказывают мышцы — бесполезный охранник сжирается…

Еще до Первой войны случилась такая история: отряд из четырех сталкеров попался в сети на редкость могучего гада. Пропавших людей вовремя заметили и поспешили им на выручку, но только пленившему их монстру хватило сил и на подмогу… в общем, «охранников» стало семь. Эмпата пытались выследить и отстрелить, однако этот вид мутантов очень редко показывается на свет, да никто толком и не знает, как он выглядит. Что самое поганое, весь свой «улов» чудовище водило рядом с «Дирижаблем», и как солнце окажется в зените, так отряд выходил на марш — словно дразня и приманивая новых жертв. Кое-кто из родственников срывался, и Патруль множился… Когда от истощения умер первый сталкер, пойманных насчитывалось уже десять человек. За все время отбить удалось всего одного несчастного, который попал в заранее расставленную на пути следования Патруля ловушку. Да только все равно без толку: эмпат выжег ему мозг вместе с личностью, и вместо человека осталось шагающее растение с автоматом. Из соображений гуманности мой отец приказал расстрелять всех «пленных». Именно за это решение к прозвищу «Большевик» он получил приставку «кровавый»… А на Чкаловской теперь висит картина местного художника под названием, как ты понимаешь, «Безликий Патруль». Напоминание об опасностях, таящихся на поверхности.

— А с эмпатом что стало?

— Никто не знает. Но говорят, в полдень иногда можно увидеть без вести пропавших сталкеров, марширующих вдоль «Дирижабля»….

* * *

— Ну, теперь открывай глаза, — приказал Живчик через час. — Только осторожненько… вот так. Что-нибудь видишь?

— Очень мутно все, будто в пятнах, — сокрушенно покачал головой Иван.

— Радоваться надо, Иван Александрович. А еще ждать. Похоже, видеть будешь, если за курицами прекратишь гоняться.

Костя подошел к другу и вновь нацепил ему под противогаз плотную повязку.

— Но зачем, ночь ведь на дворе?

Федотов укоризненно вздохнул:

— Ванечка, дорогой, чего ты все спорить пытаешься? Твоей калечной сетчатке достаточно посмотреть на любую вспышку — огня или выстрела, чтобы отправиться в продолжительный или даже пожизненный нокаут. Будут еще вопросы, предложения, возражения?

* * *

Усеченная Луна искоса смотрела на двух безумцев, ищущих свою судьбу в гибельном Поясе Щорса. Слепец и поводырь. Изгнанники, бредущие во тьме.

Иван больше не чувствовал страха, не видел его… В пустоте бояться нечего. Есть только движение, в котором цель и смысл, оправдание и стремление. Так легче и проще, потому что иначе — безжалостные тиски памяти и горечь утраты.

Когда-то дед пел ему о Князе Тишины. Странном, но очень милосердном существе, идущем вослед своим слугам. Однако стоило кому-либо «впасть в безмолвие или уставиться на лик Луны», как «добрейший» господин растаптывал несчастного. Раньше песня казалась нелепицей, сегодня же все встало на свои места. За ним, Иваном Александровичем Мальгиным, шел свой, персональный Князь Тишины. И не дай бог, на миг замешкаться, забыться — пощады не будет… Есть только движение, и мосты за спиной сгорают, один за другим… Но почему следующий за ним без устали бормочет бессмысленные «мидзару, кикадзару, ивадзару»?..

По непонятной прихоти Фортуны зверье, завидев людей, разбегалось и пряталось. Никто не покушался на друзей, не вставал на их пути к запретной территории. Значит, не зря говорится: «Легка дорога в ад».

Живчик судорожно перебирал в уме известные данные о Поясе и не находил ничего ценного. «Щорса» всегда описывалась одними прилагательными — ужасающая, смертельная, губительная и так далее. Не было ни подробных рассказов выживших, ни толковых домыслов «сопричастных». Белое пятно на карте, а скорее даже — черная дыра. Нормальный человек сюда не сунется. Нормальный человек развернется и пойдет домой, в любимую палатку и теплую постель. Это ведь только когда возвращаться некуда, можно позволить себе быть отважным и безрассудным. Хотя даже бездомному совсем не хочется умирать…

Впереди показались предупредительные столбы по обочинам дороги. Наспех прибитые таблички гласили: «Опасная зона! Проход запрещен!» Буднично и просто. Весь Екатеринбург можно утыкать подобными надписями, да и само Метро тоже. Человек нынче жертва, всего лишь маленькое звено в чьей-то пищевой цепочке. Нет ему покоя ни на земле, ни на небе, и даже недра отвергают его…

— Почему мы остановились? — забеспокоился Иван.

Живчик ничего не ответил, лишь боязливо поежился. Про себя же сын убежденного атеиста и коммуниста прошептал: «Прошу, не оставь нас в этот час…»

Глава 10

СНОВА В ИГРЕ

Предупредительные надписи остались далеко за спиной — команда из двух безрассудных человек вступила на запретную территорию.

Поначалу все казалось обычным и привычным — насколько обычной и привычной может быть для подземного жителя поверхность. Ночь жила по своим извечным законам — вокруг шла битва за выживание: сильные поедали слабых, хитрые убивали глупых, осторожные питались падалью, а безумные… безумным судьба дарила возможность стать и охотником, и жертвой.

Живчик ощущал себя именно таким безумцем, бросающим вызов всем и каждому. Бескомпромиссным идиотом в логове неизведанного и оттого — страшного врага. Жаль, шансы на выживание обратны шальной храбрости и сумасшествию. Да и нет никакой храбрости, одна лишь безнадега — зато действительно сводящая с ума.

Сохранившаяся табличка на полусгнившем деревянном бараке гласила: «Ул. 8 Марта, 173/1». Живчик в очередной раз искренне подивился странной фантазии предков, именовавших улицы датами в календаре. Да что там улицы, даже центральная площадь города была некогда названа в честь дремучего года, всю значимость которого помнят разве что глубокие старики. 1905… Пропасть «глубиной» почти в сто тридцать лет, целая эпоха, уместившая в себя падение трех империй… Два раза родина встала с колен, но теперь вставать стало некому и нечему, и через пару поколений даже название великой страны навсегда забудется, выветрится из памяти потомков.

«Не о том думаешь», — зло прервал сам себя Федотов. Расслабляться не стоило: улица с утратившим значение наименованием была необычной: красивые высотные дома теснились с убогими двухэтажными «деревяшками», чей возраст наверняка приближался к пресловутому пятому году двадцатого столетия. В Ботаническом микрорайоне, являвшемся по меркам исчезнувшей цивилизации очень молодым, Косте такого нелепого смешения архитектур видеть не приходилось… «Где странности — жди беды» — железное сталкерское правило. В памятниках деревянного зодчества вполне могли обитать ильтыши — жутко неприятные создания, по странной прихоти природы являвшиеся не только «мясолюбами», но и «короедами».

Неизвестность, ожидавшая друзей в Поясе Щорса, страшила значительно сильнее знакомых и неплохо изученных мутантов, однако и тем было вполне под силу прервать недолгое путешествие… А он, Живчик, отвечал теперь не только за себя, как это бывало почти во всех вылазках, но и за незрячего (временно, как надеялись оба), беспомощного на поверхности Ваньку.

В уме немедленно всплыла жизнерадостная упрямица Света, за которую он также нес ответственность, только вот «не донес»… Погибла девчонка. А ведь это он, Костя, ее на погибель привел. Не останавливал, подначивал, будоражил девчачье воображение… Его вина. И самое ужасное — ничего, абсолютно ничего исправить уже нельзя… Значит, и груз на сердце — до конца жизни.

«Хватит! Если сейчас не сосредоточиться — конец жизни наступит очень быстро», — отругал себя Константин. Потом крепче сжал автомат и ускорил шаг, не забывая крутить головой и осматривать окрестности.

Постепенно шум истребительной и жестокой войны за каждый кусок мяса стихал, зверье куда-то исчезало, а мрачная местность становилась все пустыннее. Угрожающая и гнетущая тишина обволакивала, насмешливо заглядывая в лицо и потешаясь упрямой решимости идущих.

«Смелее», — шептал обессилевший, замерший в чахлой листве придорожных деревьев ветер.

«Не оглядывайся», — скрипела рама раскрытого настежь окна.

«Вперед!» — подбадривали журчащие радиоактивной жижей водостоки.

«Не останавливайся», — шелестел мусор под ногами.

Когда до улицы Щорса оставалось не более пятидесяти метров, тьма сгустилась перед людьми, превратившись в тугой, неподатливый кисель. Живчик уперся в непроглядный черный туман и, как ни старался, не мог сделать ни шагу. Странный, невозможный барьер пугал и сбивал с толку.

Как нелепо и глупо, решившись на отчаянный поход, застрять в самом начале! И тут…

— Жди здесь, — внезапно сильным и уверенным голосом приказал незрячий Иван.

Легко прошел сквозь темную пелену и исчез во мгле. Костя пытался что-то кричать другу, бежать следом — все напрасно. Туман пропустил лишь дозорного.

Обескураженный Живчик задумчиво вышагивал вдоль невидимой преграды, иногда останавливаясь, чтобы вслушаться и всмотреться в непроницаемую враждебную черноту Пояса. Тщетно.

Поведение Ивана поставило Федотова в тупик. Куда он отправился? Откуда знал, что сможет пройти? Почему вообще решился идти в полном одиночестве? Еще вчера слова «Ванька», «решительность» и «храбрость» представляли из себя полнейшие противоположности, а сегодня… Мальгин сильно изменился после подземелья. Конечно, смерть любимой его крепко перекорежила, а потом еще и изгнание с родной станции… Но было еще нечто, чего Живчик уловить не мог, и оттого чувствовал себя особенно неуютно.

Когда Костя совсем было, отчаялся вновь увидеть товарища, отсутствовавшего уже более часа, Иван появился из ниоткуда, буквально прорезав плоть разделительного барьера. Он шел неверной походкой, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, словно пьяный. Живчик бросился к нему и вдруг застыл на месте — Ваня хоть и двигался неуверенно, спотыкаясь и запинаясь на ровном месте, однако крупные препятствия обходил загодя.

— Ты что, снял повязку?! Совсем рехнулся? Ослепнешь ведь!

Мальгин рассеянно повернул голову в сторону кричащего товарища и очень медленно, с трудом подбирая слова, произнес:

— Мы уходим… Здесь не пройти…

Противогаз на его лице по-прежнему бугрился плотной, обернутой на несколько раз тряпкой. Он же не видел! Не видел?..

* * *

Очень тяжелый и плотный воздух. Упирается, сопротивляется идущему, встает непроходимой стеной, однако ему не выдержать человеческого напора, ничего не противопоставить стремлению того, кто ищет…

Шаг — упрямый, стремительный, еще один и еще, и вот уже завеса взрывается миллионом осколков и превращается в черный пепел, вихрем поднимающийся к небу. Иван не видел его, лишь извечная ночь шелестела крылами. Больше ничто не нарушало кладбищенскую тишь этого места — здесь царил покой, недоступный живым, не было движения и звука, не рождались слова и не умирал в муках их потаенный смысл.

— Он достиг! — раздался ликующий, полный победного торжества вопль в голове дозорного. И тут же чужие голоса, болезненно нарушая сакральную тишину, обрушились со всех сторон:

— Ему не место здесь… Уходи!

— Он прошел, значит, достоин.

— Он слаб, беспомощен и слеп!

— Мидзару. Слепота — это дар. Судьба ведет его.

— Уста человека пусты.

— Ивадзару. Чтобы услышать, нужно перестать говорить.

— Он глух, таким не под силу постичь предначертания.

— Кикадзару. Не слышать лживого предначертания — суть мудрости.

Внезапно многоголосица смолкла, оставив лишь одного говорящего:

— Хозяйка, ты нарушила границу. Тебе не рады здесь. Уходи и забирай своего человека.

Весомо, однозначно, словно приговор. В каждом слове скрытая мощь и неколебимая уверенность.

Однако в ответ спокойное:

— Мастер Вит, я пришла с миром и не хочу больше вражды. Этот мальчик должен пройти. Не препятствуй нам — я прошу.

— Мне нет дела до твоих просьб. Уходите.

Теперь Иван видел: вокруг него — тени, смутные и нечеткие. У них нет лиц и черт, всего лишь размытые, расплывчатые людские силуэты. Мальгин слышал биение давно остановившихся сердец и механически повторял чужие, не принадлежащие ему слова, порождавшие мертвенный трепет:

— Я должен узреть Зеркало… я должен узреть Зеркало…

Однако его монотонный речитатив грубо прервали:

— Ты глуп. В твоих глазах — взгляд врага. В твои уши шепчет враг. В твоих устах — речи врага.

— Я должен…

— Иван Мальгин! В память о человеке, который значил гораздо больше своего никчемного потомка, я отпущу тебя живым. Это подарок. Воспользуйся им, пока не стало поздно.

Странный разговор был окончен. Иван в полном одиночестве стоял посреди пустыря, окруженного остовами невысоких, полуразрушенных домов. Темная улица, которой никогда не коснется ни луч солнца, ни свет его бледной сестры. Лишь тени да искаженные отблески далекого сияния призрачных звезд.

Резкий окрик развеял зыбкую магию иллюзорного мира:

— Ты что, снял повязку?!

— Здесь не пройти, — чужим голосом, пугая самого себя, прохрипел Иван.

* * *

Генрих Станиславович улыбался. Искренне, широко, совершенно не скрываясь от окружающих. Те, в свою очередь, давно забыв, что генерал способен чему-то радоваться, жутко удивлялись, не замечая очевидных, в общем-то, причин для небывалого веселья.

Вытянутые, смурные лица подчиненных, обычно навевавшие смертельную тоску или вызывавшие подозрения, сегодня смешили старика, заставляя уголки рта раздвигаться до совсем уж неприличной улыбки в тридцать два зуба.

Нет, заговорщиков пока схватить не удалось. Выскочку Маркуса нейтрализовать и вздернуть тоже не вышло. Произошло кое-что получше. С захваченной спецназом Ботанической ему доставили обезболивающее! Мигрень отступила, и в голове теперь снова было тихо и ясно, как в поле после грозы.

Вольф прошелся торжествующим взглядом по скучным физиономиям штабных офицеров. Есть, есть среди них иудушки. Есть те, кто уже продался залетному эмиссару, кто поверил в стоящую за ним могучую силу, кто готов продать старика Вольфа с потрохами. Да вот только успеют ли?

«Да какие из них вояки, их мать! — почти без злобы выругался про себя седой генерал. — Горстка перепуганных, оплывших пенсионеров. Тусклые, тупенькие глазки, заплывшие от беспробудного пьянства, помятые, небрежно выбритые рожи с застывшим выражением покорного равнодушия… Им же ничего не надо! Оставь старперов в покое, и они спокойно допьются до столь желанных чертиков. Пятнадцать лет вынужденного одиночества в толпе себе подобных не пощадили практически никого… Некогда блестящие офицеры — будущее российской армии, ее честь и опора — все как один пребывают в скотском состоянии… И вот часть из них уже сговорилась с Красновым… Со щенком Маркусом… Может, и все… Но до поры до времени молчат… За что продались? За водку? За жратву? За обещания свободы? Нет, скорей уж за водку!»

Но этот заговор, это ничего. Ничего. Самое главное, в нагрудном кармане лежало настоящее, бесценное сокровище — полная, без одной таблетки, упаковка обезболивающего, а извечная мигрень, наконец, отступила. Конечно, проклятая сука никуда не делась, лишь притаилась в ожидании, когда действие лекарства ослабеет, и путь к болевым центрам вновь будет открыт. Ничего… когда есть надежда, десяток невзрачных кругляшей, дарующих забытье, верное средство в вакуумной упаковке, даже неизлечимая болезнь становится всего лишь пугалом, надоедливой страшилкой, от которой легко отмахнуться.

Чистый, незамутненный разум снова остр и резок, как в молодости. Ничто не мешает, не отвлекает, мысли принадлежат тебе одному, а сознание не разбивается на крошечные осколки, молящие о пощаде и вечном сне. Какая забытая, непередаваемая легкость и в уме, и теле! Будто и не было никогда его черного междулетья, его кошмара, казавшегося бесконечным.

«Лихие годы минули, и я снова жив! Снова жив!»

Генрих Станиславович окинул внимательным взглядом большую совещательную комнату. Почти двадцать человек напряженно ждали. Одни ловили каждый его жест и движение губ, вторые безучастно изучали несуществующие узоры на стене… Одни были ему еще верны, другие уже молились втихую на Маркуса…

Годы в заточении переломили хребет и тем, и другим. И верные ему люди, и тайные его враги — никто тут не стоит и выеденного яйца. Все превратились в жвачных животных. Один Вольф ощущает себя тем, кем чувствовал раньше. Волком.

…Когда стало понятно, что выхода на поверхность больше нет и самим на свободу не пробиться, все отреагировали по-разному. У разочарования и уныния великое множество форм: массовые суициды сменялись дикими оргиями, оргии переходили в многодневные молебны, а те неизменно заканчивались новыми самоубийствами и кровавыми погромами. Цикл безумия повторился бесчисленное множество раз, прежде чем пришло спасение, однако дожили до него далеко не все. Первыми рехнулись ушедшие в себя «тихони» и погрязшие в буйстве холерики, не нашедшие приложения кипучей энергии в замкнутом мире. Затем сдались творческие и ученые, не вынесшие бессмысленного существования. Следом наступила очередь энтузиастов-трудоголиков, упертых практиков и прожженных циников, лишившихся всякой основы и мотива для продолжения борьбы за выживание. Последними не выдержали философствующие индивиды и прочая привычная к пограничным состояниям разума братия.

Сегодня за столом сидели исключительно военные и чинуши высоких рангов. Вот кто продемонстрировал удивительную выживаемость и приспосабливаемость к любым условиям. Неистребимые, словно тараканы! Потрепанные, израненные душой и пропитым телом, но сохраняющие видимость жизни…

«Вас сгубило спасение. Пока не было смысла и цели, вы казались готовыми к движению. Но вот, наконец пришла пора действовать, а под чудом уцелевшим фасадом оказалась только труха да трупная гниль, и нет там никакой жизни — одна мерзко воняющая разложением и упадком видимость».

И вот в этом-то болоте и завелись предатели… Стоило появиться кому-то более энергичному, более молодому, как они решили проводить Акеллу в последний путь… Ждут… Выжидают… Отравят? Придушат?

Нет. Надо нанести удар первым. Пусть наугад. Пусть в невиновных. Неважно.

Главное — показать сейчас, у кого власть. У кого в руках кнут. Тогда сомневающиеся, непримкнувшие поостерегутся принимать скоропалительные решения. А предатели — затаятся, а то и передумают.

Значит, наугад? В голове Вольфа свистнул воображаемый хлыст, раскручиваясь…

— Алексей Леонидович, — старик вкрадчивым голосом обратился к ближайшему «советнику». — Скажи, дорогой, а что у нас там, на фронтах делается?

Захваченный врасплох полковник часто-часто заморгал, нахмурил и без того изрезанный глубокими морщинами лоб и потешно застыл с полуоткрытым ртом:

— Эээ, товарищ генерал, ну, эээ…

— Ты чего блеешь, идиотина?! — взревел вмиг впавший в амок старик. — Ты кадровый офицер, а мямлишь, как малолетняя проститутка! Если погоны жмут, да лишними звездами давят, — только намекни!.. Семеновых!

— Я, товарищ генерал. — Из-за стола мгновенно вскочил побледневший майор.

— Дырка от… сам знаешь, от чего. — Вольф злобно передразнил попавшего под горячую руку офицера. — Ты как выглядишь, офицер?! Едальник толком не побрит, мундир забыл об утюге. Ну-ка, покажи обувку. Давай, давай, пошевеливай костылями! Энергичней, я сказал. Ты, тварь мохноногая, почему ботинки не чистишь? В рядовые захотел? Ностальгия замучила? Так это мы быстро организуем! Правда, товарищ Крестьянинов?

— Так точно, товарищ генерал!

— Что точно?

Капитан Крестьянинов отчаянно завращал перепуганными глазами, судорожно отыскивая нужный ответ. Однако пауза непростительно затянулась.

— Кто нацепил тормозу капитанские погоны? — рявкнул грозный старик.

Потрясенная совещательная комната хранила тяжелое молчание.

— Та-ак. Все трое — немедленно сдать оружие дежурному офицеру. После чего самостоятельно следовать на гауптвахту и ожидать вынесения решения по дальнейшему прохождению воинской службы. Выполнять!

Несчастная тройка поспешно, не оглядываясь и не пытаясь спорить, покинула роковой кабинет.

— Продолжим, защитнички отечества? Повторяю вопрос: что у нас происходит на фронтах? Прошу вас, подполковник Филимонов.

— Товарищ генерал, обе прилегающие к нам станции метрополитена взяты под контроль. Очаги сопротивления подавлены, вражеские лидеры либо содержатся под арестом, либо уничтожены.

— Хорошо, Павел Николаевич, очень хорошо… А каким же образом осуществляется этот самый контроль?

Подполковник на мгновение замялся, но тут же взял себя в руки:

— На Ботанической находятся две группы нашего спецназа, на Чкаловской — представитель штаба.

Вольф задумчиво потер подбородок:

— На первой станции — несколько десятков наших человек, на второй — всего один? Интересно, интересно. А почему Бункер не прикрыт? Нас с вами кто охранять будет?!

— Так ведь товарищ Краснов…

— Посадский волколак тебе товарищ, а не Краснов! — вскипел генерал.

— Есть отряд лейтенанта Никитиной, — мягко напомнил ему Валентин Пантелеевич — иссушенный, согнутый неподъемным грузом годов дед.

Вольф глянул на него и смягчился. Точно, есть ведь Никитина со своими бой-бабами. Так себе охрана, конечно, против красновских головорезов может не потянуть, но все-таки… Все-таки… Ладно, допустим.

— И кто же контролирует захваченные станции? — двинулся дальше Вольф.

— Начстанции Ботанической определен Артур Шарифович Хайруллин, он же является исполняющим обязанности начальника Чкаловской, — быстро выпалил Филимонов.

— Оп-па, как забавно! А кто определил представителя туземной станции на столь высокий и ответственный пост? И не разорвется ли жопа товарища Хайруллина от сидения сразу на двух удаленных друг от друга стульях?

— М… М… Маркус, товарищ генерал…

— Маркус?! Маркус?! А кто дал Маркусу полномочия назначать комендантов? С каких пор, а?! Вы что же это, гады?! Субординацию нарушать?! И что мне с этим вашим Шарфиком Артурычем делать?

— Да убирать его пора бы, — лениво протянул лысоватый мужичок неопределенного возраста, остававшийся до сих пор безучастным. — Мавр свое дело сделал…

— Ростислав Григорьевич, — перебил его Валентин Пантелеевич. — Ты и при «жизни» тонкостью маневра не отличался, а нынче совсем головой сдал. Генрих! — Теперь дед, не замечая недовольного фырканья лысого, обращался к генералу. — Ты уже проорался, или еще не весь пар на своих чурбанах выпустил? Предлагаю поговорить по делу, а разоблачением культа личности одного зарвавшегося солдафона займемся чуть позже.

«Зарвавшийся солдафон» на миг успокоился. Может, показался ему заговор? Может, в самом деле — паранойя?

— Ну, если культ оставим на потом, то я согласен. Вещай, Валентин Пантелеич!

— Татарина с гнусным голосом сами трогать не будем. Нам одной обозленной Ботанической — за глаза, на всех спецназа не напасешься. Пусть чкалы пока радуются: напрягу я своих дипломатиков, верительные грамоты, красочные церемонии и прочие протокольные прыжки с ужимками обеспечим в лучшем виде. Власть должна быть признанной и легитимной. Параллельно же нужно осторожно поработать с недовольными, которых Артур от «царской» кормушки отодвинул.

— Таких — пруд пруди, — согласно кивнул генерал.

Валентин Пантелеевич, недовольный тем, что его перебили, сморщился, как вяленый помидор, и проворчал:

— Таких по определению полно везде и всегда. Кормушка не безразмерная, а вот голодных рож вокруг — превеликое множество. Итак, обиженных негласно приласкаем, вооружим и, конечно, научим, куда это оружие направить.

— Готовим мятеж обделенных?

— Молодец, Ростислав, в твоем мозгу еще остались не пораженные денатуратом крошечные участочки серого вещества… Честолюбивый сын татарского народа должен сгинуть в пламени «карманной» революции.

— А наш спецназ огнем и мечом восстановит пошатнувшийся «конституционный» режим?

— Господи, Генрих! — устало прошипел старик. — Проговаривая вслух очевидные вещи, ты не выглядишь умнее. Последнему служаке ясно, что бунт подавим, зачинщиков казним, сопричастных накажем, а на престол в качестве вечного «временщика» посадим дуралея Ростика.

— А что, исполняющий обязанности царя — неплохой карьерный рост! — заливисто захохотал Ростислав Григорьевич. — Мне нравится. Одного понять не могу: не слишком ли много чести для вонючей заштатной станции? Столько возни и ради чего?

Дед что-то недовольно высказывал недалекому «Ростику», но генерал уже не слушал. Пантелеич на его стороне! Это даже не полдела — больше! Пантелеич — авторитет, и если он ворчит, но Вольфа поддерживает, остальные призадумаются, за кого играть…

Итак! Белые фигуры сильно прорежены, их офицеры расколоты на два лагеря, лояльные — поражены безумием и слабостью, а пешки дезориентированы. Но король скинул с себя пелену боли и немощи.

Теперь нужно два хода. Первым — очистить свои ряды. Перевешать предателей, взять все бразды в свои руки. А потом… Потом заново всмотреться в далекий неприятельский берег.

Пятнадцать лет вынужденного мира окончены. После того как военная машина будет прочищена и смазана, офицеры докажут свою верность, бойцы пройдут тренировки, а старые союзники и новые вассалы будут призваны под знамена, неоконченная древняя война будет продолжена.

Война до победного конца. Война на уничтожение.

Генрих Станиславович улыбался.

* * *

Странное путешествие Ивана через непроходимую границу Пояса Щорса никак не шло из головы младшего Федотова. Что это было? Как дозорный смог преодолеть барьер, недоступный ему, Живчику? Что увидел по ту сторону? Костя выспрашивал друга, но в ответ получал лишь неопределенное подергивание плечами и упрямое молчание. В лучшем случае: «Я ничего не помню».

«Да что, черт возьми, с ним происходит?!» — безмолвно вопрошал себя растерянный и оттого злой Костик.

Происходящее все больше напоминало дурной сон, от которого никак не удается проснуться. Нити событий, их бесконечная, бессмысленная череда переплетались в причудливый, невозможный клубок, а единственный верный союзник все глубже погружался в какой-то наркотический транс. Иван шел совершенно безучастно, не обращая внимания на надоедливого друга, мешающего… Впрочем, как и чему он мешает, Федотов понять был не в силах, Мальгин же упорно отмалчивался. Бесполезный поток пустых размышлений прервался Ванькиным еле различимым шипением:

— Тихо! Стой!

Дозорный застыл в предупреждающей позе, вскинув правую руку в красноречивом жесте. Он что-то почувствовал и теперь, казалось, напряженно всматривался в темную даль.

— Живчик, ты слышишь?

Костя отрицательно мотнул головой:

— Что там?

По своему новому, раздражающему обыкновению Мальгин ничего не ответил, лишь пристальней уставился вперед.

Опасения Ивана оказались не напрасными — вскоре на пустыре показались смутные движущиеся тени. Они не скрываясь, без спешки приближались к людям и остановились только, когда до двуногих оставалось не более пятнадцати метров.

Незваными гостями оказались небольшие зверьки, внешне походившие на доисторических броненосцев, изображения которых Живчик видел в старой иллюстрированной книге о животном мире Южной Америки. Вытянутые приземистые тушки так же покрывали толстые панцири из роговых пластинок, однако были и отличия: в местах сочленения пластин отчетливо проглядывались торчащие коротенькие отростки, больше всего, напоминающие присоски на щупальцах гигантского головоногого паука, нежно прозываемого в народе «Осьминожкой».

Назывались зверюги довольно странно — «коптилками», «чернильницами» и «туманками». И если первое прозвище хоть как-то объяснялось жиденьким темноватым дымком, выделяемым ими при дыхании как раз через «дымоходы»-присоски, то происхождение «чернильницы» или «туманки» припомнить не удавалось.

Около минуты броненосцы усиленно нюхали воздух, водя вытянутыми треугольными мордами из стороны в сторону и подслеповато таращась крошечными глазками-бусинками на двух застывших в ожидании людей. Затянувшуюся паузу нарушил самый длинномордый из них: вытянув некоторое подобие кожистых «губ» в комичную трубочку, он негромко, но отчетливо «прокрякал» нечто совершенно унылое и немелодичное. Оставшиеся твари отреагировали немедленно — задышали глубоко и шумно, словно кузнечные меха, и воздух вокруг них тут же потемнел. Причем чем дольше они дышали, тем непроглядней становилась окружающая тьма. В считаные секунды друзья оказались в плотной пелене абсолютно «чернильного» тумана.

Мальгин открыл стрельбу из пистолета, видимо ориентируясь на обострившийся от вынужденной слепоты слух.

— Ванька, ты их пулями не возьмешь, зато меня зацепишь! — закричал Живчик и от греха подальше кинулся наземь. Стрелять по броненосцам из «Макара» не было никакого смысла — во-первых, бесполезно, а во-вторых, опасность теперь исходила не от них. Припав ухом к земле, Федотов отчетливо различал топот множества ног или лап, стремительно приближавшихся к «туманности» со всех сторон.

Кто же устроил им ловушку? Память, пробуксовывавшая под напором адреналина, бессильно выдавала бессвязную информацию, значение которой сводилось к банальному: «скоро здесь будет полным-полно зубастых, кровожадных хищников». Стая заурядных и не особо сильных гадов, неспособных ничего противопоставить человеку среди бела дня, легко одолеет их в этом непроглядном чернильном мареве…

Стоп! Сознание уцепилось за какую-то малозначительную деталь… «„Туманки“… „манки“. Черт! Думай, голова, думай!»

Совсем рядом с упомянутой выше головой чиркнула шальная пуля, и все мысли мгновенно покинули «опасное место», оказавшееся под дружеским огнем.

Костя хотел заорать благим матом что-нибудь трехэтажное в адрес стрелка, и тут в мозгу, наконец совместились два понятия: «Туманка» и «огонь»! Сталкеры называли этот прием «противотуманкой». Конечно, на каждую мутагенную гадину найдется своя человеческая хитрость.

Колесико зажигалки крутанулось с сочным, жизнеутверждающим хрустом. Рожденная на краткий миг искра полыхнула и превратилась в ослепительную звезду, пожравшую все окрест. Вспыхнувшие горючие «чернила» пощадили только людей в огнеупорных защитных костюмах, от остальных участников феерии остались лишь обгоревшие до костей тушки да уцелевшие в «жаровне» роговые пластинки, уже без всяких присосок.

«Кто к нам с коптилкой придет, тот от коптилки и…» — засмеялся было довольный собой Живчик, но тут же осекся. Сквозь парящий от запредельной температуры воздух показалась неясная фигура исполинского роста. Пять, шесть… Сколько же в ней метров?

Бой на пустыре близ границы Пояса Щорса только начинался.

Глава 11

В ГОСТЯХ У ДЯДЮШКИ АЙКА

Когда Вольф остался наедине со своим старым другом и наставником Валентином Пантелеевичем Терентьевым, тот с ухмылкой заявил:

— Вижу, наш залетный гость крепко взял тебя за…

— Краснов? — перебил его Вольф. — Не страшно. Другое хуже, Пантелеич. Маркус выходит из-под контроля. Шушера подковерная оживилась, чувствую. Надо искать, выдергивать… А то не успеешь оглянуться, а они тут как тут.

Терентьев нахмурился, всем своим видом демонстрируя осуждение:

— Зря ты, горячая голова, своих чурбанов так напугал: если кто тебя и терпел еще, теперь побоятся. Сам же их к Краснову в объятия толкаешь!

— Плевать. Пользы от них… Как враги они полезнее, нежели союзники. Пусть себе красновскую бригаду разлагают.

Терентьев недовольно поджал губы:

— Не мне тебя учить, но в такой ситуации разбрасываться людьми, даже самыми плохонькими, — глупо! Скоро каждая боеспособная единица будет на счету…

Генерал покивал.

— Ладно. Маркуса мы проработаем. Предателей вычислишь мне в ближайшие дни… Поговори с народом… Ну и списочек мне. А там разберемся. Надо думать, что потом делать будем. Сам понимаешь, Краснов сейчас на моем фоне хорошо выглядит: молодой, сильный. Варяг. С техникой, с людьми. А уж какая сила за ним стоит… Мне нужен план, Валентин. Чтобы людей расшевелить. Чтобы знали: я возвращаюсь. Бункер возвращается. Что ту войну мы не проиграли, а просто приостановили. Мне нужен весь этот город, Валентин. Для начала.

Валентин Пантелеевич улыбнулся тихо и кивнул тоже.

— Я пришлю тебе человечка. Он планы любит строить…

* * *

Первым закричал Иван: «Это Князь Тишины! Не стой, бежим!»

Дважды просить Живчика не пришлось, он схватил товарища под руку и потащил в противоположную от исполина сторону.

Но побег закончился, не успев начаться. Не сделав и пару шагов, друзья застыли на месте — их мышцы странным образом одеревенели и отказались повиноваться. Так друзья и стояли двумя недвижимыми статуями посреди пустыря. Они пытались сопротивляться оцепенению, однако все было бесполезно. Разум пасовал перед непослушным телом, а бессилие порождало яростное, кипящее отчаяние.

Гигант приближался. Парализованный Живчик не мог его видеть, огромная туша, прозванная другом «Князем Тишины», надвигалась со спины, но безразмерная тень уже легла на обреченных людей и с каждым шагом разрасталась, приобретая все более устрашающие черты. «Безголовый» силуэт искривленного, несимметричного тела, всего покрытого «пузырями» наростов, из которых торчали нитеобразные шевелящиеся отростки, с трудом различимые в отраженном лунном свете.

«Что же это такое?!» — Федотов отчаянно перебирал в памяти образы монстров, виденных во плоти либо на сталкерских картинках. Такого «чуда» припомнить не удавалось… Конечно, переростки попадались на глаза очевидцам и даже нашли свое место в бестиарии: «Железобетонные» Титаны с одноименного района ЖБИ когда-то наводили ужас на всю восточную часть Екатеринбурга, Эльмашевские Истуканы сотрясали север в бесконечных стычках с «Малютами» из Березовского, а родной юго-запад содрогался при одном виде Шагающих Молотобойцев с Вторчермета. Однако «Князя» никто никогда не описывал и не зарисовывал…

«Первооткрыватели фиговы! — тихо ругнулся Константин и сделал неутешительный вывод о фатальной природе открытия. — Видать, потому никто и не знает, что в живых ни одного свидетеля не осталось».

Безрадостная мысль потонула к оглушительном вопле, раздавшемся прямо за спиной. И, к вящему ужасу людей, вопль был торжествующим.

* * *

Генералу уже приходилось ранее видеть этого чрезмерно худого и непомерно высокого молодого человека. Нервный, не знающий куда деть длинные узловатые руки, Гринько не производил впечатления уверенного в себе человека, способного командовать и брать ответственность за других. Его бегающий, не останавливающийся на собеседнике взгляд жутко раздражал генерала, а сбивчивая речь только усиливала отторжение.

«Стареет все-таки Валентин… Прислал какого-то очкастого недотепу. Маркус на этой доске — слон, не меньше. А Пантелеич мне против него какого-то коня предлагает. Дареного…» — поморщился Генрих Станиславович, шумным выдохом прерывая порядком утомивший пустословный монолог.

— Вячеслав, давай-ка ближе к делу. Валентин Пантелеевич рекомендовал тебя в качестве аналитика в… назовем это «боевым отделом». Ты в курсе происходящего?

Очкарик торопливо кивнул.

— Тогда изложи в нескольких словах оперативную обстановку, — потребовал генерал.

Гринько заметно оживился, видимо почувствовав себя в своей тарелке:

— На Ботанической и Чкаловской все просто: можно маневрировать со способами удержания и продвижения наших интересов, но по большому счету это уже техника.

— Ох, ты какой шустрый! — Старик искренне поразился. — Мы тут совещания собираем, головы ломаем, а у тебя «все просто». Не слишком ли поверхностно, молодой человек?

Вячеслав на секунду смутился, но сумел быстро собраться:

— Генрих Станиславович, обе станции уже отработаны. Слишком слабы, чтобы сопротивляться, слишком мелки, чтобы заострять на них внимание.

— Продолжай, торопыга. — Костяшками пальцев Вольф выбивал по столу раздраженную «чечетку».

— Ботаническая расположена рядом с наземной сырьевой базой, и это единственное ее достоинство. Впрочем, запасы сырья сильно истощены и скоро закончатся. Есть еще развитая энергосистема, но для нас она особого интереса не представляет, разве что в качестве «времянки». Чкаловская отвечает нашим задачам полнее. Немаловажный плюс — наличие крупной свинофермы и даже зачаточного сельского хозяйства. И если «ботаники» в основном паразитируют на супермаркетах и соседях, фактически ничего самостоятельно не производя, а лишь потребляя, то чкаловское население значительно более приспособлено к тяготам современной жизни. Это отличный плацдарм для…

— Погоди, молодой. А ты в курсе, что твоя успешная Чкала полностью контролируется, как ты говоришь, «паразитом»? — Генрих насмешливо посмотрел на юного теоретика.

— Товарищ генерал, сложившаяся система «реципиент-донор» изначально неустойчива! — азартно заявил Гринько и, не замечая собственной наглости, затараторил: — Превосходство носило временный характер, и мы присутствовали при совершенно закономерной развязке. Более жизнеспособная станция скинула гнет «разжиревшей», утратившей всяческую связь с реальностью соседки. Да, мы ускорили естественный процесс, возможно, послужили катализатором, но, положа руку на сердце, все случившееся произошло бы в будущем и без нашего участия. Просто повезло своевременно «всплыть» и бескровно, без расходования лишних ресурсов захватить обе станции!

Генрих Станиславович, пропустив мимо ушей бестактный менторский тон молодого аналитика — к гражданским он по обыкновению относился снисходительно, уточнил:

— Слава, поясни про неустойчивую систему. Не вижу здесь никакой очевидности.

— Я поработал с накопленными у нас материалами по истории постъядерного метрополитена, — хвастливо заявил Гринько и тут же, опомнившись, горько добавил: — Благо времени было предостаточно… Так вот, свою независимость Чкаловская продала за доступ к энергосистеме «Дирижабля», от которой запитана Ботаническая. Плюс, на тот исторический момент времени Чкала стояла на грани вымирания из-за сильнейшего облучения своего водного источника. Начстанции Федотов с Ботаники тогда вовремя подсуетился, организовал подвоз воды, медикаментов, его спецы установили на фонящей скважине мощные фильтры — в обратную же сторону пошло оружие, боеприпасы, комплекты хим- и радзащиты. Когда станция имени Чкалова оказалась полностью санирована, ее арсеналы были полностью опустошены, а возможность самостоятельно подниматься на поверхность исчезла как данность. А без соответствующей экипировки и «огнестрела» на поверхности особо делать нечего…

— Продолжай, — подбодрил заинтересованный генерал.

— Да с этой парочкой, в принципе, все. Ботаническая села на шею спасенным соседям и нещадно эксплуатировала, выдавая драгоценное оружие и снаряжение очень дозировано, только для выполнения конкретных, четко очерченных задач: охраны подземных и внешних рубежей от мутантов, разведки поверхности, разграбления прилегающих супермаркетов и магазинов. Другое дело, что Чкаловская, несмотря на постоянный и бдительный контроль «старшей сестры», все же вооружалась, что-то пронося сверху, а что-то перекупая у продажных ботаников. Когда объявились мы, Чкала находилась в пяти минутах от полного и окончательного свержения нелепого и изрядно затянувшегося ига. Однако самое важное, товарищ генерал, ждет нас впереди.

— Ну, Славик, удивляй. — Генрих Станиславович больше не скрывал интереса.

— В дальнейшем следует вполне логичная и единственно возможная для развития экспансия. Как говорит товарищ Краснов…

Генерал нахмурился:

— Как говорит товарищ Краснов, мне неинтересно! Понял, шкет?! Ты варяга будешь слушать или своего генерала?!

Гринько сдулся вроде:

— Конечно, вас, товарищ генерал! Но вы-то ведь за экспансию тоже?

— Я тоже! Но куда двигаться?! Большого Метро, как ты знаешь, давно больше нет… И благодаря кому, знаешь…

— Генрих Станиславович! — В голосе Гринько вдруг звякнуло упрямство. — Но весь мир ведь не сдулся до размеров двух карликовых государств-станций! За Поясом Щорса есть жизнь, она не могла не сохраниться! Я почти всю свою жизнь просидел под землей, в замкнутом пространстве. И мне не хочется, чтобы только начавший открываться мир застрял на полпути. Две станции — это не столица Урала, а всего лишь маленькая частица огромного города. И мы после полутора десятилетий заточения должны получить нечто большее, чем жалкие крохи с барского стола. Екатеринбург обязан принадлежать нам! Не Краснову, не горстке случайно выживших, а нам! Бункеру!

Генерал с одобрением смотрел на него, улыбаясь в душе. Хлюпик, а как говорит!

— Брешешь! — для вида нахмурил брови Вольф. — Вот когда поймешь, как через Щорсу перейти, тогда и придешь. А пока вон отсюда, наполеонишко!

Гринько пулей выскочил из кабинета, а Вольф потер руки.

— Щенок… — довольно проворчал он.

За Щорсой должна быть жизнь. В прошлой Большой Игре он не потерпел поражения. Просто игроки убрали доску на пятнадцать долгих лет. А теперь достали, отряхнули от пыли и продолжают с миттельшпиля.

Как знать, может, Славик и не конь. Может, это пешка, которая дойдет однажды до противоположной стороны доски, чтобы стать ферзем.

Генералу нужны такие фигуры.

У него, старика Вольфа, тоже отчаянно чешутся руки довести начатое когда-то дело до конца. Вот только извечный привкус горечи, так остро ощущаемый до сих пор… Упущенная победа, обернувшаяся крахом. Сокрушительное поражение на финише. Ужасный удар, последствия которого ощущаются до сих пор…

Было страшно, и Генрих не стеснялся признаться себе в слабости. Права на ошибку не было, как не было возможности отсидеться и принять «дары» безмятежной, спокойной старости. Ему не стоит тешить себя надеждой тихонечко скончаться в теплой кровати. Да и об этом ли он мечтал, когда поступал в военную академию? Или когда освобождал Цхинвал. Или… Усилием воли прервав нахлынувший поток воспоминаний, генерал тяжело поднялся из-за стола и неспешно принялся мерить кабинет шагами.

«Если не ударить первым, Краснов возглавит операцию и приберет к своим загребущим рукам все. Значит, будем играть на опережение».

* * *

Веки не слушались, отказываясь подниматься. Живчику хотелось выть от осознания собственной беспомощности, но даже такой роскоши позволить себе не мог — все тело застыло, превратившись в бездвижный монолит. Даже чувства, все пять органов, настороженно молчали, ничего не сообщая несчастному человеку. В этом новом, замкнутом на тишину, темноту и пустоту мире существовало лишь полнейшее, безграничное отчаяние. Паралич подчинил все человеческое существо своей абсолютной, единоличной власти. Оставалось только принять неизбежное да молить жестокосердную судьбу о… Впрочем, Федотов не желал ни легкой, ни мучительной, ни какой иной смерти, а потому продолжал сопротивляться, не давая сознанию окончательно помутиться и забыться летаргическим сном.

«Может, я уже умер? — пронеслась странная, как будто чужая мысль. — Стоит перестать брыкаться, мучиться и все закончится? Мира вокруг больше нет, либо мне стало нечем его воспринимать… Наверное, это одно и то же…» Разум засыпал, оставался лишь страх и жалобно хнычущий инстинкт самосохранения, но голосок его с каждой секундой слабел.

А потом родилось слово. Как ни вслушивался в него Костя, но так и не смог разобрать, пока оно не превратилось в надсадный хриплый смех. По ту сторону пустоты и смерти кто-то отчаянно веселился. Голос был неприятным, резким, зато казался человеческим, что немедленно возродило в душе почти утраченную надежду. Хотелось крикнуть неведомому пересмешнику, попросить о помощи, но язык словно пристыл к небу, отказываясь шевелиться. Сил не оставалось даже на мычание.

— Ну вот, мои хорошие, поросяточки ненаглядные, — заворковал просмеявшийся невидимка. — Дядюшка Айк обязательно о вас позаботится! Надо же, какая хорошая, гладенькая кожа. Давненько такое сокровище не попадалось, а тут аж два отменных экземпляра зараз! Вот уж точно, великое небо сжалилось над грешником и прислало…

Что прислало великое небо неведомому Дядюшке, осталось неизвестным, потому что в эту минуту где-то слева, совсем близко, застонал очнувшийся Ванька, и Айк мгновенно переключился на него.

— Пришел в себя, касатик? Тц-ц-ц, ты чего так волнуешься? Лежи себе спокойно, отдыхай, наслаждайся минутками. Говорят, когда их остается очень мало, каждая секунда обретает весьма солидный вес и становится почти зримой. О смелый мальчик, поведай мне о тяжести часовой стрелки!

Не услышав ответа, Дядюшка отрывисто хохотнул, но тут же поперхнулся смехом:

— Да ты не так прост, как я погляжу… Что у тебя с мозгом? Там живет какая-то мерзопакостная сопротивлялка. Дядюшка Айк очень не любит неповиновения, а неожиданности так просто ненавидит. Ты же не хочешь огорчить добряка Айка? Ведь иначе наглеца ждет жестокое наказание. Но я против жестоких наказаний и средневековой жестокости, ведь с человеком договориться всегда можно, правда?

Существо, называющее себя Айком, еще долго разговаривало с Иваном, упрекая в чем-то малопонятном и требуя чего-то невразумительного. Мелькнувшая было, надежда на счастливое избавление исчезла. Друзья находились в полной власти безумца.

«Молодость, молодость… — внезапно раздалось над самым ухом, и Живчик вздрогнул. — На выводы скора, на размышления скудна».

— Впрочем, насчет полной власти подмечено абсолютно верно, — кудахтающий голос Айка зазвучал с новыми, угрожающими нотками. — Так стоит ли оскорблять тех, кто волен делать с твоею жизнью все, что угодно?

Как ни силился Костя ответить, ничего не выходило.

— Молчите, юноша? — с издевательской укоризной проговорил голос. — Конечно, творческого человека каждый бездарь обидеть может, сумасшедшим обозвать или еще каким обидным словом. А этот сумасшедший, между тем, спас вас обоих от Антея Паралитика. Увел, что называется, прямо из-под носа людоеда, в желудочном соке которого пара глупцов могла бы уже битый час плескаться… Но человеческая благодарность, как и прежде, вещь весьма сомнительная и дивидендов не приносящая. — Айк безрадостно вздохнул, а потом вдруг с жаром добавил: — Дядюшка дал вам шанс на новую жизнь, а сколько еще всего подарит — не счесть! Только новую — с нуля, с чистого листа — жизнь нужно обязательно напитать смыслом. Глубинным, потаенным, сокрытым от лица обычных, серых людишек. Радуйтесь, я одарю вас и целью — истинной, единственной, настоящей. Все, что было в прошлом, — тлен, пустая трата сил, глупое прожигание бесценного времени. Впереди самое важное, самое главное — то, ради чего можно простить и забыть бесконечную тщету!

Склонившись над Живчиком, безумец с силой затряс его, словно надеясь, что так его слова лучше дойдут до «облагодетельствованного»:

— Ты! Пойдешь! Со мной! Твой друг с зеркальной головой стал бесполезен, сам себя отринув от великой Задачи и низвергнув до уровня пыли. Его удел — быть принесенным в жертву. По крайней мере, в его сожженных, слепых глазах я видел лишь отражение алтаря, залитого кровью. Что ж, желание гостя — закон! Но ты — другое дело, твое предназначение в служении высшим целям. Пойдем, я открою самую важную тайну в твоей не слишком долгой жизни. Истинное рождение произойдет всего через несколько минут, ты станешь иным, светлым воителем, справедливым и честным. Встань же, раскрой ленные очи и разомкни лживые уста, ибо пришло время приветствовать своего Господина!

Не ощущая собственного тела, не чувствуя ничего, кроме изумления, Костя тяжело поднялся и широко раскрыл невидящие глаза, а губы помимо воли сложились в чужие слова:

— Славься, Извечный Господин.

— Я познакомлю тебя с братьями по оружию.

— Спасибо, Извечный Господин.

— Ступай за мной.

— Слушаюсь, Извечный Господин.

Живчик попытался зажать предательский рот, но тело жило отдельной жизнью, не замечая запертого в клетке из мяса и костей пленника. В глазах все плыло и двоилось, а взгляд не фокусировался, блуждая от одного непонятного объекта окружающей обстановки к другому. Но хуже было другое — взбунтовавшееся тело послушно шагало вслед невысокому и пока слабо различимому человеку, и как шагало! Далеко выкидывавший не гнущиеся в коленях ноги и неловко переваливающийся из стороны в сторону по совершенно немыслимой траектории, Костик напоминал сам себе куклу в руках не очень опытного кукловода. И в этот момент ему стало по-настоящему страшно.

Словно поняв это, Дядюшка Айк демонстративно щелкнул пальцами, и Живчик застыл на полушаге с приподнятой правой ногой. Безумец захохотал:

— А знаешь, ты сейчас похож на цаплю!

Как же хотелось ответить, на кого похож этот сумасшедший оборванец, но наведенный паралич не оставлял шанса даже огрызнуться. Дядюшка прекратил смеяться, подошел вплотную к молодому человеку и зло всматривался тому прямо в глаза.

— Слишком громко думаешь и слишком неучтиво, — прошипел он. — Так вот тебе небольшой урок вежливости! — С этими словами безумец с силой оттолкнул беспомощного Федотова.

Заваливаясь назад, Живчик ощутил, как к его мышцам возвращается чувствительность, и торжествующе закричал, когда через секунду спину и затылок пронзила оглушительная боль от встречи с бетонным полом. А еще через мгновение тело вновь сковало незримыми путами — злобная тварь лишь подшутила над ним, показав свое пугающее превосходство!

— Некоторые правила этикета нужно прямо-таки вколачивать в голову, — залился громким, каркающим смехом Дядюшка Айк.

— Спасибо за урок, Извечный Господин. — Губы Живчика вновь сложились в чужие слова.

— Встать! — резко скомандовал Айк. — Итак, твое второе имя — покорность! Твоя главная добродетель — послушание. Твоя вера — послушание. Твоя доблесть заключена в послушании, а мечты — лишь о верном служении Господину.

— Да, Извечный Господин, я раб твой.

— Хорошо, теперь смотри!

Костя по команде повернул голову и уставился во мрак.

Окружающее пространство проявлялось не сразу, глаза долго привыкали к темноте. Они находились посреди огромного, протянувшегося на многие десятки или даже сотни метров зале с высоким сводом. Как ни старался Живчик, он не мог разглядеть, где заканчивается это безразмерное помещение. Взору открылась лишь ближайшая боковая стена, грубо сложенная из неоштукатуренного кирпича, да за спиной ощущался вход.

Зал не был пустым, наоборот, почти на всем его протяжении он был заполнен неровными вертикальными колоннами, установленными близко друг к другу на массивных постаментах и не достающими до потолка. Все они резко сужались к вершине, оканчиваясь шишкообразными наростами правильной формы.

— Тебе нравится эта архитектурная композиция, мой юный раб?

— Да, Извечный Господин, — помимо воли пробасил Живчик низким грудным голосом.

«Господин, господин, господин…» — откликнулось эхо, как будто вторя ему сотней голосов.

— Ты еще не понимаешь, но величие этого места и не нуждается в чьем-то мелочном осмыслении. Тебе уготовано стать частью неземного величия, еще одним кирпичиком в общем деле… Знакомься, — Дядюшка Айк указал на ближайшие колонны, — это мои первые воители. Вместе с ними мы начали наш великий поход.

Тело Живчика пришло в движение и сделало несколько шагов к постаменту. Вблизи столбы оказались небрежно вылепленными статуями, каменными истуканами.

— Глупые люди называли их Безликим патрулем, но разве они безлики? Посмотри, какие тонкие, живые черты, внимательные, пристальные глаза!

Костя послушно вгляделся в лицо ближайшей статуи. Оно не было ни тонким, ни живым, но неправдоподобно широко раскрытые глаза смотрели с мольбой, безумным, безграничным отчаянием, и они… двигались! Живчик обомлел и весь сжался изнутри — перед ним стоял не бездушный болван из камня, а заживо замурованный в бетон человек!

— Ага! — торжествующе воскликнул сумасшедший зодчий. — Истина открылась твоему куцему мозгу! Теперь ты обретешь новый дом и новых друзей… Гляди, это Федя Топырев по прозвищу Лиходей, в прошлом знатный сталкер с твоей Ботанической. Вот отважные воины с Чкаловской, а это гости издалека — Уралмаш, Машиностроителей, Проспект Космонавтов, и, наконец, родные и милые моему сердцу жители Площади. Когда-то они изгнали меня, отправили умирать на поверхность, но мне совсем не хотелось расставаться с жизнью. Пришлось выживать назло им всем. Это очень интересная, поучительная и длинная история, но у нас обоих будет вдоволь времени, чтобы все обсудить, ибо я подарю тебе вечность! Да, тела быстро истлевают, но сознание… Оно заключено в клетку, когда-то изобретенную мной. Мысль теряет свободу, но обретает бессмертие. Результат всей моей жизни… наивысший триумф и проклятье, порожденное черной завистью… Но я ничего и никого не забыл и воздам сторицей. Когда-нибудь моя армия пойдет в бой. Пояс Щорса не выдержит такой мощи и падет, дорога к Площади будет открыта. И тогда каждый заплатит по счетам… А пока, — Айк остановился у пустого постамента и жестом указал на него Живчику, — прошу занимать свободные места. Небольшие цементные процедуры и…

Договорить безумец не успел. Что-то мелькнуло у него за спиной, а спустя мгновение Дядюшка Айк словно подкошенный рухнул на землю. В ту же секунду оковы паралича пали, и Костя в изнеможении осел на постамент.

— Как же ты вовремя, Ванька… — Живчик благодарно кивнул другу, стоящему над Айком и держащему в руках подобие деревянной палицы.

Иван в неизменной повязке на глазах выглядел растерянным. Он нервно, незряче озирался по сторонам, что-то бессвязно бормоча себе под нос.

Костя хотел спросить, как Мальгину удалось преодолеть наведенное оцепенение и вслепую обнаружить и вырубить инфернального маньяка, но тут он заметил тонкие ручейки крови, стекающей из-под повязки на щеки дозорного.

— Ванька!

— Тихо. — Иван предупреждающе поднял руку. — Я слышу… скоро здесь будет Князь Тишины. Надо уходить.

— Но эту тварь надо добить! — истошно закричал Живчик, брезгливо поддевая носком ботинка бессознательное тело Дядюшки. — И столько людей… нужно всех освободить!

Мальгин с удивлением «посмотрел» в сторону товарища и мотнул головой:

— Здесь некого спасать, а с этим эмпатом нам не справиться. Надо уходить.

Когда друзья покидали пределы проклятого зала, где-то вдалеке послышался грохот выламываемых ворот. Словно гигантский молот долбил по толстому листу железа, и тот неохотно поддавался, упираясь из последних сил.

— Князь Тишины, — ни к кому не обращаясь, негромко сказал Иван, и сотни беззвучных, обреченных на вечное заточение голосов повторили в ужасе эти слова.

Глава 12

ПЕРЕВОРОТ

Туннели: темные, одинаковые, нескончаемые. И пустые. Ни движения, ни крысиного писка, ни робкого ветерка.

Два человека пробирались через их бесконечность. Они не знали, где находятся и куда идут, не знали, чего ждать от грядущего, на что надеяться. Зато прошлое не оставляло людей ни на миг, мучая горькой памятью, грозя не желающими растворяться в ушедшем опасностями.

Живчик не знал, преследует ли их сумасшедший эмпат или злобный Князь Тишины, но задерживаться даже на привал или недолгий сон не хотел, да и не мог. Отчаянные, полные животного, адского ужаса глаза живых статуй стояли у него перед взором и не желали исчезать. Сотни обреченных на кошмарное безвременье пленников… А ведь он даже не попробовал им помочь, малодушно поверив Мальгину. Пусть Ванька и друг, пусть он спас его, но на другой чаше весов было столько судеб, безвинно приговоренных к вечным мукам!

— Почему этот упырь называл тебя зеркальным? — невпопад спросил Костя, хоть как-то пытаясь освободиться из-под гнета воспоминаний.

Иван равнодушно пожал плечами:

— Не знаю… Я постоянно чувствовал, что он пытается проникнуть мне в голову, но не может. А когда увел тебя туда, в проклятый зал, мое тело постепенно перебороло оцепенение. У этого человека… У этого нелюдя не было абсолютной власти надо мной…

Живчик задумался:

— Безмозглая гарпия легко окрутила тебя, а могучий Хозяин Безликого Дозора, одолевший стольких абсолютно разных людей, не смог?

Мальгин не ответил.

— Ванька! — не выдержал Федотов. — Да что с тобой такое творится?! Я понимаю, ты убиваешься по Свете, но сейчас не время для траура! Мы должны выживать — оба, вместе! Не надо замыкаться, расскажи, что происходит, и я помогу, черт тебя дери! Помогу!

Дозорный остановился и, никуда не глядя, нехорошо ровным голосом произнес:

— Я снимал повязку… Знаешь, она больше не нужна. Думаю… думаю, я ослеп.

— Но ты же сам нашел и вырубил Айка, какое, на фиг, «ослеп»?!

Ивана затрясло, он старался держаться, но…

— Ничего не вижу, Костик, вообще ничего. Даже света. И голова все время болит, словно от шума, голосов чьих-то… А когда страшно становится или совсем невмоготу и понимаешь, что сорвешься в следующий миг, словно подхватывает тебя кто-то и ведет. Не за руку, не за собой, а просто расчищая путь и указывая. Устал я, Костик, очень сильно устал. Ты не мучай меня, ладно? Нет никаких ответов…

* * *

Вольф пристально вглядывался в лицо вновь вызванного Гринько.

— Итак, некто Вячеслав Аркадьевич Гринько жаждал экспансии, рвался на свободу из душного подземелья, чтобы покорить поверхность. Закостеневшие старперы чуть было не подрезали молодому соколу крылья. Однако вовремя опомнились и решили поддержать инициативу, идущую с самых низов, дать юному поколению шанс показать себя и осуществить все мечты! Посему, мой друг, принимай поздравления: тебе выпала огромная честь оказаться в авангарде великого похода к Большому Метро. Будешь планировать наступательную операцию!

Ошалевший от нечаянной радости Славик сначала побледнел, затем лицо его пошло багровыми пятнами, а губы растянулись в улыбке.

— Но и это еще не все. Планирование операции будет не отстраненно-теоретическим, а самым что ни на есть прикладным, то есть полевым.

Гринько не успел осознать всей угрозы, скрытой в последней фразе, потому продолжал с глуповатым видом улыбаться.

— Я не совсем понимаю, Генрих Станиславович…

— Как? — Генерал делано удивился. — Такой умный, такой талантливый и не понимаешь? Тогда распахни пошире уши! — Голос Вольфа внезапно переменился, из него исчезли елейные нотки, а их место занял режущий металл. — Лично мной собрана разведгруппа, состоящая исключительно из доверенных лиц. Тебе сказочно повезло попасть в круг этих людей. Задача группы: проникнуть за внешний периметр Пояса Щорса. Пробраться в Большое Метро. Наладить контакт с нашими старыми союзниками на западных станциях. Договориться с ними о том, чтобы они встали под наши знамена. Потому что нам нужны преданные солдаты — в случае, если придется… Если придется напомнить Краснову, где его место.

— Так значит, товарищу Краснову…

— Товарищ Краснов должен ни слухом, ни духом о нашей операции! — рявкнул генерал. — Экспансия и покорение города будет осуществляться силами Бункера и наших союзников с западных станций! Точка! И ты отправишься через пояс Щорса, чтобы обеспечить выполнение операции! Командует лейтенант Никитина.

— Но… но… — до парня, кажется, только дошел смысл генеральского приказа, — я же не сталкер! И не солдат! Я н-не могу на поверхность… Как же улица Щорса? Он же непроходимая!

Вольф снова оскалился улыбке:

— Вот мы и подошли к сути. Головастик, или, если тебе угодно, мозг группы, отвечает за навигацию. Помнишь такое древнее слово? Правильно, за прокладку безопасного маршрута. У тебя есть целые сутки для подготовки плюс неограниченный доступ к архивам. Дерзай, молодежь!

— Генрих Станиславович! — почти вскричал Гринько. — Но я предполагал, что мы форсируем Пояс на вертолете Краснова, а не…

Нервы в очередной раз подвели старого военного, и он заорал не своим голосом:

— Какой, на хрен, вертолет, какой, на хрен, Краснов?! Ты, мозг на палочке, головой вообще, что ли, не думаешь?! Валя, кого ты мне в аналитики подсунул? Откуда вообще такие дауны берутся?! — Подскочив к бледному, как смерть, Славику, Вольф грозно прорычал: — Думай, башка чугунная, что несешь!

— Я в-все понял, Г-генрих С-станиславович! Операция тайная, Краснов и его люди не должны ничего знать, — выпалил теряющий остатки самообладания и сил аналитик.

— Ма-ла-дец, — шепотом, по слогам, произнес генерал и извлек из кобуры пистолет. По телу молодого человека прошла судорога, а когда холодный ствол коснулся виска, из глаз брызнули слезы.

— П-пожалуйста, н-не н-надо, Генрих С-станиславович! П-пожа-луйста…

Старик плавно взвел курок и плотоядно ухмыльнулся:

— Я смотрю, ты в случае опасности ловчее соображать начинаешь? Хочешь, прикажу всегда тебя под прицелом держать? — Вольф цедил каждое слово, почти прижавшись к уху несчастного аналитика. — Тебя бодрит холод металла, приставленного к виску, да? Хочешь почувствовать дыхание железа? Не бойся, только кивни.

Указательный палец генерала лег на курок и очень осторожно, буквально на миллиметр вдавил его.

— Слышишь, как бьется стальное сердце? Не надо обманывать старика, ты слышишь. Оно сейчас замерло в ожидании, в предвкушении! Оно жаждет собрать смертельный урожай, нужно только нажать немного сильнее.

Палец на спусковом крючке сдвинулся еще чуть-чуть.

— Ты чувствуешь, Славик? Чувствуешь его голод? Его нетерпение? Его дрожь? А ведь оружие нельзя мучить голодом, нельзя испытывать его терпение слишком долго! Хотя откуда тебе, штатскому, знать о таком? А вот я — человек военный, мы с оружием одной крови, у нас сердце бьется в такт. Ты должен меня понять и простить. — И генерал вжал курок до упора. Раздался щелчок, показавшийся Гринько оглушительным. Спустя мгновение молодой аналитик рухнул в обморок.

— Баба. Тряпка и баба, — презрительно заключил Вольф, убирая в кобуру незаряженный пистолет.

— А ты — старый идиот! — не выдержал Валентин Пантелеевич. — Все тешишь себя мыслями, что на западных станциях еще кто-то жив? Веришь, что помнят тебя? Что ждут? Что ты свистнешь — а они сразу и примчатся?

— Верю, — твердо сказал Вольф. — Ждут и помнят. Меня, Валентин, забыть не получится.

Гринько дернулся и тихонько застонал.

* * *

— Костик, где мы? И куда мы идем? — разорвал затянувшуюся тишину негромкий, почему-то охрипший голос Ивана.

Живчик ответил не сразу, а ответив, говорил медленно, будто подбирая слова:

— Что случилось после нападения Князя, мне неизвестно — попросту отрубился. Я не знаю, как мы оказались у Дядюшки этого несчастного, — он сказал, что отбил нас у гиганта, но так ли это на самом деле… Да и не важно, по большому счету. Главное, что местонахождение его обиталища — один сплошной секрет, поэтому куда мы движемся — тоже непонятно. Еще и компас сошел с ума — стрелка тупо наматывает круги вокруг оси.

Иван никак не отреагировал на услышанное, вновь погрузившись в изматывающее молчание.

Косте безумно хотелось сказать что-нибудь ободряющее, внушающее оптимизм, хотя бы и самую отъявленную ложь или бессмыслицу, лишь бы избежать гнетущей, давящей на сознание тишины. Однако Ваня внезапно заговорил первым:

— Знаешь, я много думал в последнее время над твоими словами… Что мы навсегда заперты в аду, и единственный путь — все ниже и ниже.

Федотов попытался вспомнить подробности той безрадостной беседы, которая, как сейчас оказалось, происходила чуть не в земном раю — на свободной и по-своему счастливой Ботанической. Но подробности разговора упорно ускользали из памяти, слишком уж абстрактной и отвлеченной была его тема.

— Живчик, а что находится ниже ада?

Костя замялся, не ожидая подобного интереса:

— Ну… насколько я помню, в Библии есть указание, что нижним пределом является Геенна огненная.

— И что там?

— Там? Там уже ничего, только огонь… Душам остается лишь гореть в этом вечном огне, без надежды на прощение и вознесение.

— А мы?

— Что мы? — не понял Федотов.

Мрачный, совершенно неуместный сейчас диалог начинал раздражать его, но предаваться в тишине собственным безрадостным мыслям было намного хуже.

— У нас… есть надежда?

Костя подавил порыв ляпнуть бездумные «да», «конечно», «а как же иначе?». На что лично он, Федотов Константин, надеется? Куда стремится? Что ждет от будущего, когда все прошлое — любимое, дорогое прошлое — полыхает погребальным костром? Когда за спиной лишь пустота, да и в сердце тоже, а ведет его лишь элементарный инстинкт самосохранения? Глупый и лживый ответ. Что тогда? Ответственность за жизнь друга? Стоит ли себя идеализировать…

— Нет у нас никакой надежды, Ванька. Одно упрямство, жажда мести и крови. Злоба и ярость. Лютая злоба и отчаянная ярость.

Иван задумался, а затем без всякого выражения произнес:

— Завидую я тебе. Потому что сам не ощущаю ни-че-го. Одного хочу, чтобы быстрее все закончилось. Без разницы, как, лишь бы поскорее.

Живчик с трудом сдержал стон. «Бедный парень, разве он заслужил такое…» Костя пытался представить, каково это — лишиться всего в жизни, ослепнуть и остаться запертым в клетке из боли и невыносимой памяти. Он не осуждал друга за слабость — разве самому удалось бы не сломаться? Но вслух сказал:

— Не надо так, Ваня. Разве Светик хотела бы видеть тебя таким? А что сказал бы дед? Он от рака умирал, мучился жутко, а тебя, да и всех нас, кто его любил, успокаивал, к мужеству призывал! Разве мы теперь вправе… Мы покуда живы, и жизнь свою так просто не отдадим. Так что заканчивай ты с этими пораженческими настроениями.

Но Мальгин, казалось, его не слышал.

— Впереди что-то очень-очень плохое, — прошептал он. — Темное. Ждущее. Голодное.

Повязка на глазах Ивана вновь намокла и побагровела, а по щекам заструились тоненькие кровавые ручейки.

Живчик выругался про себя, извлек из вещмешка кусочек ткани и энергичными, злыми движениями быстро протер лицо товарища, при этом приговаривая:

— Все они тут ненасытные и совсем не светлые. Прорвемся, дозорный! Нет у нас с тобой другого выхода…

— Ты что-нибудь слышишь? — спустя какое-то время обратился Живчик к Ивану.

Тот обреченно пожал плечами:

— Не переставая, постоянно. Даже во сне.

Костя недоуменно хмыкнул и, оставив друга в покое, приложился ухом к бетонному полу. Ему чудился шелестящий, отрывистый звук, доносящийся оттуда-то из глубины туннелей.

«Может, подземная река?» — попытался успокоить себя он. Получилось не очень убедительно. Шум то нарастал, приближаясь, то надолго смолкал, но обязательно появлялся вновь. Последние полчаса Живчик не выпускал из напряженных рук свой верный, успокаивающий и придающий сил АК, но, вопреки обыкновению, помогало это слабо: страх неизвестности вчистую переигрывал холодную и расчетливую веру в непогрешимость всесильного оружия.

После продолжительной и довольно крутой дуги туннель вывел друзей на абсолютно прямой участок пути — мощный фонарик Живчика никак не мог нащупать противоположного конца коридора, и это немного успокаивало — значит, неведомый враг не сможет подкрасться незамеченным или выскочить из-за поворота. В это время Иван что-то отрывисто прошептал, испугав и без того шарахающегося от каждого звука Костю.

— Ч-что? Что ты сказал?

Мальгин одними губами произнес:

— Уроборос.

Живчик, разозлившись на несущего невнятности товарища, хотел было переспросить, как темнота вдалеке пришла в движение, и послышался знакомый пугающий шелест. А Иван больше не шептал, он кричал, без устали повторяя:

— Уроборос! Уроборос! Уроборос!

Федотов тоже орал, в отчаянье, пытаясь вырвать свою руку из насмерть сжавшейся кисти друга. Живчик значительно превосходил Ивана в силе и физической подготовке, но сейчас именно худосочный, никогда не отличавшийся особенной статью и мощью мальчишка тащил его за собой, увлекая навстречу взбесившейся, ожившей тьме.

— Уроборос! Уроборос! Уроборос!

* * *

— Давайте-ка, други, выпьем трофейного коньячку. Как раз для такого случая берег. — Генрих Станиславович с видом радушного хозяина наполнил три хрустальных рюмочки резко пахнущей жидкостью.

До сих пор пребывающий в прострации Гринько покорно принял подношение и механическим движением опрокинул драгоценный алкоголь себе в горло.

— Молодца! — похвалил Вольф. — Даже не поморщился. Но ты все равно закуси, закуси. Лимончика, к сожалению, сохранить не удалось, но вот шоколадку для хорошего человека не пожалею.

Валентин Пантелеевич с осуждением смотрел на седого генерала. Давным-давно он учил прямолинейного и не лезущего за словом в карман офицера искусству дипломатии, в том числе технике «плохой-хороший». Правда эта ролевая разводка была рассчитана на двух человек, а его бывший ученик умудрялся соединить оба сценария в себе одном — когда успешно, а когда и топорно, как произошло с беднягой Славиком. С другой стороны, Гринько уже потихоньку приходил в себя и даже смотрел на своего мучителя без откровенной ненависти и желания немедленно растерзать на кусочки. Значит, перспективному, но пока не сильно искушенному во взрослых игрищах подопечному Терентьева достаточно и такой грубой халтуры. «Над мальчишкой еще работать и работать…»

Вольф, разгадав мысли престарелого наставника, виновато улыбнулся ему. Мол, «Извини, Пантелеич, но зачем тратить лишние силы, если и так вполне сгодится?», и тут же озорно подмигнул: «Не переживай, научим твоего сосунка уму-разуму».

Валентин Пантелеевич демонстративно проигнорировал пантомиму и с кислой физиономией пригубил свою порцию коньяка.

— Ты кушай, кушай шоколадку, Славик, — ворковал над юношей отчаянно веселящийся Генрих. — Мозгам, особенно молодым и не замшелым, оно очень даже потребно. Кушай, и зла на меня, старика, не держи. Каюсь, погорячился… Сейчас еще по одной выпьем, за дружбу и мир между поколениями, а потом беги в архив, там в спецхран с Ботаники как раз доставили личные бумаги коменданта Федотова. Надеюсь, нужные ответы в них найдутся. А вечером заходи без всяких стеснений ко мне: найденное обсудим, обнаруженное посмотрим, ну и выпьем опять-таки.

Гринько предпочел надолго не задерживаться, торопливо, без видимого удовольствия сжевал крохотную плитку настоящего «доисторического» шоколада и, вежливо попрощавшись, стремительно выскочил из кабинета.

Оставшись наедине, Вольф немедленно отбросил показное веселье и с задумчивым видом уселся напротив Терентьева:

— Придется идти ва-банк.

— Генрих, зачем ты тащишь мальчишку на поверхность? От него там не будет никакого проку, одна обуза.

Генерал скрестил руки на груди:

— Время… Время поджимает страшно… Мы больше не можем ждать: сегодня я встречаюсь с Красновым. Вернее, это он желает со мной встретиться. О чем разговор, не знаю. Но предположения — нехорошие. Может попросить подвинуться.

— А что с первой твоей группой, вышли они на связь?

Вольф нахмурился и отрицательно мотнул седой головой:

— Пока тишь, да гладь, да Божья благодать… Не знаю я, что с ними. Поэтому Гринько к западным станциям и отправляю… Если сейчас начнется… Кого я против Краснова выставлю? Ростика? Тебя? Славика твоего?

— А кого ты сейчас посылаешь на смерть? Бабий отряд амазонок? Я, конечно, видел «Никиту» в действии, она молодец, боевая девка, но всего лишь девка! И не забывай, остальные далеко не так хороши. Еще и Славика похоронить хочешь.

— Валентин, — казалось, Вольф спокойно воспринял критику и поток обвинений, но внимательный наблюдатель мог заметить вздувшуюся венку, бешено пульсирующую на виске, и недобрый прищур пристально уставившихся на собеседника глаз, — скоро грянет буря. Я чувствую. Краснов готовит мне на замену эту холеную сволочь, Маркуса. На две захваченные станции посадит татарина. Подтянет еще силы — и Екатеринбург в его руках. Если мы до западных станций не доберемся первыми, через неделю он их известит, что я скончался от инфаркта, и приберет их к своим рукам без единого выстрела. И все. Все, понимаешь?!

— А если нет за Щорсой никого? Если нет никаких западных союзников? — покачал головой Валентин.

— Должны быть. А если нет… — Вольф пожевал. — Тогда, Валентин, нам с тобой лучше самим повеситься.

* * *

— Ванька, отпусти, придурок! Чего ты творишь, сумасшедший?!

Казалось, они ускоряются с каждым шагом, летя навстречу смерти. И Живчик по-прежнему не мог сопротивляться безумному стремлению своего товарища, влекущего их на заклание неизбежно приближающейся тьме, что клубилась и извивалась в лучах бешено скачущего фонарика, закрепленного на автомате Кости. С каждым метром, с каждым мгновением она сгущалась, обретая форму, становясь осязаемой… Когда до нее оставалось не более тридцати шагов, стали видны огромные поблескивающие в отсветах глаза и широко раскрытая пасть, из которой смертельным жалом торчал раздвоенный язык.

«Уроборос — вечный змей! — Понимание пришло и вырвалось оглушительным, невозможным воплем ужаса, что разъял уста Живчика. — Гигантская мифологическая рептилия, пожирающая…» Но память подернулось пеленой отчаяния, сокрыв от Кости подробности древней сказки. От страха, сокрушающего, испепеляющего чувства, которому покорны все разумные существа на несчастной планете Земля, у Кости подкосились ноги, он запнулся на ровном месте и упал. Однако Мальгин словно не заметил падения друга — нисколько не сбавляя темпа и волоча захлебывающегося криком Живчика по полу туннеля, дозорный изо всех сил рвался вперед.

Время прервало свой бег и застыло, явив готовящемуся к смерти Федотову поразительную, наполненную сокрушительным ужасом картину: посреди широкого туннеля застыла голова гигантского гада. Пасть его была так широко разинута, что полностью скрывала глаза и тело чудовища, зато огромные клыки с прозрачными, поблескивающими в свете фонаря каплями яда на концах, его тонкий, длинный и острый язык виднелись до отвращения ясно.

Когда стремительно сокращающееся расстояние до монстра превратилось в жалкую полудюжину метров, этот смертоносный язык с молниеносной скоростью ударил по людям, рассекая воздух, подобно бичу.

Костя хотел заорать, но подавился криком, хотел кинуть в небо, сокрытое многометровой твердью земли, прощальную молитву, но не успел — время вновь сорвалось с цепи и, наверстывая упущенное, бросилось вскачь.

* * *

Вольф рывком вскрыл упаковку с обезболивающим и торопливо извлек спасительную таблетку. Голова трещала, и неотступная мигрень каждую секунду могла заявиться с незваным визитом.

Разговор с Красновым, мягко говоря, не получился. Короткий, не дольше пяти минут, раздраженный диалог быстро перерос в поток обвинений в адрес спасенных и лично их главы — в трусости, невыполнении прямых обязанностей и даже вредительстве. И генерал не сдержался, в крайне ультимативной форме предложив буйному «варягу» скатать гербовую бумажку с чрезвычайными полномочиями в трубочку и спрятать у себя в самой глубокой и непроглядной сокровенности, после чего валить, откуда пришел. Словом, и без того изначально пошедшая не так, как планировалось, беседа мгновенно вышла из-под контроля, а уж ее феерический финал… «Не стоило, конечно, бить этого напыщенного козла, но как же приятно сейчас ноют соскучившиеся по хорошему мордобою кулаки…»

Запив таблетку нескромным, весьма продолжительным глотком коньяка, старик откинулся в глубоком кресле и попытался расслабиться. Не удалось… Тогда он склонился над селектором, щелкнул кнопку с фамилией «Терентьев» и произнес:

— Валентин Пантелеич! Не откажи в любезности, зайди ко мне.

Уже через минуту тяжелая деревянная дверь безо всякого стука широко распахнулась, однако вместо ожидаемого Терентьева на пороге показалась запыхавшаяся, тяжело дышащая Катя Никитина по прозвищу Никита.

— Товарищ генерал! Люди Краснова… и часть примкнувших к ним перебежчиков… разоружили охрану арсенала… и захватили все его содержимое, — борясь со сбившимся дыханием, начала девушка и тут же, отринув армейские условности, торопливо затараторила: — Генрих Станиславович, их около двадцати, все вооружены. Идут сюда. Ваши помощники и замы арестованы. Пытавшиеся оказать сопротивление — убиты. Времени нет!

Из-за спины Никиты послышался крепкий матерок и излюбленное терентьевское: «Доигрались, вашу мать!»

— Вашу мать… — эхом повторил Вольф.

Глава 13

ДОРОГА ВНИЗ

Живчик так и не понял, как Ивану удалось уклониться от языка сказочной рептилии, но смертоносное жало пронзило пустоту, даже не зацепив никого из людей. А через мгновение мальчишка… исчез! Только что бежал, тащя за собой нещадно обдирающего колени Федотова, и вдруг пропал, растворился в темноте.

Не успел Костя ахнуть от удивления, как Ванька, никогда особо не отличавшийся силой, высунувшись из неприметного лаза в стене, резко подхватил его и выдернул из-под удара вновь атаковавшего языка.

Живчик ошалело вертел головой, силясь разглядеть, где он находится, и понять, как им удалось спастись. Фонарик выхватывал лишь небольшой кусок низко нависающего потолка и на невысказанный вопрос ответа не давал. Однако змея бесилась где-то совсем рядом, отыскивая внезапно исчезнувших жертв, а значит, расслабляться не стоило. Костя вскочил на ноги и тут же споткнулся обо что-то мягкое. На полу, прислонившись к стенке, сидел Мальгин. Иван никак не отреагировал на неловкость Живчика — потратив уйму сил на безумный спурт, он потерял сознание. Все лицо его было бурым от крови, и промокшая насквозь повязка терялась на страшном фоне.

— Ванька, очнись! Ванечка! — Пытаясь растолкать товарища, Федотов понял, что звуки за спиной стихли, и наступала полнейшая, могильная тишина, та, что страшнее любого шума. Живчик крутанулся на сто восемьдесят градусов и, быстро стабилизировав руками трясущийся фонарик, навел его в темноту перед собой. Проделав короткий путь всего лишь в пару метров, луч уперся в нечто блестящее, отражающее свет, словно зеркало… Огромный блюдцеобразный глаз змея!

Чудище победно взревело, и глаз исчез из ярко очерченного фонарем круга, сменившись клыкастой пастью. Упругий и тяжелый, словно стенобитный таран, язык врезался в грудь Живчика и отбросил того далеко назад, сильно приложив о землю. Моля самого себя не потерять сознание от боли, тот тяжело поднялся, шатаясь, подхватил Ивана и проволок несколько метров, прежде чем змей поразил его вновь. Второй удар отправил Костю в нокаут.

Боль увела его по ту сторону сознания, но она же и вернула. Возвращение получилось страшным. Живчику казалось, что все его кости не просто сломаны, а перемолоты в пыль, грудная клетка, превращенная в сплошной клубок нервных окончаний, словно побывала под многотонным прессом, сплющилась, не давая легким дышать, а сердцу биться. Каждый вдох или выдох сопровождался оглушительной, нечеловеческой мукой. Даже стоны и мольбы о помощи застревали в горле, не в силах преодолеть болевой барьер. Сквозь мутную, кровавую пелену, окутавшую слезящиеся глаза, мелькал призрачный, расплывчатый силуэт. До Кости доносился чей-то очень знакомый голос, он спрашивал, просил, кричал и даже угрожал, но слова терялись в тумане, разбивались на звуки и превращались в протяжную, вибрирующую тишину. А потом в плечо вошло длинное, тонкое жало, и мир покачнулся в последний раз, чтобы через мгновенье исчезнуть окончательно.

* * *

Первым в себя пришел Терентьев.

— Пошли! — не терпящим возражений голосом приказал он.

— Куда?! — тут же вскинулась Никитина. — Здесь отличная огневая точка, оба прохода идеально простреливаются. Мы можем долго…

— Не можем, — зло перебил старик и быстрым шагом направился к книжному шкафу, бурча под нос: «Бабы — они и есть бабы!»

— Генрих, — Терентьев обернулся, демонстративно не глядя на амазонку, — хотел я тебе перед смертью маленький секретик своего бывшего кабинета раскрыть, вот сегодня самый, что ни на есть удобный случай подвернулся.

Валентин Пантелеевич раскрыл стеклянные створки шкафа и принял совершенно неподобающую для ситуации и своего преклонного возраста позу. Широко раскинув руки, он поднял правую ногу и, отчаянно шатаясь на единственной опоре, навалился на книги таким образом, что руки его вдавили книги на верхней полке, а колено уперлось в корешок какого-то широченного фолианта на нижней. За стенкой раздался приглушенный металлический лязг и отчетливый вой сервопривода. Шкаф задрожал, потом резко дернулся, словно преодолевая значительное сопротивление, и с шумом отъехал на несколько десятков сантиметров вбок, обнажая узкий темный проход.

— Ну, это просто подло! — со смехом вскричал Вольф, первым бросаясь во тьму. — Я же все книги перебрал-передергал, но чтобы сразу три, да еще и цаплей…

Когда вся компания оказалась за пределами кабинета, а дверь в тайник вернулась на законное место, Генрих Станиславович укоризненно погрозил старому наставнику пальцем:

— Хотел я в коньячок слабительного подмешать, чтобы неизвестного расхитителя алкоголя наконец наказать, но, на твое счастье, наш нечистый на руку врач все запасы давно распродал. Да и пожалел я престарелого друга-выпивоху.

Терентьев виновато, хоть и несколько театрально потупился:

— Грешен… Каюсь. Осознаю. Исправлюсь. Считай это платой за аренду некогда моего «царственного» кабинета.

— Ну а папочку мою с материалами по Первой войне и о Хранилище зачем умыкнул?

Валентин Пантелеевич энергично замотал головой:

— Нечего на заслуженных пенсионеров напраслину возводить, чего не брал, того не…

Никитина наконец не выдержала и заторопила препирающихся стариков:

— Нужно уходить, как можно быстрей!

Терентьев посмотрел на молодую поспешницу и пробурчал:

— Помнится, минуту назад кто-то предлагал героически отстреливаться до последнего патрона… Никакого уважения и благодарности от недорослей!

Вольф, меж тем, прислушивался к своим ощущениям. То, чего он опасался и со страхом ждал многие годы, свершилось. «Акелла промахнулся» и тут же был свергнут молодым и удачливым «волкодавом». Наверняка в эти минуты по его — теперь уже тоже бывшему — кабинету рыскают вооруженные «красновцы», засовывая любопытные носы в каждую щелочку. И все равно, горечи не было. Равно как и ярости, бешенства или разочарования. То, что он поймал за руку воровавшего коньяк Валентина, подарило гораздо больше эмоций, нежели вооруженный переворот, устроенный залетным варягом.

Неужели он вдруг перегорел? Так долго цеплялся за власть, а под конец сдулся, сдался без боя? Нет, генерал слишком привык оставлять последнее слово за собой, да и поздновато меняться. Он пока не представлял, что будет делать через десять минут, куда поведет свою куцую, нелепую группу, состоящую из двух стариков и юной девицы. Знал только одно: пока Генрих Вольф жив, бороться он не перестанет. Не на того товарищ Краснов напал…

Терентьев пообещал, что доставит их в схрон с оружием и экипировкой, а затем покажет путь на поверхность. На этом ближайшие жизненные планы генерала заканчивались. Что делать на враждебной поверхности? Куда податься в новом, совершенно изменившемся за пятнадцать лет мире? Но даже в безнадежной ситуации надо закончить то, что другим оказалось не под силу…

— Катя, — позвал Генрих Станиславович воительницу, идущую замыкавшей: узкий коридорчик позволял перемещаться исключительно колонной по одному.

— Слушаю, товарищ генерал! — Взволнованная девушка уже пришла в себя и вернулась к уставной форме обращения к старшим по званию. Вольф отметил этот факт с удовлетворением и про себя похвалил смышленую и обычно выдержанную девчонку.

— Товарищ лейтенант, находится ли кто-нибудь из наших людей на поверхности?

— Вверенная мне разведгруппа сейчас отрабатывает на земле программу прорыва через зону повышенной радиоактивной опасности. Расчетное время возвращения группы с тренировки — около полутора часов. Если мы уложимся в это время…

— Молодец, — одобрительно кивнул генерал, и девчонка довольно зарделась.

Вооруженная группа на поверхности, все еще абсолютно лояльная Вольфу, являлась далеко не самым малым везением.

— Какова численность группы?

Никита отрапортовала:

— Пять рядовых и один сержант, товарищ генерал.

— Все бабы? — вмешался нахмуренный Валентин Пантелеевич.

— Так точно!

«Похоронная команда», — поморщился Терентьев, но вслух ничего не сказал.

А уже через пять минут блужданий по туннелям он сидел в углу оружейной комнаты и молча смотрел на увлеченных железными игрушками Генриха и Катю. Оба с удовольствием «примеряли» различные модели оружия, передергивали затворы, доставали обоймы, будто забыв о подлом перевороте, высланной им вслед погоне и о бабской разведгруппе, возвращающейся с тренировки в подземелье. Однако Терентьев не торопил генерала и его подчиненную. «Пусть резвятся!» — решил он. Тем более что в тайном арсенале было собрано «вражеское» натовское оружие, многие модели которого даже пожилой вояка Генрих держал в руках впервые. А вот Валентин любил «фашистский», как он его сам называл, огнестрел больше родных «калашей» и «Макаров», потому и собрал весьма неплохую коллекцию.

Давным-давно, когда подземный комплекс только строился, Валентин надеялся, что этим стволам никогда не суждено стрелять… какая непростительная наивность. Но тогда он был молод, горяч, увлечен и даже представить себе не мог, что однажды подземелью суждено спасти его, заодно лишив неба, свободы, памяти. Теперь же пришла пора расстаться с последней ценностью. «Хотя какая это ценность… дряхлая и никому не нужная, даже самому себе».

Мысли путались. Старик пытался вспомнить лица жены и их единственного сына. Но лиц не было, лишь имена, Галя и Максимка, да пустота вместо сердца, да черная дыра воспоминаний. В тот день он послал за ними вертолет, уже понимая, что не успеть, но… И гермоворота закрылись, разделив жизнь на до и после.

Когда время вышло, он сам приказал запечатать Бункер. Нельзя поставить под угрозу жизни сотен людей в обмен на крошечный шанс всего лишь для двоих, пусть и самых любимых человечков. Тот Терентьев свято верил в это и не колебался ни секунды. «Идиот… пустоголовый идиот…» Много позже сумасшедший, полностью двинувшийся от пьянства радист рассказывал, что Ми-8 кружил над убежищем минут пятнадцать и без остановки запрашивал разрешения…

Нельзя верить сумасшедшим, иначе рехнешься сам… Если не знать, не думать, не вспоминать, то можно как-то жить, дышать, верить… Однако скоро они придут за ним, и что он сможет сказать в свое оправдание?

— Валя, что с тобой?

Терентьев не заметил, как к нему подошел не на шутку испуганный Вольф.

— Все нормально, Генрих, просто задумался. Извини.

— Мы слегка подразорили твой схрон. Молодежь соблазнилась заморским М-16, а я не побрезговал одним фрицевским пистолетиком, надеюсь, ты не в обиде? Себе возьмешь что-нибудь?

Терентьев отрицательно покачал головой и тут же посоветовал:

— Радзащиту лучше надеть здесь, дальше начинаются совсем узенькие туннельчики, там будет не развернуться.

— Кстати, — встрепенулся Генрих, — а что с мальчишкой? С Гринько этим перепуганным?

— Кто его в спецхране найдет? Да и кому он нужен? Вот выпровожу вас, потом постараюсь и его наверх вывести. Главное, дождитесь парня… Ну, вам пора. — Валентин Пантелеевич первым протянул руку. Долгих прощаний он не любил.

— Может, передумаешь? — Ответ был хорошо известен Вольфу заранее, но глупый вопрос вырвался сам собой.

— Ты же в курсе: Терентьев решений не меняет. — Старик пытался отшутиться, но губы его мелко подрагивали.

— В курсе, Валя, в курсе, но…

— Ты прекрасно понимаешь — поверхность убьет меня на раз. Мне там долго не протянуть. Попартизаню покуда здесь, в своем любимом и уютном подземелье. А там, глядишь, и ты с триумфом вернешься родной Бункер отвоевывать.

Вольф не принял руку старого товарища. Откинув ее в сторону, он крепко обнял Терентьева, несколько раз несильно похлопав по спине.

— Удачи тебе.

— И тебе…

Оба знали, что видятся в последний раз.

Первой в вентиляционный ход залезла Никита, Вольф последовал за ней. Когда его фигура исчезла было в металлическом коробе и Терентьев развернулся, чтобы уйти, сверху показалась голова генерала.

— Валя, давно хотел спросить… Почему ты тогда отрекся от престола в мою пользу?

— Не хотел быть свергнутым. Тобой.

— Я так и думал… Чутье никогда тебя не подводило.

* * *

— Сколько… сколько меня не было?

— Ты провалялся в отключке часа три. Наверное, я с дозировкой перемудрил. Но колоть уколы вслепую — не самое простое занятие. Как себя чувствуешь?

Живчик осторожно притронулся рукой к груди и тут же зашипел от боли:

— Вот ведь гребаная змеюка!

— Значит, уже лучше, — со смехом сказал Иван. — Раньше ни говорить, ни ругаться не мог — хрипел только.

— А где этот гад… ползучий?

— Не бойся, мы ушли техническими туннелями — они слишком узкие для него…

Морщась и ежесекундно чертыхаясь, Костя с трудом приподнялся на локтях:

— Как же все болит, кошмар!

Немного отдышавшись, он поискал глазами друга, однако кругом царила непроницаемая темнота и ориентироваться приходилось исключительно по голосу.

— Откуда ты мог знать, — глядя в черное никуда, спросил Живчик, — что там будет технический туннель? Мы ведь успели в последнюю секунду! Ты ведь никогда здесь не был и уверял, что понятия не имеешь, где мы находимся!

В голосе Ивана чувствовались усталость и безразличие:

— Я и сейчас не имею… Костя, что ты хочешь услышать?

— Правду!

— Нет никакой правды, я уже говорил… Услышал в голове слово это дурацкое, «Уроборос», — впервые услышал! — и почему-то стало жутко до чертиков. А потом вдруг четко и абсолютно ясно осознал, что путь к спасению всего один и находится он прямо под носом у чудовища. Вот и все. Ни прибавить, ни убавить.

Живчик разочарованно махнул рукой и менторским тоном заявил:

— Уроборос — это змей такой, из древних мифов, из тех, что задолго До были… Есть сказки и в наше время, что видели или слышали о нем. Мол, что-то важное он охраняет. Нет, постой, как-то не так…

Федотов наморщил лоб и несколько секунд безмолвно шевелил губами.

— Точно, я читал! Правда, книжка оказалась впоследствии липовой — подделкой под более старые записи, сделанные еще до окончания Первой войны. Но, тем не менее, Уроборос там упоминается. Автор уверяет, что на востоке, где-то в районе Втузгородка, действовала секта Всемирного Змея — так Уроборос по-другому прозывается. По их верованиям, Змей защищает выживший мир от того, что сам же охраняет! Уроборос всегда изображается в виде кольца — кусающим или пожирающим свой хвост, и сектанты были уверены, что внутри этого кольца Окончательное Зло, Последний Апокалипсис, что наконец добьет остатки человечества. И только Уроборос до поры до времени сможет ему противостоять. Интересная теория?

— Я не люблю теории. Твой змей совсем не выглядел защитником человечества, да и хвост свой в зубах не держал.

— Не надо путать символическое и фактическое, — разгорячился Костя. — И потом, ты не видишь главного. Мы прорвались через Уробороса? Так сделай очевидный вывод, где мы и куда направляемся…

— Мы внутри кольца?

— Именно, Ваня, именно! И значит, направляемся напрямик к Окончательному Злу.

— Предлагаешь повернуть обратно?

— Ни за что! По мне, так большего зла, чем этот глист «всемирный», во всем Метро не сыскать!

— Ванька, а почему мы идем в темноте? Где мой фонарик?

— Потерялся фонарик. Скажи спасибо своему Уроборосу ненаглядному.

— У тебя в вещмешке был запасной.

— Вещмешок остался примерно там же, где и фонарь.

Живчик рукой нащупал друга и потянул к себе:

— Значит, нам придется вернуться, Ваня. Пара слепцов — это слишком много для команды из двух человек.

Иван наклонился к другу совсем близко и прошептал чужим, хриплым голосом, выделяя каждое слово:

— Я. Поведу. Нас. Путь. Открыт. Я. Вижу. Верь.

Костя от неожиданности вздрогнул и попытался отпрянуть, однако дозорный лишь сильнее схватился за него и медленно, отчетливо выговорил:

— Мидзару. Кикадзару. Ивадзару.

Федотова бросило в холодный пот. Из закрытых бурой повязкой глаз Ивана текли кровавые слезы, оставляя на щеках темные следы. Его губы, обильно омытые соленой жидкостью, раз за разом складывались в безмолвный крик: «Помоги!!!»

* * *

Два изломанных судьбой человека, ведомые отчаяньем и неизвестностью, шли темными, лишенными света туннелями. Страх гнал и направлял их, подобно горной реке, увлекающей своим течением все, что попадается на ее стремительном пути. Пленники чужих страстей, они безвольно брели чужими дорогами, не ведая, где и когда утеряли свои…

Люди молчали, не нарушая тишину запретного для живых места. Лишь крепче держались друг за друга, совершая неверные, робкие шаги в невидимую, но настойчиво зовущую пропасть…

За их спинами оставался кровавый след, привлекая все новых и новых хищников, отрезая пути отхода. Однако точка невозврата была давно пройдена, и прошлое превращалось в прах, разрывая в клочья воспоминания и надежды, обращая в пепел мечты и сокровенные желания, умерщвляя могильным холодом и тленом веру…

Даже не ведающий жалости Всемирный Змей оплакивал обреченных, невольно нарушивших несокрушимые до времени границы…

Та, что жила бесконечным ожиданием, затаилась, растворилась в вечной темноте, обернувшись покрывалом из тишины и безмолвия. Незримый таймер включился, и минутная стрелка, нарушая законы вселенной, двинулась противосолонь, отмерив людям последние часы.

Глава 14

В КОЛЬЦЕ

Дорога во тьме казалась нескончаемой. Здесь не было метров, минут и секунд — все превратилось в бессмысленное движение без цели и причины, без начала и конца. Даже мысли, метавшиеся в страхе, замерли и лишь безвольно отсчитывали шаги, навевая благословенную дрему.

— Ваня, я больше не могу. Мы черт знает сколько времени без сна. Давай сделаем привал.

— Здесь нельзя спать, — упрямо, раз за разом, повторял дозорный. — Ты можешь не проснуться.

Но однажды, когда миновали тысячи лет, а за спиной остались миллионы километров, Иван ничего не ответил, и обессиленный Костя повалился на землю, заснув прежде, чем достиг пола.

Счетчик Гейгера отчаянно пищал, словно пытаясь отговорить самонадеянного человека от глупой выходки.

Воздух вокруг сгустился, сделался ощутимым и неподатливым. Преодолевая его сопротивление, Мальгин двинулся вперед, пытаясь не слышать навязчивого писка. «Гейгер» взвыл последний раз и, захлебнувшись, наконец сдался. Его светящееся зеленым глазом электронное табло потухло, а миниатюрный динамик умолк, не нарушая тишину даже треском.

Каждый шаг давался Ивану с трудом, и иногда начинало казаться, что само пространство противится его отчаянному походу в запретные пределы. Но вскоре воздух сделался обычным, прозрачным и незаметным, и идти стало значительно легче.

Ваня вспоминал… Деда, такого разного — веселого и строгого, вечно занятого и готового отдать всего себя обожаемому внуку… Свету — смешливую упрямицу с невозможным характером. Родную Ботаническую — спокойную, уютную, надежную.

Затем память о счастливых днях подернулась тьмой, и он увидел истощенного, бледного, слабо шевелящего губами дедушку, Светика с мертвым взглядом пустых глаз, строй вражеских солдат, исчезающих в недрах обреченной станции…

Картинки проносились перед взором в безумном калейдоскопе, мгновенно сменяя друг друга: прыгающие на Живчика волколаки, гигантский властелин неба с нелепым прозвищем «дятел», остовы сгоревших в ядерном пожаре «дрезин», котлован, ведущий к «распечатанному» подземелью, стреляющий в Свету блондин… Коварная гарпия, ужасающий Князь Тишины, сумасшедший Дядюшка Айк, невообразимый Уроборос — они возникали на миг и тут же исчезали в неведомых уголках памяти. И только жертвенный алтарь из причудливых снов пылал негасимым огнем… Он манил, звал, не давал покоя.

Из небытия во всех деталях возник недавний разговор, видимый отстраненно, будто со стороны.

— Возле Пояса Щорса, — начал Иван, — у меня было очень странное видение… Там я услышал про Алтарь для героя. Мне кажется, это что-то смутно знакомое…

— Твой дед рассказывал нам про него, но тогда ты был совсем еще маленьким и вряд ли можешь что-нибудь помнить.

— А ты?

Живчик нахмурился:

— Тогда слово «аллегория» было мне неизвестно, но Алтарь всегда казался именно аллегорией. Чем-то не существующим на самом деле, просто символом.

Старший Мальгин был верующим человеком. Религия на Ботанике запрещена издавна, ты знаешь, но с твоим дедом никто из большевиков предпочитал не связываться, тем более мой отец, всегда уважавший его — правда, совсем за другие качества. Так вот, понятие «искупление» в его речах звучало не раз и не два, потому Алтарь все считали его идеей фикс.

— Так что за Алтарь-то? — не выдержал Иван.

— Будешь перебивать, вообще ничего рассказывать не буду. — Костя сделал вид, что обиделся. — Он утверждал, что у каждой эпохи, у каждого народа есть свой герой — человек с чистой душой. Он принимает на себя грехи других, всходит на Алтарь и приносит себя в жертву во спасение всех остальных — и праведных, и подлых, без разбора. Такие жертвенные спасители были во все времена — твой дед смеялся, что даже коммунисты со своим выдуманным Матросовым не остались в стороне от этой идеи.

Александр Евгеньевич надеялся, однажды свой спаситель появится и у Метро…

— А где этот Алтарь? — опять не сдержался на удивление любопытный дозорный.

Живчик надул щеки и тяжело, с шумом выдохнул:

— Ты издеваешься или совсем не слушаешь? Важен не сам алтарь, он находится внутри у каждого человека — в сердце, в голове, в душе — где угодно, а тот, кто способен на него взойти. Не струсить, не предать себя и других в последнюю минуту, не взмолиться о пощаде, выпрашивая судьбу поспокойнее.

По растерянному виду друга Косте стало совершенно очевидно, что речь своей разъяснительной цели не достигла.

— Хорошо, — смилостивился он. — По слухам, Алтарь может быть укрыт как раз в Поясе, но достичь его способен лишь «чистый помыслами светлый разумом», ну и прочий бред в таком роде. Нас с тобой, похоже, завернули уже на дальнем подходе, видать, совсем рожами не вышли. Теперь успокоился, герой?

Тогда Иван ничего не ответил другу, но он и не успокоился. Выкинуть из головы непонятное видение было выше его сил. Закрыть ослепшие, истекающие кровью глаза и видеть хищное пламя, сжирающее чье-то умирающее в страшных конвульсиях тело… Вот только открыть глаза и перестать видеть никак не получалось.

Огонь ждал его. Ваня со всей обреченностью понял: никакого добровольного восхождения не будет. Все решено другими и задолго до него… Потому что нет того очищающего, искупляющего алтаря, что придумал утративший веру дед, есть лишь жертвенник неизвестному беспощадному идолу, собирающему урожай из человеческих жизней.

«Ты не прав. — В мыслях возник грустно улыбающийся дедушка. — Я никогда не терял веры… Очень скоро она понадобится и тебе».

— Помоги! — прошептал Иван в пустоту. Но никто его не услышал.

* * *

Туннель озарился нервным красным мерцанием аварийного освещения, выхватив из подземного мрака покрытый трещинами низкий свод. Он нависал прямо над головой, и Ваня немедленно почувствовал приближение своей ненавистной спутницы — клаустрофобии.

Призрачный свет не облегчил путь идущему. Неистовая, сумасшедшая игра теней порождала причудливые, пугающие образы. Иван замечал колеблющиеся силуэты, принимающие самые невозможные формы, чудились ему и движения, совершаемые неизвестно кем, исчезающим с первым же новым всполохом.

Мальгину хотелось спросить, видит ли Живчик все это, но каждый раз что-то останавливало его, и безмолвное шествие в окружении загадочных световых аномалий продолжалось. А потом одна из теней превратилась в замершую, бездвижно стоящую фигуру человека, облаченного в защитный костюм. Мерцание мешало рассмотреть детали, но ее реальность была несомненной. Иван с криком «Смотри!» быстро обернулся к Живчику и обнаружил наконец, что давно остался один… Один на один со ждущим в дальнем конце туннеля сталкером.

Сердце, пережившее, кажется, все страхи безжалостного мира, предательски сжалось. Дыхание сбилось и обернулось стоном, полным горечи и боли. Как же так, в самую тяжелую минуту…

Выбора не оставалось — дорога ждала его. Ждал и погрузившийся в безмолвие сталкер… Бездвижная фигура, лишенная намека на жизнь.

Когда Иван на деревенеющих, неверных ногах преодолел разделяющие их двадцать метров, ничего не произошло. Человеческая фигура, вблизи оказавшаяся каменным изваянием с надетым на голову настоящим противогазом, пошевелиться и не могла. Рука сама потянулась, чтобы стянуть резиновую маску, но тут же отдернулась — воспоминания о зале Дядюшки Айка были еще свежи. Представив, как по ту сторону окуляров бешено вращаются вылезающие из орбит безумные глаза, Иван торопливо отбежал прочь от истукана и несся вперед до тех пор, пока одинокое изваяние не скрылось за поворотом.

Но передышка выдалась недолгой: уже следующий переход таил в себе новую опасность — прямо посреди туннеля, припав на одно колено, стояла женщина. Ее лица, спрятанного под дыхательной маской, тоже не было видно, а половую принадлежность выдала лишь одежда, да по-девичьи хрупкое телосложение. Она смотрела прямо на Ивана, и от этого холодного, «стеклянного» взгляда ужас пробирал до самых костей. Узкий коридор не позволял обойти женщину стороной, поэтому обливающемуся потом Мальгину приходилось буквально вжиматься в стену, чтобы не коснуться страшного изваяния. Одно неловкое движение, и юноша неосторожно задел руку статуи, после чего та немедленно обрушилась вниз с каменным грохотом.

Иван истошно закричал — на миг ему показалось, что голова женщины встрепенулось от длительной спячки и медленно, с недоумением повернулась в его сторону. Крик сорвался на визг. Сходящий с ума дозорный со всей мочи рванул прочь от невозможного наваждения, при этом окончательно повалив изваяние наземь.

Бегущий Ваня не видел, как оно превратилась в крошку и пыль, зато прекрасно слышал, как за спиной, неотступно преследуя его, раздавались гулкие глухие удары и неприятный скрежет металла о бетон. Когда сдерживать вырывающееся из груди сердце стало невозможно, юноша бросил короткий взгляд через плечо и обомлел: за ним катилась голова женщины, затянутая в противогаз, и при каждом обороте билась торчащим фильтром о пол. Ноги юноши подкосились, и он бессильно распластался по земле. Что-то — к своему ужасу Иван прекрасно знал, что — ткнулось ему в бок.

Сознание мутилось, а тело не слушалось. Хотелось умереть прямо здесь. Ничего не видеть и не слышать, не чувствовать и не думать. Лишь бы не быть, не ощущать укоризненного молчания каменных истуканов… Они приближались… со всех сторон… они искали, они охотились, им нужна была жертва. Живая. Он.

Следующие три статуи он расстрелял издалека — истратил кучу патронов, но проложил себе безопасный путь. Хрупкие создания разлетались под пулями каменной крошкой и исчезали в непроглядной, медленно оседающей пыли. На четвертой статуе пистолет лишь издал металлический «клац» и замолчал. Обойма была безнадежно пуста.

Превозмогая себя и не отрывая напряженного взгляда от невзрачной, невысокой фигуры, Иван вновь пробирался «по стеночке». Вблизи тщедушная фигура оказалась стариком в ободранной, превратившейся в хлам одежде — длинном дырявом балахоне, оканчивавшемся внушительным капюшоном, полностью скрывающим лицо. Непонятно было, есть ли хоть что-нибудь за кромешной темнотой. Дозорный не знал, почему решил, что перед ним именно старик, — возможно потому, что тот держал в руках кривой толстый посох, больше подобающий пожилым людям.

В лучах аварийного освещения казалось, что длинный, свободный плащ постоянно находится в движении, колеблется на несуществующем ветру. А бесформенный провал капюшона — неотрывно следит за Иваном, незаметно поворачиваясь ему вслед.

Окончательно нервы измученного Мальгина сдали, когда дорогу перегородили сразу пять или шесть истуканов, наряженных в одежду простых караванщиков, причем подземных. Гражданская одежда и никакой защиты, лишь неизменные противогазы на лицах. Они смотрели и ждали…

Иван сел на холодный пол и заплакал без слез. Опустошенные глаза больше не рождали соленую влагу, и от этого было только тяжелей. Его грудь содрогалась, а все тело била жестокая дрожь. Сил не оставалось совсем. Ни надежды, ни желания бороться, ни-че-го. Пустота, которая победила.

Но он все же встал и, не чувствуя рук и ног, да и вообще самого себя, прошел, продрался сквозь плотно сомкнутые ряды страшных созданий. Они хватали его, цеплялись мертвыми пальцами и рассыпались в прах. А Иван шел — это был его последний бросок, за которым либо смерть и забытье, либо…

Мерцание участилось, и освещение уподобилось стробоскопу. Вспышки режущего красного цвета становились все ярче и сменяли друг друга со все нарастающей скоростью. Рябь во вновь зрячих глазах стала невыносимой, и Ваня прикрыл их. Однако темноты не было: стены вокруг исчезли, и юноша оказался посреди освещенной мягким и ласкающим солнцем лужайки. Он сидел в деревянной беседке, столько раз виденной на старой, утерявшей цвет фотографии, а напротив него… дед, улыбающийся и спокойный. Только Иван все равно почувствовал его тревогу.

— Я буду с тобой в этот час, — сказал дед. Немного печально, но чувствовалась в голосе и упрямая решительность, и уверенность готового ко всему человека. Отвага обреченного.

— Почему я вижу тебя?

— Потому что хочешь видеть.

Лужайка исчезла. Пространство вновь сузилось до узкого коридора, солнце превратилось в пульсирующий кроваво-красный светильник. Вот только на душе все равно стало легче. — Злое, гнетущее, невыносимое одиночество отступило, а с ним, пусть ненадолго, ушел и страх. Иван не пытался обмануть себя — передышка будет короткой, но в ушах звучало: «Я буду с тобой», значит, еще ничего не кончилось и поход продолжается. Они больше не унизят Ивана Мальгина, не дождутся его слез, не увидят выброшенного белого флага.

— Ну! Давай своих истуканов! — крикнул дозорный, обращаясь неизвестно к кому. — Всех давай сюда, кто еще остался!

Туннели безмолвствовали, то ли игнорируя наглеца, то ли молча насмехаясь над его бравадой и готовя новые испытания для юного воина.

Постепенно боковые стены расширялись, коридоры становились просторнее, а сводчатые потолки — выше. Надоедливый «стробоскоп» сменился уютным желтым свечением, производимым привычными на вид метровыми фонарями, распространенными и на Ботанической станции.

Исчезла и тишина — за спиной послышались чьи-то осторожные шаги. Мальгин, холодея, обернулся. Прямо на него шел вооруженный автоматом человек в камуфляжной форме. На голове его был ярко-синий берет десантника, но бледное, морщинистое лицо оставалось открытым! Походка военного выдавала напряженную сосредоточенность: он двигался очень медленно, ежесекундно замирая и оглядываясь по сторонам. И при этом на обомлевшего Ивана сталкер упорно не обращал внимания, глядя сквозь него. Когда людей разделяло не более двух метров, странный человек вновь остановился и с недоуменным выражением уставился на портативный дозиметр. Наконец десантник оторвал взгляд от прибора и в сердцах выругался. По его губам дозорный без труда распознал смысл короткого, но на редкость нецензурного выражения. Однако ни единого звука Иван так и не услышал! Сталкер вообще двигался абсолютно бесшумно, за исключением резкого шороха шагов.

— Привидение… — Помимо собственной воли юноша произнес пугающее слово вслух. Призрачный гость, как ни в чем не бывало, продолжил собственный путь, легко пройдя сквозь Мальгина, и тут же исчез за поворотом. Ваня, превозмогая суеверный страх, последовал за ним, и, естественно, за ближайшим углом никого не оказалось. Просто не могло оказаться. Привидения (дед свойски называл их «привидяшками») существовали в виде проекций в небольших замкнутых пространствах, редко превышающих несколько десятков квадратных метров. Одна из таких аномалий жила в туннеле близ Ботанической, и молодежь частенько бегала туда «смотреть кино». Старшее поколение это увлечение по каким-то причинам не поддерживало, зато и другим не мешало. Между собой взрослые называли привидение «прибытием поезда», а один сильно умничающий и мало кем любимый мужичок всех еще и уточнял: «на вокзал Ла-Сьюта». На самом деле, в привиденческом кино призрачный поезд никуда, а тем более на вокзал с дурацким названием, не прибывал — он пулей проносился по туннелю и так же стремительно исчезал, а весь его путь занимал не более тридцати метров. Видеть поезд можно было каждый день в одно и то же время, шутливо называемое «сеансом». Впрочем, знаменитый всезнайка по прозвищу Живчик утверждал, что есть и другой поезд, появляющийся гораздо реже и в совершенно непредсказуемое время. Все отличие между привидениями состояло в том, что «ежедневный» поезд стучал колесами по рельсам, а мифический «редкий» перемещался совершенно бесшумно, лишь громко сигналя перед самым своим исчезновением.

По рассказам сталкеров, встречались и другие привидения, особенно ими грешили некоторые зоны на поверхности. Самая знаменитая из них, «Черный тюльпан», долгое время оставалась любимым местом сборища бывших десантников, спецназовцев и еще каких-то непонятных «чеченцев» с «афганцами». Как говорил дядя Коля, козырявший наколками «ВДВ» и протертой во всех местах тельняшкой: «Каждый мужик обязан хоть раз в жизни посетить „Тюльпан“ и у памятника оставить патрон, а лучше несколько — в честь настоящих героев». Когда Большое метро погибло, а Ботаническая оказалась отрезана от «Черного тюльпана», Николай Егорович долго маялся и переживал, каждый год в самом начале августа рвался туда и однажды все-таки ушел. Понятное дело, назад он не вернулся…

Впрочем, сами привидения людям вреда не причиняли и слыли абсолютно безобидными. Пощекотать же нервы сценками древней жизни обожали многие, ведь подземная жизнь небогата на развлечения…

Вид призрачного десантника, совсем не похожего на внезапно вспомнившегося дядю Колю, радости Ивану не доставил и, вопреки очевидной безвредности, даже напугал. В отличие от поезда, существующего лишь жалкие секунды, тот казался таким реальным и настоящим, что по спине юного дозорного пробежали мурашки. Если дать волю фантазии, можно представить, как неведомый человек…

Послышавшиеся из туннеля голоса прервали размышления Ивана: навстречу ему, неслышно ступая, шла пожилая пара — сильно хромающий сухонький старичок и тучная пожилая женщина, забавно переваливающаяся при ходьбе из стороны в сторону.

— Фима, это ты во всем виноват, ну разве можно так запускать свое…

Прямо сквозь привидения беззвучно пробежали тяжеловооруженные солдаты в армейской защите. За ними показались караванщики, группа священников, хмурые ободранцы непонятного рода занятий, крепыши бандитской наружности, несколько спешащих неизвестно куда врачей, команда спецов-инженеров с соответствующими нашивками на рукавах и десятки, а то и сотни других гражданских и служивых лиц. Призраки накладывались, перекрывая друг друга, порождали оглушительную какофонию из всевозможных звуков, человеческой речи и металлического оружейного лязга.

Мальгин вжался в стену, с трепетом и ужасом разглядывая столь причудливое явление, собравшее «кадры» из совершенно разных времен и событий. А человеческий поток все не иссякал; казалось, путешественникам не будет конца. И тут среди многочисленных безликих привидений Иван увидел… себя: растерянно бредущего, потерянного и смертельно усталого. Это было уже слишком! Юноша бросился бежать. Прочь, прочь от навсегда запечатленного проклятым местом двойника, прочь!!!

Ваня бежал, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг. Быстрей! Лишь бы оказаться подальше от туннеля, где он стал частью парада призраков… Частью неведомой ему и оттого еще более ужасной истории. Кровь прилила к голове, а сердце ожесточенно, зло билось в груди, отбивая стремительный ритм. Вперед!

Паническое бегство Ивана закончилось в бескрайнем зале, который совершенно неожиданно прервал собой казавшуюся бесконечной череду туннелей. Дозорный вылетел из полутемного коридора и, не успев затормозить, оказался под ярко освещенным узорчатым сводом, обрамляющим зал. Отвыкшие от резкого света глаза немедленно заслезились, и Мальгин часто-часто заморгал, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь вокруг.

Освещение в зале было довольно странным: купол и верхняя часть стен буквально терялись в неестественно жгучем, слепящем сиянии, зато пол и все пространство под ногами утопали в кромешной тьме. Иван озирался, ожидая новых испытаний и потрясений. Что еще готовит для него проклятое место? Однако минуты шли, но ничего не происходило. Дозорный успел перевести сбитое от длительного забега дыхание и теперь с осторожным интересом рассматривал замысловатые рисунки на грубо побеленных стенах. Непонятные символы, скверно изображенные фигуры животных и людей, крючковатые письмена, написанные крупными, но не различимыми с такого расстояния буквами. Желая рассмотреть их получше, Ваня приблизился к стене. Под ногами что-то отчетливо и весьма неприятно для уха захрустело. Пришлось пошарить на ощупь — увидеть что-либо сквозь плотный темный туман, застлавший землю, не представлялось возможным. Рука сразу же нащупала продолговатый, тонкий посередине предмет, расширяющийся на концах. Вытащив находку на свет, юноша вздрогнул он неожиданности: в его крепко сжатом кулаке была кость. Обыскав пол, Иван без труда обнаружил косточки самых разных размеров и форм, но чьему скелету они когда-то принадлежали? Зверь, мутант, человек? Все сомнения развеял найденный вскоре череп, на котором сохранилась остатки голубого берета… Останки несчастного десантника вывались из рук, и с укоризненным стуком посыпались наземь. Мальгин вряд ли бы смог объяснить почему, но он точно знал: это тот самый десантник из «кино», виденного в туннеле с аномалией.

Следуя внезапному порыву, юноша резко опустился на корточки и оказался по ту сторону тумана. Высокий потолок немедленно исчез, зато все пространство снизу оказалось видимым, как на ладони.

Дед иногда употреблял малопонятное внуку слово «гекатомба», и вот теперь его внуку пришлось увидеть ее воочию.

Обозримая часть пола была усыпана человеческими скелетами. Некоторые из них хорошо сохранились, другие уцелели лишь частично, третьи, подобно найденному десантнику, превратились в разрозненный набор костей. Количество мертвых поражало! Неужели все виденные ранее люди нашли здесь свою смерть?! Иван заметил несколько остовов в не затронутых временем тяжелый армейских бронекостюмах, рядом с которыми валялись пулеметы Калашникова, редкие спецназовские «Абаканы» и прочие внушающие трепет и уважение «железяки». Крутых, хорошо обученных, вооруженных до зубов и защищенных самыми надежными панцирями вояк не спасло ничто! Они полегли всем отрядом…

«Не суди их! Это были настоящие солдаты, и они сражались до самого конца». — Голос прозвучал очень слабо, на грани слышимости, будто издалека.

Мальчишка вскочил, нервно оглядываясь и выцеливая давно опустошенным пистолетом неведомого противника. Осознав беспомощность своего оружия, он снова бросился вниз, рассчитывая разжиться трофейным автоматом или пулеметом. Мертвым воителям они были ни к чему.

Однако туман во второй раз не принял его, сгустившись настолько, что стал непроходимым.

«Глупое железо не помогло гораздо более могучим и опытным мужам. Стоит ли повторять чужие ошибки?» — Теперь голос звучал значительно громче.

Иван в панике пытался пробиться внутрь тумана, но запутывался в нем, словно в липкой паутине, — каждое новое движение давалось с неимоверным трудом. «Не трать силу понапрасну. Она тебе скоро понадобится».

Наконец Мальгину удалось краем глаза засечь нечеткий силуэт на границе между залом и ведущим в него проходом. Именно оттуда всего несколько минут назад пришел он сам. «Неужели привидение?» — пронеслось в разгоряченном мозгу.

В ответ на невысказанную мысль странный собеседник лишь беззлобно рассмеялся:

«Увы, привидениям не дано беседовать с живыми».

Юноша изо всех сил пытался выскользнуть из неожиданно крепких объятий обволакивающего тумана, чтобы, наконец, повернуться к незваному гостю и рассмотреть того во всех подробностях, но тщетно. Мистические оковы не резали и не холодили рук и ног, но держали надежнее всякого металла.

«Ты не должен бояться. Я помогу. Они все погибли, потому что пытались видеть, хотели иметь власть слышать, обладали способностью говорить. Ты — справишься. Должен справиться. Я проведу тебя через Бажовскую костницу…»

«Бажовская, Бажовская, Бажовская, — молоточками застучало в голове обливающегося горячим потом Ивана. — Неужели…»

Голос пробивался сквозь хаотичные, беспорядочные мысли испуганного до смерти юноши:

«…я сомкну твои очи — они не увидят зла. Мидзару. Я прикрою твои уши — они не услышат зла. Кикадзару. Я закрою твои уста — они не скажут о зле. Ивадзару». Захлебывающийся адреналином Иван закричал, вложив в вопль все накопившееся отчаяние, выплеснув неотступно преследующую боль, излив непомерные страдания, выпавшие на его долю. Но было уже поздно — звуки умерли, негасимый свет померк. Наступила вечная ночь.

* * *

Живчик протер глаза и ошалело покрутил тяжелой от не принесшего отдохновения сна головой.

— Ваня! — позвал он. — Ванька, где ты?

Ответа не было. Костя напрасно чиркал зажигалкой, отыскивая Мальгина, — слабый, колышущийся огонек выхватывал из тьмы только каменные стены бесконечных коридоров.

— Ваня!

«Ваня, Ваня, Ваня» — передразнивало гулкое, издевательское эхо.

— Где ты?

«Ты, ты, ты…»

Принять то, что он остался в кромешной темноте, посреди неизвестного подземелья в полном одиночестве, Живчик не хотел, да и не мог. А потому упорно продолжал звать потерянного товарища.

«Ваня, Ваня, Ваня».

Костя не страшился ни черноты исчезающих в неизвестности туннелей, ни ужасающего для многих одиночества. Напротив, он давно привык путешествовать в одиночку, не мучая себя бременем чужих страхов, надоедливых истерик и капризов. Однако это таинственное место приводило бывалого путешественника в панический, сокрушительный, ничем не объяснимый ужас.

Живчик злился на себя, ругал последними словами за трусость, пытаясь распалиться и встретить опасность в адреналиновом угаре. Вместо этого все тело сотрясала мелкая дрожь да бессильное, вгоняющее в беспросветную тоску отчаяние брало сердце в железные тиски.

«Где ты, ты, ты…»

Федотов продолжал бессмысленный поиск, терзал слабеющую на глазах зажигалку, и та, наконец, породив крошечный прощальный огонек, иссякла. Зато заговорил дозиметр, выдав череду пока еще коротких, отрывистых тресков. Впереди ждало нечто фонящее, а значит, смертельно опасное.

Дважды чертыхнувшись (один раз на так не вовремя закончившуюся зажигалку, второй — на свою неуемную энергию, уничтожившую единственный источник света), Живчик все же продвинулся на несколько шагов вперед. Дозиметр уже надрывался, голося изо всех сил, — идти дальше, даже в радкостюме, было чистейшим безумием.

«Что же там, черт возьми, такое?» Конечно, очаги повышенной радиации попадались не только на поверхности, но и под землей, однако исключительно редко. Живчик пошарил рукой по земле, поднял небольшой камешек и зашвырнул его далеко вперед, по направлению к предполагаемому излучающему объекту. Вопреки Костиным ожиданиям, камень не ударился о твердое препятствие, а, свободно пролетев отмеренное расстояние, приземлился почти бесшумно. «Почти», потому что перед тем, как встретиться с полом, он все же издал один характерный, пусть и еле слышимый звук. Всплеск! Всего в нескольких метрах от Живчика была открытая вода, и, похоже, отнюдь не лужа.

Открытие фонящего источника не принесло молодому человеку никакого облегчения. Напротив, обозначившаяся проблема буквально пригвоздила его своей неразрешимостью: как Ванька смог здесь пройти?! А он прошел именно здесь, потому что других путей попросту не существовало! Ни ответвлений, ни перекрестков, ни развилок — ничего, лишь единый, монолитный туннель. Не мог же дисциплинированный Мальгин наплевать на собственный дозиметр!

И только в последнюю очередь Живчик вспомнил о себе. Ему некуда было отступать, а дорога, ведущая вперед, оказалась непроходимой. Он оказался в западне.

Глава 15

ХОЗЯЙКА МЕДНОЙ ГОРЫ

Самые важные человеческие чувства, зрение и слух, исчезли. Растворились в ночи, бросив ослепшего и оглохшего калеку Ивана на произвол злой судьбы.

Он хотел закричать и не мог: язык не слушался. Неведомый голос выполнил свои обещания: мидзару, кикадзару, ивадзару. Не вижу, не слышу, не говорю. Причудливые, странные слова наконец-то обрели смысл. Однако плата за его обретение оказалась чрезмерной. Поколебавшись с секунду, дозорный осторожно приподнял ногу и сделал шаг. Тело, лишенное почти всех чувств, оставалось покорным — конечности безропотно выполняли все команды, а сам он двигался. Неизвестно куда и зачем, но двигался!

Эйфория, порожденная маленькой победой, неважно, над кем или чем, быстро сошла на нет, сменившись… клаустрофобией. Некогда огромный мир сузился до куцего осязания и обоняния. Во Вселенной, существующей лишь на ощупь, было тесно и неуютно. Запустение, отсутствие жизни, мертвенный покой — даже запахи ощущались лишь полунамеками. «Я» Мальгина стало иным. Оно определялось одним лишь движением без смысла и направления, а боль в усталых мышцах служила одновременно подтверждением бытия, напоминанием о «присутствии» среди живых и наградой за продолжение бесконечной борьбы. Идти, переставлять ноги, шаг за шагом, не останавливаться, идти! Левая рука Ивана уперлась во что-то влажное, склизкое, податливо-упругое. Дозорный в испуге отпрянул, но кончики его пальцев сохранили мерзкое ощущение от контакта с чем-то запретным и ужасным. В сознании закрутились всевозможные образы, порожденные только что полученным тактильным опытом. Мозг судорожно анализировал, сравнивал, подбирал единственно правильный ответ на незаданный вопрос. Когда Мальгин уже был готов понять и принять знание о том незримом, к чему он помимо своей воли прикоснулся, кто-то осторожно обхватил его правую руку и увлек за собой. И Ваня, к своему собственному безмерному удивлению, безропотно и доверчиво последовал вслед за ним.

Тепло человеческих рук… После холодной, тошнотворной слизи оно успокаивало, внушало доверие. Ивану просто хотелось идти вслед тому, кто вел его, аккуратно, но крепко сжимая ладонь. Ни о чем не думать, забыть обо всем, только идти…

В голове зазвучал тревожный звоночек: столь нагло и упорно внушаемая слепая вера заставила насторожиться и прийти в себя. Обманчивая, коварная нега, влекущая юношу в неведомые дали, пропала без следа — Мальгин попытался вырвать руку из чужого захвата, но ладонь уже была пуста, и его кулак сжался, не встретив ни малейшего сопротивления. Зато мощный толчок в спину заставил дозорного пролететь несколько метров. Чудом не завалившись лицом вперед, Иван со всей возможной скоростью развернулся и принялся наносить слепые удары по невидимому противнику. Ни один из них не достиг цели, зато последовал еще один толчок, теперь уже в грудь, далеко отбросивший беспомощного человека. А за ним — еще и еще. Целый град следующих друг за другом тычков загонял растерянного и более не способного к защите юношу все дальше и дальше. Каждую секунду Мальгин ожидал неизбежной встречи со стенкой, но вместо этого его ноги запнулись о выступ на земле, и Ваня, как подкошенный, рухнул наземь, весьма болезненно приложившись спиной о бетонный пол. Однако вместе с жуткой болью вернулись и некоторые чувства — теперь он отчетливо различал шелест скользящего невдалеке грузного тела. Что-то невыразимо ужасное, источающее невообразимые миазмы, с причмокиванием и утробным урчанием приближалось к нему. Услышал он и отчаянный, оглушительный крик:

«Вставай, беги!»

Забыв о боли, Иван вскочил и тут же получил новый толчок в грудную клетку:

«Шевелись, нам туда!»

Куда «туда», выяснить не удалось — его вновь схватили за руку и, развернув на сто восемьдесят градусов, потащили за собой. Дозорный больше и не думал сопротивляться — преследующее его слизистое нечто не оставляло никакого выбора.

Бегство прекратилось так же внезапно, как и началось. Безвестный спаситель резко остановился и с облегчением выдохнул:

«Все… прошли!»

Иван узнал голос говорившего — это он обещал провести дозорного через Бажовскую костницу. Только раньше голос казался бестелесным и бесполым, а сейчас ласкал слух красивым женским сопрано.

— А ты, Ванечка, молодец… я рада, что не ошиблась в тебе.

«Откуда она знает мое имя?!!» — немедленно встрепенулся с трудом приходящий в себя юноша.

— Иван Мальгин, не порти первого положительного впечатления от личной встречи! — засмеялась женщина.

— Но откуда…

— Значит, слышать голоса в своей голове, это в порядке вещей, а предположить, что они могут из этой самой головы информацию черпать, уже нечто из ряда вон выходящее? — Собеседница открыто потешалась над ничего не понимающим Иваном. Впрочем, злобы в ее словах он не почувствовал.

— Кто ты? — Дозорному отчаянно хотелось увидеть эту странную женщину, но зрение никак не возвращалось. Ее мелодичный, текучий, чуть насмешливый голосок очаровывал, заставляя фантазировать, насколько прекрасна может быть его обладательница.

— Ну-ка, ну-ка, особо воображению волю не давай, — читая его мысли, хохотнула «невидимка», явно пребывающая в отличном настроении. — Я, конечно, ничего так на вид, грех жаловаться, но и лишнего выдумывать не стоит. А то, если разочаруешься, когда глаза прозреют, я их обратно и выцарапаю, чтобы неповадно было девушек обижать!

Вся накопленная за последние страшные дни и бесконечные часы тяжесть рухнула с усталых плеч Ивана, и он засмеялся вместе с этой — наверняка очень симпатичной — хохотушкой. В ответ она обняла его и нежно потрепала по растрепанным волосам:

— Не буду врать, что все позади, но пока отдыхай. Ты заслужил…

* * *

Иван видел Ботаническую — безмятежную, свободную, счастливую. Там его ждали дед и Светик. Завидев внука, дедушка радостно замахал рукой, а девушка с криком бросилась навстречу.

Сон! Прекрасный сон, вместивший в себя все лучшее, что когда-то было у простого дозорного с самой лучшей на свете станции. Вот бы не просыпаться, навсегда остаться здесь, среди любимых…

Из дальнего туннеля раздался приглушенный, но явственно слышимый шелест. Что-то приближалось — огромное, смертельно опасное, ненасытное. Хлюпая, на станцию полилась зловонная жижа, а из темноты возникла склизкая…

— Проснись! Проснись, говорю! — Кто-то энергично тряс Ивана за плечи. Сбрасывая остатки сна, дозорный ошалело крутил тяжелой от увиденного кошмара головой.

— Ч-что?

— Ну и проняла тебя эта страшилка! Как говорят сталкеры, по самый костный мозг. — Черты сокрушавшейся женщины до сих пор оставались невидимыми, но силуэт ее тела, оказавшегося довольно миниатюрным, пусть и слабо, но различался. Значит, зрение возвращалось!

— Я тебя почти вижу, — кончиками губ улыбнулся Иван.

— Верну я тебе скоро твои драгоценные глазки, не переживай. Вот чудищем своим мерзопакостным грезить перестанешь, и сразу прозреешь.

— Не понимаю, — честно признался Мальгин.

— Ничего удивительного. Это же я тебя как облупленного знаю, а ты пока — словно ежик в тумане. Но это дело поправимое: спрашивай, отпираться и юлить не буду.

В голове Ивана роилась целая куча вопросов, причем хотелось узнать все и сразу, но приходилось расставлять приоритеты. На первом месте оказалось зрение и препятствующее его возвращению «мерзопакостное чудовище».

Женщина задумчиво вздохнула, собираясь с мыслями.

— Хмм… Ну, на самом деле, никакого нет чудища, — вздох повторился. — Ты какую версию хочешь услышать, банальную или красивую?

Уставший от загадок юноша без колебаний выбрал банальную.

— Тогда все просто. Бажовская костница — это ментальная аномалия. Могучая и гиблая… Народу здесь полегло — не счесть. А скольким еще дурачкам отважным предстоит буйну головушку сложить, даже думать не хочу. Костница извлекает из подсознания пробивающихся сюда смельчаков их самые потаенные, запретные страхи, а затем проецирует на органы чувств… Я понятно излагаю?

Иван отрицательно покачал головой.

— Ну, смотри, вот ты — очень сильно боишься слизняков. Даже не боишься, а прямо-таки истерически трясешься от одного их вида и впадаешь в глубокий транс. Аномалия тебе такую пакость и подсунула. Только в размерах увеличила, антуражу понагнала да хищным нравом наделила. Скажи спасибо, что я тебе зрение и слух отключила, иначе бы давно с инфарктом лежал и к прочим скелетикам потихоньку присоединялся. Так яснее?

Поморщившись от упоминания о ненавистных слизняках, Ваня неопределенно пожал плечами:

— Но я даже понять не успел…

Женщина перебила:

— А если бы успел, то все, кранты! Аллес гемахт, гитлер капут!

Непонятную фразу дозорный предпочел пропустить мимо ушей. Ему вообще не очень нравилась манера собеседницы выражаться. Как-то не очень все это шло красивому и мелодичному голосу.

— Скажи, пожалуйста, какие мы нежные! — огрызнулась разозлившаяся собеседница, в очередной раз прочитав не предназначенные для нее мысли. — Выражаюсь, как умею. Меня, сироту уралмашевскую, сталкеры с малолетства растили… Сталкершей я жила, сталкершей и…

Поняв, что сболтнула лишнего, она мгновенно напустилась на Ивана:

— И вообще, чего ты все время отвлекаешься?! Хотел слушать — слушай! Костница живых через себя пропускать не привыкла. Гадостное место, что тут скажешь… Так вот, обломавшись с защищенным мной зрением и слухом, она стала давить на осязание, а с ним я не работаю, не моя это специализация. И ведь почти, сука такая, продавила. Ты уже в двух шагах был от догадки, чего там руками нашелудил. Если бы сообразил, то со страху немедленно Кондратию пред светлые очи бы и представился. Я тебя гипнозом попробовала оттуда вытянуть, но ты взбрыкнул очень не вовремя… Молодец, конечно, что грубое вмешательство в сознание прочувствовал, но на тонкое да изящное никак не поспевала. Пришлось пинками и тычками из костницы выпроваживать — не до манерностей было. Так что извиняй, чем богаты…

Мальгин лихорадочно обдумывал услышанное:

— А ты аномалию, получается, не боишься?

В голосе женщины послышалась неожиданная горечь:

— У меня все страшное в жизни уже произошло… да и в смерти тоже. Нечем больше пугать… Давай про меня пока не будем, ладно?

— Ладно. — Иван спорить не стал, слишком уж глубокой и явственной звучала ее боль. — Кстати, я ведь до сих пор даже имени твоего не знаю, глупо как-то.

— Ха! — Настроение собеседницы мгновенно переменилось. — По имени меня только любимый-ненаглядный называл… Другие же все больше Хозяйкой величали. Хозяйкой медной горы, если полностью.

Перед затуманившимся взором Ивана промелькнули давние, крепко забытые воспоминания — дед с толстой книгой в руках, а на коленях у него маленький Ваня, единственный и обожаемый внук. Малыш водил по обложке крохотным пальчиком, повторяя вслед за взрослым: «Па-вел Пет-ро-вич Ба-жов. Ска-зы».

— Ты опять мне на сознание давишь? — догадался юноша. — Так я всякие «Малахитовые шкатулки» да «Каменные цветки» с детства терпеть не мог, потому что не понимал никогда.

— Ну и дурак! — похоже всерьез обиделась Хозяйка. Дальше шли молча. Наконец Ваня устал бороться с мучительным любопытством:

— Почему Хозяйка-то?

— Потому что Бажова, в отличие от глупышей всяких, взахлеб читала, это раз. Живу, если можно так сказать, вблизи станции Бажовская, это два. Во владениях моих, помимо прочих богатств химических, целые горы меди сокрыты, это три. — И, немного поколебавшись, добавила: — А может, никакой меди и нет вовсе… не сильна я в горном деле. Просто тот сталкер, что мне за батю был, покуда на Эльмаше однажды не сгинул, всегда свою дочу приемную красиво так звал, витиевато — Медной горы хозяйкой. Не помню… не знаю, за что. Но вот так с детства и повелось.

Зрение полностью вернулось к Ивану спустя несколько часов. Все это время они куда-то шли и болтали с Хозяйкой обо всем на свете. Та рассказывала про диковинных мутантов, обитающих в этом районе, об аномалиях и подземных загадках, а Ваня объяснял быт своей родной станции и вспоминал забавные происшествия из недавнего, оказавшегося таким безмятежным, прошлого. Под негласным запретом оставались лишь темы о цели их совместного путешествия («Как дойдем, так все узнаешь») да история — по всей видимости, трагическая — самой женщины.

Словоохотливая и смешливая Хозяйка скоро понравилась Ване. Правда, иногда она раздражалась, стоило затронуть в разговоре нечто ей неприятное, либо наоборот, начинала обидно подтрунивать над Иваном, задевая его за живое. Впрочем, чувствуя, что переходит границу, она тут же отыгрывала обратно, не чураясь безотказных чар женского кокетства и легкой, почти незаметной лести. А ее похвалы, признавался сам себе юноша, были чертовски приятны, и он немедленно прощал Хозяйке доводившие его минуту назад бестактные остроты и подколы. Самым сложным оставалось свыкнуться с тем, что женщина легко читала все его мысли, как бы он ни пытался их скрыть.

Насколько нагло и бесстыдно она копалась в голове у Ивана, настолько же бесцеремонно он теперь уставился на эмпатку — крохотное, навряд ли превышающее ростом метр пятьдесят, хрупкое создание с огромной копной ярко-огненных волос, красиво сбегающих по плечам и ниспадающих до самой «нижней спины». Таких роскошных, длинных и ухоженных волос Мальгин никогда в жизни не видел — борющееся с неистребимыми вшами человечество предпочитало короткие, вплоть до «нулевых», прически. Острое личико с лукаво-веселыми угольками черных глаз выглядело гораздо моложе, чем представлял себе юноша — Хозяйке на вид казалось не больше двадцати пяти лет!

Взгляд Ивана непроизвольно, но жадно скользнул по ее фигуре. К сожалению, также невольному, все соблазнительные подробности скрывались свободного покроя платьем до пола. Само платье поразило не меньше, чем его обладательница: малахитово-зеленое, переливающееся на свету, оно было совершенно книжным, как на рисунках в самых старых книгах. Например, у того же Бажова.

— Дурилка! — залилась звенящим смехом Хозяйка. — Я именно у него фасончик и срисовала, с одноименной мне красавицы. А за формы, вернее, их отсутствие, ты моде девятнадцатого века пеняй, там сплошь скромность и целомудрие в почете были. Любила бы другую литературу, может, и голышом бы дефилировала.

Ваня густо покраснел, вероятно дав волю фантазии.

— Что, понравилась? — Довольная произведенным эффектом, Хозяйка озорно поблескивала глазами. — Тогда считай, что зыркалки ты себе спас: выцарапывать не буду, пусть любуются.

Мальгин внезапно помрачнел, вспомнив о погибшей невесте.

— Да перестань ты! — примирительно махнула рукой девушка. — Не собираюсь я тебя соблазнять, у самой сердечко девичье занято… — И, изменившись в лице не меньше дозорного, тихо добавила: — Гадом одним редкостным…

Пристально взглянувший на нее Иван с бескрайним ужасом обнаружил, что изменения в облике Хозяйки произошли отнюдь не только в переносном смысле! Ее нежные, красивые черты словно бы расплылись, истончились, явив сквозь ставшую прозрачной маску усталое, измученное лицо совершенно иной женщины, отмеченной печатью глубокой печали и неизъяснимого страдания.

— Ты?! Ты — привидение! — что есть силы заорал Ваня и с диким воплем бросился бежать.

Из-за спины послышалось короткое «Твою мать!», и в тот же миг Мальгин со всей дури врезался в появившуюся прямо перед ним Хозяйку. Столкновение вышло совершенно реальным, правда, на земле оказался лишь юноша. Эмпатка, вновь принявшая вид молоденькой девушки, даже не шелохнулась.

— Сам ты привидение! — В ее голосе послышалось разочарование и неподдельная грусть. — Объясняла ведь уже, привидения — всего лишь тупые картинки из прошлого… И кончал бы ты ныть, как баба! Пугливей голубялки, честное слово!

Иван, проклиная все на свете и боясь отвести взгляд от монстра, отползал от него подальше, отталкиваясь от пола пятками и локтями.

— Мальгин, хорош труса праздновать! Ну-ка, стой, а то мозг испепелю к чертям собачим!

Угроза подействовала. Бледный, обливающийся потом дозорный замер на месте.

— Что ж за мужик пошел малохольный! — Хозяйка медленно, без резких движений, видимо оберегая и без того пошатнувшуюся психику молодого страдальца, подошла к нему. Присела на корточки и, сокрушенно покачав головой, извинилась:

— Не сердись, Ванечка. Надо было сразу сказать, но стращать понапрасну не хотелось: после костницы ты и без того не очень выглядел…

Дрожащим от напряжения и пережитого шока голосом юноша чуть слышно выдавил:

— Ты ведь, как она, правда? Как костница, как тот слизняк? Только кажешься… пока в тебя веришь!

Девушка не пришла в восторг от сравнения со слизняком, но все же сдержалась от крутившейся на языке ответной гадости:

— Бажовская костница — это лютая, нечеловеческая злоба. Жадная до крови, до чужих страхов и боли. Но она мертва, вернее, никогда не жила… А я… — Голос Хозяйки предательски дрогнул, она судорожно сглотнула и отвернулась, не договорив. Однако блеснувшую в глазах влагу Иван заметить успел, и эти слезы неожиданно для него самого растопили лед в сердце. Юноша приподнялся на одной руке, а вторую осторожно положил на плечо беззвучно рыдающей Хозяйке. Та, было дернулась, пытаясь освободиться, но Иван лишь крепче сжал кисть, и девушка затихла.

— Это… так странно… Но я верю. Или поверю. — Дозорный пытался найти нужные слова, чтобы успокоить и поддержать, однако получалось, как обычно, неуклюже и неловко. Тогда он просто развернул ее к себе и обнял. Хозяйка, пряча заплаканное лицо, благодарно всхлипнула и прижалась к его груди. Так они и сидели — странная, невозможная пара молчаливых существ, затерянных в глубине Уральских гор. Иван касался ее, и она казалась живой — теплой, дрожащей, настоящей… Лишь когда девушка теряла концентрацию, задумывалась или отвлекалась, черты красивого лица смазывались, теряя очертание, и тогда на него смотрела… иногда пустота, но чаще кто-то глубоко несчастный, отчаявшийся, потерявший надежду.

— Никакая я не несчастная. — Слезы все еще стояли в покрасневших глазах, но кончики губ приподнялись в слабой улыбке. — А надежда… Может, и теряла, врать не буду, но когда первый раз тебя увидела, и ты отозвался на мой зов…

— Расскажи мне все, — попросил Ваня. — Надоело быть ежиком в тумане. Кстати, что такое ежик?

Хозяйка, откинув голову назад, залилась громким смехом:

— Какой забавный незнайка попался в мои сети! Только можно я больше ничего рассказывать не буду? Я ведь девушка талантливая, много чего умею. Хочешь, «кино» про себя покажу?

Сбитый с толку Ваня все же кивнул головой:

— Хочу.

— Тогда закрывай глаза и расслабься, мне так проще будет. И хватит уже бояться, не укушу.

— Я и не боюсь, — обиделся Иван.

— Нашел, кому врать! Ладно, давай смотреть. Только без спросу очи свои любопытные не разувай, хорошо?

Дозорный почувствовал, как его разума что-то коснулась, и в тот же миг он увидел двоих людей, прогуливающихся по перрону неизвестной станции.

«Это Динамо», — раздался в голове голос Хозяйки.

— Игнат, — невысокий, болезненно худой человек обращался к своему значительно более внушительному по размерам спутнику, — отодвигай все текущие дела и собирай бойцов.

Высоченный, широкоплечий Игнат с готовностью согласился:

— Как скажете. К чему нам готовиться?

— ЧП на Бажовской… Ты про свалку химотходов на улице Ткачей слышал? Ну, понятно, ты же у нас столичный житель, тебе простительно. В общем, есть старая свалка, давно заброшенная. Когда Екатеринбург, а тогда еще Свердловск, разрастаться стал, она оказалась чуть ли не в центре города, и властям пришлось все это «благолепие» зарывать. Организовали по-быстрому могильник, а сверху для верности еще и жилых домов понатыкали, причем элитных… После Апокалипсиса упорно ходили слухи, что «схоронка» эта нешуточную течь дала. Ты должен знать, банда мутантов-переростков около ЦПКиО долгое время зверствовала…

Банду мгновенно оживившийся Игнат, похоже, знал.

— Знающие люди на утечку отходов и кивали, мол, благодаря ей не в меру активная живность в районе так лютует. Впрочем, лирику с историей отставим. Главное — источник водоснабжения на Бажовской загадился, да так, что народ на станции как мухи мереть стал, а выжившим после химкоктейля «везунчикам» крышу срывает напрочь. Местные техники грешат, что воду именно «прохудившаяся» свалка отравляет, ведь советские умники ее аккурат рядом с несколькими речками, большей частью подземными, устраивали… Одним словом, надо разобраться: дырку залатать, течь заткнуть.

Что ответил Игнат, Ваня не услышал — ему в лицо уже летела клыкастая тварь, а сам он оказался в огненном аду. Мутант не дотянулся до Вани буквально несколько сантиметров — что-то ухнуло слева, и хищника разнесло на куски, а мальчишку обдало смердящими кровавыми ошметками.

Вокруг творилось нечто невообразимое: земля под ногами ходила ходуном, дрожащий алым маревом воздух пылал перед глазами, а уши закладывало от страшного непрекращающегося грохота — где-то совсем рядом басил пулемет, стрекотали автоматы, взрывались гранаты, а сквозь неистовство боевого металла изредка прорывалась отчаянная матерщина и дикий рев монстров. Шел бой, и обалдевший Ваня наблюдал его из самого «первого ряда»…

Детали происходящего все время ускользали от не готового к подобному зрелищу юноши. Глаза неведомого бойца (а Мальгин, похоже, видел все через них) слишком быстро и резко «сканировали» окружающее пространство. За долю секунды он успевал оценить обстановку чуть ли не со всех сторон, прицелиться и, не дожидаясь результата мгновенно следующего выстрела, выискивать новую цель. Сумасшедшая круговерть событий завораживала и заставляла буквально захлебываться черно-белой завистью: реакция и незаурядные навыки солдата вызывали восхищение, густо замешанное с горьким ощущением собственной неполноценности.

Нарушая волшебную иллюзию «кино», послышался довольный смешок Хозяйки, и понимание нереальности видения немного отрезвило Ваню. Избавившись от яростной горячки жестокой бойни, он наконец-то смог хотя бы приблизительно оценить общую картину творящегося безумия. В мельтешении кадров ему то там, то здесь удавалось выхватить силуэты других бойцов. Закованные в тяжелую армейскую броню и отлично вооруженные, те бились с неимоверной отвагой и мужеством и одновременно — с непередаваемым, нечеловеческим хладнокровием.

Иван видел напирающих с трех сторон мутов — среди бесконечного множества совершенно неизвестных бестий лишь изредка мелькали «родные» волколаки и слепни, все остальное радиоактивное воинство казалось абсолютно чуждым. По крайней мере, в Ботаническом микрорайоне ничего подобного дозорному не встречалось.

Неожиданно в ухе ожил передатчик, заставив юношу вздрогнуть и в очередной раз позавидовать: на его станции таких продвинутых радкостюмов отродясь не было. Сквозь треск помех послышался хрипловатый командный бас: «Внимание! Отходим, отходим. Денис, поддай огня! Понт, Юпи, прикройте его!» В ответ раздалось дружное «Есть», а один голос с нескрываемой радостью добавил: «Вот так бы сразу!» Основная группа подалась назад, но три солдата остались на месте. На острие клина оказалась массивная фигура с огромным прямоугольным горбом-ранцем на спине, по бокам встали пулеметчики.

«Мужики, — вновь заговорил передатчик, — продержитесь две минуты, а потом уходите. Слышишь, Деня? Давай в этот раз без фанатизма».

Вместо уставного «Вас понял», в руках «горбатого» здоровяка зашипел, извергая потоки пламени, огнемет «Шмель». Мутанты, укрытые непроницаемой стеной огня, взвыли — кто от разочарования и ужаса, а кто — захлебываясь невыносимой болью. Ивану жутко хотелось полюбоваться работой сказочного, воспетого подземными поэтами «Шмеля» («Тому, кто работал „Шмелем“ от души//В течение получаса,//Уже не забыть, сколько спирт ни глуши,//Как пахнет паленое мясо»), но перед ним предстала другая картина. Боец, глазами которого он видел бой, повернулся, и Мальгин наконец увидел, куда именно он попал. Оказалось, что люди закрепились на высоком берегу неширокой, извилистой речки («Это Исеть», — услужливо подсказала Хозяйка), а орды гадов напирают с пустыря, находящегося на противоположной стороне.

«Аня, Колун, Бабах, — скомандовал наушник, — у вас есть девяносто секунд, чтобы добраться до левой крайней трехэтажки. Где-то около нее, ближе к воде, есть канализационный люк. Понятно дело, укрепленный и заваренный. Люк взорвать к едреням и ждать подхода остальных сил».

Наблюдатель, как Иван прозвал «своего» солдата, на миг застыл, окидывая взглядом пятерку расположенных неподалеку однотипных коттеджей, а затем, резко набрав скорость, во весь опор помчался к указанному дому. Тяжелое, прерывистое дыхание бегущего Наблюдателя явственно доносилось до слуха Мальгина, и это дыхание показалось ему… женским.

«В точку», — подтвердила догадку обрадованная Хозяйка.

Мозг юноши продолжал со скрипом работать: «Колун и Бабах — явно не девичьи прозвища. Значит, Наблюдателя, вернее Наблюдательницу, зовут Анна?»

«Тоже верно».

Иван уже было, удовлетворился собственным дедуктивным успехам, как новая мысль поразила его своей очевидностью:

«Это же ты, твои воспоминания!»

«Аллилуйя! Но ты все же редкостный тугодум», — засмеялась Хозяйка, обретшая человеческое имя.

Не обращая внимания на подколку, Ваня продолжал блистать эрудицией:

«А по имени тебя называл только возлюбленный, ты сама говорила… значит, командир группы — твой любовник!»

«Ну что за дурацкое слово! — возмутилась Анна. — Игнат — мой жених».

На последних словах она запнулась, но через секунду, поколебавшись, глухим голосом добавила — «был…»

«Игнат… он погиб?» — Череда умственных откровений Ивана на этом закончилась, и девушка раздраженно бросила: «Кино будешь досматривать или нет?» И, не дожидаясь ответа, показала юноше новую сцену. Группа из восьми спецназовцев находилась уже где-то под землей.

Они ползли по неимоверно узкому и низкому туннелю-желобу, густо поросшему плесенью и грибами. Особенно тяжело приходилось замыкающему, огнеметчику Денису. Человек героических пропорций, он, к тому же, был нагружен баллонами от своего верного оружия. Когда «труба» в очередной раз сузилась, Игнат приказал всем остановиться.

«По моим подсчетам, до могильника осталось метров двести, сомневаюсь, что больше… Только таким жирдяям, как большинство из нас, туда, похоже, не доползти. Надо вернуться».

«Но», — попытался возразить один из пулеметчиков, однако тут же был прерван командиром: «Без всяких „но“. Возвращаемся к расширению этого треклятого лаза, перегруппировываемся — попросту меняемся местами. К могильнику пойдут самые субтильные. Бабах, Фат и…»

«Разрешите мне, товарищ командир», — раздался знакомый Ивану красивый женский голос.

Этот же голос, только звучащий теперь в голове Мальгина, с тоской закончил:

«Конечно, он разрешил… приказал… мы же были на задании. Какие тут могут быть сантименты… И боец по прозвищу „Хозяйка“ возглавила группу „задохликов“, потому как была самой маленькой и проворной».

Где-то на самой периферии зрения Иван увидел две смутные фигуры — огромную мужскую и миниатюрную женскую. Она подошла к нему вплотную, поднялась на цыпочки и прильнула к его губам. В последний раз…

Хозяйка плакала. Иван не мог этого знать наверняка, но чувствовал, и в горле у него застрял ком.

«Фат не смог пройти сотый метр. Бабах застрял уже ближе к концу — ему не хватило всего метров пятнадцати, но там труба стала совсем узкой. А Хозяйке „повезло“, она протиснулась, пролезла, добралась до могильника…»

Девушка молчала. Глотала несуществующие, невозможные слезы и молчала. Наконец с трудом выдохнула:

«Тут совсем чуть-чуть осталось. Надо домучить…»

Свалка токсичных отходов светилась вязким зеленым светом, производимым разлитой повсюду желеобразной массой. Хозяйке даже не понадобился фонарь, чтобы найти необходимый зал с железнодорожными цистернами. И протекающий танкер она обнаружила без особого труда…

«Я обнаружила», — уже твердым голосом сказала Анна. Картинка перед глазами Ивана рассеялась, и он понял, что «кино» закончилось.

Сама заделать пробоину не смогла, не хватило инструментов. Там ничего особо сложного не было, тупая работа. Требовалась всего-то пара дополнительных стальных пластинок, да еще… Но это не важно. Обратно в трубу залезть не смогла, она таким конусом заканчивалась… Я уже потом сообразила, как это на мышеловку похоже: внутрь влезть зверюшка может, а вот обратно…

Наверное, что-то можно было придумать, все же человек — не мышь безмозглая… Вот только, видать, разбередила я чего-то в том могильнике поганом, пошли испарения, газ какой-то повалил и… По инструкции, по кодексу, по армейской чести и уставу командир отвечает за своих солдат и обязан… Одним словом, Игнат спас всю группу, пожертвовав всего лишь самым маленьким, самым беспомощным солдатиком… Вот так, Ванечка. Такая у меня история любви вышла. Неказистая и безрадостная.

— А что же дальше было? С тобой?

— Я? Держалась, сколько могла. Выхлоп кратковременный был, быстро прошел… не добил. И я ждала, долго-долго ждала, что меня спасут. Даже когда все фильтры кончились, за надежду хваталась, что не бросит меня суженый мой. А когда силы и желание бороться ушли, я просто уснула. Жила, трепыхалась, билась до последнего, а потом раз — и уснула. Спала бесконечно, и сны затейливые видела, один страшней другого… И боялась никогда не проснуться. Да только смилостивилось надо мной всемогущее небо, всеобщую беду мне во благо повернув. Когда Динамо и Площадь гибли в огне Первой войны, могильник ожил. Думаю, его взрывами задело. А вместе с могильником…

Иван снова видел «кино» — перед глазами встал уже знакомый мрачный саркофаг, залитый ядовитым зеленым светом. Только теперь огромный зал с цистернами был наполнен светящимся туманом, который сгущался и становился плотнее в центре безразмерного помещения. Словно невесомый кокон, он укутывал, скрывал нечто в своем сердце…

«Не кокон, а колыбель, — раздался в голове голос Хозяйки. — Колыбель нескончаемых кошмаров».

Шло время, а картина не менялась, пока однажды земля не встала на дыбы, не задрожала в страшном приступе, и мертвое царство не пришло в движение: часть цистерн сорвались со своих пьедесталов и… Дальнейший хаос Мальгин разобрать был не в силах — скрежетал покалеченный металл, что-то шипело, испарялось, выплескивалось и смешивалось в диком, адском вареве. Когда туман рассеялся, юноша заметил ее — крохотную, распростертую на полу фигурку в величественном изумрудном сиянии.

«А ты романтик. — Ваня почувствовал, что Хозяйка улыбается, и была в этой незримой улыбке и горечь, и трогательная нежность. — Уметь разглядеть в луже токсинов изумруды… Девушки таких любят».

Бледное, покрытое какой-то прозрачной, бесцветной пленочкой лицо Анны виднелось теперь во всех подробностях. Она очень походила на Хозяйку, лишь волосы не отличались такой вызывающей пышностью и роскошью: как у всех в Метро, ее голову украшал короткий «ежик».

«Поймал, поймал — приукрасила себя немного. Но я же девочка, хоть и немного странная, мне простительно».

Она не была столь же вызывающе красива, как Света, но в каждой ее черточке чувствовалась сила, пусть скрытая и неявная, как у спящего хищника, кажущегося безобидным и расслабленным. Грациозная мощь. Сжатая пружина.

«Сомнительный, конечно, комплимент, но и на том спасибо».

На миг Ивану показалось, что плотно сомкнутые веки Анны дрогнули, но видение свалки исчезло, и он вновь оказался по эту сторону реальности.

— Когда я очнулась, — начала Хозяйка и тут же сбилась. — Короче, все изменилось. Она — сталкерша Анна, приемная дочь легендарного Павла Петровского по прозвищу Паша Цель, некогда возлюбленная не менее легендарного Игната Москвича, гвардеец и почетный гражданин станции Динамо, — навсегда осталась в саркофаге. Нетленная… а может, замаринованная, как уж честнее сказать, мне неведомо. Мое… ее тело до сих пор там. А я — здесь, и кто такая эта я, то известно одному небу.

Девушка задумалась.

— Иногда кажется, будто я газ или воздух. Или дух. Или пустота. Разумный океан на Солярисе, думающее нечто посреди свалки химических отходов. И не знаю, проклятье или благословение вернуло меня к жизни. Да и жизнь ли это вообще… Иногда, когда становится совсем плохо, обзываю себя Помоешной Владычицей, потому что обитаю, могу быть только там, где присутствует токсин с «моего» могильника. Даже не представляю, что там за газ такой. Он встречается в Метро, но очень редко и обычно там, где возникают большие проблемы с вентиляцией.

— Как в подземелье, где погибла Света? — прервал ее Иван.

— Да. Или как на Волгоградской… — Лицо Хозяйки сделалось почти прозрачным. — Я очень долго была одна. Меня никто не видел и не слышал. Вокруг только выжженная мертвая земля, но люди — самые смелые, упорные и отчаянные — стремились пройти сквозь Бажовскую, а я пыталась остановить, предупредить, спасти каждого из них, всех до одного! Но ты видел Костницу. Меня никто не услышал. Никто! Все умерли на моих глазах. Я чувствовала их страхи, воочию, в самых мельчайших подробностях, видела все кошмары, а помочь не смогла. Они все были глухи и слепы…

— Аня, успокойся, — испуганно попросил Ваня.

— Не смей называть меня так! — заорала в ответ взбешенная, уже не сдерживающаяся Хозяйка. — Это имя не принадлежит тебе! Слушай меня, ты все должен услышать, абсолютно все!.. Не живя, не имея тела, я мечтала умереть вместе с каждым приходящим сюда человеком, разделить его страх и боль и не существовать больше, не мучиться ощущением собственной пустоты. Но однажды на станции Волгоградская маленькая девочка показала в эту самую пустоту пальцем и громко закричала: «Там тетя! Сказочная тетя!» Ты понимаешь, крошечная, пятилетняя Катенька увидела, смогла увидеть. А потом и услышала. И мы разговаривали, много и обо всем подряд. Я пыталась выговориться за все годы одиночества с этой крошечкой, с самым лучшим на свете ребенком! Смерть не получила меня, я больше не хотела ее, не звала и не умоляла. Зато Катюша… она была обречена с самого начала, и мы обе знали об этом. Неизлечимая, очень мучительная болезнь, щедрый подарок нового мира. В тот роковой день я взорвалась, не выдержала наконец, и мою силу прорвало… Наверное, Катя и Аня умерли вместе. А Хозяйка обрела долгожданную мощь.

— Я не понимаю. — Голос Ивана звучал глухо.

— Я тоже… — Глаза девушки сузились, в них заплясали яростные огоньки. — Но в тот день, когда родилась Хозяйка, Волгоградская сошла с ума. Не могу вспомнить, а может, не хочу, но там произошло что-то ужасное.

— Станция запечатана сталкерами.

Хозяйка коротко кивнула:

— Что-то случилось с жителями, и виновата в этом я. Но упоение силой, властью — остановиться было невозможно. А потом все кончилось, и вернулось одиночество.

— Затем ты «встретила» меня?

— Не спеши. До «затем» прошли годы. Я кое-чему научилась. Например, управлять низшими мутантами, немного воздействовать на людей… правда, только пугать. Но и этого было достаточно, чтобы держать большинство любопытных подальше от Бажовской. Самым трусливым хватало стаи мутов, тем, кто понаглее, — наведенного кошмара. Я хоть как-то пыталась отмолить Волгоградскую и спасла немало жизней, поверь мне. Хотя самым лихим и безбашенным «зверята» и внушения нипочем… Твой друг, кстати, из таких.

К собственному величайшему стыду, о Живчике Иван вспомнил впервые:

— Что с ним?!

Вместо ответа Ване привиделся блуждающий во тьме товарищ. Совершенно не различая ничего вокруг, он куда-то упорно пробивался буквально на ощупь. Было отчетливо слышно, как захлебывается истеричным треском его счетчик Гейгера, как безостановочно матерится и подбадривает себя напуганный, усталый путник.

— Куда он идет? Там же «фон» безумный! Останови его!

Хозяйка отвернулась. Иван подскочил к ней вплотную и попытался схватить за плечи, но руки проходили сквозь ее ставшее прозрачным тело.

— Почему ты молчишь? Он же облучится! Аня, помоги! Помоги!

Она посмотрела на него широко раскрытыми пылающими яростью глазами и зло процедила сквозь зубы:

— Нравится тебе? Нравится вот так: все видеть, понимать, но быть не в силах хоть что-нибудь изменить? Я поделюсь своим могуществом — наслаждайся, любуйся, как умирает твой друг. А ведь он идет за тобой, хотя мог остаться в безопасном месте, мог отсидеться там, где я вас разделила. Но нет, он думает, что должен тебя защитить и спасти, сам не представляя, от чего или кого. И все равно идет, плюет на радиацию и идет. Скажи, Ваня, тебе нравится обладать такой силой?! Беспомощной, тщетной, напрасной?

Раздавленный, ничего не соображающий юноша лишь шептал, молил, заклинал:

— Анечка, милая, останови его! Анечка, пожалуйста, останови его!

Сухой, беспощадный ответ поверг его в отчаяние:

— Я — Хозяйка Медной Горы. Свободная, как ветер, могучая, как стихия. Я — Хозяйка Медной Горы. Бестелесная узница поганой, вонючей свалки, не властная над собой и собственной судьбой. Бессильная, как штиль. Бесполезная, как пустота. Всезнающее ничто. Я не могу ничего изменить, потому что он ничего не услышит и ничему не поверит.

Живчик исчез, и юноша с Аней вновь остались одни.

— Я отправила ему навстречу тварей. Надеюсь, им удастся отогнать его подальше от «очага». — Усталость и безразличие в красивом голосе, боль и привычная тоска в глубоких глазах.

— Спасибо, Хозяйка… Только зачем столько жестокости?

— Ты нужен мне, нужно твое понимание. Я хотела сделать мир лучше, всегда: и до — всеобщего до и моего личного до, — и теперь не передумала. Если небо наделило меня таким даром, он не может быть напрасным… Не хочу больше быть пустотой, существовать без цели и смысла. И мне кажется, теперь я знаю, зачем получила второй шанс.

Хозяйка замолчала. Она не ждала очевидного вопроса, не выдерживала театральную паузу, просто целиком ушла в себя, что-то обдумывая, подбирая правильные слова. Ее телесный образ вновь заколебался и «поплыл».

— Я должна благодарить тебя, ведь все ответы почерпнуты из твоей головы… Из памяти. Когда в замурованном подземелье ты откликнулся мне, я чуть не сошла с ума от счастья. Правда. После смерти Кати, после Волгоградской я совсем отчаялась, блуждала по нашему крошечному миру, как тень, и медленно теряла разум от одиночества.

В подземелье была очень слабая концентрация составляющей меня субстанции, а значит, была слаба и я. Все, на что меня хватило, — глупые страшилки. Извини, что напугала, но только для возбуждения страха нужно приложить совсем чуть-чуть сил. Ты даже не представляешь, насколько труслив человек, насколько подавлен инстинктом самосохранения. Он всегда открыт для испуга, его мозг находится в постоянном ожидании ужаса, в готовности к худшему. «Человек — это единственное существо, мотивированное к жизни ощущением неотступно следующей за ним смерти». Между прочим, дедом твоим сказано, мне бы на такое ума не хватило…

Хозяйка жестом остановила Ивана, порывавшегося спросить, откуда она знает деда:

— Не перебивай. Я должна была тебя чем-то зацепить, чтобы привести к себе, и этим «чем-то» стал страх. Он вел тебя, а я защищала: отводила глаза мутантам, укрывала от самых злобных тварей. Когда не удалось прорваться через Пояс Щорса, и вы попались безумному Дядюшке Айку, я «зазеркалила» твое сознание от его щупалец. Весь поход чуть не закончился катастрофой в туннелях Великого Полоза…

— Кого-кого? — Ваня все же не удержался и перебил.

— Так нелюбимый тобой Бажов называл Уробороса. Если тебе угодно, Уроборос очень чуток к моему присутствию. Понятия не имею, что им движет, но он выслеживает меня… И на этот раз он тоже рвался на рандеву с Хозяйкой Медной Горы, которая засела в голове одного знакомого тебе юноши со славным русским именем Иван. Вы спаслись в последний момент, и спаслись чудом.

Я была с тобой все это время: пока ты прощался с погибшей любовью, пока тосковал по утраченному дому, пока медленно сходил с ума от невыразимого горя. И мне удалось смягчить твои страдания, или хотя бы отвлечь от них. Но ты, Иван Мальгин, и сам проявил себя настоящим человеком. Я горжусь твоей силой, горжусь, что ты не сломался, не сдался, не предал себя. Ты — достойный наследник деда.

Младший Мальгин никак не отреагировал на похвалы, зато мучавший его вопрос про деда, наконец задал.

— В моем полном распоряжении — вся твоя память, — с мягкой полуулыбкой произнесла Хозяйка.

И было совершенно непонятно, оправдывается она или втолковывает глупому, капризному ребенку вполне очевидные вещи.

— Наверное, не стоит этого говорить, но глазами новорожденного Ванечки я даже видела его… и твою маму.

Ивана буквально затрясло, заколотило, лоб покрылся испариной, а губы прошептали: «Покажи ее».

Девушка посерьезнела, застыла в раздумье, а затем решительно покачала головой:

— Извини, но нет. Да и зачем? В твоем сознании уже есть образ, такой нежный и ангельский… Она тяжело умирала. Пусть это останется там, где и должно быть, — в прошлом.

Ваня ничего не возразил. Просто не мог, лишь смотрел и молил одним лишь взглядом. И Хозяйка неожиданно для себя смутилась и не выдержала:

— Один маленький «кадр» в подарок, и больше не проси. Момент, когда ей показывают тебя.

Одни лишь глаза — заплаканные, измученные, испещренные красными прожилками лопнувших сосудиков, полные муки и… мимолетного, очень и очень скоротечного счастья.

«Мама…»

Хозяйка терпеливо ждала, боясь пошевелиться, нарушить чужую магию, испортить волшебство.

— Спасибо, Аня. — Мальчишка был тих и немногословен, но слова сейчас и не требовались.

Глава 16

АЛТАРЬ

Маркус широко размахнулся и уже было, кинул зеркало в стену, но огромным усилием воли остановил занесенную для броска руку.

«Ты еще истерику устрой», — отругал он себя и крепче сжал зеркало, предусмотрительно держа его тыльной к себе стороной. Стоит развернуть проклятую стекляшку, и от праведного гнева ее не спасет уже ничто.

Конечно, старое, треснувшее в нескольких местах зеркальце ни в чем не виновато. Настоящий виновник страшных метаморфоз, случившихся с отражением Маркуса, в эти минуты спокойно разгуливает по поверхности и наверняка тихо или не очень радуется своему меткому выстрелу.

«Однако рано ты, безвестная тварь, радуешься. Маркуса так просто не возьмешь! Можно неловкой пулей разрыхлить ему половину лица, вырвать часть щеки, раздробить зубы, но ни одному сосунку не переиграть Тевтона в честном бою».

Рука само собой развернула зеркало. Если правильно повернуть голову, то отразится эффектная, породистая физиономия: блондина — дамского угодника, любимца всех девушек и женщин, настоящего красавца. Но стоит чуть не угадать с ракурсом, и станет видна чудовищная половина… Как мрачно пошутил Краснов, «Боюсь, до свадьбы такое не заживет». Впрочем, стоит ли себя обманывать? Такое не заживет никогда. Алексей Александрович, конечно, намекал, мол, у них там «пластику» могут сделать: и техника есть, и спецы остались, нужно лишь побыстрее закончить операцию в Ебурге, и тогда он заберет Маркуса с собой…

Верить в сказки Маркус не привык, но на этот раз реальность обошлась с ним чересчур сурово, чтобы можно было на корню отсечь саму возможность фантастического исцеления. Пусть маленькая, крохотная надежда живет где-нибудь в дальних закоулках души, авось и правда по-человечески залатают да подшлифуют… Только бы не видеть уродливого монстра в каждом отражении.

А пока — железная маска на пол-лица, довольно ладно и умело изготовленная кем-то из местных умельцев. Из зеркала за Маркусом неотрывно следили горящие, налитые кровью глаза, выглядывающие из-под ниспадающей пряди ухоженных светлых волос. Вся остальная часть лица была плотно укрыта стальными наборными пластинами, по форме напоминающими нижнюю часть рыцарского забрала. Надо признаться, выглядит не так уж плохо, даже, э-э-э, брутально. Милые дамы будут сражены преображенным Тевтоном. Они любят таинственность и мрачную обреченность, и они получат ее. Но сначала — работа. Слишком много времени оставлено в больничной палате, слишком много ненужных эмоций пережито в этих стенах.

* * *

Рыжеволосая девушка в зеленом старинном платье и погруженный в себя юноша в мешковатом костюме радзащиты медленно шли подземными туннелями. Они не разговаривали и вряд ли помнили о существовании друг друга — слишком далеко витали их мысли, слишком о разных вещах они думали и вспоминали.

Захоти Хозяйка проникнуть в сознание своего спутника, ей бы, как обычно, это не составило особого труда, но она опять была на Волгоградской, вновь и вновь переживая события давно минувших лет. И Ване, который первым пришел в себя, удалось застать ее врасплох.

— Ты не рассказала про дедушку.

— Ч-что? А, ну да, ну да. — Казалось, девушка неохотно возвращалась к реальности. — Твой дед был незаурядным человеком. Умным, образованным, интеллигентным, хотя таких даже в нашем скудном Метро довольно много. А вот действительно необычных — по пальцам пересчитать. Так вот, Александр Евгеньевич Мальгин был особенным, исключительным. Он умел видеть суть вещей и событий, разбираться в людях и их помыслах, а самое главное — пытался, причем весьма успешно, влиять на суть вещей, на события, на людей и их помыслы.

— Аня, ну почему ты всегда говоришь загадками?

— Потому что кто-то вечно куда-то торопится и совершенно не умеет слушать! — Хозяйка выглядела разозленной. — Вот в чем твой дед не преуспел, так это в воспитании у внука усидчивости и внимания. Видать, жалел непутевого и мало помогал ремнем!

— Молчу, молчу. — Иван принял игру девушки и придал себе сосредоточенный и даже немного покаянный вид.

— Вот так-то лучше. — Хозяйка наконец оценила рвение юноши. — Продолжаем. Ты знаешь, кто был автором идеи бескровного захвата Чкаловской? Изначально отец Живчика готовился устроить там настоящую мясорубку, а Мальгин смог выйти на чкаловского инженера и за определенное вознаграждение уговорил того испортить все питьевые фильтры на станции. Чкалы сдались без боя, да еще и были благодарны за чудесное, очень и очень своевременное спасение от жажды и отравления зараженной водой. А кто сомневался в искренности намерений великодушной соседки-Ботаники и пытался сопротивляться установлению дружески-покорных отношений, тот скоропостижно умирал или бесследно исчезал.

— Ты врешь! Это все ложь! — Иван заорал так, что испугался собственного оглушительного крика. — Добрее деда никого на свете не было и нет!

Хозяйка делано удивилась:

— А кто обвиняет его в злобе? Установление контроля над более слабой станцией диктовалось сложившейся на то время обстановкой — политические игрища шли по всему Большому Метро. Борьба за сферы влияния развернулась повсеместно: экспансионисты с Динамо рвались к власти и захвату всей старой ветки и ее новых «отростков». Ты бы знал, как ловко динамовская верхушка взяла все Уралмашевское направление… Правда, могущественная Площадь, тоже успевшая неплохо укрупниться и укрепиться, зубы ей пообломала и заставила поумерить аппетиты. Твой дед все процессы отслеживал и прекрасно понимал, что Ботанику до поры до времени спасает только удаленное географическое положение. Но уж больно сладким и притягательным для всех был «Дирижабль», да и весь богатый микрорайон. Александр Евгеньевич сыграл на опережение. Голодная и ободранная Чкаловская только и ждала, когда кто-нибудь приберет ее к рукам, что твой дед виртуозно и проделал, не пролив ни капли крови, если не считать насмерть отравившихся. Чкале предназначалась роль буфера, приграничной зоны между Большим Метро и зажиточной Ботанической. Отсюда у ваших соседей якобы сам собой родился культ силы, кодекс воина, самоорганизовались сталкерские отряды и прочие военизированные подразделения — их готовили на убой в случае отражения крупномасштабной агрессии. Конечно, с точки зрения несчастных чкаловцев Мальгин — манипулятор и расчетливый садист, зато для ботаников, тех, кто действительно был в курсе его настоящей роли в общественной жизни станции, — спаситель и отец нации.

Девушка прервалась, переводя дух:

— Что ты так на меня смотришь? Дурилка, это все взято из твоей памяти. Разве обычной сталкерше под силу такое придумать? Ты явно переоцениваешь мои умственные способности, я и половину слов-то подобных до недавнего времени не знала…

Видя недоверие Ивана, она продолжила:

— Дед повсюду таскал тебя с собой, ты присутствовал на куче самых разных переговоров и собраний просто потому, что он боялся оставить любимого внука хоть на минуту без присмотра, вообще не доверял тебя никому. Пока взрослые определяли судьбы мира, маленький Ванечка игрался своими нехитрыми игрушками… Вань, ну что мне толку врать? Хочешь, я назову твоих солдатиков поименно? Корнета и Игната, естественно, исключаю, ими вся детвора болела, а вот одноногий ковбой Йохан Морган? Разве такое кому-то еще под силу придумать?

Юноша смутился и побледнел — из уст девушки позывной самого главного его Героя звучал до ужаса нелепо, комично и даже кощунственно.

— Так что твой дед никакой не злодей, — заключили Хозяйка. — Вот о чем я талдычу уже битых полчаса. Покуда он жив был, Чкаловская даже рыпнуться не смела, крепко вы их в кулаке держали… Это потом начался разброд и шатание, приведшие к печальному результату. Но это лишь подчеркивает значение сильной и выдающейся личности. Ты должен гордиться, а не возмущаться, как малолетка. Пусть Живчик возмущается, его отец по всем статьям Александру Евгеньевичу проигрывал, хотя тоже далеко не последний был человек.

— Зачем ты это рассказываешь? — В голосе Вани не слышалось ни гордости, ни радости. — Я дедушку запомнил совершенно другим…

— Затем! — рубанула девушка. — Чтоб представлял, о каком человеке пойдет речь!

— Так это еще не все?!

— Пока только прелюдия была. — Хозяйка плотоядно улыбнулась. — Все самое интересное осталось на десерт.

Иван безнадежно махнул рукой:

— Добивай!

* * *

Крутящиеся лопасти стоящего на земле вертолета создавали вокруг него настоящую пылевую бурю. Потоки взбесившегося воздуха чуть не сбивали с ног бегущих к винтокрылой машине людей.

Ми-8. Коротко и емко, как все правильное в этой жестокой жизни, — М-16, АК-74, РГД-5… Маркуса искренне восхищала эта железная бескомпромиссная мощь. «Хорошо, когда цель далека настолько, что чувствуешь кончик ствола за тысячу миль от себя». Кто-то из «древних» сказал… Красиво, черт возьми, и очень верно. Знали те люди, что жили до, толк в силе: слова, оружия, размаха. Жаль, что так бесславно кончили…

Цель у Маркуса была предельно ясна и проста.

Найти и уничтожить Вольфа до тех пор, пока старик не успел перебраться через пояс Щорса и первым достичь Большого Метро, где, по слухам, ему хранили лояльность несколько западных станций.

В Большом Метро, понятное дело, бункерские не бывали с самой Войны. Может, бредит старик, и нет никаких больше западных станций. А может, он доберется до туда и поставит под ружье человек двести. Кранты тогда и Маркусу, и Краснову.

Но это так задача, официальная. Старика-генерала Маркус сместить, конечно, давно хотел, но чтобы лично его ненавидеть — нет, такого не было. Вольфа он, скорей, уважал.

Есть и другая цель.

Двое пацанов с захваченной Ботаники, проникшие в Бункер.

А в особенности тот, который своей неловкой пулей разворотил Маркусу его красивое лицо. Который его сделал уродом на всю жизнь.

Этого надо любой ценой отыскать и голыми руками придушить. Обязательно.

Тем паче, что у мелких подонков в руках теперь ценная документация с совершенно секретными сведениями о местонахождении Бункера и другого объекта…

Маркус слышал, как заверещал один из пацанов, когда девке вышибло мозги. Надо было вывесить тело бабенки на «Дирижабле» — он сам бы пришел. Это была его самочка, и тварь бы обязательно явилась за трупиком любимой шлюхи. Тут бы Маркус и повозился с его лицом…

Тевтон горестно вздохнул, натянул на голову массивный шлем с наушниками и махнул рукой пилоту: «Поехали!» Летательный аппарат завибрировал всем «телом», дернулся и тяжело оторвался от земли. Пятнадцать бойцов Бункера и их предводитель впервые в жизни поднимались в небо.

Как назло, всю округу заволокло густым, плотным туманом. Пилоты отчаянно матерились, но ничего поделать не могли. Маркус скрежетал зубами от обиды и злости, однако сквозь белесую пелену, как ни всматривался, не видел ни зги. Только остовы высотных домов выглядывали сквозь дымку, все остальное безнадежно тонуло где-то внизу. Выполнение второстепенных заданий оказалось под большим вопросом.

Блондин еще несколько минут гонял вертолет над районом, сверялся со старой картой, ориентируясь по высоткам и делал в ней какие-то пометки. По всему выходило, что путей для беглецов оставалось не так уж и много. На юго-западе Ботаническая граничила с Вторчерметом, облюбованным ордами мутантов, на юго-востоке находился еще не опустошенный торговый центр «Екатерининский», но его уже тщательно обследовали и взяли под охрану. На запад и восток уходила объездная дорога, идти по которой было чистым безумием: во-первых, до «жилых» кварталов добираться несколько километров, а во-вторых, она уводила в заманчивые, но слишком слабоизученные места, куда без тщательной подготовки соваться, явно не следовало. Оставалось северное направление: улицы 8-го марта и Белинского.

«Вот только Вольф, пронырливая сволочь, самыми очевидными и простыми путями ходить не привык, — рассуждал про себя Маркус. — Ему понятно, что Восьмое марта и Белинка перекроются в первую очередь, а „Екатерининский“ начали шерстить еще по его указанию. Что остается? Юг? Навряд ли, он никуда не ведет, делать там абсолютно нечего. Запад? Пустошь из уничтоженных кварталов, очаги радиации, агрессивная, расплодившаяся фауна. Решится ли? Этот может. Трудная задача, вполне в его духе. Восток? Восток интереснее всего. Идти туда гораздо дольше, но и районы открываются значительно более перспективные — Сибирский тракт выводит к центру города в обход Пояса Щорса; фабрики „Урал“ и „Конфи“, да и концерн „Калина“ толком не разграблены, а значит, генералу будет, где зализать раны, пересидеть „смутное время“ и пополнить припасы. Микрорайон Синие Камни опять же недалеко, он мародерами вообще не тронут…»

Маркус представил дорожную развязку: огромный мост у «Калины», заканчивающийся адской транспортной мешаниной из Объездной дороги, переулка Базовый, Сибирского тракта и улицы Куйбышева. И куда не кинь взгляд, повсюду «клондайк», где обязательно найдется, чем поживиться… Проблем у генерала возникнет ровно две — расстояние в десять километров для современного мира просто огромно, особенно по открытой, простреливаемой отовсюду местности. Это раз, так сказать, меньшее из зол. А вот пройти отрезок восемьсот метров от бывшего пивзавода до Базового — задача нетривиальная, требующая и удачи и смелости. В этом месте трижды проклятый ЦПКиО, рассадник всевозможной живности, пересекает Объездную, по которой выдвинется Вольф. Другого пути нет…

Блондин нахмурил тонкие, ухоженные брови и в задумчивости потер прикрытую противогазом переносицу. «Я бы не пошел, слишком там погано. Но ручаться за Вольфа… Безумный, отчаянный старик. Даже немного обидно, что он оказался по ту сторону баррикад».

Конечно за пятнадцать лет, что они просидели в изоляции, на поверхности многое могло измениться, но, как показывала жизнь, да и весь опыт Маркуса, в лучшую сторону не менялось ничего и никогда. Каждый новый год подводил человечество ближе и ближе к бездне. На этот раз — окончательной.

Итак, решение принято. Блондин тряхнул головой, подошел к пилотам и жестами показал: «Садимся там». Вертолетчики некоторое время отбивались: «Туман, не видно ни черта, можем задеть лопастями…» Оглушительный шум двигателей заглушал все возможное красноречие Маркуса, а потому тот, не тратя слов понапрасну, извлек из кобуры пистолет и продемонстрировал гладкий вороненый ствол одному из спорщиков, для пущей убедительности приставив оружие прямо к визору. Аргумент подействовал — уже через пять минут небесная машина не очень грациозно, зато точно в назначенное место опустила свое огромное железное брюхо. Перекресток улиц Луганская — Кольцовский тракт, идеальная огневая точка для засады. Если Генрих решится идти на восток, мимо он не пройдет…

Поколебавшись, Маркус отрядил на задание восьмерых бойцов. Для одинокого генерала, сопровождаемого от силы парой верных солдат — точного количества никто не знал, слишком быстро происходили события в последние часы, — восьмерка казалась явно избыточной, однако блондин знал реальную цену своим подопечным. Все боеспособные части находились сейчас на оккупированных станциях, и в Бункере оставался самый бесполезный сброд. Именно такие люди и составляли костяк собранной наспех команды Маркуса. Никакие.

«Может, хоть числом возьмут, криворукие да кособокие». — Блондин презрительно сплюнул и, повернувшись к напуганным его выходкой с пистолетом вертолетчикам, скомандовал:

— Летим через Щорса. Направление — станция Уральская.

* * *

— Все считали Мальгина глубоко религиозным и верующим человеком, что в условиях оголтелого большевизма казалось простым обывателям рискованным и смелым. Он действительно отличался сильной верой, но слепым фанатиком не являлся никогда и ни в чем. После Армагеддона многие, а то и почти все, в Боге разуверились. Не смогли простить Ему пережитого ужаса, нового, но, по их мнению, незаслуженного изгнания из рая. А Александр Евгеньевич, наоборот, в вере укрепился.

Хозяйка посмотрела на Ваню, но тот лишь непонимающе пожал плечами. Мол, верил и верил, что ж тут такого?

— Как всякий человек, несущий на своих плечах значительную ответственность, он знал, что за некоторые вещи — этих материй я совсем не понимаю — люди обязаны были когда-нибудь заплатить. И они заплатили по полной — своими душами и жизнями. А кто выжил, продолжили нести бремя и долг, даже еще больший, чем прежде. Ведь очень и очень немногим посчастливилось получить второй шанс. Во «вторых шансах» я очень большой специалист, так что понимаю, о чем говорю. Следующий «катарсис», или, что ближе к истине, потоп, станет для оскудевшего человечества последним. Никаких третьих шансов не предусмотрено, на кону стоит все. Есть вещь, о которой твой дед не знал, потому что просто не мог знать. И никто не знает, хотя очень скоро могут узнать абсолютно все, без исключений. Мы на пороге нового Апокалипсиса. Это Мальгин предсказал, пусть и не угадал причину — он ошибочно считал, что вскоре должна взорваться Белоярская атомная станция, которая окончательно похоронит город. Но сам «триггер» не так уж и важен. Главное — Екатеринбург обречен, а уж что его добьет, то дело десятое.

Слова Ани не произвели на Ивана какого-либо впечатления: разговоры о новом конце света велись на Боте постоянно и по популярности уступали лишь обсуждениям пищевого рациона на день. Равнодушие собеседника не укрылось от Хозяйки и, казалось, даже расстроило ее. Впрочем, вида она постаралась не показать.

— Основание моего могильника размывается с двух сторон: изнутри он разъедается токсинами, снаружи — подтачивается подземной рекой. Скоро в мою усыпальницу хлынет вода и разнесет заразу по всему городу, так что не спасут никакие фильтры.

Иван молчал.

— Это все… Когда придет очередь «Белоярки», она лишь сотрясет одну большую братскую могилу. Людей больше не будет. Совсем не будет, понимаешь?

Иван не проронил ни слова.

— Ты что, не слышишь меня?!

Юноша встрепенулся и, недобро глядя на кричащую девушку, раздраженно, выговаривая каждое слово, произнес:

— Думаешь, я буду жалеть о предательской Чкале? Или разоренной, теперь уже чужой Ботанике? А может, о проклятом подземелье, что отобрало у меня и родину, и любимую?! Да мне плевать!

Лицо Хозяйки стало прозрачным, заколебалось, пошло волнистой рябью. Страшная гримаса искривила ее губы в презрительном:

— Что же ты, трусливая тварь, сдаться решил? На память деда плюешь?! Руки на себя, живого, накладываешь? Таким, как ты, конец света не страшен — вы и так дохлые! Я, умирая в саркофаге, задыхаясь, захлебываясь ядовитым дерьмом, всеми забытая, брошенная и преданная, и то ручки кверху не поднимала, слезами от обиды не утиралась. Слышишь, мразь, я, простая уралмашевская девка, никогда не знавшая, что такое семья и родители, не имевшая своего настоящего, единственного дома, боролась! До последнего вздоха боролась, потому-то, может, сейчас здесь и нахожусь и слова напрасные на тебя трачу. Не смогло Небо уберечь мое тело, но душа из объятий смерти вырвалась, презрела все законы вселенной и зубами, когтями, яростью и ненавистью вытащила себя с того света. А ты… ты… ты убирайся! Вали отсюда, слизняк паршивый! Убирайся!!!

Иван остался один. Злые, колкие слова взбешенной Хозяйки Медной а горы растаяли вместе с ней, и вновь перед Ваней лежала лишь бесконечная пустота туннелей. Одинаковых, бессмысленных, ведущих в никуда, Он злился, безумно злился на взбалмошную, психованную Хозяйку. Мысленно спорил с ней, что-то доказывал, начинал кричать вслух, спохватывался и ругал себя.

Было стыдно, ужасно стыдно. Он пытался заглушить стыд и не мог. Это беспощадное чувство давило и жгло, не оставляя в покое ни на секунду.

Преодолевая глупую, но упорно сопротивляющуюся гордыню, он наконец прошептал:

— Аня, извини меня…

И… ничего не произошло.

— Аня, прости меня, я идиот. Тупой, ничего не понимающий идиот.

Тишина. Звенящая, безмолвная.

— Аня, я буду бороться. Ради оставшихся в живых… и ушедших. Ради деда, ради Живчика и его отца, ради Светы и ее смешного братика Тима, ради толстого противного завхоза Василича, ради сварливой поварихи Егоровны, ради отморозка Кирюши… ради всех… — Последние слова сорвавший голос Иван произносил уже про себя, но Хозяйка услышала его и так и улыбнулась одними глазами: «Молодец, вот теперь молодец».

* * *

Вольф с размаху опустил тяжелую руку на плечо закованного в радкостюм Гринько и рывком прижал того к себе.

— Вот уж не ждал, Славик, что буду так радоваться твоему появлению.

Молодой человек, даже сквозь противогаз выглядевший опешившим от горячей встречи, аккуратно выбрался из медвежьих объятий Генриха Станиславовича.

— И я… я рад… очень… — промямлил он подрагивающим голоском.

— Ты не ссы, нормально все будет! Всех врагов победим. За то, что старика не предал, сделаю из тебя настоящего мужика с яйцами в штанах и горячим сердцем в груди. Дедушка Генрих верную службу никогда не забывает.

Пламенное обещание произвело на Гринько незабываемое впечатление — теперь его дрожь стала видна невооруженным глазом даже сквозь толстый «защитник».

Можно было выступать. Команда, за исключением юного и до отвращения цивильного «яйцеголового», получилась весьма боевитой, пусть и в большинстве своем бабской: шесть амазонок во главе с Никитой — и видавший виды, но не забывший армейской выручки «старый конь» Генрих. Могло быть и хуже.

Генерал собрал всех в тесный круг и зычно, громко, чтобы дошло до каждого, заявил:

— Мои преданные волчицы… Ну, и волчонок… Меня трудно застать врасплох, поскольку от жизни давно ничего, кроме форс-мажора, не жду, а потому коварство пришлого гада Краснова не удивило. Враг хитер, но я хитрее. Потому путешествовать по нашему несчастному городу мы будем с ветерком и огоньком, как давно уже никому и не снилось. Идем в Большое Метро! Искать старых друзей и напоминать им, что за ними должок… Зададим врагу перца? Сунем ему под хвост…

Последний оборотец своей непечатностью вогнал Славика в краску, зато привычные к армейскому юмору и крепкому матерку амазонки дружно засмеялись: «Сунем, товарищ генерал!»

— Тогда, девочки… кхм… и мальчик, выступаем. Один верный железный друг давно меня заждался.

Где-то сверху и слева раздался странный, неясный гул. Он нарастал, становясь с каждой секундой все отчетливей.

Старый Вольф быстрее всех распознал природу этого звука и закричал, что есть силы:

— Вертолет! Все за мной, быстро! Укрываемся в ближайшем здании!

Возможно, предосторожность была излишней — висящий в нескольких метрах от земли туман надежно скрывал «волчью стаю». Однако на винтокрылом летательном аппарате, явившемся из далекой эпохи До, могли иметься тепловизоры, датчики движения и прочие давно забытые и вышедшие из употребления механизмы. Генрих Станиславович предпочел понапрасну не рисковать.

К своему удивлению, он понял, что все происходящее — свержение, побег, сбор боевой группы и предстоящее большое и без сомнений сложнейшее путешествие неимоверно возбуждает его, призывает к действию, вдохновляет на нечто за давностью лет превратившееся в тлен. Вольф чувствовал себя вновь молодым — тем безбашенным, сумасшедшим Геной, Генри, Хайнрихом, даже Фрицем — в армии у него была куча кличек, — что упивается адреналином, мечтает о горячке боя, рвется только вперед, не оглядываясь и не задумываясь ни о чем. Бешено ныл палец, лежащий на курке автомата, справедливая, кровавая ярость требовала жертву. Как же хотелось вцепиться в горло врагу, разорвать голыми руками пасть страшному мутанту, срезать длинной очередью набегающие полчища падали. Любой: людской, животной мутагенной — без разницы!

«Я жив, — щерясь, сказал Вольф сам себе. — Снова жив».

Первым зданием, куда они попытались вломиться, оказался некогда знаменитый на весь Свердловск и вылупившийся из него Екатеринбург бар «Хлебушко». Будь у команды в запасе хоть пара лишних минут, Генрих бы обязательно вспомнил те вечера, что провел здесь в теплой компании, распивая казавшийся в ту пору божественным пенный напиток. Но увы, время, как это часто с ним случается, подгоняло и торопило, не давая ностальгии ни малейшего шанса.

Дверь в злачное заведение отворилась на несколько жалких сантиметров и безнадежно застряла, упершись в нечто массивное и твердое, заворчавшее и заухавшее во сне. Любимый несколькими поколениями свердловчан бар отныне принадлежал совершенно иным существам.

Одна из воительниц, оторва Нютка, изготовилась было закинуть внутрь логова гранату, но Никита рывком отдернула подчиненную, молча вскинув указательный палец на барражирующий в тумане вертолет. В следующее мгновение указательный палец вернулся в плотно сжатый кулак, кулак же, в свою очередь, застыл у носа Нюты.

От греха подальше, решили отойти.

Амазонки легко преодолели покосившийся забор, отделяющий бар от пятиэтажки, гордо носящей на торце табличку с бессмысленным набором дат и числительных «8 марта 205а». Генрих ненадолго замешкался, но все же довольно ловко перелез через препятствие. Дольше всех возился Гринько, ни грацией, ни сноровкой не отличавшийся. Наконец сердобольная Ксюша Стрела, утомленная зрелищем его беспомощных кульбитов, перетащила брыкающегося юношу через непреодолимую для него преграду.

Укрылись в подвале, благо двери были раскрыты нараспашку. На первый взгляд дом выглядел покинутым и необитаемым; большего от него и не требовалось.

Гул вертолета затих уже через несколько минут, но предусмотрительный генерал покидать убежище не спешил. «Отдыхаем еще четверть часа, — приказал он. — Потом марш-бросок до цели. По моим расчетам, осталось не больше километра, однако места здесь нехорошие».

На все расспросы о цели Вольф отрицательно качал головой: «Не портите сами себе сюрприз, скоро все увидите». Однако марш-бросок к неведомому сюрпризу пришлось отложить: когда «волки» собрались на выход, никакого выхода не оказалось. Дверной проем исчез.

* * *

Он сидел на полу, застланном какими-то старыми тряпками, и держал в крошечных, по-детски пухлых руках самодельную машинку с неаккуратно выведенной на борту красной звездочкой. Ему снова было шесть лет — счастливых и беззаботных. А недалеко, в противоположном конце палатки, за столом сидел дедушка — улыбчивый, как всегда, но почему-то немного растерянный, и что-то объяснял сидящему напротив незнакомому дяде. Ванечка не понимал смысла взрослых слов, но он не нуждался в них. У него была новая машинка, и мир вокруг превратился в бескрайнюю игровую площадку.

К неудовольствию сосредоточенно гоняющего по полу машинку ребенка, взрослые вели себя странно: много шумели, спорили, громко хохотали и постоянно стучали стаканами. И чем больше раздавалось стеклянного звона, тем жарче становилась их беседа.

— Я благодарен вам, — сказал дед нетвердым голосом и тут же поправился. — Тебе, конечно, тебе. За добрые вести, мудрые слова и обещания, в которые очень хочется верить. Но знаешь, мы с тобой, два важных мужика, сидим здесь, вроде бы принимаем исторические решения, но все это в действительности так мелко… Посмотри на моего внука. Ваня — самый главный человек во Вселенной! У тебя есть дети? Были… значит, ты понимаешь, должен понимать. Нет в нем никакого греха, ни малейшего. Ни корысти, ни подлости, ни лжи, — ничего. А что это, как не святость? Через сколько-то времени все изменится-переменится, но сейчас, прямо сейчас перед двумя старыми грешниками на грязном полу сидит ангел, кроха-херувимчик. Только свет и никакой тьмы.

Гость с неподдельным интересом смотрел на распаляющегося, уже нетрезвого деда и искренне кивал, со всем соглашаясь.

— На мне кровь, на тебе кровь. И грехи наши будут только множиться, до самого неизбежного финала. Но грешим мы ради ангелов, вот ради них берем всю тяжесть на душу. Наверное, только этим и спасаемся, только так и оправдываемся… Они — чистые, они искупят все дерьмо, всю накопленную нами и предками дрянь! Их поколение. Если не они, то потом некому будет.

— Я знаю, Александр Евгеньевич, знаю, — у незнакомца был приятный, сильный голос, — время опять подходит к концу… В этот раз все произойдет быстро, и никаких тебе двух тысяч лет на «обдумывание».

Пришла очередь удивляться Мальгину:

— Вы… Ты из этих, из фаталистов, что ли? Вот бы никогда не подумал!

— Наоборот, Александр Евгеньевич, наоборот. Я — оптимист. Неисправимый. Побитый жизнью, но верить не переставший. Потому и отдаю все борьбе — есть за что биться, убиваться… и других убивать. Апокалипсис не пощадил никого из моих — беременная жена и близнецы остались по ту сторону… Когда-то и мне хотелось туда же… Но есть люди, ради которых нужно жить самому — не для себя, но жить. Мы с вами, уважаемый Александр Евгеньевич, должны дать шанс другим, зубами прогрызть для них дорогу, ногтями прорыть путь. Для Ванечки, для всех динамовских и уралмашевских детишек, да и вообще для всех станций, даже для разнесчастных площадников, будь они трижды неладны!

Гость ненадолго умолк, затем, взвешивая каждое слово, медленно проговорил:

— Я многое про вас слышал. Плохого, хорошего, очень хорошего и очень плохого. Где правда, а где ложь — не разберешь. Одно ясно, торговаться с Вами бесполезно. Вы человек твердой воли, захотите — сделаете, не захотите… Да, я немало пообещал Ботанической, и обещания свои не только сдержу, но и ничего не попрошу взамен. Тут я честен. Но…

— А вот и начинаются встречные «но», — Мальгин в шутку погрозил собеседнику пальцем. — Я слишком давно «в бизнесе», чтобы ждать чудес. Твой подход рискованный: получив дары, надо признать, щедрые, я не обязательно сделаю ответные, совсем не обязательно. Хотя он, подход то есть, мне нравится. Люблю безрассудство, построенное на тонком расчете.

Гость развел руками, изображая полнейшую невинность:

— Александр Евгеньевич, я знаю и уверен, что победа будет достигнута не на поле боя и не силой оружия. Настоящая война идет не между станциями или не в меру честолюбивыми людьми. Есть более тонкие материи — там все и решится… Я хочу найти Зеркало и Алтарь для героя.

Дед изумленно присвистнул:

— Вооот даже как… неожиданно, неожиданно. Поразили старика, неприятно поразили. Последний полководец, который умудрялся смешивать войну с мистикой и символизмом, чрезвычайно плохо кончил. Вы понимаете, о ком я?

— О ком же?

— О Гитлере, молодой человек, о Гитлере.

Незнакомец что-то резко ответил, но что именно, было уже не разобрать — маленький Ванечка уснул прямо на полу, крепко сжимая в руках драгоценную машинку.

Иван сокрушенно потряс головой:

— Как говорится, на самом интересном месте… Знал бы тогда, черта с два бы уснул. Этот визитер показался мне знакомым, кто он?

— Это Отшельник, тоже из серых кардиналов. Стоял за главой Динамо — идеолог, стратег и так далее. Мне приходилось с ним встречаться, поскольку группа Игната, куда, как ты помнишь, я входила, подчинялась непосредственно ему. Нас так и звали, «гвардейцы кардинала». Именно он отдал приказ Игнату заткнуть пробоину на треклятой свалке.

— Точно, — обрадовался Ваня. — Вспомнил! А что он пообещал деду?

— Думаю, поклялся не трогать Ботаническую.

— А в обмен попросил Зеркало и Алтарь, это понятно. Аня, ты можешь мне наконец объяснить, что это за ерунда такая? Зеркальце в обмен на мир…

Хозяйка нахмурилась:

— Ты зря ерничаешь. Во-первых, Зеркало и Алтарь не материальные предметы, это символы. Во-вторых, Отшельник просил информацию о них. В-третьих, если бы кто-то не любил поспать, особенно посреди важных разговоров, мы бы знали несоизмеримо больше! Как бы твой дед ни смеялся над Отшельником и его склонностью к мистике, он сам являлся большим мистиком. Идея Зеркала принадлежит именно ему. Теперь выбирай: я своими кривыми словами рассказываю или опять в воспоминания ударимся, к первоисточнику?

— Давай «кино»!

— Что такое зеркало? — неизвестно кого спросил дед и тут же сам ответил: — Предмет для познания, вернее самопознания. Окружающий мир мы познаем при помощи органов чувств, а вот для познания себя Природа и Бог нас никаким естеством не наградили. Потому человек изобрел зеркало, чтобы, так сказать, восполнить досадное упущение могущественных сил. Что бы человек ни делал, к чему бы ни стремился, вся его деятельность неизменно возвращается и направляется к познанию собственного «Я». Самопознание — мотив для движения, стимул для жизни и та «морковка», за которой мы всю жизнь беспрекословно следуем и которую никак не можем достать. Любое человеческое действие — суть выражение своего «Я». Именно поэтому нам всем требуется постоянная оценка окружающих: правильное ли действие, красивое, благородное и так далее. Проблема в том, что наши действия, а значит, и наше «Я» все время оценивают другие. Мы как бы любуемся собой в отражении чужого мнения, видим себя глазами посредника. Вот и получается, что мы существуем не сами по себе, а лишь в оценках и мнениях окружающих. Нам необходимо найти к «Я» самое важное и правильное прилагательное: мое «Я» красивое, мое — умное, мое — еще какое-то. Но прилагательное придумывает не «Я», а наблюдатель со стороны и в такой оценке «Я» деградирует до «Я по мнению Его», что совершенно не равняется чистому «Я». И мы ищем Зеркало — настоящее, объективное, способное отразить чистейшее «Я». Ищем и не находим, потому как давно его утеряли. Если обращаться к Библии, то как раз в момент изгнания из Эдемского сада. В раю или Бог был незамутненным отражением человеческой природы, или, наоборот, человек служил неким, пусть и несовершенным отражением божественного. Но это не так существенно, главное, что наши далекие предки владели Зеркалом, а оно владело их истинным отражением. Но человечество взрослело, училось порокам, напитывалось грехами, увлеченно потакая самым низменным позывам, и его отражение мутнело, искривлялось. Отражать стало некого — вместо человека остался лишь сгусток грязи. И Зеркало пропало, ушло, не желая нести в себе людскую черноту и тьму…

— Аня, прекрати, я ничего не понимаю! — взмолился взмокший от чрезмерных умственных усилий Иван.

— Ну-ка тихо! — цыкнула Хозяйка. — Чуть-чуть осталось.

А дед, меж тем, увлеченно продолжал:

— Отказавшись от самопознания, человек обрекал свой род на животное существование, ибо только животным свойственно не интересоваться собственной природой. Им достаточно поесть и дать потомство, на этом жизненный цикл считается успешно пройденным, можно удобрять землю гумусом из своего бесполезного тела, в котором душа никогда и не ночевала.

— Аня, я и при жизни деда это морализаторство ненавидел, — вновь заныл Ваня. — У меня зубы от тоски сводит.

— Я кого-то сейчас так по зубам ткну, что они всю жизнь ныть будут, вместе с прикушенным болтливым языком, — весьма убедительно пообещала бывшая сталкерша.

— Однако человечество спасло себя, — вещал старший Мальгин, — или Бог спас свое любимое творение, что, в общем, не суть. А суть в том, что нашелся чистый человек, непорочный, светлый, и взошел он на Алтарь чужих грехов, и взял он на себя всю тьму своего рода, и принял он смерть за всех нас. И человечество, очистившись от темноты и невежества, прозрело и ужаснулось, увидев глубину той пропасти, куда себя загнало.

— Аняяяя!

— Ну, ты достал! — Хозяйка так разъярилась, что пропало не только «кино», но и сама она стала совсем прозрачной. — У тебя не мозги, а желе в голове! Вообще думать отвык под землей…

— Анечка, миленькая, давай своими словами, а? Я вспомнил, дед свои лекции каким-то пришлым мужикам читал, они специально с Большого метро к нам добирались. Так даже у фанатиков этих ум за разум заходил и соображалка вскипала!

Поняв, что спорить бесполезно, девушка только беспомощно всплеснула руками:

— Ну, своими так своими. По мнению твоего дедушки, пороки тянут человека вниз, такая уж у него природа испорченная, и, чтобы окончательно не погрязнуть в грехах, ему нужно искупление, обновление, потрясение. Лишь этот акт позволяет хоть на сколько-то времени из полнейшего мрака вылезти, устыдиться. А Апокалипсис произошел, потому что цикл прервался, не нашелся новый искупитель, и люди рухнули в ад, созданный собственными руками. И продолжают уверенно погружаться все глубже и глубже. И так — пока совсем не достигнут дна, на чем история человеческая и закончится. Последний Апокалипсис добьет всех. Но спастись еще можно. Вся надежда на Искупителя. Александр Евгеньевич был уверен, что тот обязательно появится.

Иван разочарованно выдохнул:

— Муть какая-то… Тогда Отшельник, получается, просто дурак, обменявший обещание мира на такую пустышку, а дед, наоборот, молодец, что запудрил башку твоему кардиналу.

— Дед, конечно, молодец, да не все так просто, как тебе кажется.

— Господи! — Юноша застонал в отчаянии. — Если это не так «просто», то что же дальше будет…

— Отшельник искал последователей культа Алтаря, тех слушателей, что приходили к деду… Ты очень нервно реагируешь на некоторые факты из биографии своего единственного родственника. — Хозяйка сверкнула глазами. — Боюсь, опять начнешь возмущаться и топать ногами.

Иван издевку проигнорировал:

— А тебе-то чего бояться? Говори, не таись.

— Ну, как знаешь. Ты, наверное, не помнишь «учеников», что тайно собирались у вас? Это были абсолютно разные люди — мужчины, женщины, старики, даже молодежь… Объединяло их одно — смертельная болезнь: почти все были облученными, всех ожидал долгий и мучительный финал. Правда, попадались и фанатики, но не часто, скорее, как исключения. Их Мальгин отправлял домой, предпочитая не связываться. Остальные получали, что хотели, — Алтарь. Они уходили на заведомо губительные задания, с которых не было возврата. Благодаря этим людям составлялись карты «нового» Екатеринбурга, изучались самые непроходимые и зараженные зоны, куда не сунется ни один здравомыслящий сталкер. Территории концерна «Калина» и Оптико-механического завода исследованы смертниками, районы Синие Камни, Вторчермет, Елизавет вновь открыты служителями Алтаря, всем известные легендарные экспедиции до ЦПКиО, Вечного огня, Метеогорки и Дендрария совершены «приговоренными» сталкерами. А еще безвестные для тебя герои расчистили считавшуюся намертво блокированной дорогу к торговому центру «Екатерининский», который стал вашей новой житницей после того, как был опустошен «Дирижабль».

— Господи. — Ваня притих. — Вот кто настоящие герои…

— Вот именно! Хотя я ожидала от тебя возмущения по поводу использования смертельно больных людей.

— Дедушка дал обреченным шанс уйти достойно, — гордо, почти с вызовом заявил юноша. — И за это я им и его «учениками» горжусь.

— Все правильно… Потому твой дед и отказал Отшельнику, предполагавшему использовать алтарщиков в качестве живых бомб в борьбе с Площадью. Тот видел в них всего лишь террористов, камикадзе, чем здорово и далеко не в лучшую сторону отличался от Александра Евгеньевича.

— Гад твой Отшельник!

— Может быть, может быть, — задумчиво протянула Хозяйка. — Но я бы судить его не стала, очень уж своеобразный человек…

— А с Зеркалом что? Тоже какой-то культ? — перебил Иван, уже сделавший все необходимые выводы о подлой личине Отшельника.

— Наконец-то ты включил голову, — с еле заметной ухмылкой похвалила девушка. — Только не культ, а Орден. Один из алтарщиков, звали его Вит, пережил несколько опаснейших вылазок, а потом и вовсе излечился от лучевой болезни. Решив, что испытание Алтарем он выдержал, Вит возомнил себя Искупителем или чем-то в этом роде. У тебя в памяти очень мало информации о нем, а что есть — отрывочная и нечеткая. Похоже, Александр Евгеньевич сам не очень хорошо представлял, что за чудо произошло с его бывшим «послушником».

— Почему бывшим?

— Вит организовал Орден Зеркала: не погнушался фанатиками, собрал их под свое крыло и увел.

— Куда… и зачем?

— А ты забыл? Вспоминай. — Хозяйка насмешливо подмигнула. — Мы встречались в Поясе Щорса, я же пыталась провести тебя по поверхности, минуя всяких подземных «уроборосов» и «костниц», а он не пустил. Не выходит у нас с ним дружбы, любви и взаимопонимания… не красна, видать, Виту-мастеру девка подгорная… Что касается «зачем», это просто — возвращать миру утраченное Зеркало. «Фанаты» любят задачи посложней да побессмысленней…

Поняв, что длительный экскурс в историю деятельности славного предка подошел к концу, Иван вопросительно взглянул на девушку:

— Аня, спасибо… Я столько услышал… Правда, спасибо. Получается, деда я толком и не знал… Одного не пойму, с какой целью ты посвятила меня в эти старые дрязги и красивые сказки?

Хозяйка побледнела. Почти совсем растаяла в воздухе, но с заметным усилием все же «воплотилась» вновь. Она не говорила ни слова, лишь нервно покусывала губы, видимо собираясь с мыслями. Наконец набравшись решимости, сказала:

— Место, где ты просил остановить Живчика… спасти от радиации… Сам ты прошел его. И получил смертельную дозу… Я провела тебя, затуманила разум и провела.

— Что?!

— Совсем нет времени. Ни у тебя, ни у меня не оставалось выбора. Это был единственный путь…

— Куда, черт побери?!

— Я… — Хозяйка запнулась. — Я веду тебя, вела с самого начала к Алтарю. Ты должен взойти на него, чтобы спасти остальных.

* * *

Голова кружилась, а перед глазами стоял плотный туман. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая последние часы и минуты в до обидного короткой жизни дозорного Ивана Мальгина.

Слова Хозяйки повергли его в шок. Ваня не кричал, не проклинал, не рыдал и не жаловался на судьбу. Открывшаяся правда оказалась настолько горькой и беспощадной, что сил противиться просто не осталось.

— Ты использовала меня.

— Да.

— Как барана на заклание!

— Как жертвенного агнца…

— Почему я?!

— Ты один слышишь меня. Ты один готов к этому.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда.

— Мне страшно.

— Я знаю.

Она рассказала ему, что подземная река прорвется в могильник через несколько дней и распространит яд по всем оставшимся станциям всего за сутки. И Екатеринбург опустеет — окончательно, навсегда. Если только не…

Иван тяжело вздохнул: всеобщая гибель на одной чаще весов и «если только не», которое убьет всего одного человека, — на другой. «Но почему я?»

«Ты дитя нового мира, один из его первенцев. Никто другой не положит свою жизнь на алтарь ради такого мира. Рожденные до презирают его. Но для тебя он родной и единственный, и другого уже не будет».

«А Живчик?! Он родился раньше меня!»

«Он живет прошлым. Историей. Метро — не дом ему. Он мечтает жить на поверхности, в старом мире… Только вот тот мир никогда не вернется, если кто-то не вступится за мир нынешний. За всех людей, которые в нем живут…»

«И это должен сделать именно я? Аня, разве тебе нисколько не жалко меня?»

«Я умру вместе с тобой, как умерла когда-то с „волгоградской“ девочкой Катей».

Хозяйка, вернее сталкерша Аня, ползла по узкому лазу прямо перед ним. Когда-то она уже проделала этот путь — путь в один конец. А теперь помогала пройти ему.

«Я ведь тоже могу застрять, как те твои друзья, Фат и Бабах».

«Они струсили. Были совсем из другого теста… В их жилах не текла кровь Александра Мальгина. Ты не способен на предательство».

Когда проход стал совсем узким, а каждое движение давалось с огромным трудом, прямо перед ним возникло заплаканное, призрачное лицо Ани.

«Дальше я не пойду. Не хочу туда, не хочу видеть себя… мертвой. Но ты подойди ко мне. К той, что когда-то жила… На шее висит кулон с крошечными смешными фигурками. Это мой оберег, три японских обезьянки. Та, что закрывает лапками глаза, — Мидзару, уши — Кикадзару, рот — Ивадзару. Буддийские символы, охраняющие от зла: „Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него“. Пусть они помогут тебе. Удачи, и — прощай».

И она коснулась своими губами его губ.

Неощутимый поцелуй девушки, которой давно нет, и мальчишка, которого скоро не станет.

Последние метры буквально содрали с Вани кожу — каким чудом ему удалось втиснуться в клиновидное жерло, которым оканчивался лаз, он не знал, да и даже не задумывался — его мысли были далекого отсюда.

— Я рад, дедушка, что ты пришел ко мне в этот час.

Они вновь сидели на залитой щедрым летним солнцем лужайке.

— Она не та, кем кажется. — Дед достал из нагрудного кармана потертый металлический портсигар, неуловимым, быстрым движением извлек самокрутку, поджег от спички и с наслаждениями затянулся. Раньше он никогда не курил при внуке, но Ванечка все равно иногда заставал его с сигаретой. — Анна Петровская умерла много лет назад. Ее сознание и память стали всего лишь частью чего-то большего… монстра под названием Хозяйка Медной горы. Он не кровожадный, жестокий или злой, в нашем, человеческом понимании. Просто другой, чужой. Одно из многих порождений Апокалипсиса.

Дед выпустил изо рта несколько густых колец дыма, через мгновение растаявших в солнечных лучах без следа.

— Аня — всего лишь личина. Маскировка под человека. Не верь.

— Она сказала, что оставшиеся резервуары нужно опустошить в подземную речку, которая когда-то питала Бажовскую, иначе прорвется совсем другая река, напитает Исеть и отравит весь город…

— Не верь. Реке, убившей Бажовскую, просто не хватило концентрации яда, чтобы поразить и другие станции. Тогда протек один резервуар, а сколько всего их осталось?

— Около пятидесяти.

Мальгин-старший откинулся на плетеном кресле, прикрыв морщинистые веки. Казалось, он впал в дрему, разморившись в теплых, ласковых лучах. Но губы его скривились в горькой усмешке:

— Хозяйка не хочет ничьей смерти, ни твоей, ни прочих выживших. Она действительно не кровожадна. Но токсин, убивающий всю мыслящую органику, это ее кровь и сфера ее обитания. Монстр хочет забрать себе весь город, напитать ядом каждый миллиметр, каждый уголок несчастного Екатеринбурга. — Дед закашлялся и затушил дымящийся окурок. — Трудно осуждать его за это. Он всего лишь эволюционирует, расширяет ареал. Вот только человеку в его зоне существования места не останется. Совсем.

Портсигар вновь открылся, на свет появилась новая самокрутка.

— Ты, Ванечка, в самом центре силы монстра. Тебе здесь нечего противопоставить ему. Твоя воля будет сломлена, и ты своими руками уничтожишь несколько десятков тысяч горожан. Вот такой алтарь тебе заготовила «Анечка».

Внезапно лицо старика выцвело, потеряло краски, стало прозрачным.

Сквозь родной, знакомый до последнее морщинки лик на Ивана смотрел кто-то совершенно другой — тоже очень и очень знакомый, но пока неуловимый.

— Она уже здесь, рвется в твой мозг. Помни, Хозяйка воздействует на тебя через Мидзару, через глаза. Есть всего лишь одна возможность выйти из-под ее контроля…

Фигура деда поплыла, заколебалась и превратилась в пар, обнажив настоящего собеседника. Перед Иваном сидел он сам, отражаясь, словно в зеркале:

— Иногда достучаться до самого себя бывает невозможно, — тот Иван грустно покачал головой. — Слишком сильно очарование, слишком сильно желание верить. Но, кроме деда, ты бы не послушал никого. Извини за вынужденную ложь. И помни о Мидзару.

Видение померкло. Мальгин стоял посреди зала, укутанного смрадным зеленым туманом.

Она была особенно прекрасна здесь, в месте, где когда-то нашла свой последний приют. Смотрела ему прямо в глаза, неотрывно, пристально.

— Иногда разум играет с нами в весьма странные игры. Знаешь, я правда не хотела приходить. Слишком болезненные воспоминания, слишком сильная боль. Но тебя одолели сомнения, и пришлось вмешаться. Не казни себя за минутную слабость, это пройдет. Все будет хорошо. Ты справишься. Поднимешься к цистерне, откроешь затворы. Иди. Медленно. Все будет хорошо.

Ее напряженный взгляд буквально дырявил Ивана. Глаза-щелочки, глаза-амбразуры, глаза-прицелы.

— Иди. Ты давно ждал этого. — Слова расплывались, таяли, укутывали в свой гипнотический поток. — Ты всю жизнь мечтал стать героем. Иди.

Иван послушно двинулся к ближайшей емкости, хранящей в своем металлическом чреве химические отходы.

— Хорошо. Молодец. — Голос Хозяйки ласкал и убаюкивал, согревал невидимым теплом. — Ты все делаешь правильно. Дед бы гордился тобой.

Упоминание деда неожиданно заставило юношу встрепенуться, очнуться от сна наяву. Он стоял на высокой площадке-дорожке, обвивающей цистерну со всех сторон, а его руки лежали на покрывшемся многосантиметровом слоем пыли пульте с рядом смутно проглядывающих «кругляшей». Иван автоматически, не задумываясь, быстрыми движениями стер пыль, пальцы сами собой забегали по черным и красным кнопкам, вызывая к жизни давно уснувший механизм.

Мальгин обомлел: руки действовали независимо от его воли, совершая неведомые манипуляции с малопонятным блоком управления. Они подчинялись монотонному шепоту Хозяйки, раздававшемуся на самой периферии слуха: «Крайняя левая кнопка в нижнем ряду. Средний ряд, четвертая кнопка. Верхняя красная…»

Ваня, прилагая гигантские усилия, попытался вернуть утерянный контроль над собственными конечностями. Тщетно! Тогда, без лишних раздумий, он сделал шаг назад — ноги пока не предали его. Где-то за спиной раздался оглушительный, нечеловеческий рык, а руки, не дотягиваясь больше до пульта, повисли бессильными плетьми.

— Иди! Работай! Быстро! — неистовствовал взбешенный голос.

Ноги, не обращая внимания на сопротивление юноши, пришли в движение и вернули тело на исходную позицию, пальцы вновь забегали по кнопкам: «Верхний ряд, вторая черная. Третий ряд, последняя…»

Ивана охватила паника, липкий страх взял в тиски, а Хозяйка, претерпевшая столь ошеломляющие метаморфозы, прохрипела прямо в ухо:

— Дурак, ведь мог уйти, как настоящий герой… Ну, зачем ты все испортил?! Я не хотела вот так…

Ваня пытался ответить и не мог, силился повернуть голову, чтобы узреть настоящий лик Хозяйки Медной горы, но она не позволила.

— Мне жаль, правда, очень жаль. Тебе не понять. Как не поняла я… ни бедную, всеми забытую Аню, ни маленького, несчастного дозорного, отринутого породившим его миром…

Мальгин не ощущал ее присутствия, казалось, Хозяйка исчезла. Однако его тело продолжало жить своей жизнью и исполнять чужие команды. Значит, враг был рядом…

«Помни о Мидзару — понимание, как вспышка озарило сознание. — Она действует через твои глаза». Взгляд юноши упал на край широкого пульта, скрытого тенью, — там что-то было, что-то выделялось на темном фоне. Тяжелая, налитая ядом могильника капля упала с потолка, с тихим всплеском ударилась об угол пульта, разлетевшись на сотню брызг. Одна из них попала человеку на щеку и обдала холодящей подземной свежестью. Через мгновение новая капля «приземлилась» по соседству с первой.

«Там два сталагмита», — услужливо подсказал внутренний голос. Прошли секунды, прежде чем Иван смог их разглядеть. Две конусообразные, отдающие зеленью сосульки вырастали прямо из железного блока управления. Тонкие и острые, как иглы…

«Мидзару».

Иван непонимающе смотрел за застывшую во льду ядовитую красоту проклятого места.

«Мидзару».

Они были так близко, только протяни руку. Или…

«Нееет!!! Нет, нет, нет!» — Его беззвучный крик не услышал никто вокруг. Некому было оценить отчаяние и боль юного дозорного, осознавшего свою участь.

«Нет! Пожалуйста, нет!»

Наверное, Хозяйка Медной горы могла ощутить его потрясение и смертельный ужас, но ей было не до него…

«Ты должен, Иван. Иначе умрут все. Ты убьешь всех, — неумолимо повторял внутренний голос. — Всех. Абсолютно всех».

«Господи, Господи, Господи! Помоги мне, не оставь в это час, Господи». — Ваня больше не различал ничего вокруг, только вторил своему безудержному страху и молился — неистово, забывая слова, он взывал, из последних сил разрывая истерзанную душу и сердце. По щекам стекали терпкие, соленые слезы. «Второго шанса не будет. Ты должен».

«Господи!»

Оцепеневшее, непослушное тело дозорного дернулось, пришло в движение и подалось, резко наклонилось вперед, роняя голову на сталагмиты.

«Стоооооой!» — Своды саркофага потряс дикий, неимоверный вопль.

Сил прикрыть веки и не видеть неумолимо приближающиеся острия у Ивана не осталось. Куски застывшего льда вошли ему прямо в глаза.

* * *

— Твою-то медь! — выругалась Лена по прозвищу Монашка.

— …! — нецензурным эхом отозвалась ее сестра Оля-Ураган. Обе девушки ошалело рассматривали старую кирпичную кладку на месте бывшего дверного проема. Ничего, абсолютно ничего не указывало, что всего полчаса назад здесь был проход. Сейчас же все видели монолитную стену из красного, хорошо подогнанного кирпича, соединенного аккуратной тонкой полоской цемента. И ни малейшего намека на дверь.

Заблудиться в крохотном подвальчике, едва ли превышавшем по площади несколько десятков квадратных метров, и выйти «не туда» было попросту невозможно, а значит…

— Это не стена, и уж тем более не кирпич. — Монашка надавила на место предполагаемого проема, и кладка под давлением немного подалась внутрь, но тут же жестко отпружинила, возвращая прежнюю форму. — Оно теплое, к тому же пульсирует, я руками чувствую… Какая-то дрянь под стену маскируется.

— Подвинься, сестренка. — Ольга вскинула автомат и короткой очередью прошила странное и, похоже, живое новообразование. Пули с противным хлюпом прошли сквозь него, оставив крошечные отверстия с рваными краями. Через миг «раны» самым немыслимым образом затянулись.

— Ах, вот ты какая? — со злым азартом пробормотала одна из воительниц.

В следующую секунду подвал содрогнулся от сумасшедшего грохота выстрелов — одновременно по цели «сработало» сразу несколько стволов.

Нечто заколыхалось, задергалось подобно натянутой ткани. Казалось, еще чуть, и оно не выдержит, с треском разойдется на кучу лоскутов. Но патроны в обоймах закончились быстрее. Пока амазонки перезаряжали оружие, «стена» успела полностью восстановиться.

— Ну, сейчас кто-то огребет! — в бешенстве заорала запальчивая Нютка. — Девочки, разбегайтесь, я сейчас из подствольника жахну.

— Ты совсем контуженная, что ли?! — Никита схватилась за ствол ее автомата и с заметным усилием отвела в сторону. — Всех нас угробить решила? Вернемся на базу… — Лейтенант осеклась, но тут же нашлась: — Когда все закончится, засядешь за матчасть! Часами будешь мне отвечать про поражающий эффект взрывной волны в замкнутом пространстве.

Смущенная Нюта, не в первый и не в последний раз страдающая от собственного взрывного темперамента, виновато потупилась.

— Прости, Катя… то есть, товарищ лейтенант.

— Надоели мне твои бесконечные «прости». Сдай Калашников и гранаты, пока никого не покалечила. Пистолет можешь оставить при себе, чтобы в случае чего от стыда застрелиться.

Вольф удивленно повел бровями («Сурова Катерина, сурова») и, жестом отозвав ее в сторону, негромко, чтобы никто не услышал, спросил:

— Катя, ты палку не перегибаешь? Сейчас каждый боец на счету, а с пистолетиком она много не навоюет.

Никитина раздраженно махнула рукой в сторону пристыженной Нюты, но ответила еще более тихим голосом, почти шепотом:

— Товарищ генерал, вы… Ты бы знал, как она меня достала! Пока спокойная — цены ей нет, но стоит вскипеть — все, сливай воду. Верну боезапас, куда денусь?

— Вот и умничка. — Старик сместился так, чтобы загородить девушку от любопытных взглядов и исподволь погладил ее по щеке. — Умничка… Насчет стены мысли есть?

В это время сзади раздался возбужденный крик Ксюши Стрелы:

— Тут около вентиляции такая же дрянь прячется! Они нам воздух перекрывают!

— Хреновый расклад. — Вольф не стал дожидаться ответа Никиты. — Кислорода надолго не хватит. Давайте экспериментировать.

Как оказалось, ни ножи, ни огонь, ни дерево прикладов живую стену не брали. Само собой, пинки и удары не на шутку обозленных амазонок зримого эффекта также не оказывали. А неумолимое время шло. С каждым выдохом живительный воздух превращался в обрекающий на удушье углекислый газ. Ярость и боевой азарт сменились сначала тревогой, а затем и настоящим, честным страхом — страхом смерти.

После долгих совещаний Вольф пришел к неутешительному выводу: заблокировавшего их гада придется подрывать. Пусть не из подствольника, а связкой гранат, но последствия отчаянного шага от этого не менялись — массовая контузия взрывной волной, а самым «удачливым» — еще и осколочные ранения. И это еще хороший сценарий.

— Посмотрите на нашего умника, — недобро прошипела сержант Ирина Броня, указывая на склонившегося над какими-то бумагами Гринько. — Он уже молитвы, небось, читает, интеллигентик перепуганный. Зря старается, в рай с полными штанами не пускают.

Никто не засмеялся. Славик же, ненадолго оторвавшись от бумаг, неожиданно твердо заявил:

— А я в рай пока не собираюсь. И в ад тоже. Если не будете меня отвлекать, то и сами со смертью повремените.

Генрих Станиславович внимательно посмотрел на Гринько — его уверенность и спокойствие вызвали у старика невольное уважение к непутевому дылде. А еще Вольф с облегчением осознал, что гранаты пускать в ход рано. Где пасует сила, там на выручку придет ум. Так оно и получилось.

— Славик, человек ты мой дорогой. — Осторожно ступая, словно боясь спугнуть нежданную удачу, Вольф приблизился к юноше. — Что ж у тебя за бумажки такие спасительные?

Гринько с готовностью поднялся, отобрал из толстой кипы бумаг пару листочков и, с трудом пряча самодовольную улыбку, протянул их генералу.

Вольф пробежался глазами по густо испещренным неровным, прыгающим почерком листам, но, то ли в силу возраста, то ли плохого освещения, то ли того и другого сразу, ни слова разобрать не смог.

— За такие каракули в военное время расстреливать полагается, без суда и следствия, — недовольно пробурчал старик, терзаемый любопытством все сильней. Ответы находились в его руках, однако, как говорили в детстве, «висит груша, да нельзя скушать».

— Генрих Станиславович, — Славик буквально лучился от сладостного чувства осознания собственной важности, — так их не писарь писал, а человек служивый — сталкер с Чкаловской станции. В перерывах между боями и походами, в прямом смысле на коленке.

— Вячеслав Аркадьевич, — тон Вольфа, окончательно потерявшего терпение, лишился малейшего намека на прежнюю игривость и зазвенел холодной сталью, — пока мы лясы точим и разговоры разговариваем, воздух в занимаемом нами же помещении заканчивается. Потому прошу…

По всей видимости, Славик на всю жизнь запомнил, к чему приводят перемены настроения лютого старика, и быстро затараторил:

— Это документы из спецхрана, куда вы отправили меня изучать архивные материалы. Из-за… из-за переворота, произошедшего в Бункере, я успел прочитать очень немногое, вот и взял с собой столько, сколько смог утащить. Совсем чуть-чуть, если честно. Помимо прочих интересностей, мне удалось раскопать здесь информацию о колонии плотно засевших в районе улиц Титова — Восьмое марта, где мы имеем несчастье находиться, чудных мутантов — «кирпичников», или «хамелеонов». Непонятно, растения это или животные, а возможно, даже некая их по-настоящему дикая смесь, но эта гадость — плотоядная падальщица. В открытом бою она бессильна против своих потенциальных теплокровных жертв, зато весьма изобретательна на различного рода каверзы. Например, ее излюбленный прием — изолировать «загоняемую дичь» в замкнутом пространстве, лишить дыхания, тем или иным способом, а затем с беспомощной…

— Хватит! — рявкнул утомленный теорией генерал. — Что да кто оставь биологам и прочим лобастикам. Единственное, что нам нужно знать о кирпичнике, — способ его умерщвления.

— Он практически неуязвим, товарищ генерал. — Гринько дрожал, понимая, что вновь может стать участником «пляски с пистолетами» — от дурного вояки только этого и можно было ожидать.

И юноша не обманулся в своих страхах: услышав фатальное «неуязвим», Вольф схватился за кобуру.

— Вода! — заорал переживающий дикое дежа вю Славик. — Она останавливает метаболизм монстра, и клетки мгновенно отмирают…

Фраза по метаболизм и клетки оказалась явно излишней и своих слушателей не нашла: «волчицы» во главе с вожаком уже вскрывали вещмешки, извлекая фляги со спасительной жидкостью.

К невиданной радости молодого человека, начисто забывшего про недавнее глупое самодовольство, вода подействовала зримо и эффективно. Попав на поверхность мнимой стены, она забурлила, зашипела и… пропала, с невиданной скоростью впитавшись в «дверной проем». Тот, в свою очередь, потемнел, утратив иллюзорную кирпичную текстуру, пошел буграми и трещинами и, наконец, потеряв эластичность и упругость, провис, словно тряпка. Ксюша Стрела оборвала мучения хамелеона хлестким, тренированным ударом кулака. Безжизненная субстанция под ее рукой взорвалась целым фонтаном ядовито-желтых брызг и разлетелась на сотни рваных кусочков. Часть капель угодила Стреле на не прикрытое противогазом лицо и оставила после себя крошечные ожоги и язвочки. К счастью, глаза бойца оказались не задеты, а ранки — не особо болезненными.

— Быстрее! — Пришедший в себя Гринько вновь взял на себя роль спасителя. — Эта гнусь очень быстро регенерирует. Бежим!

Дважды просить не пришлось — уже через пять секунд весь «волчий» отряд в полном составе выстроился в холле пятиэтажки. Покинув западню, солдаты спецназа шумною девичьей толпой обступили смущенного Славика. Ира Броня, несколькими минутами ранее обвинявшая новоявленного героя в трусости, завопила:

— Качай головастика!

— Ура умнику! — завизжал нестройный женский хор, и тщедушное тельце перепуганного Вячеслава Аркадьевича Гринько, подхваченное не по-женски сильными руками, трижды взлетело под высокий потолок.

Громко отпраздновав первый успех, «волки» выдвинулись в путь. Отмеренный генералом километровый марш-бросок вдохновленная команда прошла на удивление быстро и споро, не встретив на своем пути никаких препятствий.

* * *

Боли не было. Совсем. Только нахлынувшее чувство свободы — безбрежной, абсолютной, дарующей необыкновенную легкость, опьяняющее эйфорией. Все страшное закончилось. Все было позади.

Хозяйка Медной горы стояла перед ним, и он видел ее прежний, человеческий облик!

Ссохшиеся губы с трудом разлепились:

— Аня…

Она чуть качнула головой:

— Нет. Но точно и не Хозяйка… тебе. Нет у меня больше власти над тобой, Ваня Мальгин.

— Я не понимаю.

Она позволила себе слабую тень улыбки:

— Ты всегда был тугодумом. Правда, очень славным и отважным.

— Что с моими глазами, почему они…

Хозяйка улыбнулась чуть шире:

— Твой внутренний голос принадлежит славному и отважному тугодуму, а значит, так же глуп и наивен, как его владелец. — Она провела рукой по лицу. — Мидзару не имеет никакого отношения к глазам. Есть лишь сознание и ничего более. Ты победил меня. Взошел на алтарь, и победил.

— Но…

— Не было никаких сталагмитов. Лишь игра разума и преодоление себя. Когда-нибудь поймешь, обязательно поймешь…

— Так ты не убьешь меня?

Хозяйка подошла к Ване вплотную и попыталась обнять — призрачная рука прошла сквозь него, так и не коснувшись.

— Нет больше власти. Ни убить, ни приголубить… А теперь уходи, я очень не люблю, да и не умею проигрывать. Мои слуги выведут тебя и твоего друга на ту сторону — считай это подарком. И никогда не возвращайся сюда, иначе я найду, как отомстить — за обиду, за разочарование, за поражение…

— Я буду скучать по тебе.

Хозяйка поменялась в лице — побледнела, осунулась:

— Не стоит, Ваня. Правда, не стоит.

— Тогда по Ане…

— Ты помнишь, как у Бажова заканчивается тот самый сказ? Про Хозяйку?

Юноша неуверенно пожал плечами.

— Худому с ней встретиться — горе, и доброму — радости мало… А теперь прощай, мой глупый герой.

Фигура в длинном старинном платье растаяла, а на полу что-то блеснуло. Ивану показалось, что это крошечная ящерка в золотой короне юркнула в невидимую щель.

Часть 3

ЗЕРКАЛО

Мне знакомо, как обидно, когда ты

Не допел, не домечтал, не дожил —

Я привык быть неизвестным солдатом,

Что лежит в грязи, снегу или ржи.

Где погиб я в первый раз? Что за дата?

Сколько битв, эпох и армий назад?

Я устал быть неизвестным солдатом —

И не надо мне посмертных наград!

Только вновь на мне шинель или латы.

Только силы, как всегда, не равны.

Я готов быть неизвестным солдатом,

Но хочу хоть раз вернуться с войны.

Глава 17

ПРОРЫВ

Небо приняло не всех. Лишь двое бойцов из уполовиненного отряда Маркуса прилипли к иллюминаторам и жадно пожирали глазами белую пелену тумана, укрывшего микрорайон Ботанический, да слабо видимую вдали серую мглу Пояса Щорса. Оставшиеся пятеро наружу старались не смотреть — кого мучила совершенно понятная для «подземной крысы» боязнь высоты, а кого мутило в приступе морской болезни. Сам Маркус, казавшийся со стороны расслабленным и даже умиротворенным, в душе метал громы и молнии. Он проклинал туман, лишивший его возможности самолично выследить и наказать мятежного генерала и вражеских лазутчиков. Вдобавок, пришлось разделить и без того не слишком боеспособную группу, лишь бы изловить Генриха Вольфа.

На самом деле, Тевтон не особо нуждался во всех этих так называемых бойцах. Будучи по натуре одиночкой, он вполне мог обойтись без своры сопровождения, тем более такой калечной и неумелой.

«Ненавижу дилетантов!» — в очередной раз чертыхнулся Маркус и с нескрываемым презрением осмотрел вверенную ему «инвалидную» команду:

весящий более центнера Гера Кабан, больше похожий на жирную, отожравшуюся свинью, ленивую и вечно сонную;

смуглый, длинноносый Ираклий, основным достоинством которого являлось умение задорно выплясывать зажигательные восточное танцы и петь заунывные, протяжные песни на каком-то каркающем языке. Умения — одно важнее другого для настоящего солдата;

Сенька Лупень, имбецил, с трудом освоивший две команды — «бить» и «не бить». «Гамлет хренов»;

Леха Бердников по кличке Шкаф, обыкновенный «вышибала», здоровый, как прозвище, исполнительный, как ишак, и такой же умный;

Петрик, нытик, задохлик, классический криворукий неудачник;

Ион — Лев Ионников — недоразумение, непонятно как получившее в руки оружие. Неврастеник и натуральный псих, с кучей комплексов и тараканов в голове;

Борька Саблезуб, или просто Зубик, — страшилище с дефектом челюсти — неправильный прикус, торчащие во все стороны кривые зубы, вечная ухмылка на скособоченном рыле. От одного его вида становилось тошно.

Брезгливо морщась при виде слюны, стекающей из никогда не закрывающегося рта Борьки, Маркус с горечью вспомнил о своем «обновленном» лице и вынес вердикт:

«Летающий цирк уродов».

Утешало одно: оставленная внизу, в засаде, восьмерка воинов была еще хлеще. Тевтон честно признался себе, что, формируя эту команду, он попросту избавился от самых убогих бездарей…

А ведь все это детки непростых родителей: в Бункер рядовым гражданам дороги не было. Вот тебе и элита в новом поколении! Вырожденец на вырожденце. Да и сами «венценосные» предки, из тех, кто пережил Черное лихолетье, давно лишились прежнего лоска. Отчаялись, опустились, а потом смирились, признали свое поражение… Деградация, обратная эволюция. Самые лучшие и сильные представители ушедшей цивилизации утратили человеческий дух, психологию победителя, мироощущение венца творения, сдались, прекратили борьбу за выживание. Немудрено, что их потомки — бесполезные, ни на что не годные выродки. Это упадок, за которым не будет никакого подъема. Вечная дорога вниз.

Зато как же выгодно на общем фоне смотрится Краснов — энергичный, сильный, стремительный! У него есть цель и огромное желание достичь ее любой ценой и любыми средствами. Вот где свет! Предстоящая война перемелет в пыль всю накопившуюся за годы гнусь и гниль — ела-бакам не выжить. Новый мир будет создан на их костях, но руками таких, как Краснов и он, Маркус! И очень жаль, что Генрих Вольф не с ними, — он ведь живой, настоящий. Генерала есть за что ненавидеть, но не уважать его — невозможно. Если старик в одиночку уничтожит отправленных истребить его восьмерых дегенератов, никакой фантастики в этом не будет, а будет торжество силы и природы, которая не терпит слабости и упадничества.

Из тяжелых раздумий Тевтона вырвал окрик пилота:

— Командир, к Поясу приближаемся!

Маркус прильнул к иллюминатору — пропустить вид запретного места он был не в силах. Вертолет стремительно летел навстречу серой, казавшейся непробиваемой монолитной стене. Тевтон поежился: пусть пилоты уже летали сквозь нее, пусть Краснов уверял, что на такой высоте аномальная зона угрозы не представляет, легче не становилось. Инстинкт самосохранения бушевал, моля немедленно вмешаться и увести винтокрылую машину прочь, подальше от загадочного гиблого Щорса, уйти от неизбежного столкновения…

Блондин пересилил страх и назло трусливому инстинкту заставил себя смотреть еще пристальней, еще внимательной — неотрывно и не мигая, до боли в напряженных глазах. Жизнь — это преодоление: фобий, чужой воли, самого себя, злого рока. А кто думает иначе, тот гниет заживо. В Бункере, на Ботанической, Чкаловской, на любой другой станции Большого Метро, если такие еще остались. Для безвольных, идущих по вялому течению бесконечных и одинаковых дней зомби все равно, где встретить свою смерть, ведь они перестали быть уже очень давно.

Запрет и Тайна — два сакральных слова, и сейчас железная птица, созданная руками сгинувших предтечей, нарушит запрет и пересечет неизвестно кем установленную границу. Какой момент! Сердце Маркуса затрепетало — ради таких мгновений и стоило ждать пятнадцать безумно долгих лет, ради этого и стоило лелеять ускользающую надежду, ради…

Тупой нос вертолета на полном ходу врезался в непроглядную тьму и легко погрузился в нее всем своим мощным телом. Команда «тевтонцев» вошла в пределы Пояса Щорса.

* * *

Генрих Станиславович отогнал подбежавших к нему на помощь девчонок и самолично отпер тяжелые двери гаража. Противогаз на лице надежно скрывал эмоции старика, однако быстрые, суетливые движения выдавали охватившие его эмоции: железный, твердолобый, каменный Вольф… волновался, словно юноша на первом свидании! «Волчицы» растерянно переглянулись: таким старого генерала им видеть еще не приходилось.

Из-за царящей в гаражном боксе темноты рассмотреть что-либо было невозможно. Однако любопытство загнало всю команду внутрь, а вперед всех легко и упруго вбежал разом скинувший пару десятков лет генерал.

Одновременно включилось несколько фонарей, их лучи жадно забегали в поисках сокрытых сокровищ и наткнулись на застывшую посреди бокса массивную железную махину. Грузовик! Вольф обхватил руками его блестящее от пушечного сала крыло и, нежно поглаживая круглые обводы, прижался всем телом к бездушному металлу. Никита застыла прямо на входе в этот «волчий храм», недоверчиво разглядывая преображающегося на глазах старика.

Генрих, переставший обниматься с капотом только минуты через три, с неимоверной осторожностью потянул дверь в кабину и с видом жреца, совершающего древнее таинство, забрался внутрь. Как мальчишка, он гладил огромный руль с непропорционально тонкими спицами, тихонечко касался набалдашника «кочерги» от коробки передач, умилительно ерзал и слегка подпрыгивал на старом, потертом сиденье. Одним словом, старик вел себя абсолютно неадекватно ни возрасту, ни чину, ни сложившейся тяжелой ситуации. Но верные «волчицы» прощали своему предводителю все странности. Однако лишь Вальке Мехсе удалось полностью и искренне разделить ребяческие восторги престарелого «мальчишки»:

— Ершень-поршень, это же армейский «Урал»! Легендарная машина — мощная, надежная и красивая, как наша жизнь… Генрих Станиславович. — Валя, забыв от потрясения о всякой субординации, вскарабкалась на пассажирское место и совершенно пьяным от счастья взглядом пожирала суровое убранство салона. — Грузовик ведь на консервации? Вы разрешите… можно мне… я ведь механик… механик-водитель. Правда, водитель только в теории, но…

Вольф прервал сбивчивую речь восхищенного солдата и голосом доброго волшебника из старых сказок провозгласил:

— Не просто разрешу. Я приказываю тебе, механик-водитель Мехлис, оживить эту крошку. Слишком долго она ждала своего часа.

Некрасивая, неизящная, с мужской фигурой и невыразительным, сереньким лицом нелюдимка Мехса завизжала так, что у генерала заложило уши. Если бы в эту минуту кто-то мог видеть выражение ее глаз, которые, казалось, светились даже сквозь толстые окуляры противогаза, он бы понял, что женщина вот-вот достигнет вершины экстатического наслаждения.

— Ну-ка, цыц, — посуровел генерал. — Отставить визги! Идем со мной.

Девушка осеклась и настороженно, но без лишних разговоров последовала за Вольфом.

— Посвети мне сюда. — Тон офицера вновь изменился, став загадочно-торжественным.

Валентина послушно навела свой фонарь в указанном направлении. В дальнем углу гаража, среди россыпи канистр, запчастей и неопознанных ящиков, притаилось нечто странное — нелепой, асимметричной формы, округлое с одной стороны и как будто сточенное с другой. Мехсе понадобилось секунд пятнадцать, чтобы, наконец, осознав увиденное, слабеющим, трясущимся голоском прошептать:

— Мотоцикл… настоящий… с коляской… Боже…

И, не поддержи Вольф ее за крепкие, мускулистые плечи, — неизвестно, устояла ли бы механик Мехлис на подкашивающихся ногах.

«Реанимация» колесного антиквариата заняла несколько мучительно долгих часов. Пока Мехса и Вольф с приданной им в помощь Монашкой копались в железном чреве грузовика, оставшаяся без дела группа разбрелась по соседним гаражам в поисках сокрытых в их недрах сокровищ. Не усидел на месте даже Гринько, покорпевший было над записями, но потом последовавший за «волчицами». Те уже обыскали три бокса, где доживали свой безрадостный век гнилые легковушки. Одну из девушек — Вячеслав не узнал ее в противогазе — он застал в предпоследнем исследованном боксе. Воительница с отсутствующим видом сидела на сваленных у стены покрышках.

— Нашли что-нибудь интересное? — поинтересовался Гринько у безымянной рядовой. Но «волчица» никак не отреагировала на вопрос, даже головой не повела.

Славика такое невнимание обидело — после спасения группы от «кирпичника» он надеялся на более благосклонное отношение к собственной персоне. Однако шанс исправиться нахальной или невнимательной девице все же предоставил и переспросил, повысив голос практически до крика:

— Я спрашиваю, что-то ценное обнаружили?

Только глухой мог не услышать столь громкий вопрос, но никакой реакции от «собеседника» не последовало и на этот раз.

— Эй! — Гринько несильно потряс неучтивицу. — Ты чего молчишь?

Вместо ответа девушка безвольно завалилась на бок и, шурша защитным костюмом, тихо съехала на пол.

— Ты чего?! Ты чего? — Юноша пришел в замешательство, а следом пришел страх. Секундное колебание — предпринять что-то самому или немедленно звать помощь? — и напуганный Славик бросился к соседнему боксу, откуда раздавались голоса сразу нескольких «волчиц».

Потерявшей сознание девушкой была Ксюша Стрела. Опознали ее по нашивкам на «защитнике», а вот по лицу вряд ли кто из соратниц смог бы узнать красавицу Стрелку — под стянутым противогазом никакого лица не оказалось, лишь жуткая помесь опухоли, изрытой многочисленными мерзко выглядящими язвами, и кровоточащей плоти, торчащей из-под слезающей кусками кожи.

— Господи Всемогущий!

— Она жива?!

— Пульс есть, но очень слабый.

— Что это вообще за дрянь?!

— Я видел, ей на кожу жидкость попала. — В женскую многоголосицу робко вмешался единственный представитель мужского пола. Под общими взглядами Славик окончательно смутился и спешно забормотал: — Ну, когда она «кирпичника» дохлого кулаком разбивала, что-то брызнуло из него. Я читал, что…

— Умник, мне плевать, что ты там читал, — набросилась Никита. — Ты скажи лучше, как Ксюхе помочь!

— Я же не доктор! — взмолился Гринько, не готовый к подобному повороту событий.

Еле сдерживающая себя Никитина прорычала сквозь зубы:

— Так чего же ты медлишь, придурок яйцеголовый? Бери свои поганые бумажки и спасай мне бойца! А если не сможешь — пеняй, козья рожа, на себя: за Ксюшу я твою харю в такое же месиво превращу, без всякого «кирпичника», голыми руками. Давай, давай, поторапливайся, чего встал, как истукан?! Бегом, марш!

Однако в записях необходимой информации не нашлось — их неведомый автор ничего подобного случившемуся со Стрелой не упоминал. Славик с горечью отметил, что теперь бы мог дополнить архивный документ ценным наблюдением и предостеречь многих сталкеров от прямого контакта с омертвевшими частями кирпичника. Вот только за «ценное наблюдение» кое-кому придется заплатить очень и очень дорого, а если Никита на самом деле взбесится и исполнит угрозу относительно его физиономии… От гнева лейтенанта Никитиной Вячеслава спас генерал:

— Что ты к мальчику вяжешься? Он-то в чем виноват?

Вольф был прав, и все это понимали, но отчего-то крайним в сложившейся ситуации «волчицы» посчитали именно Гринько. Чужака.

Импровизированная мини-колонна из мотоцикла-разведчика и армейского грузовика без всякой помпы и былой радости покинула гаражный комплекс и выехала на Объездную дорогу. В кузове «Урала» в свой последний путь направлялась умирающая Ксения Стрельникова — настоящий боевой товарищ и проверенный друг… совсем молоденькая, жизнерадостная и жизнелюбивая девчонка… Никита, глотая бессильные слезы и стараясь не обращать внимания на притихшего в углу кабины Гринько, крепко прижалась к ведущему многотонную махину Генриху. Девушка мешала вновь постаревшему генералу управлять железным монстром, однако он лишь ласково обнимал ее, да еще крепче прижимал к себе.

Иллюзорное предчувствие легкого и ненапрягающего путешествия, возникшее было при виде хорошо пережившей длительную консервацию автотехники, улетучилось без следа. Ни старенький, но надежный мотоцикл, ни проверенный временем грузовик помочь Стреле не могли. У Вольфа оставалась маленькая надежда, что боевое железо, которому он так привык доверяться в военном прошлом, убережет хотя бы других девочек. Однако и этой надежде не суждено было сбыться.

* * *

Серая мгла над Поясом Щорса не была повсеместной. Кое-где она расступалась, обнажая трупы многоквартирных домов. Маркус различал натыканные повсюду однотипные пятиэтажки, иногда перемежающиеся «низкорослыми» блоками детских садиков и школ.

Но что поражало Тевтона, так это полное, абсолютное отсутствие хотя бы малейших признаков жизни — ни движения, ни даже намека на него. Время будто застыло, попав в плен к зыбкой, угрожающей тьме. Открывающаяся сверху картина казалась фотографией — старой, выцветшей, померкшей и, самое главное, мертвой. Все запечатленное неведомым фотографом давно исчезло, стало пылью, сохранившись лишь как образ, отпечаток на бумаге.

Подобное ощущение возникало у Маркуса при виде одного-единственного уцелевшего снимка родителей. Кадра, выхваченного из их жизни и плененного равнодушным глянцем. На снимке оба улыбались, тесно прижавшись друг к другу. Такие счастливые, беззаботные… Мама уже носила в своем чреве их единственного наследника, долгожданного сына… Портрет есть, а родителей давно нет, и только Маркусу дано воспоминаниями и неутихающей любовью вернуть — на долю секунды, на неизмеримый квант времени — этих единственно важных людей из небытия. Придать им, исчезнувшим, смысл, значение, сказать запоздалое «спасибо» и… не услышать, но почувствовать где-то на грани сознания и фантазии: «Мы любим тебя»…

Но некому насытить кварталы, укутанные мглой хотя бы тенью памяти. Сиротливая часть города. Ненужная, забытая, всеми брошенная. Может, оттого и мстит она всем, кто не разучился дышать? Только лютой ненавистью и питает свое призрачное существование, только ею и удерживается от неизбежного падения в ад забвения…

Гера Кабан заголосил визгливо, совсем по-бабьи:

— Снизу что-то летит!

В следующее мгновение Тевтону показалось, что по вертолету ударил гигантский кулак, словно разбуженный древний титан пытался прихлопнуть надоедливо жужжащую стальную муху. Машину резко подбросило вверх. Дальний от Маркуса борт смяло, а здоровенный кусок обшивки просто вырвало из боковины Ми-8, унеся с собой в зияющий провал всех, кому не посчастливилось сидеть с той стороны. Раненая «небесная птица» надсадно взвыла заходящимися в агонии двигателями и вдруг затихла. Лишь лопасти по инерции продолжали со свистом разрезать воздух, но это был единственный звук — шумные, страшно грохочущие движки онемели. Изгоняемая из чуждой человеку и его механическим созданиям стихии, изуродованная махина сделала полный оборот вокруг своей оси, а потом, на мгновение застыв, камнем устремилась навстречу немилосердной земле, теряя винты.

Внутри у Маркуса все сжалось, дикий ужас сковал бешено бившееся сердце, и лишь одна-единственная мысль заполнила собой воющее от ожидания неминуемой смерти сознание: «Сейчас будет выламывать кости, разрывать на куски. Выламывать и разрывать…» Но всемогущая судьба пожалела Тевтона.

Искалеченная туша Ми-8 не достигла убийственной поверхности, врезавшись в плоскую крышу высоченного дома. Извергая снопы искр и пламени, сшибая все на своем пути, она на брюхе понеслась по горизонтальной поверхности, легко преодолела несколько десятков казавшихся спасительными метров и, не удержавшись, соскользнула с края высотки. Последний приют пришелец из прошлого, краса и гордость ВВС сгинувшей великой страны, нашел на вершине соседней, чуть более низкой, многоэтажки.

Маркус, повиснув на ремнях и не веря удаче, лихорадочно ощупывал себя. Жив! И, похоже, цел! Совсем рядом точно так же болтались двое — Петрик, верхняя часть головы которого, удерживаясь на лоскутах кожи, с противным звуком соударялась с оставшимся на привычном месте подбородком, и Ираклий, внешне практически не пострадавший. Однако и он катастрофы не пережил: тонкий и длинный железный брусок прошил тело насквозь, снизу вверх, и намертво застрял в районе шеи. Сегодня старуха с косой славно порезвилась…

Брезгливо оттолкнул трупы, заливающие его кровью, Тевтон щелкнул карабином и осторожно освободился от пристежных ремней. Приземлился Маркус на противоположный борт, на который при финальном кульбите завалился многострадальный вертолет.

Первым делом он отправился в кабину пилотов, вернее в то, что от нее осталось. Сидевший слева, а теперь оказавшийся снизу летчик погиб — вдавившееся при ударе железо расплющило беднягу, а теперь еще и нарождающийся огонь пока робко, опасливо пробовал на вкус изуродованные останки. Зато второй еще дышал. Маркус сорвал с него гермошлем и хлесткими ударами по щекам привел в чувство. Пилот, не открывая залитых кровью глаз, застонал:

— Спина… добей…

— Что случилось? Отвечай, что случилось?! — Блондин несколько раз повторил вопрос и, не дождавшись ответа, нещадно затряс пилота за плечи. — Говори!

Гримаса адской боли исказила лицо несчастного, но Маркуса это не остановило:

— Говори!

— Сбили… РПГ… с земли…

Тевтон аж присвистнул:

— Стреляли из Пояса Щорса? Из РПГ? Чудны дела твои, о великое небо… Ты видел, кто стрелял? Говори, быстро!

Но пилот лишь безостановочно, не обращая ни на что внимания, молил:

— Добей… пожалуйста… добей… сгорю… заживо… спина перебита… добей…

Кабина вертолета действительно озарялась почувствовавшим силу пламенем — быстро расправившись с телом погибшего вертолетчика, оно поднималось выше, к пока еще живому.

— Значит, заслужил, — наставительно бросил через плечо блондин, спешащий прочь из пылающей кабины. — Загубил и себя, и других, и боевую машину.

Отойдя на несколько метров, он обернулся и добавил:

— Говорят, огонь очищает…

Когда Маркус через дыру в разодранном железном брюхе покидал обреченный Ми-8, пилот истошно заверещал — начинался обряд очищения.

К огромному удивлению Маркуса, он оказался не единственным выжившим. Вскоре из чрева почти целиком охваченного пламенем вертолета показался Леха Шкаф, за ним последовал Ион. Оба выглядели ужасно, с трудом держались на ногах, шатаясь из стороны в сторону, на вопросы Тевтона отвечали невпопад и несли какую-то околесицу. Шкаф дважды порывался вернуться за Кабаном, который якобы еще был жив.

— Унесло твоего Кабана в тартарары вместе с левым бортом, — Маркус зло оборвал бред подчиненного. — Самим надо уходить, скоро здесь будет совсем жарко.

Счастливое спасение бойцов не обрадовало Тевтона — конечно, это дополнительные руки, стволы, пушечное мясо, в конце концов, но… Маркус привык различать знаки ведущей его Судьбы. Сегодня в страшной катастрофе выжить должен был только один — избранный, ведомый высшими силами. Однако чудо произошло сразу для троих, двое из которых — настоящий сброд и отребье, и оттого разом потеряло всякую цену, превратившись в нелепую и глупую случайность. К тому же один из унтерменшей, Шкаф, да-да, тупой как валенок Шкаф, с трудом дышащий и еле-еле передвигающийся, вытащил на себе несколько автоматов и вещмешок с боеприпасами и сухим пайком. А он, Маркус, даже не вспомнил об оружии и еде, когда спешно покидал горящий вертолет. Это был укор — живой, настоящий, болезненный, вызов его холодному и расчетливому уму, его выдержке и отваге… Леха поймал самого Маркуса на трусости, вот как это называется, если забыть о церемониях.

Торжественность чудного момента померкла, оставив лишь горечь и разочарование.

— Вертушка скоро рванет, — раздраженно рявкнул Тевтон. — Пошли вон с крыши, придурки.

Сам он опасного места не покинул, лишь недовольно смотрел в спины исчезающих в чердачном проеме солдафонов.

— Уроды! — Он смачно сплюнул, злясь больше на самого себя, и быстрым шагом направился к противоположному краю крыши. Медлить действительно не стоило — в сплошной стене огня самого небесного исполина видно уже не было. Укрывшись за кирпичной трубой, Маркус тщательно изучал окрестности, хорошо просматривающиеся с высоты десятиэтажного дома. Юг, откуда они прилетели, скрывался за серой пеленой Пояса.

«Значит, Щорса мы все-таки прошли», — с облегчением отметил Тевтон. С востока и запада его взгляд упирался в безликие жилые массивы, а вот вожделенный север, куда группа, собственно, и пробивалась… Карта подсказывала, что прямо перед ним, буквально в квартале, находится Дворец спорта «Уралец». Монолит из стекла и бетона с вычурной наклонной фронтальной стеной произвел впечатление на блондина: чувствовалась в нем некая величавость, надменная, горделивая уверенность в своей силе. Что-что, а силу Маркус уважал. Однако не «храм хоккея» привлек его внимание — чуть западнее помпезного дворца мощная оптика помогла различить две крошечные и, самое важное, движущиеся точки! При увеличении точки превратились в человеческие фигуры, удалось рассмотреть даже детали, вплоть до радкостюмов — один стандартный мешкообразный, распространенный на всех станциях Метро, другой — доселе невиданный, плотно облегающий тело, отливающий вороненой чернотой и усыпанный множеством разнообразных карманов и кармашков.

Вот эта была Удача, настоящий Указующий Перст Судьбы! Ради такого можно было вдребезги разбить древний летательный аппарат и положить жизни нескольких никчемышей — оно того стоило. Вопреки логике, вопреки всему вообще, Маркус знал, кого встретил на краю света, и его бешено колотящееся сердце возликовало от предчувствия сладостной мести.

Неожиданно крыша вздыбилась, ушла из-под его ног и отшвырнула Маркуса далеко вперед, чуть не сбросив вниз на рассохшийся асфальт с огромной высоты: покинутая летательная машина наконец окончила свой земной путь. Оглушительный взрыв, разнесший многострадальную вертушку на тысячу осколков, стал прощальным залпом в ее честь.

Когда сознание вернулось и Тевтон трясущейся рукой вновь приложил бинокль к глазам, точки уже скрылись из вида, но изменить это ничего не могло.

Враг был совсем рядом, всего лишь в нескольких сотнях метров.

* * *

Некогда добротная скоростная дорога, уводившая напряженный автомобильный поток от центральных районов Екатеринбурга, ныне утопала в разросшейся, поглотившей асфальт зелени. О том, что когда-то здесь проходила оживленная магистраль, напоминали лишь высокие бордюры, обрамлявшие дорожное полотно, да бесчисленные, разбросанные в беспорядке ржавые остовы, бесконечно давно бывшие автомобилями.

Валя Мехлис, по приказу генерала возглавившая колонну в качестве разведчика, оказалась неуемным водителем-лихачом. Оседлав непокорный, задорный мотоцикл, она то и дело разгонялась до неприличной скорости, совершенно неподобающей для «преображенной» временем и буйной флорой автомагистрали, залихватски, на пределе реакции и здравого смысла лавировала между железными «трупами» четырехколесных собратьев и надолго пропадала из зоны видимости. Вольф, одновременно и взбешенный ее безответственным поведением, и завидующий так понятному ему упоению скоростью, только отчаянно жал на клаксон, да материл бледную Никиту, пеняя ей за полнейшее отсутствие дисциплины во вверенном отряде. Заслышав призывный сигнал «Урала», Мехса немедленно притормаживала и покорно дожидалась еле плетущегося грузовика, но вскоре вновь срывалась за горизонтом до нового генеральского «окрика».

— Понабрали девок в спецназ! Вот доберемся до Базового переулка, выпорю обеих, слышишь, Никитина? И тебя, и дуру твою безмозглую. Перед всем строем по голой заднице ремнем отхожу!

Никита, про себя обещавшая задавить Валю голыми руками при первом же удобном случае, смиренно качнула головой, на ходу меняя тактику защиты:

— За правое дело, — сверкнула глазами она, — я готова на любые жертвы. Шлепайте!

Несколько мгновений Генрих неотрывно смотрел на игривую лейтенантшу, прикидывая в уме, впасть ему немедленно в гнев или…

Грузовик одним колесом зацепил довольно глубокую яму, и все его железное тело неприятно содрогнулось.

— Тьфу ты! Ну, бабы… — проворчал генерал, а потом его взгляд, пылающий не только яростью, но и азартом, вернулся к дороге.

* * *

Вертолет уже пять минут, как исчез за остовом ближайшей высотки, а группа из восьми бойцов по-прежнему стояла посреди перекрестка, растерянно озираясь по сторонам. Они привыкли подчиняться воле сильного, но в данном случае такового среди них не было. Маркус поставил задачу уничтожить Вольфа, но как именно надлежит исполнить приказ, он не уточнил. «Любой ценой» — вот и весь сказ.

Где-то совсем рядом раздался громкий вой. Солдатики, еще больше теснясь друг к дружке, испуганно переглянулись.

— Короче. — Наконец-то один из них немного пришел в себя и решил взять командование в свои руки. — Надо перекрыть этот участок, — он повел рукой, — вон теми ржавыми машинами, — рука ушла в сторону. — Опосля делимся на две группы по четыре человека. Одна остается здесь, а вторая… — боец задумался на секунду, скользя взглядом по окрестности. — Вторая забирается туда, — указал на мост, нависающий над дорогой.

— А чего это ты разошелся-то, а? — Как всегда бывает в таких случаях, хотя бы одного из толпы, невзирая на панику, обязательно давит жаба.

— А ты можешь предложить что-то другое? — встрял в разговор третий. Хмурый увалень сподручнее перехватил тяжелый ручной пулемет, как бы прибавляя весомости своим словам. — То-то, — заметил он, так и не дождавшись ответа.

Потом развернулся и быстрым шагом двинулся к зданию по правую сторону улицы.

Магистраль была сплошь забита ржавыми кузовами самых разнообразных авто. Несущийся прямиком в западню мотоцикл, словно сошедший с ума шмель, выписывал невероятные восьмерки, чтоб миновать этот памятник часу пик. Несколько раз легкая машина даже становилась на два колеса, и лишь благодаря коляске и пассажиру в ней, служившему неким балластом, не переворачивалась.

Тяжелому, надсадно ревущему грузовику повезло значительно меньше. Его габариты не позволяли столь ловко маневрировать. Порой даже приходилось идти на таран. Два листа железа, бывшие еще час назад воротами гаража, а теперь приваренные в виде импровизированного клина к решетке автомобиля, весьма удачно справлялись с этой миссией, расшвыривая в разные стороны все, что дерзнуло встать на их пути.

Как ни старался Вольф не терять из виду мотоцикл, тот так и продолжал все время убегать далеко вперед, уподобившись расшалившейся во время прогулки собачке. Но это-то и спасло всех пассажиров…

Когда мотоцикл на всем ходу выскочил из поворота и устремился к перекрестку, на котором Объездная дорога временно переходила в Базовый переулок, Мехса запоздало поняла, что дальше тупик. Раздался скрежет и визг тормозов, и тут же заработал крупнокалиберный пулемет, засыпая все пространство веером пуль. Следом, вторя ему, застрекотали автоматы. Несколько пуль угодили в колеса и пробили бак, после чего машина окончательно вышла из-под контроля. Вначале руль крутануло влево, а потом, словно пушинку, подбросило в воздух. Раздался мощный взрыв, окатив бойцов Маркуса волной копоти и кусками железа. Одному из солдат, не успевшему вовремя присесть за кузовом ближайшего автомобиля, колесом снесло голову. Туловище дернулось в конвульсии и завалилось навзничь.

«Волчица» по имени Люба Удачница, ноги которой застряли в искореженном нутре коляски, погибла, а вот Мехсе на удивление повезло: взрывная волна отбросила ее далеко в сторону, при этом девушка успела сгруппироваться и удачно приземлиться. Она тут же залегла, отползая в укрытие, и открыла ответный огонь. Как следствие, еще один из нападавших, получив пулю в лоб, выбыл из игры.

Отзвук взорвавшегося мотоцикла Вольф услышал, уже почти въезжая в поворот. Тормозить и выворачивать назад не представлялось возможным, к тому же с Кольцовского моста, прошивая тент, засвистели пули — в бой вступила вторая часть засады.

— Твою мать! — заорал генерал, резко крутанув руль вправо и уводя грузовик в сторону обросших густыми зарослями ворот проходной пивзавода. Машина с диким грохотом вылетела на тротуар и после того, как Генрих Станиславович втопил педаль газа в пол, почти встала на задние колеса, точно взбесившаяся лошадь. Потом вновь ухнула на все колеса и рванула вперед. Рядом, что есть сил, завизжал Гринько. Он ничего не знал о воротах и видел перед собой лишь сплошную стену.

«Урал» снес преграду, буквально сорвав ворота с петель, и, не снижая скорости, несся дальше. Славик резко замолчал, так и не обозначив перехода от шума к тишине. Просто захлопнул рот, натужно переводя дыхание.

Меж тем бой на перекрестке продолжался. Мехса, одна против шестерых, решила дорого отдать свою жизнь.

Умение против грубой силы. Желание отомстить против боязни за свою шкуру.

Сейчас она действительно напоминала волчицу — отчаянную, разъяренную и готовую на все.

Рассчитанный, точный, принуждающий противника укрыться с головой выстрел и моментальный откат в сторону. Снова одиночный хлопок, теперь уже на поражение, и опять смена позиции. Перевести дуло, поймать в прицел еще одну фигуру. Выслушать предательский щелчок, возвещающий о том, что магазин пуст. Сменить — секундное дело! — взвести затвор и снова направить оружие на цель. Замереть в ступоре, прикипев взглядом к гранате, выпущенной из подствольника и несущейся к тебе, вычерчивая неимоверную дугу.

Говорят, в жизни каждого человека наступает момент, когда перед его глазами пролетает вся жизнь. И неважно, долгая ли она или короткая. Абсолютно вся. С сумасшедшей скоростью смены кадров и в доскональных подробностях. Теперь Валя Мехлис знала это наверняка. А потом наступила темнота.

Вольф сбавил скорость. Территория завода с его поворотами и узенькими улочками — это все же не автодром. «А старость — не радость, — дополнил генерал, крепче сжав руль, чтобы унять предательскую дрожь в руках. — Эх, где мои семнадцать лет…»

— Не боись, Славик, прорвемся — он сумел-таки выдавить улыбку.

Поворот, еще один, и машина выехала на прямой участок, тоже оканчивающийся воротами.

— Держись, — скомандовал Генрих Станиславович, и мотор снова взревел. Предупрежденный Гринько на сей раз не орал, только подобрался на сидушке, ухватившись за ручку, приваренную на уровне бардачка. — Не завидую я сейчас остальным в кузове. — При этих словах колесо машины попало в выбоину, и ее чуть было не снесло в сторону. Крыло чиркнуло по стене, металл противно скрежетнул о бетон. Посыпалась штукатурка.

Вольф, сжав зубы, выровнял руль. Вовремя. Удар! Тела пассажиров дернулись, подавшись вперед. Металл на металл. Створки ворот улетели в разные стороны, открывая проезд. Нога водителя тут же отпустила газ и переместилась на тормоз, а руки крутнули баранку вправо. «Урал» опасно накренился, грозя вот-вот опрокинуться. Снова смена педалей, и машина резким толчком вошла в поворот. Останки «жигуленка», ставшего на пути разбушевавшегося грузовика, унеслись вслед воротам. А вслед продолжали лететь пули.

Уходя от погони, грузовик беспрепятственно промчался метров пятьсот, однако дальше часть дороги напрочь отсутствовала: вместо асфальта зияла огромная дыра. Казалось, будто здесь произошел раскол земной коры, наподобие землетрясения.

«Тогда почему он не тянется дальше?» — Вольф прошелся взглядом по трещине, которая по какой-то неизвестной причине оканчивалась здесь же, на краю дороги. «Урал» замер в десятке метров от кромки. Сворачивать в парк страшно не хотелось: дурная слава пристанища «нечисти», закрепившаяся за этим местом, была весьма веской причиной. Но глухая бетонная стена, возвышающаяся по другую сторону дороги, просто не оставляла иного выбора.

Внезапно земля вспучилась и стала быстро оседать. До пассажиров сразу же дошло, что это вовсе не прихоть природы учинила такое с дорогой.

— Кроты!!!

Мутировавшие до невероятных размеров подземные жители вышли на охоту. Почему они решили устроить свою ловушку именно здесь, на асфальте, так и осталось загадкой. Впрочем, сидящих в «Урале» это сейчас волновало меньше всего.

Включив задний ход, Вольф уже в который раз втопил газ до отказа. Машина, выхлопнув облако гари, неуклюже попятилась, но буквально тут же уткнулась в свою сестру, превратившуюся в груду ржавого железа, и встала. Мотор ревел, выдавая все, что только мог, но безрезультатно. Между тем асфальт с неимоверной скоростью проваливался, приближаясь к «Уралу».

— Вон съезд! — вскрикнула Никитина, указав на парк. — Через минуту мы уже не сможем вывернуть!

Генерал в который раз чертыхнулся и одним резким движением направил грузовик в сторону ЦПКиО, разом оставив позади теперь уже десятиметровый провал. Он слабо представлял себе, какое еще чудовище могло таиться под сенью громадных деревьев. Выиграл у смерти небольшую отсрочку — и на том спасибо. Но когда «Урал», дернувшись, как от удара током, вдруг заглох, ему взаправду сделалось не по себе.

— Лена! — Вольф с опаской высунулся из окна. Тент слегка приоткрылся, и из кузова выглянула Монашка. — Не слышишь, мотор заглох! Хватай ручку!

Та понимающе кивнула и скрылась внутри, но лишь на миг. На сей раз полог откинулся побольше, пропуская девушку, а следом высунулась сержант Инна Броня, держа наготове автомат. Еще одна «волчица» обозначилась с другой стороны, водя «Абаканом» в разные стороны. Рассмотреть что-либо в густых, схожих по своему виду с джунглями зарослях ей не удалось, но вот услышать можно было запросто. Их так учили: малейший подозрительный шум — стреляй без промедления, а уже потом можешь поинтересоваться, кто там пожаловал.

Один поворот ручки, второй. Грузовик кашлял, словно больной ангиной, но работать отказывался.

— Ему надо остыть, — подняла голову Монашка, отрываясь от работы.

— А тебе надо…. — Вольф не закончил: сзади раздался многоголосый вой, казалось пронизывающий до мозга костей и выворачивающий наизнанку внутренности.

— Принесла нелегкая! — Лена тут же нагнулась и заработала с удвоенной силой. Вниз — рывок. Вверх — снова рывок.

— Оборотни! — крикнула сержант, открывая огонь. Стрекот автомата слился с визгом и рычанием раненого зверя. И опять страшный вой вспорол воздух, как хорошо наточенный нож. Никита перелезла через холодного от ужаса Славика, открыла дверцу и, встав на ступеньку, дала длинную очередь, даже не пытаясь целиться. Треск ломаемых ветвей и мерзкий звук прикосновения когтей к асфальту возвестили, что твари подобрались совсем близко.

Стекла противогаза запотели, дыхание сбилось, но Монашка безустанно пыталась завести машину. Спиной, мокрой от пота, чувствовала, что оборотни вот-вот появятся и с этой стороны. «Ну, давай, милый. Не подведи». — Она стиснула зубы, до крови прикусив при этом губу. И «Урал», словно смилостивившись, фыркнул громче прежнего, а потом натужно взревел.

Лена, позабыв о кривом стартере, заскочила на ступеньку возле водителя. Одной рукой ухватилась за приспущенное окно, а другой достала из кобуры «Макарова» и, не мешкая, открыла огонь по тварям.

— Держитесь крепче! — скомандовал Вольф, понимая, что увлеченные схваткой бойцы могут запросто вылететь с внезапно рванувшей с места машины.

Оборотни тем временем приблизились вплотную и пошли на штурм. Их массивные тела с невероятной легкостью взмывали вверх, чтобы потом всей своей двухсоткилограммовой массой упасть на тент автомобиля. Давить. Рвать когтями. И добраться до вожделенной плоти.

Второй магазин тоже опустел, и Инна, отбросив ставший бесполезным автомат, метнулась к укрытому под слоем брезента огнемету «Шмель». Одним движеньем откинула брезент, другим — полог, прикрывавший задний борт, и, дико заорав, нажала на спуск. Первым под струю огня угодил оборотень, который как раз находился в прыжке, несясь прямо на девушку. Шерсть на животном вспыхнула, и до ноздрей сержанта донеслась отвратительнейшая вонь, пробившаяся даже сквозь фильтр противогаза. Пылающее чудовище, так и не долетев до цели, упало на дорогу.

Неожиданно, придавливая девушек, тент грузовика просел почти до пола — хищнику, выскочившему откуда-то справа, удалось прорваться сквозь заградительный огонь. И именно в этот момент грузовик наконец-то рванул с места.

Никита, рискуя свалиться с подножки, освободила руки, оттолкнулась, хватаясь за край борта, и в невероятном прыжке тоже оказалась на крыше. Чудом удерживаясь там в сидячем положении, она ухватилась за висевший на шее М-16 из терентьевских запасников.

— Получи, тварь!!!

Американская винтовка исторгла вереницу пуль прямо в рычащую пасть мутанта. Тот тут же захлебнулся и, повинуясь инерции, слетел с грузовика.

— Твари! Твари! — Девушку словно заклинило.

Магазин уже был пуст, но впавшая в амок Никита не замечала этого. На ее счастье, вместе с патронами закончилась и атака оборотней. Истерзанный грузовик, хромая на два разорванных колеса, уходил вглубь вражеской территории. Замерший в предвкушении славной кровавой охоты Центральный парк культуры и отдыха имени Маяковского терпеливо ждал своих безумно храбрых посетителей.

Глава 18

ГОРОДСКИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

В проеме чердачной двери показалась голова Лехи Шкафа, благодаря огромным размерам легко узнаваемая в любом противогазе. Здоровяк обыскивал взглядом крышу, усыпанную горящими останками несчастного вертолета.

«Меня, видать, ищет. Не иначе, злобная тварь надеется напороться на труп Тевтона. — Маркус из своего укрытия наблюдал за поисками солдата, но пока оставался вне поля зрения Лехи, обладающего узким, во всех смыслах, кругозором. — Хотя вряд ли. Любит, не любит, а без меня им с Ионом долго не продержаться, да и домой ни за что не вернуться. Уж это должно быть понятно даже самому крошечному мозгу».

Маркус понятия не имел, как выбираться обратно без винтокрылой машины, но это пока интересовало его в последнюю очередь. Впереди ждало невыполненное задание, а также странная, замеченная чуть ранее парочка.

«Неужели это в самом деле они? — Уверенность, владевшая Тевтоном минуту назад, неожиданно сменилась разумным сомнением. — Но как так может быть? Как эти двое прошли по Щорсу? Невозможно…»

Однако долгая и бессмысленная рефлексия никогда подолгу не мучила Тевтона. Цель, мнимая или реальная, была замечена, значит, пора в погоню!

— Эй, рядовой! — крикнул он, покидая укрытие.

Путь вниз сквозь десяток этажей мертвого здания занял неожиданно много времени — спуск выдался насыщенным. На самом выходе с чердака группа напоролась на стаю каменных, либо казавшихся таковыми птиц, бездвижно сидевших на задних лапах вдоль стены, плотно укутавшись в собственные крылья. Было совершенно непонятно, живы они или нет. Как можно не проснуться от оглушительного взрыва, раздавшегося тремя метрами выше и потрясшего все здание? Однако мысль «проверить пульс» у пташек, превышающих по размеру человека, не пришла даже в больную голову Иона. Зато верзила Шкаф попытался умыкнуть из кладки, обнаруженной в углу лестничной клетки, одно из яиц, за что получил от взбешенного Маркуса удар в бок.

Двумя этажами ниже горе-воздухоплаватели наткнулись на пирамиду, составленную из аккуратно сложенных в несколько рядов черепов. Основание пирамиды состояло из самых крупных «голов» невообразимой и совершенно неправильной формы, далее — смутно знакомых Маркусу то ли волколаков, то ли слепней, предпоследний ряд — целиком из человеческих черепков (именно черепков, потому как все они отличались небольшими размерами и могли принадлежать только детям или карликам). А венчала замысловатую пирамиду одна-единственная черепная коробка, внешне очень похожая на человеческую, однако ею не являющаяся. Слишком много в ней было отличий, пусть и мелких, но очевидных даже не искушенному в анатомии Тевтону.

«Какой-то мутант», — заключил он.

«Архитектурная композиция» повергла Маркуса в недоумение, густо замешанное на странном и необъяснимом трепете:

«Что-то ритуальное? Новая религия? Но чья?»

— Ну и мерзость, — брезгливо заявил Ион и прежде, чем блондин успел что-то предпринять, разворотил ногой ближайший угол пирамиды. Конструкция просела, накренилась, и ее составные части тут же покатились вниз, подпрыгивая по ступеням с неприятным, режущим слух хрустом. Несколько секунд люди заворожено наблюдали за странным зрелищем, а затем Маркус, без лишних разговоров и разъяснений, провел бойцу прямой удар в челюсть. Для назидания. Тот взвыл от боли, за что получил еще один «урок» под дых. Вой немедленно прекратился, а солдат, хватая воздух раскрытым ртом, беззвучно осел наземь.

Однако на этом показательная экзекуция не закончилась — теперь командир пинал беднягу, скорчившегося на полу, причем с явным и совершенно нескрываемым удовольствием. К полному недоумению Шкафа, не смеющего ни заступиться, ни даже просто задать лишний вопрос, вся сцена происходила в полнейшей тишине — Тевтон ничего не выговаривал провинившемуся, не угрожал, не предупреждал — он вообще не проронил ни слова. Лишь когда Ион окончательно затих, Маркус бросил Лехе короткое: «Идем».

В горле здоровяка застряло: «А как же этот?», но вслух ничего сказано так и не было.

Через два пролета люди нарвались на встревоженных шумом жабоподобных мутантов — те угрожающе ревели, клацали зубными пластинами, но при приближении Алексея, отправленного Маркусом вперед, немедля ретировались. Верзила хотел выстрелить им вслед, но, услышав злобное шипение командира, одумался.

— Вы, сученыши… — Тевтон еле сдерживал себя. Шкафу оставалось только радоваться, что основной пар уже спущен на беднягу Иона. — Обоих положу, к чертям собачьим. Головой надо думать, головой, драный ты гамадрил!

— Так точно! Есть головой! — Леха попытался изобразить смиренную покорность.

— Не есть головой, а думать ей! Имбецил хренов! — За бранью последовал тычок в грудь. — Ступай вниз. Автомат убери. Возьми пистолет с глушителем. Стрелять — только по команде. Понял, идиотина? Как слышишь меня, прием?

Леха не обиделся ни на толчок, ни на оскорбления, ни на издевательский тон — небось, сцена расправы над Ионом до сих пор стояла перед его глазами.

Затаился, гнида? Ждет возможности поквитаться? Может быть, все может быть. Но это все потом, а пока…

Запыхавшийся, с трудом переводящий дух Ион догнал остальных на втором этаже, через силу извинился перед избившим его командиром и пообещал впредь действовать осмотрительней. И Шкаф, и Маркус оглядели Ионникова с презрением — но каждый остался при своих мыслях.

Последний сюрприз ожидал группу прямо у выхода — вся лестничная клетка перед дверью и ведущие в подвал ступени были увиты красноватым плющом, активно реагировавшим на свет фонаря. Стены и пол словно ожили, зашевелились и распались на множество отдельных извивающихся отростков, немедля ринувшихся к людям. Шкаф не заметил, как лишился фонаря, и сам чуть не последовал за ним — в его руку вцепился самый ловкий и быстрый побег и поволок здоровяка за собой. Лишь меткий выстрел Тевтона, перебивший пополам растительное щупальце, спас солдата от незавидной участи. В следующую секунду командир схватил оторопевшего Бердникова за шкирку и поволок обратно на второй этаж.

— Да пошевеливайся же, придурок, не тупи!

Из многоэтажки выбрались через балкон второго этажа. Маркус торопливо оглядел дом снаружи, нашел табличку с названием улицы и с явным удовольствием отметил на карте мелким аккуратным почерком — «Перекресток улиц Серова-Фурманова. Опасная зона: аномалия флоры; следы разумной деятельности — пирамида из черепов, в том числе человеческих, вероятно, предмет культа. Требуется дополнительное изучение». Посмотрев на подчиненных, он развел руками:

— Тяжела нынче работа картографа.

Немного подумал и добавил уже серьезным тоном:

— Этот город принадлежит нам. И всех врагов мы должны знать в лицо, чтобы когда-нибудь очистить НАШ Екатеринбург от всякой швали. Мутантов, монстров, предателей. Все ясно?

Солдаты торопливо закивали.

— Если останетесь в живых, возможно, мы сюда еще вернемся.

Леха в испуге дернулся, и это не укрылось от цепких глаз Тевтона.

— Не боись, солдат, вернемся уже победителями… с огнеметами и спецбригадой чистильщиков. Сожжем гадюшник, как считаешь?

Шкаф до сих пор с содроганием вспоминал прикосновения хищного растения, но удивительное многословие обычно молчаливого Маркуса пугало не меньше.

— Так точно.

— Молодец! Отличный ты собеседник… Ладно, чего встали, остолопы? Двигаемся!

Планы пришлось перекраивать на ходу. Станция Уральская казалась теперь недостижимой — слишком далеко, слишком опасно. Вдобавок путь к ней проходил через самые дикие места — мертвую с самого Апокалипсиса Геологическую, уничтоженные в результате Первой войны Площадь и Динамо. А ведь где-то совсем рядом находилась и таинственная Бажовская… Подземного прохода сквозь эти проклятые Небом и самими людьми места попросту не существовало, наземный же для крошечной группы, на две трети состоящей из криворуких недоумков, был невозможен.

Маркус прекрасно осознавал, что оправдывается перед самим собой, увиливая от основного задания под весьма благовидным предлогом, пусть и сообразуясь с железобетонной, всем понятной логикой. Однако эмоции, далекие от прагматики и холодного расчета, перехлестывали — враг, столь ненавистный и желанный, совсем рядом. И задание подождет! Сначала нужно вернуть долг за изувеченное лицо. Выбирая между Долгом и Местью, вперед следует пропустить кровавую даму. Иначе покоя не будет уже никогда.

Люди перешли улицу Фурманова — блондин с подозрением отметил, насколько она пустынна, и без происшествий миновали целый квартал по Серова. Вблизи Дворец Спорта (а Маркус направлялся именно к нему) терял все свое очарование. Разбитые стекла, торчащие «ребра» железных, обильно покрытых ржавчиной свай, обнаженные жалкие внутренности — длинные коридоры вдоль фасада, усыпанные осколками и мусором. От величественного здания оставался лишь разлагающийся труп. Пройдет пара лет, и сгнившая изнутри конструкция рухнет, погребая память о себе под толстым слоем пыли и бетона.

Тевтон безжалостно вывел на карте прямо поверх изображения дворца могильный крест. Живым тут нечего искать.

«Обидно, — родилась вдруг несвоевременная мысль. — Отец был рьяным болельщиком хоккейного клуба „Автомобилист“, ему бы не понравилось зрелище разоренного, растоптанного спортивного храма, где проведено столько волнительных часов».

Маркус поморщился — воспоминания сбивали, отвлекали от главного. Враг. Где-то рядом. Короткий взгляд на карту. Вот парк справа от «Уральца», где была замечена подозрительная парочка. За парком военный госпиталь, кардиоцентр и церковь… Что им там делать? Или они пошли не туда, а спустились к улице 8-го марта, ведущей к сердцу города? Как же не вовремя взорвался чертов вертолет, сейчас бы не приходилось гадать понапрасну!

Бойцы нетерпеливо переминались с ноги на ногу рядом с застывшим над картой командиром. Его задумчивость и нерешительность смущали солдат, и без того пребывающих в не самых лучших душевных кондициях. Наконец Тевтон отвлекся от схемы и привычно сорвал зло на подчиненных:

— Едрену мать! Вы какого рожна на меня уставились, козлодои?! Мы стоим, как три тополя на Плющихе, — любой гад подкрадывайся и сгрызай! По сторонам надо смотреть, по сторонам, а не на мой затылок!

Интуиция подсказывала Маркусу, что люди, которых он собрался преследовать, вряд ли решатся пойти открытой всем ветрам, пулям и монстрам «Восьмомартой» — он сам точно бы ныкался по дворам и переулкам. Значит, остаются мелкие улочки вдоль многочисленных корпусов госпиталя.

— За мной, мозги! Нас ждет увлекательное путешествие по злачным местам!

Пустырь или парк — на карте это было непонятно — превратился в труднопроходимые заросли из низкорослого и мерзко выглядящего кустарника, растущего вперемешку с незначительно более высокими кривыми деревцами. Впрочем, местная растительность хотя бы стояла спокойно и на человека не набрасывалась, за что ей можно было легко простить непрезентабельный внешний вид.

Правда, несмотря на безобидность флоры, Ион умудрился несколько раз споткнуться об корни и упасть, чуть насквозь не пробив острой веткой окуляр противогаза, а заодно и защищаемый им глаз. Тевтон с трудом преодолел жгучее желание самостоятельно насадить тупой «котелок» неловкого, слабоумного солдата на эту ветвь, лишь бы навсегда покончить с мучениями — и с Ионовскими, и со своими.

— Лева, а кто были твои родители? — с лживым участием осведомился Маркус.

— Папа — инвестор, а мама… Она на пианине хорошо играла.

— А потом?

— Что «потом»? — Ионников непонимающе уставился на командира.

Маркус мысленно сосчитал до десяти, после похвалил себя за крепкие нервы и нечеловеческое долготерпение.

— После Апокалипсиса что с ними случилось?

— Папа активно участвовал в работе джентльменского клуба, несколько раз становился чемпионом по покеру. — В голосе Иона послышалась неподдельная гордость. — А мама… мама играла на пианине в женском…

— Стоп! Я спрашиваю про Черное лихолетье.

Лев недовольно запыхтел, но все же ответил:

— Папа от цирроза, а мама… повесилась…

— На пианине? — Маркус издевался уже в открытую.

Леха Шкаф заскрипел зубами от ярости, но, как обычно, промолчал, а Лева лишь растерянно проблеял:

— П-почему на пианине? На трубе…

Прежде чем Ион успел добавить «водопроводной», блондин уже заходился в совершенно истеричном хохоте, приговаривая то и дело непонятное «Гламурно!».

Копившаяся многие годы ненависть к так называемой «элите» нашла наконец выход и изливалась долгим, надсадным смехом. Маркус даже прослезился, будучи не в силах остановить пугающий солдат хохот. Его-то родители трудились в Бункере прислугой, а в годы лихолетья обожравшийся наркотой «хозяин жизни» расстрелял их — просто так, просто потому, что ему было страшно подыхать в одиночестве. А потом пустил пулю себе в башку… Зато теперь сыночки-вырожденцы подчиняются ему, безродному Маркусу, сыну рабочего и нянечки, а он изгаляется над ними, как только хочет. Захочет — изобьет до полусмерти, захочет — унизит, захочет… Все заплатят. За все.

Ненависть.

Причина и мотив, стимул и движущая сила. Только ненависть помогла выжить в сумасшедшие годы — постоянная, неотступная, дикая… спасительная. Теперь пришел черед миру прогибаться под его, Маркуса, пятой. Ионников, Бердников — лишь вши, придавить которых или оставить жить — дело его настроения, прихоти. Впрочем, Шкаф еще пригодится, еще отработает свое бессмысленное существование. А вот Иона нестерпимо хотелось пристрелить прямо сейчас.

«Давай же, — мысленно взывал Маркус ко Льву, — сожми кулаки, тряпка, накинься на меня. Попранная память матушки, даже такой же никчемной и бесполезной, того стоит! Ну же, стань мужиком хоть перед смертью».

Но Ион ничего не предпринимал. Стоял и безмолвно смотрел в другую сторону, вот и весь протест.

«Обидно. — Тевтон искренне огорчился и с сожалением убрал руку с кобуры. — Обидно».

С каждым шагом растительность становилась все гуще, а деревья из карликов превращались в настоящих исполинов. С крыши дома парк представлялся вытянутым, но довольно узким, однако в реалии значительно превосходил увиденное сверху. Приходилось с трудом пробираться сквозь плотные заросли и поваленные наземь огромные стволы гигантских то ли тополей, то ли раздавшихся вширь ив. Местами попадалась паутина, сотканная как из тонюсеньких, практически невидимых нитей, так и из толстенных, размером с добрый канат. В одной из «сетей» еще бился свежепойманный рогатый кабан.

«Что же за паука ожидает такой знатный ужин?» — Маркус несколько секунд боролся с любопытством, но здравомыслие, как обычно, одержало победу. Ведь неведомое насекомое могло не побрезговать и двуногими да безрогими созданиями.

Парк — он уже превратился в настоящий дремучий лес — закончился неожиданно. Только что со всех сторон буйствовала преображенная радиацией флора, и вдруг сразу два здания появились из ниоткуда. Оба стояли на пустой земле — дальше невидимой черты не пробрался ни один побег, ни одно зернышко не проросло вдоль заброшенных корпусов военного госпиталя. Маркус оглянулся. За спиной оказалась идеально ровная стена из деревьев. Зрелище впечатляло своей нереальностью, но одновременно и пугало. Что за силы порезвились здесь, кому вообще такое подвластно?

Бесконечные вопросы без единого ответа — к этому быстро привыкаешь в новом мире. Тишину зачарованного места нарушили совершенно неуместные выстрелы, пришедшие откуда-то издалека. Вслед за одиночными пистолетными хлопками послышался надсадный автоматный речитатив. Бой был в самом разгаре, и промедление могло оказаться фатальным. Тевтон показал жестом Шкафу следовать за ним, а не вовремя впавшему в задумчивость Иону понадобился еще и подзатыльник.

* * *

Оборотни хоть и не скрылись в чаще парка, но больше почему-то не нападали. Держались на расстоянии (что было тем более странно, потому как скорость передвижения «Урала» была сравнима разве что с черепашьей), время от времени, сотрясая округу пронзительным воем. Виной тому были густые, почти как в дебрях Амазонки, заросли да глубокие рытвины, залитые водой и превратившиеся в сплошное болото. Вольф старался проскакивать такие ямы с особой осторожностью, понимая: если что, тяжеленный грузовик засядет там навсегда. Никита в кабину возвращаться не стала и перебралась в кузов, чтобы подбодрить девчонок, да и самой, если понадобится, быть на острие атаки. Присела рядом с Ксюшей, которая во время перестрелки пришла в себя. Стрелу лихорадило, а ее тело время от времени изгибалось дугой, и тогда с губ раненой срывался приглушенный противогазом крик боли, большее похожий на рычание.

— Ну, потерпи. — Лейтенант пробовала выдавить из себя что-нибудь ободряющее, подыскать нечто, способное хоть как-то облегчить страдания подруги, но не смогла придумать ничего, кроме банального «потерпи». Не знала она и ответа на главный вопрос: сколько терпеть?

Сержант Инна Броня, казалось не замечая того, что творится вокруг, продолжала автоматически, очень бережно, почти ласково, поглаживать рукоять своего «Шмеля».

«Прорвемся. Мы с тобой обязательно прорвемся», — нашептывала она при этом. Но веры в благополучный исход в словах не было. Совсем. Скорее наоборот, чувствовалась обреченность, та, что сродни безысходности. А после нее свет в конце туннеля не увидеть…

«Странно себя твари ведут. Очень странно. — Машину опять подбросило на выбоине, так что сидевший рядом с генералом Гринько, не удержавшись, высоко подскочил и стукнулся головой о крышу. Парень тихонько, почти что про себя, чертыхнулся и покрепче ухватился за ручку. — Такое впечатление, что они выступают в роли загонщиков, — размышлял Вольф, не обращая на подчиненного никакого внимания. — Неужели ими кто-то управляет? Быть такого не может. Возможно еще поверить в оборотней, выступающих в роли ручных собачек, но кроты… — Генрих Станиславович вызвал в памяти картину недавних событий и еще раз, подробно, выделяя каждую деталь, прошелся по ним. — Да захоти они действительно завалить нас под землю — завалили бы обязательно. Но тогда напрашивается весьма резонный вопрос: а куда, к чему именно нас подталкивают?»

Генерал почувствовал, как рубашка, уже в который раз за сегодняшний день, сделалась мокрой от пота, плотно облепив плечи и грудь. По телу пробежал неприятный, пробирающий до костей озноб.

— Я… — Гринько уже давно хотелось что-то сказать, но, видя сосредоточенность командира и боясь лишний раз навлечь на себя начальственный гнев, до поры сдерживался. А сейчас все же не удержался. — У меня такое чувство, что сам лес наблюдает за нами. Вы не подумайте чего такого… — парень затараторил, оправдываясь, не желая быть обвиненным в трусости, — но там, — он махнул рукой, — реально что-то не то. У меня голова раскалывается, и глаза режет.

Вольф промолчал, отметив про себя, что симптомы у парня такие же, как и у него самого. Однако первой прочувствовала на себе какое-то давление Стрела — изогнулась сильнее обычного и закричала, что есть сил, пытаясь содрать с лица противогаз. Никита вовремя успела схватить ее за руки, но почти сразу поняла, что в одиночку с разбушевавшейся подругой не справиться.

— Да помогите же мне! — крикнула она, наваливаясь всем своим телом на раненую.

А в Ксюху будто демон вселился. Она рвалась, металась, подвывая и моля, чтобы ее немедля пристрелили. Подскочившая Монашка ухватила девушку за ноги, а Никита попробовала перехватить руки Стрелы, но та вырвалась и попыталась встать. Тогда сержант, нехотя и как будто бы не спеша, отлепилась от своего мнимого собеседника и локтем заехала Стреле в область затылка. Ксюша моментально обмякла и безвольной куклой свалилась на пол.

— Ты чего?! — Монашка опешила.

— А чего она… — Сержант хотела что-то добавить, но не нашлась. Отмахнулась и сделала шаг по направлению к огнемету.

— Что за…. — выдавила она через мгновение и тут же упала на колени, ухватившись за голову и истошно голося.

Никита, собиравшаяся было выложить Инне все, что она думает по поводу сержантских методов обхождения с ранеными, сказать ничего не успела — не дали возможности жуткая головная боль и подступившая к горлу тошнота. А еще через мгновение уже вся оставшаяся часть команды истошно орала, катаясь по полу и колотя кулаками по доскам кузова.

Гринько сполз на пол и бился, бился головой о дверцу, наверняка пытаясь таким вот нехитрым способом утихомирить разрывающую его изнутри боль. А Вольф… Вольф понял, что еще миг, и он уже не то что не сможет вести автомобиль, а вообще забудет, как его зовут. Глаза буквально лезли из орбит, а черепную коробку раскалывало. Генерал крепче, до судороги в мышцах сжал руль и прибавил газу. «Урал» снова взревел и рывком подался вперед. Сучья с удвоенной силой застучали по кабине грузовика.

Первую выбоину машина проскочила более-менее удачно. Миновала поворот. Еще одна рытвина подбросила грузовик, словно игрушечный. Вольфу даже на какой-то момент показалось, что вот-вот они вообще, подобно самолету, взлетят в воздух. Пронесло, и «Урал» с громким чавканьем приземлился, подняв волну грязи. Огромная масса воды, перехлестывая через капот, залила лобовое стекло. Колеса завертелись вхолостую, пытаясь вырваться из плена, но болото не отпускало, всасывая, втягивая в свою трясину подвернувшуюся добычу.

— …! — констатировал Вольф, газанув еще пару раз. Грузовик только еще глубже ушел под воду, продолжая медленно, но верно оседать в, казалось бы, обычной яме. Зато у всех разом утихла боль, и вернулось желание выжить при любых раскладах.

— Приехали! — Генрих Станиславович открыл дверцу и, встав на ступеньку, крикнул, обращаясь ко всем в кузове: — Дальше пешком!

Гринько, ошалевший от пережитого, тоже приоткрыл дверцу и, осторожно высунувшись наружу, прислушался. Тишина. Вязкая, как болото под колесами автомобиля, она будто обрела плоть и теперь давила, наваливаясь всей своей массой, подминая под себя все, что оказывалось на ее пути.

— Слышите? — В голосе парня явно проступали панические нотки.

— Ни хрена не слышу, — отмахнулся, как от назойливой и порядком надоевшей мухи, Вольф.

— То-то и оно, — многозначительно изрек Славик. — Даже оборотни больше не воют.

Командир прислушался.

— Ну не воют и, слава богу. — Он полез в кабину, чтобы забрать автомат. «С кем приходится работать, — подумалось при этом. — Сплошная перепуганная зелень».

Инна по-деловому, без спешки сняла огнемет с подставки и приказала Монашке:

— Подашь.

— Но Ксюха… — Боец как раз помогала подняться Стреле, к которой во время встряски снова вернулось сознание.

— Ты ею будешь прикрывать свою задницу, когда твари на нас попрут?! — заорала сержант.

— Я подам, — встряла Никита и схватила «Шмель». Инна кивнула и скрылась за бортом.

Спустя минуту все были на земле. Кое-как обошли грузовик, перегородивший весь проход, и, не сговариваясь, дружно повернулись в его сторону. Жаль было бросать спасшую их машину, в которой, казалось, зашевелилась родная душа. Теперь им придется рассчитывать только на себя.

— Гринько, помоги тащить Стрелу, — приказал генерал, понимая, что для повышения боеспособности стремительно редеющей группы будет лучше освободить руки одной из девчонок.

— Оставьте меня. — Ксюша порывалась вырваться. Монашка, крепко державшая ее под руку, чувствовала — каждое движение доставляет подруге невероятные страдания. Но исполнять такую просьбу не спешила, лишь старалась идти ровнее, выверяя каждый шаг. Гринько, сопя и кряхтя, помогал, как мог.

Вольф специально не выключил фары, и тусклый свет еще какое-то время освещал им путь. Но грузовик уходил в болото все глубже, пока вязкая жижа не накрыла его перед целиком. Напоследок мотор громко зарычал, будто жалуясь на такой вот печальный конец, и затих. Мир погрузился во тьму.

— Отставить! — зашипела сержант на Гринько, опрометчиво врубившего свой фонарь. Тот поспешно клацнул выключателем.

— Тихо-то как. — Никита отметила это только сейчас, когда все вокруг перестали копошиться.

— Вот и я про это! — тут же оживился Гринько.

— А я-то думаю, чего не хватает? — Инна, несмотря на всю свою строгость, тоже не удержалась от замечания. — Серые больше не воют.

— Неспроста это. — Никитина передернула затвор. — А главное, кто-то понял, чего с нами было?

— Может, аномалия какая? — предположила Монашка.

— Разговорчики, — встрял Вольф, чувствуя, что подобные беседы ни к чему хорошему не приведут. Особенно когда у всех и так нервы на пределе. — Вы лучше по сторонам смотрите.

— Так ведь ни фига не видно, — пробубнил Гринько. — А если что, так мы обязательно это услышим. — Он вспомнил вой оборотней и зябко повел плечами.

Впереди замаячил просвет. Тьма слегка приоткрыла свое плотное покрывало и, словно смилостивившись, показала, что выход близко. Все приободрились и ускорили шаг.

А Ксюша опять застонала. Идти она уже не могла, и ее приходилось буквально волочить.

Инна первой раздвинула ветки и вышла из чащи. Резко остановилась, так, что не успевший среагировать Вольф со всего маху уткнулся ей в спину. Сержант чертыхнулась и, неуклюже размахивая руками, полетела вперед. Генерал попробовал ухватить ее за руку, но ладонь, затянутая в плотные защитные рукавицы, лишь проехалась по прорезиненной поверхности костюма. Когда же девушка окончательно завалилась вперед, он увидел то, что секунду назад предстало перед ее взором, а главное, то, куда она сейчас падала. И, не задумываясь ни на секунду, метнулся следом.

Вольф с самого начала свернул не туда, и вместо выхода из парка отряд очутился у того, что некогда было безобидным прудом с лебедями и шутками, отдыхающими на берегу горожанами и плескающейся под лучами ласкового солнца рыбой.

Генерал бултыхнулся в воду, сразу уйдя в зловонную жижу по пояс.

Снял с плеча автомат и прикладом вперед протянул вынырнувшей Инне.

— Руку, давай руку! — На берег меж тем вышли все остальные и, как завороженные, уставились на происходящее.

— Да отпусти ты эту железяку! — Тяжелый огнемет, который сержант и не думала выпускать из рук, уверенно тащил ее ко дну.

— Нет! — Инна отчаянно замотала головой. Все это выглядело более чем странно, потому как девушка увязла уже по грудь.

— Я приказываю! Твою мать! — Вольф пытался с помощью автомата подтащить ее к себе. — А вы чего застыли, как истуканы?! — заорал он на бойцов. Никитина моментально рванула к воде. Сержант наконец-то выпустила оружие, и дело сдвинулось с мертвой точки.

И тут абсолютно гладкая поверхность воды пошла пузырями. Поначалу маленькими, россыпью, затем все больше, скучившимися в одной точке, увеличиваясь до размеров надувного шара. Вот парочка лопнула, и лишь вялая рябь еще как-то обозначила это место. Но вместо того, чтобы оставаться там, рябь вдруг начала перемещаться, с все возрастающей скоростью приближаясь к Инне. Не доплыв каких-то пару метров, она остановилась, будто задумавшись, что ей делать дальше. И вдруг пропала — словно привиделась.

Сержант резко, не издав ни звука, исчезла под водой. Автомат, с помощью которого ее пытались вытащить, она так и не выпустила из рук. И Вольф с Никитиной почувствовали, что их тянет следом. С огромной силой, противопоставить которой они не могли ничего.

— Отпускай! — Вольф понял, что и они сейчас окажутся там, в глубине.

— Но…

— Отпускай! — Голос генерала дрожал, выдавая сильнейшее физическое напряжение.

И Никита покорно разжала руки. Громкий всплеск, и круги. Вот все, что осталось от сержанта.

— Бегом на берег! — Вольф первым поспешил выбраться из озера и отдал приказ остальным: — Следите за поверхностью.

А рябь тем временем вернулась, но иная, расходящаяся в разные стороны.

— Там!

Гринько даже не знал, как описать то, что он видит, и просто указал дулом «Абакана» туда, где из воды появлялось нечто огромное, будто сошедшее с древних рисунков, изображавших мифическое морское чудовище.

— Аааааа!!! — Инна была еще жива.

Тишину прорезал отчаянный девичий крик и тут же оборвался на самой высокой ноте. Щупальца твари, подобно змее, кольцами обвивали свою жертву, подняв в воздух.

Хруст ломаемых костей услышали все.

И тут же открыли огонь. Но пули лишь исчезали в складках склизкой кожи монстра, не причиняя никакого вреда. Из воды вырвались еще несколько отростков и заметались по всему берегу, расшвыряв бойцов по разные стороны и выискивая новую жертву. Почти все пути к отступлению оказались перекрыты.

— Уходим! — Вольф сменил магазин и схватил Никитину за руку, увлекая назад, в чащу.

— А? — Девушка перестала стрелять и побежала за своим командиром.

— Скорее! — Славик подбежал к Монашке, которая присела на одно колено рядом с Ксюхой и жахнула по очередному щупальцу из подствольника. Граната почти оторвала у твари конечность, и воздух тут же сотрясло от невероятного рева. Озеро забурлило.

— Уходи сам, — девушка залезла в подсумок и достала очередную гранату, — я Стрелу не брошу!

Гринько понял, что так оно и будет. Он снял с плеча свою ношу и аккуратно положил к ногам Монашки.

— Здесь гранаты… — Юноша хотел было бежать, но Лена вдруг схватила его за плечо и притянула к себе.

— Ты… — Она сперва хотела попросить Славу, чтобы тот приглядел за сестрой, которая где-то там, дальше по берегу, отстреливалась от чудовища, но потом поняла, что скорее Оля Ураган сможет защитить пацана, а не наоборот, и осеклась, сказав вместо этого: — Передай Ольке, чтобы берегла себя.

Гринько кивнул и на полусогнутых бросился догонять товарищей.

— Дура ты. — Стрела, лежавшая рядом, стянула противогаз и рукавицы.

Монашка увидела, что та улыбается. Вернее, догадалась, потому что назвать гримасу, появившуюся на изуродованном лице подруги, улыбкой можно было лишь с большой натяжкой. А Ксюха тем временем на ощупь залезла в сумку и достала пару гранат.

— И всегда была дурой. — Девушка зубами выдернула чеки, крепко сжав смертоносные цилиндрики в ладонях.

— Да и ты не подарок. — Монашка отбросила автомат и тоже достала гранаты. Потом, не выпуская их из рук, неловко стащила противогаз и полной грудью вдохнула морозную свежесть. Произнесла задумчиво: — А я думала, что уже никогда не смогу этого сделать…

— Страшно, — призналась Стрела.

— Прорвемся…. — сказала Монашка. Или только хотела сказать, потому что щупальца обвили тела девушек и потащили туда, где бесновался их хозяин. Спустя мгновение раздался мощный взрыв.

Чудовище взревело от боли. Вода буквально вскипела. Высоченные, с трехэтажное здание волны понеслись, накатили на берег. Славку вместе с Олей, до которой парень как раз успел добраться, накрыло с головой, затем подняло в воздух и отбросило далеко от озера.

Подводный монстр бился в страшных конвульсиях, обрушивая на берег все новые и новые «цунами». Наконец огромная туша перестала содрогаться и бессильно ушла на дно. На несколько коротких мгновений тишина, нарушенная было кровавой битвой, стала абсолютной — звенящей, давящей на барабанные перепонки. Затем ночь взорвалась десятками надсадно воющих нечеловеческих глоток: сначала оборотни, потом подхватили иные, неведомые существа. Через секунду голосили уже сотни тварей — все по-разному, на свой лад, но в каждом крике слышалось полнейшее отчаяние, растерянность и непередаваемая мука.

Вольфа пробрал тот животный ужас, что лишает воли и разума, заставляя забыть обо всем и покорно дожидаться предначертанной участи. Выжившие «волчицы» и «волчонок» не избежали обезоруживающего действия дикого страха и застыли вокруг своего предводителя. Однако Генриху Станиславовичу, в отличие от его юных подопечных, уже случалось бывать на войне — настоящей, истребительной, до последней капли крови. Ему приходилось, вжимаясь всем телом в землю, пережидать прямой огонь вражеской артиллерии и видеть жерло танкового ствола, нацеленное на такой ненадежный блиндаж. Он был под минометным обстрелом и знал, что такое рукотворный ад, порождаемый ракетными залпами установок «Град». Над ним с оглушительным ревом пролетали самолеты и вертолеты безжалостного противника, и он терял находящихся на расстоянии вытянутой руки боевых товарищей, чьи жизни забирали противно хлюпающие, разрывающие плоть пули… Одним словом, когда-то в молодости уже прошедший Преисподнюю Генрих Станиславович нашел в себе мужество преодолеть отупляющий, гнетущий страх.

— Ураган! Ольга, твою медь, где Монашка и Стрела?

— А, что? — Девушка непонимающе уставилась на генерала — ужас повязал ее по рукам и ногам.

К удивлению Генриха, на вопрос ответил Гринько. Голос парня прыгал и срывался, но Славик уже вышел из оцепенения.

— Обе… погибли… взорвали гранаты… и себя… геройски…

Оля всхлипнула.

— Ордена и медали после, — жестко и сухо выговорил генерал. — Пока спасаем свои шкуры. Все, за мной!

Что удивительно, хотя из кустов и зарослей за людьми следило великое множество теперь уже видимых, горящих и таких голодных глаз, на отряд никто не нападал. Хищники только стояли и молча смотрели, безучастно и даже равнодушно. И это пугало больше, чем понятная звериная злоба.

«Словно смерть болотной гадины вырубила всех прикормышей, — мелькнуло в светлой голове Гринько смелое предположение. Но, взглянув на своих мрачных соратников, делиться мыслью он не решился. — Высмеют. В лучшем случае».

Группа беспрепятственно миновала «Чертово колесо», прошла вдоль куцего ряда аттракционов и вышла на центральную аллею, ведущую к выходу из парка. Триста метров по прямой, незащищенной местности. Здесь «аборигены» стояли прямо на пути, не таясь и не пытаясь скрыться. Местами «волкам» приходилось протискиваться сквозь плотные ряды самой разнообразной живности — от небольших, по колено человеку, крыс до трехметровых прямоходящих исполинов, напомнивших генералу гигантских богомолов. По-прежнему безучастные, звери не огрызались в ответ даже на откровенную агрессию. Некоторые провожали «нарушителей границы» бессмысленными взглядами, другие не реагировали вовсе, третьи лежали на земле без всяких признаков жизни.

Вольф ежесекундно останавливал себя, чтобы не сорваться на бег, Никита что-то отстраненно шептала себе под нос, Оля Ураган беззвучно оплакивала сестру и подруг, и лишь расхрабрившийся Славик с нескрываемым интересом изучал местный бестиарий, конспектируя в уме нечто, ведомое одному ему. Удача отвернулась от людей, когда до выхода из ЦПКиО оставался жалкий десяток метров. Далеко за спиной, со стороны проклятого пруда, раздался трубный призыв. Резкий и надрывный, он больно царапал слух, заставляя затыкать и без того прикрытые противогазами уши. Звери мгновенно встрепенулись, не исключая и тех, что казались мертвыми, и ответили своему господину ликующим, восторженным хором. Сумеречный парк пришел в движение.

— Выжила-таки, сука! — сквозь зубы выругался Вольф и, больше не сдерживаясь, что было сил рванул к величественным, до сих пор сохранившим былую красоту арочным воротам. На ходу он подхватил Никиту под руку и силком потащил за собой, а Олю же и Славика подбодрил отборным матом: — Шевелитесь, вашу маму, шевелитесь!!!

Просить дважды никого не пришлось. Ураган подтолкнула чуть замешкавшегося Гринько чуть пониже поясницы:

— Умник, на том свете будешь думать! Беги! — И, демонстрируя завидную скорость, опрометью кинулась вперед.

Оборотень настиг юношу, замыкавшего спасавшуюся бегством колонну, прямо под аркой. Страшный удар огромной, когтистой лапы сбил Гринько с ног и отбросил на добрый десяток метров. Разбрызгивая кровь из разорванного бока, он на короткий миг взмыл в воздух безвольной куклой, чтобы через мгновение с громким стоном жестко удариться о твердую, немилосердную землю. Три автомата заговорили разом, и железный поток разломал грудную клетку монстра, превратил ее в месиво. Мутант успел обиженно завизжать, прежде чем новая очередь разнесла его мерзкую морду в клочья.

Но за решетчатым забором уже виднелась накатывающаяся «волна» нечисти, готовая поглотить и перемолоть несчастных людей в фарш. Отряд Вольфа, застыв посреди пустыря перед воротами славного и когда-то любимого свердловчанами парка отдыха, готовился встретить неминуемую смерть.

Глава 19

АНГЕЛ ЛЕЙТЕНАНТА НИКИТИНОЙ

Живчик нашел друга сидящим прямо на бетонном полу. Иван спал, привалившись спиной к стене. Его осунувшееся лицо казалось измученным, однако при этом появилась в облике Мальгина некая умиротворенность и даже сила. Сила человека, который проделал огромный и чертовски сложный путь. Путь испытаний и лишений. Он явно смертельно устал и, наверное, прямо здесь свалился с ног, но достиг чего-то неведомого и непостижимого для Костика.

Живчик поборол искушение разбудить друга и расспросить о многом, лишь опустился рядом, беззвучно прошептал: «Ну вот, мы снова вместе, Ванька», и прикрыл глаза. Ожидание обещало быть долгим. Бесконечное путешествие требовало такого же отдыха.

Проснулся Федотов от ощущения чужого пристального взгляда в упор. Живчик не почувствовал ни опасности, ни особой тревоги, однако тело само собой приняло вертикальное положение, а руки рефлекторно потянулись к оружию.

— Это я, Костик, — прозвучал спокойный, чуть насмешливый голос Ивана. Мальгин с улыбкой смотрел на принявшего боевую стойку товарища. Живчик собирался было шутливо отругать товарища за столь бесцеремонную побудку, но, встретившись с ним взглядом, осекся. Иван действительно слегка изменился, и прежде всего глазами. Они словно постарели, и теперь за ними скрывалось неподъемное бремя, тяжкий груз… воспоминаний о пережитом? знаний о какой-то запретной, темной тайне? Костя не ведал и даже не мог догадываться, а потому смутился от неожиданности. Иван же засмеялся, легко и открыто, словно и не было никакой скрытой тяжести на душе:

— Ну, здравствуй, брат! А я уже боялся, что больше не свидимся.

Они обнялись, впервые — как равные. Живчик не похлопал мальчишку по спине, как сделал бы старший товарищ, успокаивая и подбадривая младшего и неопытного. Просто понял, что уже не в праве быть снисходительным и притворяться мудрым. Он больше не был наставником испуганному и неуверенному мальчишке, — тот мальчик исчез безвозвратно. Он не сгинул в проклятых туннелях, не пропал в хитросплетеньях подземного лабиринта, он просто растворился в воздухе — а вместо него возник кто-то другой — старше, нет, старее, мудрее. Лишенный наивности, разочарованный… Другой.

— Ванька, ты куда пропал? Я отрубился, заснул прямо на ходу, а ПОТОМ…

Иван отстранился. Резко, поспешно.

— Живчик, не спрашивай, не отвечу. Не смогу. Такая каша в голове, не разобрать, что явь, а что привиделось.

И нервно вздохнул, переводя дыхание:

— Я… как во сне. До сих пор…

Он надолго замолчал, а затем махнул рукой, оставляя путаные воспоминания прошлому:

— Скажи, лучше, как ты перебрался через ту радиоактивную лужу?

Костя тут же напустился на товарища:

— А ты?!

Но видя укоризненный и одновременно просящий взгляд, тут же осекся.

— Я пытался пройти, честно. Почувствовал, что ты в опасности, и плюнул на Гейгера. Только вот летучие мыши отогнали от воды — их была тьма-тьмущая, никогда не видел за раз столько гадов! Долго гнались за мной… я все боялся выскочить обратно к Уробросу, но вместо этого свалился в какую-то яму и сколько-то провалялся в отключке. Сны всякие видел, будто ящерка вела меня за собой какими-то тайными тропами, сначала сквозь заброшенные малахитовые шахты, потом через пещеру с цветком из камня… Странные видения — будто и спишь, и не спишь сразу. Я, наверное, головой хорошо приложился, когда падал. А в себя пришел только здесь.

Костя приготовился к длительным расспросам, в которых насмешка будет идти рука об руку с подозрительным недоверием, но дозорный совсем не удивился странному рассказу, лишь уточнил:

— А ящерка с короной была?

— Что?!

— Нет, ничего… Пора выбираться, а наговориться еще успеем.

Друзья находились в небольшой прямоугольной комнате, тускло освещенной одной-единственной лампой, раскачивающейся под потолком на длинном проводе. На противоположной стене темнел провал выхода. Ваня осознал сразу, что это именно выход, — сюда они с Живчиком попали другим путем. Можно было поискать скрытые в камне выемки, замаскированные подвижные плиты или что-то в этом роде, вот только стоило ли?

Рядом с выходом обнаружился знакомый, плотно набитый всякой всячиной рюкзак Живчика, потерянный еще в туннелях Уробороса… «Прощай, Хозяйка… И спасибо за все» — мысль незримой птицей унеслась в глубину Уральских гор. Достигла она адресата? Хотелось верить, что да.

* * *

За дверью оказался узкий и извилистый коридор, окрещенный Костиком «кишкой». Однако петлять по нему пришлось недолго: один из затяжных дугообразных поворотов вывел ребят в несимметричный зал, сплошь состоящий из неправильных и грубых форм. Живчику показалось, что это пустошь в гранитной породе, — частично ее пол, стены и потолок обработаны человеком, но работа была недоделанной, брошенной на середине.

Посреди зала ничком лежал человек. Приблизившись, Костя понял: он мертв, причем очень и очень давно. Противогаз незнакомой марки, выглядящий весьма серьезно и дорого, лежал в стороне от трупа и не мог прикрыть наготы гладкого, потерявшего даже остатки кожи и волос черепа. Защитный костюм мертвеца — совершенно черный, гладкий, облегающий — Живчик также не смог опознать.

— Крутая штука, — пробурчал он себе под нос и без всякой брезгливости перевернул невесомое, превратившееся в скелет тело. Хотелось подробнее изучить загадочный «защитник», а заодно посмотреть жетон почившего сталкера.

В глаза сразу же бросился металлический кругляш на груди, на нем был изображен Кремль и выбиты две буквы: «И. М.»

— Ого! — громко закричал Живчик, будучи совершенно не в силах сдерживать нахлынувшие эмоции. И повторил еще несколько раз, судорожно дыша, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба: «Ого!»

— Да что там такое? — Иван потерял терпение и непонимающе уставился на круглый знак. И тут же осекся:

— Ни хрена себе…

Костя, наконец, перестал «огокать» и перешел на «не может быть». Игнат Москвич… вот где ты сложил свою буйну головушку… «Находка» пугала и обескураживала, ведь до этого самого момента оставалась надежда, что мифический герой перехитрил бледную старуху с косой и пережил Первую войну. Но по всему выходило, что даже таким людям не дано обмануть смерть… С другой стороны, возможность прикоснуться к легенде, пусть и навсегда ушедшей, завораживала. Вот лежит герой, наводивший ужас на всю Площадь Девятьсот пятого года, истребитель неисчислимого количества самых разнообразных монстров в человеческом и зверином обличьях. Его имя гремело по всему Метро, каждый мальчик мечтал вырасти таким же сильным и смелым, как Игнат, а девочки втайне грезили встретить на своем жизненном пути такого «рыцаря в черной химзащите».

Со сноровкой профессионального мародера Живчик обыскал останки, исследовал многочисленные карманы защитного костюма и вывалил их содержимое прямо на пол. Горочка получилась внушительная.

— Ванька, я никак понять не могу: костюм абсолютно цел, ни одной дырки! Череп и кости тоже в сохранности, ни переломов, ни трещин. Что же его погубило?!

«Месть Хозяйки — ничего не забывшей и не простившей», — вертелось у юноши на языке, но он сдержался и лишь неопределенно пожал плечами:

— Наверное, никто и никогда уже не узнает.

— Мы должны похоронить Игната, — убежденно произнес Костя. — Нельзя его просто так здесь бросить, не по-людски это! Конечно, погребать положено при всех регалиях, оружии и экипировке, но боюсь, в нашем случае так не получится, — продолжал он, обращаясь больше сам к себе, а может, пытаясь оправдаться — и перед Иваном и, опять-таки, перед собой. — У меня рука не поднимется закопать под землю его «защитник», автомат или пистолет, а уж дневник — и подавно!

— Ты нашел дневник? — почему-то не на шутку заинтересовался Иван.

— Вот, смотри. — Живчик заметно колебался, не желая выпускать сокровище из сжавшихся пальцев, но все же пересилил внезапно нахлынувшую жадность и передал другу потрепанный блокнот небольшого формата. Дневник открылся на последнем листе, и Мальгин увидел размашисто написанную фразу:

«Вот и все, боевое крыло станции Динамо полегло в полном составе, за исключением своего командира… Буду прорываться через подземелья. Вот только предчувствия нынче не сулят ничего доброго…»

Записей было довольно много — крошечных, выполненных и на скорую руку, и больших, обстоятельных, выведенных спокойным, размеренным почерком. К удивлению дозорного, часто попадались стихи.

— Живчик, неужто Москвич стишки сочинял? Ни за что бы не подумал!

— Сам ты «стишки», — взвился Федотов. — Ты думаешь, он только палить умел да мутантов резать?! А стихотворения, между прочим, у него не хуже получались. У меня любимое есть, слушай:

Нет ни души, в этом городе нет ни души —

Тысячи големов, тысячи мертвых машин.

Тысячи ангелов смотрят уныло с небес.

Тысячи демонов праздник свой празднуют здесь.

Тысячи тысяч желаний, исполненных вмиг —

Тысячи тысяч тропинок, ведущих в тупик.

И механический ящик, играющий туш

В честь хохмача-добряка Покупателя Душ.

Сделка законна и крови на подпись не жаль.

Что этот ад, если прямо сейчас будет рай! —

Неограниченный доступ к несметным благам,

Реки молочные, из киселя берега…

Так что никто не держался за душу свою,

И ни один не спросил, кто хозяин в раю —

Каждый давно для себя все, что нужно, решил.

Нет ни души, в этом городе нет ни души…

— Ну, ничего вроде, — нехотя выдавил из себя Иван. — Но все равно, несерьезно как то… взрослый мужик, а бумагу как подросток марал.

— Тьфу на тебя! — Костик злился, похоже, по-настоящему. — Если не понимаешь, то лучше молчи!

Прошло минут десять, прежде чем Живчик, все это время перебиравший находки, вновь заговорил с товарищем:

— Как «защитник» будем делить? Предлагаю жребием.

Иван представил, как натягивает на себя костюм, в котором когда-то сгнил мертвец, и энергично закачал головой:

— Не надо мне ничего. Ну, разве что, только пистолет — красивый, я такой не видел никогда.

— Это «Беретта», Игнат шибко ее уважал. — В изменившемся голосе Живчика послышалась явственная, совсем нескрываемая мольба. — От противогаза тоже отказываешься?

Юноша с сожалением посмотрел на широкий тонированный визор дыхательной маски, отметил, что она снабжена переговорным устройством — небывалая роскошь! — и с трудом отодвинул ее от себя:

— Забирай. Стандартный противогаз с таким «защитником» будет выглядеть убого.

— Спасибо, вот это по-братски! — Восторженный «побратим» уже не помнил, что чуть раньше едва не набросился на щедрого Мальгина из-за поэзии.

Живчик аккуратно вытряхнул кости Москвича на заранее подложенный кусок ткани, бережно завернул останки и сложил в вещмешок, а затем торопливо натянул вожделенный костюм на себя.

— Ну? Как я тебе в таком прикиде?

— Круто, Костик, круто, — рассеянно протянул Иван, мысленно костеря собственную глупую мнительность, и поспешно, чтобы не выдать истинных чувств, спросил: — Теперь можем идти?

— Эээх, — преобразившийся друг неожиданно поник. — Выгадать бы несколько часов для дневника, но… идем.

Странный зал, столько лет служивший усыпальницей для Игната Москвича, сменился низеньким туннелем, который через полсотни метров уперся в тупик. Но испугаться ребята не успели: в стене, перегородившей дальнейший путь, обнаружились вбитые металлические скобы, ведущие наверх.

Долгое путешествие под землей подошло к концу — тридцать ступеней вознесли друзей на поверхность. Живчик сдвинул массивный люк и осторожно высунул голову. Прямо на него тяжелым и мрачным взором смотрело здание, когда-то гордо именовавшееся Дворцом спорта.

— Костя, где мы?

Живчик задумчиво огляделся по сторонам:

— Мне кажется, мы прошли Щорсу. Кто бы мог подумать…

— Теперь мы герои, — грустно усмехнулся Иван, думая о чем-то своем.

— Так и есть!

— И куда дальше?

Живчик в нерешительности покусал губы и, растягивая слова, произнес:

— Я плохо представляю эти места. Давай где-нибудь укроемся и по карте Игната определимся, что делать дальше? Только…

— Здесь кто-то есть, — перебил Иван.

— Что?!

— За нами наблюдают, я чувствую.

— Но…

Договорить Мальгин не успел — со стороны высотки, стоящей почти напротив Дворца, раздался негромкий, приглушенный большим расстоянием взрыв, и через мгновение ее крыша озарилась неестественно ярким огнем. В небо повалил густой иссиня-черный дым.

— Какого черта?!

— Бежим!

Друзья кинулись напролом сквозь заросли, ломая на бегу хрупкие ветки неизвестных кустарников. Низенькие растения вскоре сменились деревьями — сперва карликовыми, а затем высоченными, полностью скрывающими стволами и кроной серое, безликое небо. Разрозненные, отдельно стоящие деревья превратились в плотный, труднопроходимый лес, и бежать стало невозможно.

— Что… что это… было? Ты видел? — запыхавшийся Живчик тяжело переводил дух. — По нам стреляли?

— Какая-то стекляшка блеснула на солнце. Может, оптический прицел, может, бинокль. Но что-то случилось у них, у наблюдателей, раз так шарахнуло…

— Ничего не понимаю, — признался Костя. Ивану оставалось только согласиться с товарищем — объяснения случившемуся не находилось.

— Ты слышишь? — теперь пришла очередь настораживаться Федотову. — Впереди! Какой-то стук!

Прямо на Ивана, стуча двумя парами копыт, несся кабан! Секунда — и зверь, оттолкнувшись задними лапами, ринулся на замершего от испуга юношу. Огромная туша тяжело, будто в замедленной съемке, оторвалась от земли и смертельным снарядом полетела навстречу жертве. В голове не успевающего ни уклониться, ни отпрыгнуть Ивана оглушительно разорвалась страшная, прощальная мысль: «Все…»

Однако стремительный полет неожиданно прервался — кабан сказочным, фантастическим образом завис прямо в воздухе. Зыркнул налитыми кровью глазами на чудесно спасшегося человека и яростно завыл, но тут же сорвался на визг, жалобный и отчаянный.

— Паутина! — что есть силы заорал Живчик, уже мысленно похоронивший друга. — Паутина, мать ее за ногу!

— Па-у-ти-на, — по слогам повторил обливающийся холодным потом Мальгин и без сил привалился к ближайшему дереву. — Па-у-ти-на, мать ее за ногу…

— Ваня, Ванечка! — Костя схватил друга за плечи, бешено затряс. — Сейчас хозяин паутины придет! Валим отсюда! Не будем больше удачу испытывать!

Федотов поднял с земли ветку и, будто слепец тросточкой, принялся нащупывать пространство перед собой, боясь повторить незавидную судьбу кабана. Новый способ передвижения заставил их сбавить скорость, однако на ум обоим мальчишкам пришла древняя поговорка «Тише едешь, дальше будешь».

Из леса вышли перенервничавшими и совершенно разбитыми. Услужливая фантазия не переставая рисовала картины одна страшнее другой — как ужасный паук заживо пожирал несчастного шестинога, пил из него кровь, высасывал мозг… «Уфф, жуть какая!» — Дозорного передергивало от отвращения. От мысли, что, не нарвись дурной хищник на эту сеть, в нее бы неизбежно попал сам Иван, становилось тошно. А вот Мальгин, мечтавший о привале и хотя бы кратковременной передышке, вмиг забыл о всякой усталости, когда увидел, какие здания раскинулись на кромке внезапно закончившегося леса.

Два мрачных, навевающих самые недобрые предчувствия строения преградили друзьям дорогу. То, что с левой стороны, частично обрушилось и потеряло всю фронтальную стену, а вот правое хоть и уцелело, но выглядело, как настоящий дом с привидениями. Похоже, оно было заброшено еще задолго до Апокалипсиса и ныне дышало почти ощутимой ненавистью к покинувшим и обрекшим его на бесконечное увядание людям. Даже обычно невосприимчивый к таким вещам Живчик что-то почувствовал и, ускорив шаг, двинулся в проход между «нехорошими» пятиэтажками, стремясь побыстрее миновать внушающее тревогу место. Старые сталкеры рассказывали ему, что после Катастрофы в госпитале неведомым образом то ли проснулась, то ли поселилась темная, жуткая и тревожная душа. Но выбитые окна и растрескавшиеся стены плохо были приспособлены для того, чтобы удерживать в себе дыхание этой противоестественной жизни. И госпиталь жрал проходящих мимо путников, высасывая их души, чтобы поддерживать и подкармливать ими душу собственную…

Пустые глазницы окон тяжелым и недобрым взглядом провожали двух путников, вторгшихся в чужие владения, нарушив тишину и уединение мертвого госпиталя. В отдалении показался еще один корпус, такой же мрачный и жуткий, что и предыдущие.

— Валить надо отсюда, — вполголоса проговорил Живчик. По его спине холодными струйками стекал пот. Но бежать не получалось — ненависть, почти ощутимая и материальная, придавливала Костю к земле, сковывала ноги, узлом вязала волю, лишая сил. Казалось, еще чуть-чуть, и еле сдерживаемая ярость потревоженного места прорвется и растерзает несчастных нарушителей. Однако шли секунды, один тяжелый и неуверенный шаг сменялся другим, а третий корпус оставался все дальше и дальше за спиной.

Кто-то помог им, удержал госпиталь от свирепой расправы над незваными гостями, заставил запретное место пропустить людей, — понимание пришло из ниоткуда, непрошеным гостем вломившись в сознание Ивана. Но кто? Хозяйка? Интуиция подсказывала Мальгину, что обитательница подземной пустоши тут ни при чем, — не ее методы, не ее «почерк»… Тогда кто? Вопрос пульсировал в висках, напрасно ища ответа. Союзник? Здесь?! Откуда? Значит, враг? Но зачем спас? Заманивает добычу к себе? Впереди показался изъеденный ржавчиной хребет арочного склада, дико и неуместно затесавшегося в монументальное царство, построенное из честного, давно утратившего штукатурку кирпича. Однако не металлоконструкция привлекла внимание ребят. На противоположной стороне дороги слева от нелепого здания расположилось простенькое на вид одноэтажное строение. На углу его торчала совершенно невообразимая, никак не вписывающаяся в окружающий пейзаж старинная башенка с куполообразной крышей.

— Ну и безвкусица, — проворчал Костик.

Ивану же до архитектурного безумия никакого дела не было; его куда больше интересовало, что скрывается за невысокими стенами. Не выпуская странное сооружение из виду, друзья обошли его и вскоре наткнулись на перегороженную шлагбаумом проходную. Переглянулись в нерешительности: можно было продолжать движение или вдоль огороженной территории, для которой стены приземистого здания служили своеобразным забором, или сквозь нее. Осторожность настаивала на первом варианте, необъяснимое любопытство звало внутрь. Когда влекомые эмоциями молодые люди уже подались было пересечь обозначенную шлагбаумом черту, Живчик схватился за автомат и указал стволом в темный конец улицы:

— Гляди!

Иван, также не забывший об оружии, не сразу рассмотрел застывший в нескольких десятках метров от них силуэт, похожий на человеческий. Незнакомец и не думал скрываться — одну руку он демонстративно отвел в сторону, показывая, что не вооружен, а вторую поднял вверх, водя из стороны в сторону. Неизвестное существо призывало людей к себе.

* * *

«Сколько всего в жизни видел, сколько лет землю топтал, а к смерти подготовится так и не успел», — Вольф горько усмехнулся. Умирать не хотелось — ни геройски, в неравном бою, как и положено старому солдату, ни обыкновенно, со сжавшимся от страха сердцем. — «Как быстро все закончилось! Обидно…»

Он покосился на Никитину, присевшую на одно колено и обреченно выцеливавшую многочисленные цели из предательски подрагивающего автомата. Ни семьи, ни детей, ни внуков. Волк-одиночка. Престарелый дурак, не сделавший главного… Смогла бы Никита стать матерью для его так и не рожденных волчат? Наверное. Ведь о такой женщине можно только мечтать… Почему же не мечталось раньше, пока было время, утекающее сейчас сквозь пальцы?

Генрих сильнее ухватился за верный «Абакан»: «Ладно, боевой товарищ, поздно слезы лить. Пора умирать. С честью и достоинством, как и предписано русскому офицеру. Захватим пару десятков выродков с собой, а? В заслуженный, долго и терпеливо ждавший ад…»

На ворота накатил первый вал мутантов, и колонны, словно волнорезы, разбили его на несколько ручейков. Слаженно заработали «калаши», собирая смертельный урожай. Одна, вторая, третья твари, вылетев за пределы парка, напоролись на свинцовый шквал и умылись кровью, обильно оросив ею пядь земли у самого входа в проклятый ЦПКиО. Но сзади напирало и бесилось целое море клыкасто-когтистого зверья.

«Никакого девятого вала не будет… — отстраненно подумал генерал, — пережить бы еще один».

На прицельный кинжальный огонь нарвалось еще полдюжины гадин; их распотрошенные пулями тела падали, затрудняя движение бегущим следом, но надолго воющих от бешенства мутантов задержать не могли. Вот сразу четыре оборотня, подобно выстреливающим из шампанского пробкам, вылетели из ворот и оказались лицом к лицу с людьми — троих из них сразу скосили Вольф с Никитой, а вот Оля Ураган попалась на смене обоймы. Огромная мохнатая туша нависла над бедной девушкой и… ничего не произошло! Оборотень почему-то замешкался, и эти мгновенья решили все — Ольга выхватила пистолет и разрядила его в морду чудовища.

— Стойте! Не стреляйте! — слабо подал голос раненый Гринько. Однако его услышали, и бойцы в полном составе недоуменно уставились на бредившего юношу.

— Не стреляйте, — повторил он настойчиво. — Они ничего не могут сделать… здесь…

Вольф и Никита переглянулись, девушка удивленно пожала плечами. Впрочем, раздумывать было некогда — по эту сторону парка уже показались новые хищники, и места сомнениям не нашлось — пришел черед говорить оружию. Еще одна атака оказалась отбита с огромным трудом — самый проворный зверь, похожий на дикую, невозможную смесь ощетинившейся иглами лошади и длинноногой свиньи рухнул прямо у ног генерала. Однако Генрих Станиславович успел отметить странность в поведении мутанта.

— Отставить огонь! — решительно приказал он. — Отходим. Девки, возьмите Славку, а я прикрою.

«Волчицы» поражено посмотрели друг на друга: поведение мужской половины отряда начинало их настораживать. Но ослушаться генерала было невозможно. Девушки подхватили обливающегося кровью Гринько и бодро потащили прочь от парка. Вольф, не отрываясь от застрявшей в воротах нечести, пятился следом.

Очередная волна мутантов выдавила сквозь арку сразу десяток представителей местной фауны, и те, не сделав и пары шагов за пределы парка, встали, как вкопанные, растерянно глядя по сторонам. Прилив за приливом выталкивал из ЦПКиО все новые порции бестий, но те, пересекая очерченную воротами и забором границу, становились беспомощными, мгновенно теряя агрессию и спесь.

Никитина требовательно взглянула на Славика, видимо не решаясь требовать разъяснений у генерала:

— Объясни!

Но силы уже оставили юношу, и он погрузился в беспамятство.

Подошедший Вольф, не обращая никакого внимания на Ольгу, приобнял Никиту и просто сказал:

— Спаслись. Можем идти с миром.

И, видя растерянность в поведении подчиненных, все же пояснил:

— Осьминог этот сра… пардон, девочки, несчастный, контролирует зверье только в определенном радиусе, кажется — как раз по границам парка. Там, — генерал махнул в сторону огороженной решетчатым забором территории, — он всесилен, здесь же головоногое чудо ничего поделать не может. Так-то. А Славик наш молодец, мозговитый парнишка, первый до всего допер. Теперь наша очередь его спасать. В путь, мои красавицы!

Генрих чувствовал себя так, словно родился во второй раз. Да и то сказать, буквально несколько минут назад они все избежали смерти. Бледная старуха была совсем рядом, нетерпеливо заглядывала в глаза, требовательно звала за собой… «Ничего, карга, подождешь!»

Оля, бегло осмотрев рану Славика, сокрушенно покачала головой:

— Его нельзя тащить с собой, слишком большая кровопотеря. Нужен покой и срочное лечение.

Слова лейтенанта Никитиной — не только командира отряда, но и медика — прозвучали приговором. Вольф выругался. Ранение, даже не смертельное, обрекало молодого парня…

Ольга раскрыла вещмешок и извлекла полевую аптечку.

— Не бог весть что, но кое-какую помощь на первое время оказать смогу.

— Ты что, хочешь остаться? — Никита на миг опешила.

Девчонка по прозвищу Ураган развела руками:

— Его моя сестренка спасла. Разве я теперь вправе бросить?

Генерал в упор посмотрел на нее и медленно, выговаривая каждое слово, спросил:

— Оля, ты понимаешь, на что себя обрекаешь?

Ураган кивнула:

— Генрих Станиславович, я не смогу по-другому, даже если прикажете… Кроме Ленки, сестры, нет у меня никого. Не предам ее память. Простите… Да и рядом с парком вряд ли какая другая погань селиться будет, значит, прорвемся как-нибудь…

— Прорвемся, — еле слышно повторил старый офицер и тут же, отдавая честь храброму солдату, сурово и твердо произнес: — Рядовая Величко, приказываю вам любой ценой выжить и прорваться. Во что бы то ни стало!

— Слушаюсь!

Уходили без долгих проводов. Истекающего кровью парня и его «сестричку» оставили в подвале дома прямо напротив входа в ЦПКиО. На сердце у Вольфа было тяжело. «Что же ты, старый вояка, толком от бункера не успел отойти, а уже весь свой отряд растерял…»

— Генрих, не надо. — Никитина прижалась к нему и, казалось, читала тяжелые мысли. — Ты ни в чем не виноват. Я уверена, девчонки не напрасно положили свои жизни… Они бились за своего генерала. Сурового, жестокого, но уважаемого… И любимого. Для любого солдата честь — умереть за командира и правое дело.

— Знать бы еще, правое ли оно… Свергнутый горе-диктатор бежит, сломя голову, в неведомые дали…

Никита улыбнулась.

— Ты знаешь, горе-диктатор, когда я в тебя влюбилась?

Вопрос прозвучал непринужденно, даже с намеком на шутку, но на слове «влюбилась» голос ее немного дрогнул.

Вольф вздрогнул.

— Влюбилась? — произнес он севшим голосом.

Вот сейчас, когда все уже потеряно, когда ничего между ними не может быть — и не потому, что он слишком стар, а потому, что просто уже не успеется, — теперь она ему признается?! Почему не раньше, почему не в Бункере?!

Ведь сколько он смотрел на нее — но стеснялся приставать, не хотел из орла превращаться в старого козла. А она как-то все в неприступную играла. Всегда с ним сухо, официально…

И вдруг. На тебе: влюбилась…

Стариковское сердце запрыгало в груди почище, чем от вида исполинского монстра.

— Да, влюбилась, — мягко сказала Никита. — Мне было пять лет. Я лежала в лазарете и умирала. Врач даже не счел нужным скрывать это от дочери безродной поварихи и неведомого, отказавшегося от нее «аристократа».

«Антибиотики нужны детям из благородных, настоящих семей, а не всяким ублюдкам», — он так и сказал, правда. А мне так хотелось жить, безумно! Я молила Боженьку, каждую ночь молила. Плакала и молилась, не спала, сколько хватало сил, потому что боялась не проснуться. И Ангел явился — ты был в белоснежном халате, а мне казалось, что ангельские крылья развеваются за твоею спиной. И было всего несколько коротких слов: «Выдать лекарства всем». Доктор — та тварь — пытался спорить, возражать, но ты лишь посмотрел на него сверху вниз и добавил негромко: «Это приказ». А для меня будто Небеса разверзлись и Слуги Господни стали трубить в свои трубы. Я рыдала от счастья и не верила, только повторяла: «Это приказ, это приказ»…

— Эк развела поповщину… А я не помню тебя маленькой, — извиняясь, прошептал потрясенный Генрих. — И эпизод в больнице не помню. Одно знаю, врач тот через два года после начала Блокады скололся… Сдох, как собака.

— Высшая справедливость. Она существует, я знаю об этом с тех самых пяти лет. От ангела в генеральских погонах, — рассмеялась девушка и игриво спросила: — А хочешь расскажу, когда влюбилась в моего седовласого героя во второй раз?

— Был еще и второй раз? — сглотнул старик.

— Мне уже было шестнадцать, из которых двенадцать я дружила к Олесей Нечаевой…

Вольф, услышав до боли знакомую фамилию, попытался перебить Никиту, но та опередила его:

— Генрих, подожди, пожалуйста. Все правильно, ее изнасиловали и убили. Все были в курсе, что порезвились три брата-отморозка, подполковничьих сыночка, но прямых доказательств и свидетелей не было. Так называемое следствие не особо старалось опорочить детей высокородных родителей, тем более из-за какой-то никчемной простолюдинки, и суд быстро зашел в тупик, а после и оправдал выродков…

— Катя, не надо, я прекрасно помню ту историю. И стыдно до сих пор, что поддался на уговоры устроить суд, а не расстрелять мразей по закону военного времени. Не за что там в меня было влюбляться — испугался заиметь врагов из слишком многочисленного и могущественного клана. Да что там… Их родители были мне всегда преданы… Не мог же я…

Катя Никитина словно бы пропустила его слова мимо ушей:

— Их отпустили. «За недоказанностью», так это называлось… Они смеялись во весь голос, хлопали друг друга по плечам, отпускали издевательские шуточки в ту сторону зала, где сидели поседевшие родители Олеськи и ее единственная подруга… Я пронесла с собой пистолет. Закрыла глаза и читала отходную молитву: перед смертью мне нужно было успеть сделать три точных выстрела, и я просила у Бога, чтобы рука не дрогнула, а глаз не подвел. Но Ангел спас меня вновь. Ты встал и громко, так, что услышали все вокруг, произнес: «Справедливость попрана. Как и честь погибшей девочки». Я помню, как сразу стало тихо. Люди замерли и смотрели на тебя. Ждали. Кто с надеждой — единственной, последней, а кто с испугом и ненавистью.

— Катенька, я сорвался, дал волю эмоциям…

Девушка не слушала его.

— Ты вызвал всю троицу. Сказал, что там, где бессильны законы, справедливость можно обрести при помощи силы. «По-мужски», вот как ты сказал. Три здоровых детины… Тупые, наглые, уверенные в своей безнаказанности. Они были выше тебя, шире в плечах, моложе… У них не было шансов… Они навалились на тебя все сразу. Но ты раскидал их, как щенят…

— А потом добил. У меня профессия такая, убивать. Я не горжусь этим…

— А я горжусь! — Катя посмотрела на Вольфа сияющими глазами. — До сих пор. Ты был словно Ангел Мести, беспощадный и кровавый, что творит высшую справедливость. Голыми руками, одного за другим…

Генрих криво ухмыльнулся:

— А потом получил два покушения и восстание… Вот уж воистину, не знал, что женское сердце падко на глупцов.

— Женское сердце, Генрих, падко на тех, кто способен идти собственной дорогой, не боясь никого и ничего. На тех, за кем праведная сила…

— Нашла праведника…

Она ничего не ответила, и Вольф отчего-то почувствовал себя неуютно. Давняя, тщательно скрываемая от самого себя история всплыла и, вопреки извечному стыду, вызвала еще и неожиданную гордость. Кто-то видел эти ужасы совершенно иными глазами…

— Надеюсь, у тебя ничего не припасено про третью влюбленность? — Вольф слабо улыбнулся.

— Мне первых двух хватило по уши. — Никитина еще пребывала в каком-то отрешенно-задумчивом состоянии, но все же смогла улыбнуться в ответ.

— Ну и, слава богу! — выдохнул старик. — Трудно даются твои Любови моей замшелой памяти. Не хочу ворошить былое, уж больно в том чуланчике грязно и душно. Давай лучше я тебе обзорную экскурсию по этой части города устрою, ладно?

Катя с готовностью кивнула — прошлое нелегко давалось не только седовласому генералу.

— Места здесь славные во всех смыслах. ЦПКиО мы с тобой хорошо изучили, к несчастью… А сейчас следуем по улице Ткачей, которая вот там, за мостом, перейдет в Фурманова. Мост пересекает речку Исеть, еще при жизни за «чистоту» прозванную хмм… как по мягче-то выразиться-то… ну пусть будет «грязнотечкой». Видишь справа шесть красивых однотипных домиков? Местная достопримечательность. Построены очень и очень давно, сразу после Перестройки. Что это такое? Ну, тоже Апокалипсис, только локальный, для одной страны, но речь не об этом. Построены, значит, давно, но так никогда и никем не заселены. Представляешь, какая красота пропадала? Теперь смотри чуть левее домов, через речку, на другой берег — там объяснение, почему жить в красоте не пришлось никому.

— Кроме пустыря, ничего не вижу, — удивилась Никита.

— И не увидишь, потому что «истина», как ей и положено, скрыта в глубине, под землей, — многозначительно усмехнулся Генрих. — Раньше, много раньше, здесь была окраина города. И на этой самой окраине располагалась свалка химических веществ. Затем Свердловск разросся, и окраина превратилась чуть ли не в центр. Забавно… мегаполис со свалкой посередке. Срамное место превратили в могильник, а сверху закидали землей. Самые ушлые и предприимчивые тут же по соседству возвели элитное жилье — это же очень круто, жить в собственном доме прямо в городе! Но продать ничего не смогли, там такое превышение всех эпидпорогов — караул просто! Вот такая басня о человеческой глупости и алчности.

— А мораль? — серьезно спросила Никита.

— Мораль? Хмм… Наверное, простая: некоторые называют время До раем, а настоящее После — адом. И то, и другое, конечно, ложь, потому что на самом деле ничего не изменилось…

— К-как н-не изменилось? — От неожиданности девушка начала заикаться.

— Все, что вокруг, — антураж и фон, не больше. Он-то как раз стал во много тысяч раз хуже, спору нет. Но сам человек остался прежним! Условия обитания откинули его обратно в каменный век, какие-то качества, без сомнения, обострились — подлость и героизм, например, видятся теперь гораздо ярче и отчетливей. Однако «венец создания» не претерпел каких-либо изменений. Вообще. Новый «потоп» был напрасным. Как говорил друг моего врага: «Этот мир настолько погряз в грехах, что оказался не в силах породить нового Искупителя…»

— Ты говоришь, про…

— У меня была масса времени для размышлений, гораздо больше, чем нужно… С религией отношения не сложились, хотя и пытался. На том месте, где у приличного человека вера живет, у меня дыра, пустота полнейшая. Нечем верить. Хотя очень хочется, потому что иначе — иначе Бункер, наш Бункер… Зачем нужен ад, когда человек и без геенны огненной такие ужасы творит, что никакому черту не снилось?

Ты думаешь, я не понимаю, что мы с Красновым занимается идиотизмом? Нет никакой разницы, кто победит — он или я. Ни малейшей, серьезно. Хороший или плохой выиграет — а кто из нас хороший, кто плохой? — наш крошечный мир получит новую экспансию, очередную, на этот раз Вторую, войну. Умоется кровью, как и всегда, похоронит мертвецов, возвеличит какого-нибудь царька и опять кинется в бой, за следующими жертвами. А что ты хочешь? Ни я, ни Краснов ничего другого не умеем, только бороться, выживать, лезть наверх. Мы подобны акулам, которые не могут остановиться, — сразу задыхаемся…

— Кому подобны? — робко уточнила Никитина.

— Что? — разгоряченный Вольф на мгновение растерялся. — А, это рыбы такие были хищные — огромные и прожорливые, жутко страшные. Но жить могли только в движении, а остановившись — умирали от удушья…

Сбитый вопросом, он пришел в себя и тут же устыдился своего неожиданного запала:

— Кать, ты извини… Прорвало старика, вот и несу чушь несусветную. Забудь. На чем мы остановились? Да, на достопримечательностях! Свалку трудно к ним отнести, но когда-то я любил все эти городские легенды, вот одна и всплыла в памяти. Нам сейчас на Уральских Коммунаров надо… Есть дорога в пять километров, а есть — в три. Как пойдем?

— В три! — улыбнулась Катя.

— Короткая дорога — не всегда быстрая, — вздохнул старик. — Однако желание женщины — закон. Выбирай: углы сбиваем через Дворец спорта и далее через Зеленую рощу — это парк, или же через военный госпиталь, собор Александра Невского и…

— Собор, — с готовностью выпалила девушка. — Конечно собор!

— Ну, собор так собор. Придется идти через глухомань. С Фурманова свернем на 8-го марта, там через Большакова, переулками выберемся к госпиталю и, соответственно, к Собору. Это один комплекс зданий.

Вольф еще долго и, похоже, с ностальгическим наслаждением перебирал названия ничего не говорящих Никите улиц, каких-то «Московских горок», комплекса «Романова», «кольца Екатерины» и прочей непонятной наземной экзотики, но она больше не слушала. Пришлось оставить дом, стать изгоем, лишь бы только быть с тем, кого любишь… Тайно, наверное, порочно, но любишь, восхищаешься. Катя, не разбирая слов, упивалась уверенным, твердым голосом, прижималась к сильному телу и чувствовала ответное тепло — даже сквозь неимоверную толщину двух защитных костюмов. Разве имеет значение расстояние, когда на душе так покойно, когда смятение, тревога и боль исчезли без следа и их место заняло безмятежное, тихое, неудержимое счастье… Оно будет недолгим, ускользнет сквозь пальцы вместе с последними песчинками времени, отмеренного судьбой, — Катя внезапно осознала горькую истину, и молодое сердце дрогнуло. Стекло в хрупких вселенских часах уже треснуло, запустив обратный отсчет для еще одной жизни.

Никита удержала саму себя от мольбы и удержала слезы, заблестевшие в уголках глаз. «Я благодарна тебе за эти мгновенья. Сколько бы мне ни осталось, я буду благодарить тебя до последней секунды, ничего не прося, не вымаливая еще крохи счастья. Я готова…»

Она взяла старика за руку… И ей вдруг стало спокойно-спокойно.

Если они дойдут до Метро, дойдут до Коммунаров, все сложится. И она сможет быть с единственным мужчиной, которого полюбила за свою жизнь, — столько, сколько получится.

Когда тишину мертвого города нарушила яростная и злая автоматная очередь, лейтенант Екатерина Никитина отчетливо услышала звон превращающегося в осколки стекла — последняя песчинка из разбитых часов устремилась навстречу неизбежности.

Глава 20

ОТШЕЛЬНИК

Еще один цикл завершен. Неутомимое время совершило виток и вернулось туда, где я впервые увидел разрывающие полотно неба винтокрылые машины. Тогда мне было неведомо, кто и зачем нарушил мертвенный покой города, кто вывел меня из затянувшегося беспамятства. И я пошел вослед железным птицам.

Путешествие на юг сквозь запретные пределы Щорса выдалось недолгим — обитатели Пояса признали во мне Отшельника, пусть и постаревшего на шестнадцать бесконечно долгих и бессмысленных лет, и помогли. Простым смертным неведомы тропы, открытые мастеру Биту, основателю Ордена Зеркала, и его верным служителям, навсегда переставшим быть людьми… Я не захотел верить в дурные вести, принесенные странными существами, и пошел дальше, в душе понимая, что уже слышал правду — горькую, ненавистную, пугающую.

Прося юношу с забавным прозвищем Живчик, что жил на «внутренней» станции Ботаническая, разведать интересующую меня местность, я знал, что рискую его жизнью напрасно. Еще один грех в бездонную копилку. Однако скоро за все воздастся. Уже не боюсь…

Жаждущий крови Бункер неистребимой гидрой вновь поднимал свою голову. Потрепанный, сумасшедший, но оттого еще более грозный. Я пытался искать помощи в Большом Метро, в местах, которые считал когда-то родными, — Конфедерации Уралмаша. До Первой войны она состояла из пяти станций во главе с казавшейся несокрушимой Динамо. Какая непростительная наивность! Руины Динамо до сих пор дымятся радиоактивным маревом, а в ее чреве копошатся гигантские черви. Начстанции Уральская, старый кадровый офицер, называемый всеми не иначе как Кремень, стоял передо мной на коленях и сам молил о помощи, заклиная именем моего верного, давно сгинувшего воина — Корнета, покровителя и заступника детей. С трудом сдерживая слезы, он показывал свои владения, превращенные в последний приют для малышей, эвакуированных со всех выживших станций ветки. Кроме детишек, нескольких женщин-воспитательниц и совсем дряхлых стариков, здесь никого не было — все остальное население держало оборону на Машиностроителей. Проспект Космонавтов уже был сдан Царю Грез — никем не виданному, но, несомненно, существующему кошмарному чудовищу, повелителю подземных тварей — кротов, саламандр и летучих крыс. Я прошел уралмашевской веткой, я заглядывал в глаза ее защитников и не видел ничего, кроме отчаяния и ожидания смерти, — они знали о предначертанной им участи. Отчаяние помогло пробиться дальше, на погибший Проспект. Там, хранимый судьбой, я узрел самого Царя Грез и его миньонов, но на Уральскую уже не вернулся: для отважного Кремня и его обреченных людей не было добрых вестей, как не было и надежды.

Я двинулся на восток. Про Втузгородок, ЖБИ и озеро Шарташ ходили легенды, одна страшней другой, но выбора уже не было. Сам город вел меня тайными путями, укрывал от врагов, являл картины былого и ужасы грядущего. Прах и пепел — покинутая, обезлюдевшая пустошь, населенная лишь блеклыми тенями, чьими-то истлевшими воспоминаниями…

Разуверившись найти надежду на востоке, я двинулся на запад. Но и там город оказался неумолим к моим поискам. Люди проявляли завидную волю, выживали в адских, невыносимых условиях, боролись до последнего вздоха — вот только яростный, бескомпромиссный инстинкт самосохранения почти всех превратил в диких животных, настоящих хищников, готовых на все. А кто попытался сохранить в себе человека, стал жертвой, пал от острых клыков и удлинившихся когтей своих бывших сородичей, а ныне падальщиков сумеречного Запада.

Когда я возвращался на Гео — мертвую станцию Геологическая, приютившую и ставшую домом, мне явилась призрачная женщина в старинном зеленом платье. Лица ее, укрытого дымкой-вуалью, рассмотреть не удалось, зато насмешливый голос показался смутно знакомым.

— Здравствуй, Отшельник.

— Кто ты?

— Ничего не меняется. Ты никогда не отличался вежливостью, а ведь когда-то было принято отвечать приветствием на приветствие. Впрочем, неважно. Я пришла не манерам тебя учить… Хочу немного поторговаться.

— Приступай.

— Мне нужна твоя смерть.

— Обычно все охотились за моей жизнью…

— Она уже ничего не стоит, тебе осталось недолго.

— Допустим. Что же ты предлагаешь взамен?

— Информацию. Ту, которой владел Игнат Москвич, но не успел передать тебе.

— Она неполная, а потому бесполезная. Раз он сам не смог ею воспользоваться.

— Молодец, Отшельник, все правильно. У Игната не было ключа, чтобы воспользоваться мощью. Я дам тебе его.

— Даже если ты лжешь, мне не нужна моя смерть, забирай ее. Как я получу свое?

— Двое ребят с той стороны Пояса — идут сюда. Ключ уже у одного из них, а дневники Москвича они скоро получат.

— Честная сделка, хоть и глупая. Так кто ты?

Но женщина уже покинула меня, оставив в тягостных раздумьях. Она предложила многое, затребовав ничтожное… Однако через минуту я забыл о странной встрече, слишком много их произошло в последнее время, слишком много вопросов, без единого намека на ответы.

Город оплакивал своих ушедших творцов, богов, что низверглись в пропасть. Он служил нам, хранил сколько мог, но не сумел защитить от самих себя. Хозяева жизни… Ха! От нас остались жалкие осколки, всего лишь несколько тлеющих очагов сопротивления. Сколько продержится Уралмаш? Неделю, месяц? В любом случае он обречен, потому что ничего не может противопоставить монстру с Севера. Ботаника, Чкала? Уже потеряли независимость, не сумели выжить даже в «тепличных» условиях. Бункер? Свирепый агрессор, однажды поставивший Свердловск на грань уничтожения, ради нелепых амбиций уничтоживший оплот Большого метро? Да, ему под силу продлить агонию бьющегося в конвульсиях города — слишком могущественные силы стоят за теми, кто прибыл сюда на небесных машинах. Однако даже им, уверенным в правоте и бесконечном могуществе далеких покровителей, неведомо, что отлично вооруженные, снаряженные всем необходимым владыки еще того, доапокалиптического мира, проигрывают битву за битвой миру новому, отрицающему старых богов. Они отступают по всем фронтам, бегут без оглядки, и иного выхода у них нет. Теперь мы все здесь чужие… Екатеринбург — несчастное, измученное сердце Урала, всего лишь плацдарм, очередная точка для отхода. Они попытаются закрепиться, задержаться подольше, но изменить ничего не смогут — слишком несоизмеримы силы. Сама природа восстала против варваров, превративших планету в радиоактивную помойку.

Город показал мне свою изнанку, я видел нарождающихся Хозяев, что придут после нас… вместо нас… Мы должны уйти. Сейчас, пока не стало слишком поздно. Еще есть шанс — призрачный, иллюзорный, но шанс. Распятый Екатеринбург готовится к смерти — не первой для него, но последней. Он знает, что ему суждено стать кровавой ареной, полем боя, где схлестнутся иные, неведомые и непонятные нам существа. Он просит меня увести выживших, спасти хоть кого-нибудь…

Горный Щит, село с говорящим названием, что раскинулось за южной окраиной Екатеринбурга. Суждено ли ему стать колыбелью, пристанищем для Последних? Мне открыто лишь то, что имя мое будет покрыто вечным позором и поставлено в один ряд с Каином, а того, кто возглавит Великий Исход, нарекут предателем и проклянут потомки. Что ж, такова судьба каждого, кто посмел заглянуть в Зеркало…

Да, человеку уготован новый Каменный век, но за Каменным неизменно приходит Железный. А за тотальным истреблением нет ничего. Мы должны отступить, чтобы когда-нибудь попытаться вернуться. Мы рвемся напролом сквозь ад, но все время идем не в ту сторону… Ниже ада не будет уже ничего. Совсем. И мы опять застыли у последней черты.

Мне предстоит небольшая вылазка из обители, на полтора десятка лет приютившей мое тело — где же бродила душа, пусть останется тайной, — до места, где сойдутся линии судьбы и пересекутся Прошлое, Настоящее и Будущее.

Прошлое — вечный вояка Вольф, неутомимый игрок, мечтающий закончить однажды начатую партию. Настоящее — посланник далеких и могущественных сил. Пусть сам он еще не появился на сцене, но его энергичный протеже — блондин с изуродованным лицом — может зайти очень далеко. Будущее — двое ребят с покоренной станции, изгнанники без дома и родины. Одного из них ждет проклятие рода человеческого, судьба второго еще не предрешена, а может, укрыта от моего взора.

Время последней молитвы. Я читал ее, впервые понимая сокровенный смысл слов «Защити меня силою Честного и Животворящего Креста Твоего»… Прикладываю три сложенных воедино пальца ко лбу. Вершина Креста — Страдание, самый страшный миг в жизни, когда я понял: все те, кто составлял ее, остались с внешней стороны….

Рука опускается к животу — Борьба. Она помогла пережить Страдания. Я бился отчаянно, стремился защитить идеалы нового мира, искал новый смысл, тщился победой оружия искупить горечь и проиграл… Пальцы касаются правого плеча — здесь Опустошение и Отчаяние, новая Потеря и Падение длиною в шестнадцать долгих лет… Беспамятство… Рука завершает вычерчивать в воздухе святой символ и теперь касается левого плеча — это последний шаг, Самоотречение… Самый тяжелый, невозможный… Мне предстоит предать свой род, смешать свое имя с грязью, а всю память об Отшельнике превратить в бесконечное презрение. Человек — это борьба с собой, с окружающей средой, с жизнью и смертью. Вечный солдат на придуманной им войне. Я не позволю сгореть ему в столь вожделенном пламени ярости и войны, которое больше не очищает, а лишь испепеляет. До конца, до ничего. Это путь в пустоту — ниже ада уже ничего нет… Мы должны отступить в этот раз. Оставить Город на поругание чуждым и непонятным нам силам, оставить поле боя… Будет ли это новое Бородино, и сможем ли мы когда-нибудь с триумфом вернуться? Не знаю. Надеюсь.

«Помоги, Господи! — Я склоняю голову и шепчу, безмолвно взываю о помощи. Прошлое, Настоящее и Будущее уже стоят на пороге и нетерпеливо ожидают моего решения. — Ты свидетель, я всегда шел дорогами борьбы, предпочитал честную, пусть и безнадежную битву до последней капли крови, даже если ей предначертано стать человеческой. Но титулы, которыми меня наградят спасенные потомки, — трус и предатель. На все времена, отмеренные тому человечеству, которое мне предстоит спасти… Какая жестокая ирония! Преклоняю колени и закрываю глаза. Слишком много на душе грехов, слишком много пролито своей и чужой крови, чтобы узреть Твой Свет, понять Истину. И все же я всматриваюсь изо всех сил, пытаясь в неизбывной тьме увидеть хотя бы намек, просвет. Но там нет ничего, кроме зеркального отражения…»

Дорога ждет. Мне пора. Еще можно отказаться, уйти, ведь город не проклянет меня и не станет чинить мне препятствий. Он безмолвно примет мой выбор, отпустит и даже не укорит пристальным взглядом в спину — ему привычны человеческие слабости: трусость, малодушие, эгоизм. Я выгадаю еще несколько лет жизни, лишь перестану слышать его беззвучный голос, не смогу видеть рожденные им образы и предам еще одно существо, поверившее в меня. Не сомневайся, мой добрый друг, я пойду до конца, как всегда. И на этот раз — дойду.

Вот восьмигранная башенка, венчающая прилегающий к церкви корпус госпиталя. Как же она похожа на шахматную ладью… Вся жизнь оказалась шахматной партией — страшной в своей безжалостной реальности. Я был ферзем, могущественной фигурой, внушавшей дикий ужас врагам и вызывавшей бесконечное доверие у союзников. Но поле боя, когда-то состоявшее из черно-белых клеток, выжжено дотла, цвета ушли, и теперь уже не разобрать, где зло, где добро… Пешки, кони, офицеры, даже король умерли, растерзанные жестокой и бессмысленной битвой. Кто выжил на той половине? Мой соперник, Кровавый Ферзь, чья душа темнее самой черной ночи. Убийца. Тварь, что простым нажатием кнопки превратила две процветающие, густонаселенные станции в радиоактивную пустыню. Время и долгое заточение под землей потрепали тебя, от прежнего лоска не осталось и следа. Теперь ты седовласый старик, от которого отрекся твой новый король, с коварной легкостью введенный в игру неведомым игроком. Да, Генрих, теперь ты, как и я, лишен родины. Нравится ощущение? Но агония не затянется надолго — две пешки, выдвигающиеся из глубокого тыла, уже метят, сами того не ведая, в новые ферзи. Как же обидно, что наша доска летит в тартарары, и не разглядеть, чей цвет они обретут в конце! Поэтому я просто рискну, сделав ставку на молодость, ее непорочную уверенность в собственной непоколебимой правоте и безгрешности. Мы отыграны, дорогой Генрих, давай же сделаем последний ход!

Замечаю две фигуры, пристально всматривающиеся в провал меж двух больничных корпусов, прикрытый лишь трухлявым шлагбаумом. Это не ваш путь. Сейчас я подниму руку и укажу, надеюсь, верное направление.

Один из пришедших поворачивается в мою сторону и смотрит, но не различает застывшего среди теней человека. Еще можно уйти, спасти себя, выиграть немного времени…

Моя рука поднимается вверх, разрывая спасительную, укрывающую тьму.

Они не спешат, идут медленно, наставив на меня холодные, отливающие металлом стволы. Костюм одного из них, иссиня-черный, плотно облегающий тело, невозможно не узнать — когда-то принадлежал моему другу и соратнику Игнату Москвичу. Значит, женщина в зеленом платье не обманула и дневник прославленного сталкера у ребят.

— Как он умер? — спрашиваю я, жестом указывая на собственность Игната.

Человек в чужом костюме заметно вздрагивает, крепче хватается за автомат.

— Кто «он»?

Плохое начало беседы. Не люблю, когда отвечают вопросом на вопрос, поэтому решаю немного потрепать его нервы. Дурацкая привычка держать собеседника в тонусе.

— Ты знаешь.

— Отвечай!

Злится он; или маскирует неуверенность? Жмут все-таки вещи с чужого плеча…

— Игнат, — подсказываю я, решая не продолжать игру.

Не ровен час, и правда выстрелит.

Молчаливый спутник нервного автоматчика с интересом смотрит на меня.

— Ты знал его?

— Конечно. Так как умер мой друг?

Слово «друг» производит впечатление. Люди, держащие меня на прицеле, переглядываются. Настороженность сменяется любопытством. Это хорошо, значит, шальной пули можно больше не опасаться.

— Кто ты и откуда? Что здесь делаешь?

Ишь, какие прыткие!

— Я прибыл из ада — вершить судьбы.

Любопытство ребят вновь уступает напряжению и недоверию, за которыми может последовать и выстрел. Плохо… плохо говорить правду — в нее, как и прежде, никто не верит… Чтобы разрядить обстановку, смеюсь, стараясь казаться искренним и дружелюбным:

Такое уж у меня чувство юмора, не всем нравится.

Выкладываю новый козырь:

— Живчик, твои вопросы на удивление постоянны… правда, в прошлый раз они звучали значительно вежливей.

Похоже, перегибаю палку. На ребят жалко смотреть: растерялись, не ожидали встретить знакомых так далеко от дома.

— Кто… ты?!

Разговор, похоже, зацикливается вокруг моей персоны. Когда-то умение нагнетать таинственность сослужило мне неплохую службу, однако сейчас это лишь потеря драгоценного времени.

— Мы с тобой виделись по ту сторону Пояса… честно говоря, не могу вспомнить сколько времени назад. По моей просьбе ты отправился к Бункеру… Я называл его тогда «Саркофагом», чтобы не раскрывать тебе всех карт…

— Вы!!!

— Люблю вежливую молодежь, — улыбаюсь. — В качестве награды за труды можешь оставить костюм Игната у себя. — И тут же быстро добавляю, внимательно следя за реакцией юноши: — Дневник, естественно, тоже отбирать не собираюсь.

Дело сделано, собеседники смотрят на меня почти подобострастно, с огромным почтением, принимая за поднявшегося из огненных недр чудотворца. Воистину: знание — сила!

— Но откуда?! Откуда вы зна…

— Знаю, и все. Работа такая. Зачем напрасные вопросы? Ты ведь искал меня?

Живчик энергично трясет головой.

— А я искал тебя. Ты представишь мне своего друга?

Друг, не дожидаясь, называет себя сам:

— Иван Мальгин.

В его голосе слышится некоторое разочарование — чудотворец оказывается не таким уж всезнающим.

— Мальгин! — Я не могу сдержать удивления, не заботясь о том, что больше не выгляжу исполненным мудрости и сокровенных знаний посланцем Преисподней. — Ого!

Когда я прихожу в себя от удивления, поясняю, стараясь придать тону утерянную на мгновение величественность:

— Таких случайностей не бывает… Твоего деда я знал и очень уважал. Он был исключительный человек. Редкий. Получается, и с тобой мы знакомы, но тогда ты был настолько юн, что легко разгуливал под столом…

— Ты Отшельник? — Ваня вновь застает меня врасплох.

А вот бедняга Живчик теряется окончательно — я так и представляю, как в немом изумлении открывается и закрывается его рот под противогазом. Видимо, достаточно на сегодня шоковой терапии.

— Правильно, Ваня, абсолютно правильно.

— Вы пришли, чтобы нам помочь?

С совершенно искренним сожалением отрицательно мотаю головой.

— Я сам нуждаюсь в вашей помощи. И Город тоже…

Он заинтригован и совсем не испуган. Молодец, великий дед был бы им доволен! Впрочем, кровь — не водица…

— Вам предстоит уничтожить Бункер. Окончательно выжечь заразу. Доделать то, что не смогли в свое время ни я, ни Игнат.

Интерес и готовность к действию — защитные окуляры его маски не в силах скрыть разгорающееся в глазах пламя. Он пойдет до конца. Наверное, у него свои счета с Бункером. Как у каждого из тех, кто живет в этом проклятом городе.

— С огромным удовольствием, Отшельник. Скажи только, как.

Он уже обращается ко мне на «ты», как к ровне. Без фамильярности и наглости, даже не думая о форме, и это выходит у него совершенно естественно. Все верно, мне нужна помощь младшего Мальгина (вот тебе и «ферзь» с «пешкой»!), а это ставит нас на одну доску, уравнивая просителя и просимого. И он подспудно ощущает, что чаши весов застыли на одном уровне. Достойную смену оставил старик.

— Как это сделать, написано в дневниках Москвича. Там почти все необходимые данные.

— Почти?

— Если бы у Игната была вся информация, Бункер исчез бы с лица земли много лет назад. Однако у вас есть недостающее…

Разговор прервается грозным клекотом, раздавшимся в нескольких десятках метров над головой. Живчик, явно чувствующий себя в малопонятной беседе неуютно, мгновенно выхватывает пистолет и принимается выцеливать летающего хищника.

Я поднимаю взгляд. Икары… Наследники воронов. Невелики, но живучи невероятно.

Живчик стреляет, попав в птицу с первого же раза. Метко, жаль, бесполезно: икара подбрасывает, тот возмущенно кричит и тут же устремляется вниз, на глупого стрелка. Пистолет выплевывает еще несколько патронов, вслед за ним наконец, подает голос автомат. К счастью, очередь срезает летающему гаду слабозащищенное крыло, и он камнем падает наземь. Впрочем, не угомонившись даже в чуждой для себя стихии — отталкиваясь уцелевшим крылом, с неимоверным упорством продолжает ползти к обидчику.

— Нужно уходить. Со всей стаей не справимся.

В небе кружит больше дюжины плотоядных птиц, и все они готовятся к атаке.

Больше всего пугает, что Город не отвел от нас тварей. Странно. Раньше он никогда меня не бросал.

Быстро осмотревшись по сторонам, понимаю, что укрыться успеем лишь в башне, похожей на шахматную ладью. Сколько раз я видел ее во снах… в кошмарах… Как же скверно… и почему так бешено стучит сердце? Ответ известен. Даже не ответ, приговор без права на помилование и отсрочку. Господи, как же не хочется! Ведь пересеки я порог башенки-ладьи, обратного хода уже не будет, правда? Знаю… даже принимаю… но НЕ ХОЧУ! Мне больно, Господи, мне очень больно от одной мысли, что… Дай мне силу, еще немного решимости, совсем чуть-чуть отваги. Не хочу перед ее лицом трястись от страха. Дай твердости принять предначертанное!

Я закрываю глаза и делаю шаг.

* * *

Отшельник, чуть задержавшись перед входом в башню, исчез под ее темными сводами. Иван и Живчик бросились вслед за ним.

Не успели ребята толком осмотреться внутри необычного помещения (Ваня только отметил, что здесь творится жуткий беспорядок и повсюду навалена самая разнообразная мебель), как снаружи раздался легкоузнаваемый речитатив «Калашникова», а спустя несколько секунд в предусмотрительно запертую дверь отчаянно забарабанили. Ивану даже показалось, что с той стороны сквозь непрекращающийся автоматный стрекот доносится отборная брань — изо всех сил голосили мужчина и женщина!

Живчик, недолго думая, распахнул дверь, запустил две метнувшиеся внутрь фигуры и тут же захлопнул обратно.

Новоприбывшие долго не могли отдышаться — оба с нескрываемым облегчением стянули противогазы и теперь жадно глотали воздух.

— Уф… спасибо… ребята, — тяжело проговорила миловидная темноволосая девушка. Она прислонилась спиной к стене и пыталась успокоиться, выровнять дыхание. — Я уж думала… все… склюют твари…

Ее спутник, все время остававшийся в тени, запыхался значительно сильнее красавицы:

— Мы… на ваши выстрелы… бросились… людей не ожидали встретить… вы в башню… а ироды сразу на нас… переключились… никогда таких птичек не встречал…

При звуках голоса мужчины Живчик заметно напрягся. Где-то он его уже слышал, и совсем недавно… На языке вертелось любимое «Кто вы и откуда?», однако с расспросами все же стоило подождать. А вот Отшельник ждать не стал. Видимо, соображения такта и этикета мало его волновали. Он щелкнул кнопкой фонарика и направил луч в сторону гостей:

— Ну, здравствуй, Генрих Станиславович! Давно искал встречи с тобой…

Луч бил мужчине прямо в глаза, он часто-часто заморгал и закрылся рукой от нестерпимого света. Впрочем, было уже поздно — Живчик узнал генерала, отдавшего приказ о захвате Ботанической.

Руки сделали все сами: перехватили из-за спины автомат, передернули затвор и нажали на спуск. Своды башни взорвались от раската яростного грома, но есть на свете вещи быстрее пули. Любовь и преданность.

Спутница седовласого генерала кинулась навстречу обрекающему на вечность металлу и приняла адресованную другому смерть. Живчик видел, как менялся ее взгляд — вспышка невыносимой боли, перемалывающей внутренние органы в кровавую кашу, затем, на безумно короткий миг, радость — успела, спасла! — и затухание, когда жизнь стремительно покидала молодое, красивое тело. Пули отбросили ее далеко назад, но лейтенант Екатерина Никитина, уже мертвая, продолжала стоять еще несколько мгновений, даруя Вольфу возможность укрыться, уйти из-под огня. Защищая своего любимого генерала… Когда ее израненное тело повалилось на пыльный, грязный пол, душа Кати была уже далеко от бренной земли.

Выстрелы умолкли, зато закричали люди: Живчик — испуганно, отчаянно, проклиная самого себя, Вольф — яростно и дико, как загнанный зверь, Мальгин — от удивления и непонимания. Даже Отшельник, внутренне готовый к подобному развитию событий, не удержался от гневной брани.

— Не стрелять! Вашу мать, не стрелять!

Он схватил ошарашенного, глотающего слезы Костю и затряс изо всех сил:

— Очнись! Живчик!

Пока Отшельник приводил Федотова в чувство, Иван высматривал исчезнувшего в темноте генерала. Ваня чувствовал — человек, так неожиданно оказавшийся врагом, находится где-то совсем рядом, но, как ни вслушивался, не мог различить ни одного постороннего звука. «Кто ж ты такой, неведомый Генрих Станиславович?»

Дозорный собрался было исследовать ближайший закуток, что располагался между опрокинутым на бок шкафом и застывшим на полпути к полу железным стеллажом, как его негромко окликнул Отшельник:

— Иван, иди сюда. — И, когда Мальгин приблизился, совсем тихо зашептал: — Забирай своего друга… не вовремя он раскис… Вам надо уходить. Не спорь, найдутся дела поважней, чем с Вольфом в прятки играть. Сам как-нибудь справлюсь. Вон, видишь письменный стол? Обходи его справа и двигай вдоль стены по часовой стрелке, пока не упрешься в лестницу, ведущую в подвал. В дальней стене подвала есть ниша, отсчитай в ней сверху три ряда кирпичей и одновременно сильно толкай пятый и седьмой — откроется проход, ведущий в старинную систему туннелей, проложенных под центром города. В дневниках Игната должна быть карта… Короче, разберетесь, не маленькие.

— Но куда мы должны выйти?!

— Не знаю, Ванечка, самому жутко интересно. Все есть в записях Москвича. Он был в курсе, как и откуда можно уничтожить Бункер. Читайте, ищите. И удачи, Мальгин… младший. Не подведи нас с дедом!

Спустя минуту, когда ребята окончательно скрылись из виду, Отшельник нарочито громко и насмешливо произнес, обращаясь к скрытому тьмой генералу:

— Генрих Станиславович, постреляем?

— Отшельник, я правильно понял? — Голос генерала послышался откуда-то из центра башни.

— Он самый. Рад встрече?

— Не слишком. Вот раньше бы, когда я мечтал свернуть тебе шею голыми руками… Видать, перегорел я, начисто. То ли старость виновата, то ли шестнадцать лет блокады, которую нам устроил твой Игнат…

— Зато у тебя было время, чтобы раскаяться. Скажи, ты видишь по ночам призраки тех людей, что погубил одним нажатием кнопки? Сотен живых людей?

— В своем ли ты уме, какое раскаяние? Я поступил сообразно боевой обстановке — одним ударом уничтожил врага и предавшего нас союзника, сберегая собственные силы и жизни вверенных мне солдат. Я сделал то, что должен был сделать. Сомневаюсь, что ты сам мучишься совестью за то, что подорвал Бункеру все ходы-выходы и обрек на медленную, но очень мучительную смерть. — Реакции собеседника Вольф ждать не стал и продолжил: — Мы истребили своего врага, но и враг, уже с того света, сумел огрызнуться, да с такой силой и коварством, что… Конечно, Бункер пережил и Динамо, и Площадь, однако цену заплатил непомерную: шестнадцать кругов ада. Мы прошли их все, круг за кругом — сходя с ума, теряя человеческий облик, раздирая друг другу глотки от отчаяния… Пусть руками Игната, но ты отомстил нам сполна, все счета давно оплачены.

— Разве, Генрих? Человеческая память слишком коротка, но у меня не было этих твоих шестнадцати лет. Все произошло как будто вчера, и я помню каждого динамовца, от глубокого старика до новорожденного ребенка, в лицо и поименно. Не дано мне забыть, что люди, за которых я отвечал и которых вел за собой, мертвы все до единого. А враг, учинивший кровавый геноцид, жив.

Генерал устало вздохнул, прерывая Отшельника:

— Я не буду оправдываться перед тобой. Хочешь стреляться, давай стреляться, чем не развлечение для двух отживших свое полоумных стариков? У тебя даже есть преимущество — ты аж захлебываешься от праведного или неправедного, кто сейчас разберет, гнева.

— Давай, — без лишних слов согласился Отшельник. — Для того и собрались.

— Зря Динамо не признало свое поражение. — Голос Вольфа звучал глухо, в отличие от громко клацнувшего в тиши затвора автомата. — Сейчас бы город жил… Перед смертью — твоей или моей, как думаешь? — открою маленькую, зато очень военную тайну. — Вольф хрипло рассмеялся. — Операция «Сайгон» по уничтожению очагов сопротивления свердловского метрополитена — это отнюдь не наша, не «бункеровская» задумка. Ее разработал, а после санкционировал Центр. Нам с Терентьевым лишь предоставили доступ к НАСТОЯЩЕМУ оружию… К городу уже направлялась огромная колонна тяжелой техники и грузовиков с продовольствием, медикаментами, оружием, топливом и прочими радостями цивилизации. С таким богатством Екатеринбург бы расцвел…

— Копкой под кодовым названием «Искупление Сайгона»?

— Откуда… откуда ты знаешь?!

— Не дошел твой конвой. Где-то в районе Верхнего Дуброво последний радиоперехват был. Потом тишина.

Вольф умолк и молчал довольно долго. Потом позвал:

— Отшельник?

— Да?

— Отзови своих головорезов и сам не стреляй. Хочу поговорить.

— О чем ты, они давно ушли. Я стрелять пока не буду.

— Так я выхожу?

— Выходи.

Сначала из-за перегородки показалась голова Вольфа, которая завертелась, ощупывая цепким взглядом пространство вокруг неподвижно стоящего Отшельника, затем высунулся автомат с демонстративно опущенным к земле дулом и, наконец, генерал появился целиком. С интересом окинул взглядом собеседника и остановился. Видимо, выражение глаз Отшельника успокоило Генриха Станиславовича окончательно — закинув автомат на плечо, он отвернулся и отошел в противоположную сторону, где на полу лежало тело Никиты. Присел рядом с ней, что-то прошептал и нежно провел ладонью по холодному и удивительно безмятежному лицу.

Отшельник терпеливо ждал.

— Отомщу за нее, — наконец проговорил Вольф, подходя к Отшельнику. — И не тебе, ее убийце. Но пока эмоции подождут. Я предлагаю договариваться. Дуброво не так далеко — километров тридцать. Ты не представляешь, что это был за конвой: танки, БТРы, мотопехота и огромное, нереальное количество груза… Ставка готовила свой переезд в Екатеринбург. Там, в трех десятках километров, целое Эльдорадо. Нам хватит, чтобы поднять город. Мы все исправим…

— Кто «мы», Генрих? Изгнанный генерал без войска и Отшельник, в самом деле, ставший простым одиночкой?

— Я договорюсь с Красновым, это эмиссар Ставки. Мы все уладим! У него есть два вертолета, мы полетим…

— Уже один. Второй сбит по моей личной просьбе Орденом Зеркала…

— Это что еще за напасть?.. Ладно, плевать, неважно. Один так один, хватит и его!

— Ты не понимаешь… не знаешь… не видишь. Или не хочешь понимать, знать и видеть. Загляни чуть подальше своего тупого реваншизма, нет здесь людей. Большое метро ты убил, уничтожив ключевые станции, а жалкие остатки не доживут ни до какого мифического конвоя. В эти самые минуты орды мутантов с Уктуса идут к внутренней части Щорса — к Ботанике. И это только первая волна. Для тебя и для твоего Бункера с его имперскими амбициями все кончено, Вольф. Он примет на себя основной удар нечисти, после чего мы его и накроем, вместе с уктусскими тварями…

— Что значит «накроем»?!

— Это значит, моя очередь жать на красную кнопку, Генрих Станиславович.

— Блеф! У тебя нет кодов доступа!

— Ты прав, нет. Зато есть у моих, как ты их окрестил, «головорезов». Жаль, конечно, что самолично инициировать процесс мне не удастся, но сам факт радует безмерно. Ваш поганый склеп испытает на своей шкуре то, на что ты обрек наши станции.

— Ты больной ублюдок! — Руки Вольфа сжались в кулаки, а испепеляющий взгляд уперся в холодное спокойствие глаз Отшельника. Но как генерал ни пытался обнаружить в них ложь или игру, не находил и следа. Тогда он поднял автомат и направил ствол прямо в лицо старому врагу. — Отзови их! Слышишь?!

— Не могу. — Отшельник равнодушно пожал плечами. — Как и в случае с Игнатом, мне неизвестно, куда они направляются. Ребята уже в автономном плавании.

— Зато мне известно. Пункт управления находится под Окружным домом офицеров. Либо отведешь меня туда, раз уж эта часть города тебе близка и знакома, либо унесешь обретенное знание в могилу. Выбирай.

Отшельник ухмыльнулся:

— ОДО? Не ожидал, если честно. Самый центр города…

— Там расположен бункер, аналогичный нашему, только предназначен он был не для всякой гражданской швали, а для военного руководства.

— Но там ведь никого нет?

— Нет. Когда я побывал там шестнадцать лет назад, бункер оказался покинутым. Не знаю, что заставило их… Впрочем, сейчас это не имеет значения. Тебе нужно выбирать. Видит небо, мне безумно хочется тебя пристрелить, но есть вещи поважней эмоций. Я сумею себя сдержать, если ты сделаешь верный выбор.

— Эмоции… Это ведь они делают человека человеком. Способность мыслить нынче дарована многим, и только эмоции — до сих пор наша прерогатива. Так что не стоит себя сдерживать. Тем более что мой выбор сделан уже давно.

Последние слова Отшельника потонули во внезапно возникшем и тут же резко усилившемся рокоте, шедшем откуда-то извне. А через несколько секунд раздался оглушительный взрыв. Башня содрогнулась от страшного удара, и ее купол, в мгновение ока покрывшись миллионом крошечных трещин, рухнул вниз — прямо на двух людей, безмолвно воззрившихся на ярость разверзшихся небес.

* * *

Застывший воздух, потревоженный спешащим на выстрелы Маркусом и его немногочисленной группой, ощутимо завибрировал, налился тяжестью. Пробиваться сквозь него приходилось, словно через дрожащий, колышущийся кисель. Воздух упирался и противился напору людей, а два приближающихся мрачных здания, что смотрели прямо на безумцев, беспардонно прервавших их продолжительный и беспокойный сон, ожили.

Тевтон чувствовал, как пелена беспамятства и бесконечного потустороннего кошмара покидала корпуса госпиталя. Сущность, обитающая в старинных строениях, пришла в движение и сотнями оконных проемов-зрачков уставилась на нарушителей незримой границы. Ярость и торжество — окружающее пространство налилось ими, запульсировало злобой и мстительной яростью. Свежая кровь!

Маркуса бросило в жар. Как же те двое, кого они упорно преследовали, смогли миновать это проклятое место?! А ведь они прошли — шум перестрелки приходил откуда-то издалека, значит, парочка была там, впереди! Потом его разума достиг холодный и четкий приказ: «Приди ко мне!», и тело само рванулось к зданию, расположенному по левую руку. Непослушные ноги помимо его воли понесли Маркуса, невзирая на сопротивление.

«Ты. Принадлежишь. Мне», — донеслось справа, и туловище Тевтона изменило направление, заложив резкий вираж в противоположную от первого здания сторону. Крупные капли пота заструились по спине мгновенно взмокшего блондина — водоворот чужого, нечеловеческого голода, жажды живой плоти, закручивал, засасывал в такую пучину, возврата из которой не было.

Заставить вырывающееся из груди сердце замереть, остановить ток крови, что вскипает от чудовищной дозы адреналина, заткнуть бьющийся в истерике инстинкт самосохранения! Всполохи мятущегося сознания — затухают, беспокойные, мчащиеся галопом мысли — вас нет. Пустота и чистота. Здесь никого и ничего нет. Пустота в пустоте. Ни движения, ни дыхания, ни пульса. Ни жизни.

Паутина, окутавшая мозг Маркуса, лопнула, опала бессильными, разодранными в клочья нитями. Он прорвался, перехитрил поганую нежить, победил в поединке с нечеловеческой, хищной волей! Тевтон возликовал («Смог, одолел!»), но расслабиться себе не позволил — бросил вновь ставшее послушным тело в отчаянный рывок, преодолел секунды назад казавшееся нереальным расстояние в полусотню метров, оставив враждебные корпуса за спиной, и только тогда обернулся. Первым на глаза попался Леха Шкаф — он сильно отстал, но продолжал двигаться в спасительном направлении, не отклоняясь от курса ни вправо, ни влево. «Недоумку тоже хватило сил пройти испытание!» — Неприятная, отдающая ревностью к собственной исключительности мысль болезненно уколола самолюбие Маркуса. Зато Ион, дергаясь из стороны в сторону, медленно брел к одному из домов. Он выставил руки вперед, как слепец, и неуверенно ступал по вязкой земле, шаг за шагом неуклонно приближаясь к неизбежной и, наверное, очень мучительной гибели.

Тевтон извлек из кобуры пистолет и, сдерживая сбивчивое дыхание, прицелился. Расстояние было внушительным, но рука не дрогнула и пуля прошила правое плечо Ионникова — именно то, в которое целился Маркус. Опомнится ли этот разгильдяй, эта никчемная размазня? Приведет ли боль его в чувство? Сможет ли он перебороть коварный зов госпиталя?

От удара Ион крутанулся вокруг своей оси, с совершенно неожиданной от него реакцией на ходу сбросил со здорового плеча автомат и ответил Маркусу короткой очередью. На счастье, между стрелявшими оказался Шкаф — его буквально срезало свинцовым веером, вспоров живот и бросив наземь. Дальнейшее Тевтон наблюдал уже лежа, изо всех сил вжавшись в противно хлюпающую грязь. Ион отбросил оружие и все той же безвольной походкой тряпичной куклы продолжил роковое шествие. Вскоре его фигура слилась с темнотой и исчезла. Без звука, без следа. Зато заворочался Леха, громко застонал и что-то нечленораздельно прокричал, захлебываясь кровью. Маркус с трудом узнал свое имя — бесполезный ныне солдат звал на помощь.

«Идиот!» — Тевтон выругался, встал, отряхнув налипшую на «защитник» грязь, и, воздав себе и небесам хвалу за спасение, продолжил свой путь.

— Маааркууус!!! — Крик сперва превратился в поросячий визг и затих, оборвавшись на самой высокой из доступных человеческой глотке ноте.

Не на шутку перепуганный блондин обернулся. Никого. На пустыре, где только что лежал здоровяк, колыхалась похожая на болотину земля, залитая бурой, пузырящейся жидкостью. Через секунду кровавая лужа впиталась в почву, на глазах обретшую прежнюю твердую форму.

Тевтон выматерился и бросился прочь от проклятого места.

Далеко бежать не пришлось — сбавить темп Маркуса заставили раздавшиеся вновь, уже совсем рядом, автоматные очереди. Стрельба была явно беспорядочной и, неприцельной, кто-то явно палил на ходу, отбиваясь от превосходящего противника. Спешить и лезть на рожон не хотелось. Перейдя с бега на быстрый, но выверенный и осторожный шаг, Тевтон миновал арочный склад, уперся в одноэтажное здание, увенчанное странной башенкой, и, немного высунувшись наружу, окинул взглядом прилегающую улицу. Вернее, улочку — узенькую и совсем короткую, не более полутора сотен метров. В конце нее, озаряясь огненными всполохами непрекращающихся выстрелов, показались две человеческие фигуры. Одна неистово колотила руками в закрытую дверь очень странного дома, сверху сужающегося в многогранную шахматную ладью, вторая беспрестанно била из «калаша» по сгустившейся над ними темной туче.

Острые глаза блондина сразу же выхватили и отметили самые важные детали. Люди, занявшие оборону, были одеты иначе, чем те, которых преследовала группа Маркуса. Более того, их облачение совершенно точно соответствовало тому, что носили в родном Бункере, — на них были защитные костюмы военного образца. Отстреливались бойцы от каких-то некрупных птиц, выглядящих совсем не опасно. Впрочем, Тевтон знал, что на поверхности всех неопасных тварей давно сожрали опасные, а потому терпеливо ждал развития событий, не вмешиваясь в происходящее.

Под настойчивыми ударами дверь, наконец, распахнулась — кто-то сжалился и пустил несчастных внутрь спасительного помещения. Темная туча, покружив несколько минут над «ладьей», с разочарованным, голодным гвалтом покинула поле боя, устремившись в свинцово-серые небеса.

Мешкать дальше было нельзя, и Маркус, не таясь больше, помчался к месту сходки.

Он чуть замедлил бег, когда изнутри послышались новые выстрелы — перестрелка продолжалась! Из башни донеслись отчаянные человеческие крики, но быстро смолкли, сменились гробовой тишиной. Тевтон вжался ухом в дверь — ничего, подергал дверную ручку — как и ожидал, заперто. Можно было расстрелять замок, однако выдавать свое присутствие раньше времени не следовало. Тем более, за дверью могли находиться выжившие — Маркус нутром чуял, что люди только затаились, напряженно выжидая. Он пошарил глазами по фасаду здания, отметив, что два некогда больших окна заделаны кирпичом, причем не очень тщательно.

Найти ящик на порядком захламленной улице, чтобы залезть на него и ножом подковырнуть выпирающий из кладки кирпич, не составило никакого труда. Маркус припал ухом к образовавшемуся отверстию и тут же был вознагражден за труды — внутри кто-то то ли переругивался, то ли просто разговаривал на повышенных тонах. Два голоса, оба мужских, твердых и уверенных. Один из них Маркус узнал сразу — хрипловатый бас Вольфа!

«Вот это удача! — возликовал Тевтон. — Выродки с Ботаники и старина Генрих в одном флаконе!»

Второй голос распознать не получалось, равно как и расслышать, о чем конкретно ведут беседу люди, — отдельные слова сливались, превращаясь в мешанину из нечленораздельных звуков. После недолгих колебаний пришлось, скрепя сердце, пойти на крайние меры: блондин стянул с левой стороны головы часть противогаза и уже обнаженным ухом вновь припал к «слуховому каналу». Слышно стало чуть лучше — из обрывков фраз Маркус, к огромной досаде, понял, что интересующие его «ботаники» каким-то образом покинули башню. Некоторым утешением послужило то, что конечный пункт их путешествия от внимания блондина также не укрылся — ОДО. Что-то смутно знакомое…

Пока Тевтон напряженно вспоминал значение и местоположение загадочного объекта, внезапно ожила рация. Раздавшийся треск помех так напугал Маркуса, что тот еле удержал равновесие на неустойчивом ящике.

«Борт Два вызывает Борт Один, Борт Два вызывает Борт Один, отзовитесь! Тевтон, Тевтон, прием, прием! Борт Два, как слышите меня, прием?»

Позывные второго вертолета, что оставался у Бункера! Связь с ним пропала тут же, как только погибший вертолет вошел в Пояс Щорса…

«Значит, — судорожно соображал Маркус, — вторая вертушка находится с этой стороны Щорса! Но что она здесь делает?!»

— Борт Два, говорит Тевтон, слышу вас! Прием!

— Тевтон! — сквозь завывания посторонних шумов радиоэфира слышалась нескрываемая радость. — Тевтон, где вы находитесь? Повторяю, где вы находитесь?

Вызвав в уме карту, блондин очертил нужный квадрат:

— Квартал между улицами Восьмого марта, Декабристов и переулка Саперов. Военный госпиталь.

— Отлично! Мы на подлете! Приказ срочно забрать вашу группу.

— Что случилось?

— ЧП на объекте Бета. Массированное нападение неизвестных существ. Собираем все боеспособные единицы.

«Объектом Бета» обозначался их Бункер. Были еще «Альфа» и «Гамма», но… Маркус растерялся от неожиданности. «Как? Кто посмел?!»

— Борт Два, не понял вас. Уточните, почему сами не работаете по целям?

— Тевтон, уточняю — атака подземная! Нас застали врасплох…

— Твою мать! — не сдержался Маркус. Надо возвращаться, однако задание… И тут его озарило: — Борт Два! Нужна огневая поддержка! Прошу нанести удар по башне в виде ладьи в обозначенном квадрате. Как слышите меня, прием? Повторяю…

С той стороны эфира удивленно замолчали. Ответ пришел одновременно с нарастающим гулом приближающейся боевой машины.

— Тевтон… огнем поддержим. Цель вижу… Маркус, ты уверен? Последняя ракета осталась…

Так быстро Маркус не бегал еще никогда. За считаные секунды преодолев расстояние до ближайшего здания, он проорал в рацию:

— Ребята, там Вольф! Мочите гада!!!

Страшный, разрывающий барабанные перепонки грохот и клубы темного, поднимающегося в небо дыма послужили очевидным подтверждением — Борт Два не пожалел целой ракеты, лишь бы уничтожить старого генерала.

Глава 21

РУБИКОН

Далеко уйти ребята не успели. Пройдя по узкому, не более метра шириной туннелю, они оказались на развилке. Два абсолютно одинаковых на вид коридора уводили в разные стороны: левый — на северо-запад, правый — строго на север. Задание Отшельника звучало подобно сказочному «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», а потому решили остановиться и поискать необходимые ответы в дневниках Игната.

Живчик трясущимися от волнения руками раскрыл вожделенные записи и, подсвечивая себе фонариком, немедленно углубился в чтение. Читал он очень оживленно, все удивлялся чему-то, иногда даже вскакивал и вышагивал в глубокой задумчивости из стороны в сторону. Тишина подземного мира то и дело нарушалась громкими «Ого!», «Вот это да!» и «Не может быть!». Пару раз Костя зачитывал наиболее интересные отрезки вслух, и Ваня, делая вид, что внимательно слушает, невпопад кивал. На самом деле он не слышал ни слова, вернее, не понимал, не мог продраться сквозь пелену боли, скрутившей тело. Она появилась не внезапно, Иван ощущал ее незримое присутствие с того самого момента, как покинул чертоги Хозяйки Медной горы. Но то была дремлющая боль, существующая где-то на периферии чувств. Сейчас же, стоило ненадолго прервать бесконечное движение и устало присесть на холодную землю, прислонившись к пыльной стене, и судорога пронзила мышцы острыми иглами, голова налилась мучительной тяжестью, а все внутренние органы словно заполнились кипящим свинцом. Сознание помутилось, в глазах замельтешила мучительная рябь, давящая на мозг, слабость овладела всем телом, не давая возможности что-либо предпринять. Хуже всего пришлось вискам — их сдавило многотонным прессом, до хруста, до треска. Сотни невидимых отбойных молотков врезались в нервные окончания и долбили, долбили, долбили…

Иван настолько глубоко погрузился в пучины боли, что не заметил, когда пол ушел из-под ног, стены задрожали, а с потолка посыпалась земля. Зато Живчик, испуганный и встревоженный, мигом вскочил, нелепо оглядываясь по сторонам.

— Ванька, что это было?!

Тот ничего не ответил, лишь привычно и совершенно не к месту кивнул.

— Ваня, ты спишь, что ли? — Костя навел на друга фонарик, и тот высветил белое, как лист бумаги, лицо и невидящие глаза с испещренными красными прожилками капилляров белками. Однако Живчик, поглощенный собственными страхами, ничего этого не заметил. — Кажись, сверху взорвалось что-то…

Не успела секундная стрелка дрогнуть, как страх ушел без следа. Туннели осветились призрачным светом и утратили всякую тайну — теперь Федотов неведомым образом знал, куда они ведут после развилки. Он отчетливо представлял, где находится и что укрыто от его взгляда толстым слоем почвы над головой и под ногами. Знание пришло нежданно, но не вызвало отторжения или недоверия — оно было таким естественным и очевидным, будто дремало в его голове всегда, проснувшись в тот миг, когда раздробленный на сотни осколков купол башни-ладьи обрушился на человека без имени… Живчик мог бы почувствовать присутствие странной нечеловеческой сущности, благосклонно и с надеждой взирающей на своего нового Хранителя, мог ощутить полный грусти и смертельной печали взгляд обреченного города, но он слишком увлекся полученным даром, чтобы увидеть главное.

Костя с трудом растолкал друга, пребывающего в каком-то отрешенном состоянии, и помог подняться, попутно отметив про себя, что Ванька совсем вымотался. И это нисколько не удивляло, наоборот, было чудом, что мальчишка, совершенно не подготовленный к тяготам кочевой сталкерской жизни, продержался столько времени.

— Иван, напрягись! Осталось недолго. Давай, я помогу тебе.

Хотя Мальгину стоило огромного труда подняться, он все же сумел это сделать, и вскоре друзья со всей возможной скоростью устремилась в северный туннель. На их пути то и дело встречались новые развилки, перекрестки и ответвления, но Живчик ни разу не усомнился в выборе верного направления.

— Костик, мы не заблудимся? Ты нашел карту? Знаешь, куда идти? — Голос Ваньки еще немного подрагивал и ломался, однако силы постепенно возвращались к нему, а боль отступала, пусть ненадолго, но все же давая передышку измученному человеку.

— Не переживай, не заблудимся. Сейчас идем подземельями Ново-Тихвинского монастыря, это очень старые ходы. Большая их часть вырыта в девятнадцатом веке, но есть и посвежей… Теми, что постарше, сейчас не пройти: многие туннели засыпаны специально, какие-то осыпались сами по себе, другие — в результате строительных работ, ну и так далее. Получается, что сеть хоть и разветвлена, но особого выбора у нас нет — сколько сможем, будем пробиваться по уцелевшему направлению, а дальше придется по поверхности.

— Куда дальше? — Ивана удивляла странная осведомленность друга.

— План такой: для начала доберемся до подвала дома купца Железного. Там достаточно уютно, есть мебель и минимальные удобства. Ты выспишься как следует, я же в спокойной обстановке изучу дневник. Возражения будут?

Тон Живчика — убежденный, напористо-веселый — успокоил друга. Спорить понапрасну не хотелось, к тому же, пока боль вновь не овладела всеми помыслами, нужно было подумать над словами Отшельника, припомнить каждую деталь, оценить странную и мимолетную встречу с легендой прошлой войны…

— Костя, ты ведь историей увлекаешься. Вот скажи, Отшельник — он какой? Хороший или плохой?

Федотов закашлялся:

— Ну, ты даешь… вот это вопрос! Не в бровь, а в глаз. Для Площади — однозначно плохой, для Динамо — отец родной. Ботаническая же всегда нейтралитета придерживалась, хотя благодаря твоему деду симпатии были на стороне Динамы…

— А дед тут при чем?

— Мне кажется, он очень плотно общался с динамовской верхушкой в попытке отвести угрозу от родной станции. Посмотри наши учебники по так называемой новейшей истории, понаблюдай за людьми — нейтралитет нейтралитетом, однако все мальчишки на Боте в играх хотят быть динамовцами: Корнетом, Москвичом или Пашей Гераклом и сражаться с Додоном, Агнией, Испанцем и прочими «площадниками». Если вспомнить, кто занимался составлением учебников, а это был как раз твой дед, то отпадут все сомнения. С его точки зрения Отшельник в большей степени был хорошим, значит, и для нас с тобой тоже, потому что переть против мнения Александра Евгеньевича я бы не стал.

Живчик улыбнулся, но Ивану было не до смеха.

— Костя, я не про учебники спрашиваю и не про дедушку. Считаться хорошим и быть хорошим — все же разные вещи.

— Ты только что его видел, сам можешь оценить…

— Я его не понял. Совсем, — признался Мальгин. — Почувствовал, что в нем есть сила, да не просто есть, а прямо-таки зашкаливает, рвется наружу… Но положительная она или нет — неясно.

— Знаешь, в древности говорили: враг моего врага — мой друг.

— Да забудь ты пока о Бункере! И о Боте с дедом тоже. Отшельник, как историческая фигура, какой? Сам по себе?

— Умеешь, ты, Ванька, кровь пить… Не хуже меня. Ждешь, что я скажу: «Отшельник добрый»? Так не добрый он ни фига! Был бы добрым, не продержалась бы Динамо так долго, да и вообще не подмяла под себя половину ветки. Хороший? Возможно, потому что в Конфедерации Уралмаша народ жил довольно сносно и организовано там все было достаточно грамотно. Злой, хороший, умный — вот так. Еще наверняка хитрый, беспощадный, отчаянный, смелый, кровавый, подлый — такие приставки к прозвищу «Отшельник» я слышал лично, а сколько их еще существует — одному Богу известно. Пойми наконец, он — настоящая Легенда с большой буквы! А плюсы и минусы не нам с тобой ставить — это уже во власти Времени и Истории…

Ваня, неудовлетворенный, покачал головой, но к другу с расспросами больше не приставал. Путь до подвала не занял много времени — совершенно безо всяких происшествий ребята добрались до него за пару часов. Похоже, в систему старинных туннелей не пробралась никакая нечисть, да и сами люди ею практически не пользовались, либо даже вовсе не подозревали о ее существовании. Живчик с готовностью подтвердил догадки друга:

— Ходами давно не пользуются. До Первой войны было несколько посвященных в их тайну, а потом, считай, один Отшельник и остался.

— А ты? Откуда ты все знаешь?

Костя не сразу нашелся, что ответить. Было заметно, что вопрос мучил его самого.

— У меня такое ощущение, будто всегда знал, только забыл на время. Знаю, звучит странно, но другого объяснения у меня нет. Иногда кажется, что раньше я уже бывал здесь… Бред, конечно, но уж как есть. Веришь?

Иван, разумеется, не удовлетворился неопределенными туманными фразами, но не доверять Живчику не мог — тот выглядел искренним и абсолютно растерянным. Похоже, он сам терялся в догадках.

Подвал и вправду оказался очень уютным. При виде хорошо сохранившейся широченной кровати глаза дозорного непроизвольно закрылись и сладкая, безмятежная нега на много часов овладела давно не ведавшим отдыха телом. Живчик с завистью покосился на друга, потом огромным усилием воли переборол настойчиво-навязчивую дрему и с головой погрузился в дневник погибшего сталкера.

Читать приходилось по диагонали — слишком объемной была тетрадь, чтобы за один присест одолеть ее от корки до корки. Проклиная все на свете, Федотов с трудом заставлял себя пропускать целые страницы с увлекательными рассказами о делах давно минувших, но еще не забытых дней. В очередной раз, увлекшись чтением, он одергивал себя и напоминал о цели исследования. Нужно найти, как уничтожить Бункер, все остальное — вторично. Выходило, что изучать наиболее целесообразно с конца, иначе процесс слишком затянется.

Постепенно распутывая историю в обратном порядке, молодой человек сложил целостную картину трагического окончания Первой войны. Конечно, часть происходившего шестнадцать лет назад осталась непонятна, мысли и страсти — причины поступков основных действующих лиц — остались за кадром, а вернее — в неизученном начале дневника. Однако механика второго или «малого», как называл его Игнат, Апокалипсиса шаг за шагом, строчка за строчкой раскрылась пытливому уму Живчика.

Торопливо, боясь упустить хоть малейшую деталь, он вел хронику последних, самых страшных дней войны, исписывая своим мелким кривоватым почерком листок за листком.

Проспавший целых восемь часов Ваня обнаружил товарища уткнувшимся в кипу бумаги и судорожно сжимающим в руке карандаш. А еще он сладко посапывал, скалясь во сне совершенно счастливой улыбкой ученого, решившего сложнейшую, неподвластную другим задачу.

Мальгин осторожно извлек из-под головы спящего несколько листков, испещренных прыгающими между строк загогулинками, — писал Костик просто чудовищно. Чтобы разобрать хоть что-то, мальчишке приходилось прикладывать неимоверные усилия, однако любопытство способно покорять и не такие вершины. Постепенно странные кривульки превратились в буквы, наборы бессвязных символов оказались словами, а строчки, украшенные уродливой «вязью», обернулись фразами и предложениями.

«…таким образом, — писал Федотов, — к миттельшпилю расклад сил был следующим:

ослабленная внутренними противоречиями Площадь отчаянно ищет поддержку на стороне;

постоянно усиливающееся Динамо пытается воздействовать (с разной степенью успешности) на немногочисленных союзников Площади (подкуп, угрозы, шантаж и так далее) и концентрирует войска в приграничных конфликтных зонах. Игнат уверен, что решающая битва близка;

малопонятный противоборствующим сторонам Бункер симпатизирует Площади и делает шаги ей навстречу. Та, хоть и не представляя до конца, с кем имеет дело, помощь принимает.

В эндшпиле положение кардинальным образом меняется:

на Динамо начинается эпидемия. Мор (Москвич считал его рукотворным, приписывая „авторство“ Бункеру) убивает прежде всего людей с ослабленным или не до конца сформировавшимся иммунитетом, то есть стариков и детей, однако не щадит и взрослых с той лишь разницей, что у них инкубационный период длится несколько дольше. Местные врачи с болезнью справиться не могут, тогда Отшельник отправляет две группы спецназа под руководством Игната и некоего Непряева на поиски лекарства. Труппа Непряева идет на запад к Медицинскому Научному Центру, Игнат направляется на юг, к Радиозаводу, где находилась засекреченная военная лаборатория. Сам Отшельник на севере пытается найти некого Знахаря, известного, как своими талантами, так и крутым, несговорчивым нравом. К назначенному времени никто на станцию не возвращается, оставшееся руководство предпринимает попытки выторговать вакцину у Площади. Безрезультатно. Тогда полевой командир Паша Геракл собирает зараженных людей и совершает рейд на вражескую территорию. Проникает в логово врага и заносит инфекцию. Группу частично уничтожают, частично берут в плен, но свое дело диверсанты завершить успевают — эпидемия начинается и на Площади. Таким образом, Геракл хотел вынудить площадников выдать себя, заставить использовать лекарство. Впрочем, все было напрасно — искомой вакцины не оказалось и у богатой на разного рода редкости станции.

Додон, представляющий военную верхушку Площади, отчаявшись быстро найти эффективное средство (а спешил он потому, что его малолетний сын заболел одним из первых), обращается к парадоксальному на первый взгляд „оружию последней надежды“ — посоветовавшись с православным настоятелем, он снаряжает команду из десяти добровольцев-площадников, семерых пленных динамовцев (в том числе и Геракла) и под таким эскортом отправляет нескольких священнослужителей в чудотворный Храм Иоанна Златоуста. Цель команды — обеспечить безопасность церковников на время молебна на здравие умирающих детишек.

Проблема в том, что храм находится в опасной зоне — чуть ли не в самом логове мутантов. Однако ценою своей жизни команда поставленную задачу выполняет — получасовая служба проходит от начала до конца. Все это время смертники волну за волной отбивают бесконечные атаки монстров. Обратно на Площадь не возвращается никто, гибнет и сам Додон, возглавлявший экспедицию. Но неимоверное чудо, в возможность которого не верил практически ни один человек, происходит, и мор отступает.

С этого момента начинается сближение Площади и Динамо — иерархи, чьи позиции сильны на обеих станциях, встречаются и заключают перемирие в войне, длившейся годы.

Данное событие становится поворотным и, к сожалению, роковым в истории Большого Метро. Бункер, не желая значительного усиления Метрополитена, который он рассчитывал взять под свой единоличный контроль, наносит ракетно-ядерный удар по несчастным станциям. Непосредственным исполнителем преступления Игнат называет Вольфа. Именно тот пробрался в пункт управления ракетным комплексом и нажал на красную кнопку…»

Утомленный борьбой с кривым почерком Живчика, Иван откинулся в старинном кресле. Страшно болели глаза. «Вольф… Вольф», крутилось у него в голове. Эту фамилию он слышал в башне от Отшельника. «Значит, вот вы кто, Генрих Станиславович… Теперь понятно, почему Костик сразу же принялся стрелять. Я бы тоже думать не стал. Вот так встреча произошла спустя шестнадцать лет… Надеюсь, Отшельник без всякой жалости пристрелил поганого маньяка».

Преодолевая желание немедленно продолжить чтение и, наконец узнать, чем все кончилось, Мальгин встал, потянулся, в задумчивости прошелся по кабинету. История никогда не увлекала его, казалась совершенно никчемной и бесполезной дисциплиной. События прошлых лет не имели к нему никакого отношения, происходили давно и далеко за пределами его уютной и безмятежной Ботаники… И все же, несмотря на расстояние и время, дотянулись и до простого дозорного, круто, до неузнаваемости, изменили такую ясную и понятную жизнь. Кто бы мог подумать…

Теперь Ваня взялся за дневник сталкера. Аккуратист Живчик понатыкал в нем кучу закладочек с различными подписями. «Додон», «Геракл», «Храм»… Мальгин раскрыл пожелтевшие страницы на «Эпидемии»:

«…матери ревут, голосят, как обезумевшие. Малышей в сознании не осталось. В больнице тишина, у детишек нет сил даже для стона или плача… Приходила Ленка Василевская — приносила двухгодовалого Митьку, единственного своего… Бледный как смерть, с ввалившимися черными глазами, лежал совершенно без движения, только веки иногда подрагивали… Она упала на колени, положила передо мной Митеньку и молила, не отпускала…

Другие уже проклинают — за войну, наше бездействие, нерешительность… Видел маму двойняшек Егоровых, которые этой ночью… Она не рыдала, а улыбалась, продолжала с ними разговаривать — не верила врачам, уверяла, что слышит их голоса… Видел совершенно опустошенные взгляды, в которых тихо тлела ненависть ко всему несправедливому миру.

Мне страшно. Тишина больницы, превращенной в одну огромную детскую палату, звенит в ушах, сливается с бесчисленными „помоги, Игнатушка, заклинаем, сделай хоть что-нибудь“… Но я умею только убивать… Когда вижу врачей, беспомощно разводящих руками и прячущих глаза, с трудом сдерживаю инстинкты, из последних сил гашу ярость. Впервые в жизни радуюсь, что так и не успел обзавестись детишками… Я смотрю на прячущихся по темным углам отцов, мужественных воинов, настоящих сталкеров, — вижу, как содрогаются широкие спины, вижу, как утирают мокрые глаза… Нам всем очень страшно, и страшнее всего от полнейшего бессилия… Наши навыки, наше оружие не может ничего изменить… совсем ничего…

Когда Отшельник, запершийся в библиотеке на целые сутки, наконец вызывает к себе, я не могу сдержаться, бегу со всех ног — пусть он отправит меня с заданием хоть на край света, лишь бы что-то делать, лишь бы не умирать с каждым ангелочком, не видеть этого ужаса…»

Иван со вздохом закрыл тетрадь Москвича… А у Живчика все это заняло одно предложение из нескольких слов: «На станции началась эпидемия». Сухо, по-деловому, без лишних эмоций… Неужели история так и пишется? Сминая, вырывая из слов свидетелей чувства и переживания, кровь и слезы… Неправильная наука, бесчеловечная. Жестокая!

Происходившее у Храма была записано Игнатом с чужих слов. Как оказалось, сам он в это время вместе со всей группой был заблокирован в нижних уровнях НИИ, заселенного «жертвами биохимического заражения» — с большими потерями и без искомой вакцины наружу выбрались только через две сумасшедших, кошмарных недели. Но самый большой кошмар ожидал остатки боевого крыла по возвращении на базу — станции Динамо больше не существовало, как и Площади. Только полыхающие адским огнем развалины, провал, глубокий котлован в земле. На этой «братской могиле» Игнат последний раз и встретил Отшельника, вернувшегося из своего похода чуть раньше. Кардинал поручил сталкеру установить, каким образом были уничтожены станции, и, при возможности, нанести ответный удар. Себя тяжелораненый лидер приказал бросить…

Иван вновь отодвинул конспект Федотова и открыл дневник Москвича на закладке «Последняя встреча Игната с Отшельником».

«…я заставлял себя не паниковать. Что будет, если истерить начнет и командир… Пришлось отхлестать по щекам рыдающего навзрыд Сеню Стократа — под еще тлеющими остатками того, что недавно носило название станция Динамо, осталась его беременная жена и двухлетний Павлик. Мы прошли через ад, чтобы вернуться в… не знаю, что может быть страшнее ада — только остывающие пожарище на месте твоего единственного дома… Все было напрасно — все усилия, многолетняя борьба… Я не хочу вновь быть выжившим, устал… Даже ненависти не осталось, ведь она тоже требует сил… Но долг я верну, обещаю всем, кто погребен здесь.

Мои люди смотрели на меня, ждали ответа на незаданный вопрос: „Что дальше?“ Задача без решения… От растерянности спасли звуки близких выстрелов, послышавшиеся из двора полуразрушенного пятиэтажного дома. Мало доброго в перестрелке, но сейчас таким родным и привычным звукам обрадовались все, мы ведь солдаты, война — единственное наше призвание и умение.

Набросившихся на полулежащего человека тритов мы разогнали без особого труда — если одиночка, слабо отстреливающийся из жалкого пистолета и к тому же истекающий кровью, никакого страха у падальщиков не вызывает, то группа спецназовцев, вооруженных до зубов, внушает настоящий ужас. Только завидев нас, твари захлопали крошечными крыльями и бросились врассыпную. Каково же было общее удивление, когда оказалось, что мы отбили от гадов самого Отшельника! Не похожий сам на себя, весь изодранный, перепачканный кровью, но живой! Не знаю, что ребята увидели в нем, наверное, каждый свое: надежду, что будущее еще возможно, веру в правое и совсем не безнадежное дело… Я же смотрел на человека, за многие годы успевшего стать мне наставником и другом, с которым уже не чаял свидеться вновь. Все бросились к нему, осторожно обнимали, пожимали ослабшие от ран руки и что-то без умолку спрашивали, рассказывали… А он только улыбался в ответ, но в глазах стояли слезы. Значит, уже знал о судьбе нашего Динамо. В отличие от нас Отшельник сумел раздобыть вакцину — чего не смог отряд спецназа, оказалось под силу простому человеку, одиночке. Правда, какой он простой — если и не целый линкор, то супербуксир, тащивший своим умом и харизмой раздробленную уралмашевскую ветку! Теперь тащить стало нечего, да и вакцина больше никому не нужна. Вот кому из выживших сейчас тяжелее всего! Он-то потерял абсолютно ВСЕ! Не только дом, власть или амбициозные планы, но и саму идею, предмет приложения всех сил.

Но одна идея все же оставалась… „Мы должны ответить… так, чтобы враг взвыл от осознания того, что сотворил. Игнат, ребята, это не приказ, просьба… найдите падаль и уничтожьте… Я не смогу пойти с вами — сейчас нужна скорость и быстрота. Так что оставьте мне обезболивающих, автомат и пару рожков — вот это как раз приказ. А сами идите за врагом — он где-то совсем рядом, любуется делами собственных поганых лап… Найдите и уничтожьте…“

Я не почувствовал жалости к опустошенному, балансирующему на грани сознания командиру. Никогда Отшельник не вызывал жалости, и даже в таком состоянии был сильнее каждого из нас по отдельности и всех сразу. Не физически, конечно, но что значат мышцы…

— Мы выполним твою просьбу и уничтожим врага. Но и тебя не бросим, — сказал я. — У нас остались… союзники, которые смогли бы тебя подлатать? Если да, то мы разделимся: ребята пойдут по следу, а мы со Стократом понесем тебя. Ты еще понадобишься нам, да и вообще не то сейчас время, чтобы разбрасываться своими.

Отшельник смотрел на меня неодобрительно, ведь я нарушил приказ, но спорить уже не мог — обильная кровопотеря свое дело сделала.

„Гео“ — вот все, что он сказал и закрыл глаза».

Игнат напал на следы диверсантов и смог восстановить маршрут их движения. Противник пришел с юга, где был замечен наблюдателями Ботанической, затем вступал в яростные (а главное, громкие и заметные) перестрелки с мутантами в районе Гео и гостиницы «Атриум», попал в засаду людоедов близ небоскреба Антей и, наконец, устроил настоящее побоище с каменными вепрями, засевшими в здании Окружного Дома Офицеров. На этом продвижение на север вражеского отряда закончилось — в дальнейшем его видели только южнее, из чего следовал вывод о возвращении Вольфа на исходные позиции.

Москвич внимательно исследовал ОДО и обнаружил замаскированный и покинутый обитателями бункер, а в нем — пульт управления тактическими ракетами класса «земля-земля». Где находились сами ракеты, установить не удалось (одним из вариантов сталкер считал закрытый город Свердловск-44). Но это было и неважно, ответ на вопрос, каким образом враг испепелил Динамо, был получен. Оставалось установить, где находится Бункер, и сровнять его с землей. Правда, с последним было сложнее: воспользоваться чужим оружием без наличия кодов доступа не представлялось возможным…

Остальное Иван знал и без записей. Не сумев уничтожить Бункер, Игнат подорвал все входы в него, после чего война закончилась — противников не осталось. Одна сторона оказалась полностью истреблена, другая надолго застряла под землей. На долгие шестнадцать лет наступил мир, вместивший почти всю его, Ваньки Мальгина, жизнь. Как же хорошо было без всяких динам, площадей, бункеров, без их непонятных, бессмысленных конфликтов! Враги перебили друг друга, а город остался, Ботаника и Чкала пусть и ссорились, недолюбливая друг друга, но всегда существовали мирно, выживали, развивались, растили людей нового поколения… Но недобитки вылезли из-под земли, и кошмар должен повториться вновь. Уже повторяется. С этим нужно покончить. Динамо, населенное симпатичными, судя по записям Игната, людьми, на деле ничем не отличалось от монструозного Бункера — и те, и другие раскачивали установившийся порядок вещей, в итоге получив лишь то, чего заслужили своими глупыми действиями. Нужно только закончить ту войну, потушить последний очаг ненависти и бесконечной алчности — проклятое подземелье. И все будет, как раньше…

— Ванька, — Живчик проснулся и теперь с недоумением рассматривал взволнованного товарища, вышагивающего по комнате, — ты чего шумишь?

— Костя, мы все исправим! Нужно только добить Бункер и…

— Ты мои записи читал?

— Да, и самого Игната почитал немного. Я думаю…

— Рано, Ваня, думать. Сначала надо знать, прежде чем выводы делать.

— Не понял. — Мальгин искренне удивился, что друг не поддерживает его запал. — Разбомбим выродков и…

— И что? Заживем, будто ничего и не было?

— Ну да…

— …да! — вдруг взбесился Костик. — Не получится, «будто и не было»! Что такое Бункер? Не подземное убежище, не бетон и железо — несколько сотен живых людей! Там дети, женщины, старики. В них ты, что ли, видишь корень зла?!

— Живчик, ты сдурел?! — Иван тоже не сдержался. — Какие, на хрен, дети, какие женщины?! Идет война — та, Первая, незаконченная. И нет с той стороны ни женщин, ни стариков — только враг, страшный и жестокий, который нас с тобой хочет извести под самый корень! Не надо змеенышей жалеть, их истреблять надо, потому что не получится людям вместе с гадами жить — либо Бота дальше живет, либо Бункер. И по-другому — никак. Не вовремя ты, Костик, про гуманизм вспомнил! Нам дело нужно делать, а не дискуссии разводить!

— Не кипятись, чего раскричался? Прочитал пару листочков и вершителем судеб себя возомнил? Все гораздо хуже, чем видится на первый взгляд.

— Живчик, ты заканчивай с загадками. Если есть, что сказать, — не тяни!

Федотов недовольно поморщился:

— Нервный какой стал! Ну, слушай…

* * *

Пока вертолет кружил в небе, выбирая место для посадки, Маркус пристально рассматривал руины, всего пару минут назад бывшие башней. Ракета начисто снесла надстройку в виде ладьи, но пощадила первый этаж. Оставались ли у Вольфа и его неведомого собеседника хотя бы теоретические шансы выжить? Прямо скажем, небольшие… но Тевтон относился к той категории скептиков, что верят только собственным глазам. Увидеть труп опального генерала не представлялось возможным: хоть стены и устояли, но перекрытия не выдержали, и потолок рухнул на пол, скрыв тела под развалинами. «Вольф, Вольф, старая ты сволочь! Вот и закончилось твое время…». — Странно, но ни удовлетворения, ни особенной радости от победы над столь серьезным и могущественным противником не ощущалось. Маркуса это злило, он чувствовал разочарование вместо заслуженного торжества. Может, дело в том, что враг повержен не в честном бою, а исподтишка? Но война не олимпийские игры, здесь имеет значение только и исключительно результат. Так почему же у его победы — отвратительный привкус горечи?

«Ушел человек силы… — объяснил сам себе Тевтон. — Мало кто любил его, слишком уж крут был старик, но уважали все поголовно, даже враги. Даже я. Даже Краснов. Жаль, что мы не стали союзниками… Понадобился целый вертолет, невообразимая летающая махина из прошлой жизни, вооруженная ракетами, чтобы навсегда успокоить одного непокорного гордеца и смутьяна… Э-эх… А жаль… на самом деле жаль».

Винтокрылая боевая машина, наконец приземлилась в квартале от него. Задерживаться более у могилы Вольфа смысла не было — вторая часть задания ждала своего выполнения.

— Маркус, а где твои люди? — Вертолетчик недоуменно глядел на одинокую фигуру.

Пилот летел сюда за подкреплением, а вместо этого растратил ценный боезапас и подобрал единственного человека, пусть и такого важного, как Маркус.

— Потери, — натянул на себя скорбную мину Тевтон. — Я пытался спасти их, но… Но теперь надо думать о другом. Я выполняю спецзадание Краснова, и мне понадобится ваша помощь…

— Но в Бункере чрезвычайное положение, нам срочно нужна…

— Вот по пути и расскажешь. А пока вези меня к ОДО. Знаешь, где это?

Из рассказа смущенного, подозрительного и недовольного, но не посмевшего возражать пилота выходило, что на базу прорвались какие-то неизвестные мутанты и устроили жуткую бойню на одном из уровней. Командование успело изолировать зону прорыва, однако с той стороны баррикад осталось несколько десятков человек, укрывшихся в одном из помещений и сейчас отчаянно отбивающихся от кровожадных чудовищ. Экипажу вертолета было поручено в экстренном порядке доставить спецназ с Ботаники, однако и там, и на Чкаловской творилось нечто невообразимое — шли тяжелые и кровопролитные бои. Чкаловцы, несущие очень серьезные потери, отступали по всем направлениям. Не получив необходимой помощи, вертолетчики вспомнили о последнем резерве — группе Маркуса…

— Только вот проку от тебя… — зло закончил «летун».

— Михалыч, какая-то тварь справа по борту! Движется прямо на нас! — перебил его второй пилот.

Остроглазый Маркус без труда распознал в твари огромного дятла — самого страшного обитателя местных небес.

— Дернул же меня черт за Щорсу сунуться! — сипло пробормотал пилот и резко дернул какой-то рычаг, одновременно отклоняя ручку управления от себя.

Корпус вертолета завибрировал, по бортам пробежала ощутимая дрожь, а движки надсадно взвыли — древний летательный аппарат набирал скорость, уходя от нового владыки воздуха.

— Тихоходная птичка, — облегченно выдохнул Тевтон, теряя из виду летучего исполина.

И тут же заорал благим матом — чудовищной силы удар пришелся на брюхо машины, подбросил ее высоко вверх и чуть было не перевернул. Пол мигом ушел из-под ног, а самого блондина весьма болезненно приложило о переборку. Пилоты зашлись в яростных проклятьях:

— Снизу, сука, подобралась! Стаей охотятся!

Самообладание оставило обычно хладнокровного Маркуса:

— Давайте вниз, быстро, садимся!

Новый удар откинул «вертушку» в сторону и закрутил, неудержимо заваливая на бок.

— Илюха, держи! Держи ее! Мать, мать, мать!!! Выравнивай, выравнивай!!!

— Есть, есть! Держу! Крен выров…

Зависший на месте вертолет вдруг просел и круто пошел вниз, все сильнее закручиваясь вокруг собственной оси.

— Винты! Твою…

— Держи, держи! Тангаж…

— Мааааааать!!!

Железная туша с раздирающим барабанные перепонки грохотом обрушилась на землю и гигантским штопором вспорола ее, закапываясь на полметра в глубину. Тевтон, чье тело на протяжении всего непродолжительного падения бросало из стороны в сторону, наконец замер на полу. Боль была настолько сильной, что неминуемый взрыв он ждал мечтательно, с благодарностью, готовясь принять его как освобождение от мучений.

Но секунды шли, превращаясь в минуты, а ничего не происходило.

Из кабины раздались облегченные возгласы пилотов — они по-прежнему дико матерились, но теперь делали это не с отчаянием, а с непередаваемым облегчением… Они выжили. Все! Рухнули с неба и не убились. Ревнивая земная твердь не покарала их за святотатственную попытку в вырваться за ее пределы, а наоборот, приняла в свое чрево, смягчив, на сколько могла, удар…

— Маркус, ты как там? Цел?

— Не знаю, Михалыч… болит абсолютно все. — По-старчески кряхтя и охая, Тевтон с усилием приподнялся, опираясь на локоть.

— Ноги?

Маркус попробовал встать, но тут же завалился на спину, такая боль пронзила правую ногу.

— Поломал?

— Вроде нет, похоже на ушиб. Двигать могу, а вот опираться — с трудом.

— Это хорошо. Раз наполовину ходячий, то поможешь нам, а то самим не выбраться, крепко зажало…

Откуда-то из-под ног раздался металлический скрежет, и нашедшая свой последний приют небесная машина тихонечко дрогнула.

— Господи, это что?!

Скрежет повторился, вертолет тряхнуло — на этот раз весьма чувствительно — и он немного просел, уйдя вниз, видимо, в почву, еще сантиметров на десять.

— Маркус, быстрей! Быстрей! — Никто не понимал, что происходит, но ушедший было страх немедленно вернулся. — Помоги!

Не обращая внимания на крики, Тевтон шустро вскочил — инстинкт самосохранения заставил забыть о ранах и ушибах — и, отчаянно хромая, двинулся к выходу.

Ужасающий скрежет больше не прекращался — что-то живое двигалось под днищем машины, дергало ее, заставляя все глубже и глубже погружаться в землю.

— Маркус!

Дверь вывалилась сама — потребовалось приложить лишь совсем незначительное усилие. Свобода!

— Маркус! Сууука!!! Будь ты проклят!

«Противопоказаны мне полеты. — Не оборачиваясь и не даже не думая провожать взглядом проваливающийся в тартарары вертолет, Маркус плюхнулся на четвереньки и, шустро перебирая руками и ногами, пополз подальше от гиблого места. — Хватит, налетался! Спасибо, товарищи авиаторы, за все, и счастливого пути».

* * *

— Ты не понимаешь, — повторил Живчик с неожиданной грустью и болью. — Я сегодня впервые в жизни стрелял, нет, не просто стрелял — убил женщину. Не специально, без умысла, но какая теперь, к черту, разница? С тем гадом, что Светика… расстрелял… я теперь на одном уровне — ничем не отличаюсь! Совсем ничем! Да, она была врагом, наверное даже, фанатичкой — ты бы видел ее глаза! — все, что она хотела, — опередить пулю! Представляешь, Ванька? Все, что она желала, о чем мечтала в тот миг, — успеть закрыть собой Вольфа. А когда преградила пулям дорогу, обрадовалась! Правда! Пули ее рвали, а она им радовалась, через ужасную боль радовалась. Эта девушка так и умерла, с улыбкой… я, наверное, никогда не смогу этого забыть, до сих пор в глазах стоит: кровь, адская мука и — торжество! «Успела! Быстрее смерти!» Вот что было на ее лице! Мне самому хотелось сдохнуть, такая тоска охватила — это мой враг, нужно его ненавидеть, но сердце взвыло: «Что же я наделал?!» Иван, не перебивай меня! Если не выговорюсь сейчас, сам себя потом сожру. Послушай, сегодня я взял на душу грех. Да, не специально, да, это был вооруженный противник, уверен, что очень опасный и наверняка пристреливший бы меня первым, представься такая возможность. Только ведь душе не объяснишь, не попросишь у нее снисхождения. Она болит, понимаешь? На ней тяжесть на годы, может, и до самой смерти. А убить ребенка, Ваня, даже вражеского, а? И уже без всяких случайностей! Преднамеренно! Ты сможешь? Ведь мы идем уничтожать не только солдат, а сотни людей — плохих, хороших, злых, добрых… любящих, любимых… чьих-то мам, детей, близких. У каждого есть имя, история, мечты, желания, надежды, и мы с тобой закроем глаза всем до единого — не безликой, черной массе, а поименно. То, что ты не увидишь их конца и их лиц, ничего не сможет изменить. Ты станешь палачом. И я тоже.

Живчик выдохся, быстро проговорил рвущиеся из сердца слова и тяжело, не глядя, опустился в кожаное кресло, покрытое многолетней пылью. Отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с Иваном.

Мальгин долго думал, прежде чем ответить. Наконец проговорил очень-очень тихо, но убежденно:

— Когда в прицеле ты начинаешь видеть человека, а не врага, ты перестаешь быть солдатом. Но идет война, значит, перестав быть солдатом, ты становишься дезертиром и предателем.

Как же Косте хотелось крикнуть: «Наверное, в том и есть наша беда — мы всегда на войне, воюем с начала времен!», но он придушил крик, поняв, что спорить бесполезно — Иван уже принял решение… Только выдавил еле слышное:

— Ты похож на своего деда…

Иван услышал, но промолчал и сохранял тяжелое, неуютное, давящее на обоих молчание больше минуты, а затем просто, без всякого выражения, спросил:

— Ты не пойдешь со мной?

— Я не могу тебя бросить, особенно сейчас. Столько пройдено и пережито вместе… Не предам. Не знаю, правильно ты поступаешь или нет, но — не уйду. Давай разделим эту несчастную войну на двоих. Твой дед сказал бы именно так…

— Спасибо, Кость. Мы ведь… Мы можем положить конец этой бесконечной войне, понимаешь? Свои собственные души в дерьме утопить, но сделать Завтра чуть светлей. Через кровь, да. Через кровь! «Мир стоит, чтобы за него воевать!» — вот так дед точно говорил. Потому что если мы Бункер не уничтожим… Он уничтожит нас. Там такие люди сидят… Они не люди давно, Кость. Они человечину жрут. Не в прямом, конечно, смысле, но… Понимаешь? Они не успокоятся никогда. Они голодные. Если им пасть раз и навсегда не заткнуть… Ты со мной?

— С тобой, — с мрачной решимостью кивнул Живчик, поднимаясь с кресла.

Иван через силу улыбнулся, подошел к вскочившему Косте и крепко обнял.

«Я один ничего не смогу, мне нужно верить в то, что делаю…» — «Не предам… поздно бояться ада, когда находишься гораздо ниже его…»

Этот диалог был безмолвным, но не укрылся ни от кого из ребят. Пересекая Рубикон, начинаешь совершенно отчетливо чувствовать нити судьбы.

Они говорили о многом. Вспоминали, смеялись, спорили, пытались заполнить ту пустоту, что образовалась в сердце каждого из них. Оба понимали это, однако изо всех сил старались не думать о том, что ждет впереди, куда идут и, главное, зачем…

Слова Живчика не породили в душе Вани ни сомнений, ни колебаний. Правд и истин слишком много, и иногда приходится выбирать… Это сложно, неимоверно сложно, но, сделав выбор, уже не отступай. Так учил дед. Может, он был не прав, может, сам во многом заблуждался, только ведь любому человеку нужен ориентир. И дедушка был им для внука, даже больше, чем ориентиром, своеобразным эталоном, мерилом добра и зла. Доброго зла и злого добра, злого зла и доброго добра… Слишком сложно, чтобы разобраться самому, когда нет ни опыта, ни умения, ни знания. Остается только вера. А верил до конца Иван только одному человеку, и этот человек одобрил бы его выбор. Вот критерий истинности, а все остальное — лишь помехи, затуманивающие взор и сбивающие прицел. Только почему же так давит неведомое бремя, гнет к земле, не дает поднять головы? Тяжело… Совсем скоро все изменится, станет другим, и он тоже изменится. Это будет уже иной Ваня Мальгин, а прежний исчезнет. Навсегда. Тяжело…

— Костик, скоро мы выйдем на поверхность? — Бесконечные, сменяющие друг друга туннели, ходы и лазы начали утомлять даже рожденного под землей; а может, подземный житель начал уже привыкать к небу?

Живчик извлек из вещмешка карту Игната и ткнул пальцем в какую-то точку на ней:

— Смотри, мы сейчас здесь…

Самому Косте карта не требовалась — необъяснимым, новым для себя чутьем он прекрасно ощущал и направление движения, и их местоположение под землей.

— …под парком Дворца пионеров. Пришлось сделать большой крюк, обходя засыпанные проходы. Вот тут, в Городке Чекистов, выберемся наверх.

— В каком городке?

— Чекистов!

— Это мутанты какие-то?

— Сам ты мутант. Это квартал так называется, вернее назывался до. Здесь чекисты жили.

— Не знаю я такого слова.

— Если честно, и я не знаю. Видимо, банкиры или кто-то связанный с банковскими чеками — такими древними деньгами. Либо от «гранатной чеки» их так прозывали — может, рабочие оружейного завода… Неважно, короче. А важно то, что выйдем всего лишь в паре сотен метров от искомого ОДО. Правда, по пути нужно посетить два места…

— Это какие еще?

— Объясняю. Если кто забыл, мы до сих пор таскаем останки Москвича. Наконец появится хорошая возможность предать их земле — напротив ОДО расположен мемориал в честь погибших воинов-уральцев, «Черный тюльпан». Игнат, хоть и не с Урала, все же достоин быть захороненным здесь. Это раз. А два — нам понадобится последний привал перед спуском туда. Кодов доступа в дневнике нет. Насколько я понял, они находятся или должны находиться в материалах, спертых мной из Бункера. Какая же счастливая, небывалая удача заставила тогда схватить нужные папки…

Иван хмуро, даже отстраненно посмотрел на товарища:

— Костя, не будь наивным… Неужели до сих пор веришь в случайности, совпадения, удачи? Случайно попали в Бункер, случайно залезли в кабинет Вольфа, который случайно последние шестнадцать лет хранил те самые документы у себя на столе…

— Они не на столе были, а в открытом сейфе!

— Да какая, к черту, разница?! Еще чище — в случайно открытом сейфе! Нет ничего случайного, и с самого начала не было. Никогда! Нас ведут… иногда под ручку, иногда пинками под задницу загоняя в нужную сторону…

— Ваня, чего ты несешь?! Под какую ручку, какими пинками?! Что за паранойя?

— Это не наша игра — чужая. Деда, Отшельника, Судьбы или Рока, может, Хозяйки Медной Горы, а то и всех их вместе взятых! Мы вскочили в последний вагон метро и летим на всех парах к неведомой цели. Неведомой лишь нам и лишь по одной простой причине — не наша с тобой эта цель!

Живчик, не моргая, смотрел на Мальгина — ошалело, испуганно, потерянно.

— Ванечка… Не понимаю тебя… если так, то зачем? Зачем мы, как бараны…

— Не как бараны. Дед ведь научил тебя играть в шахматы? Так вот, правильный пример — пешки. Мы даже не знаем, кто нами двигает: маленьким отважным пехотинцам не видно ничего, кроме клеточек под ногами. И не дано ни поднять головы, ни оглянуться. Ферзи, навроде Отшельника и Вольфа, могут хотя бы догадываться о том, кто сидит по разные стороны игральной доски, но мы с тобой всего лишь слепое орудие — слабенькое, но…

— Я не пешка! У меня есть собственная воля!

— …но оказавшееся в нужном месте и в нужное время. Ты не пешка, вернее, не простая пешка — проходная. Без двух минут ферзь. Тебе и мне уготована значительная роль — как минимум, уничтожить вражескую ладью, Бункер. Войну это не остановит, ведь ладья не самая важная фигура, к тому же парная, но расклад сил изменит очень и очень сильно. Так что не надо бояться обидного слова «пешка», ведь мы важны настолько, что наш проход прикрывал настоящий ферзь, возможно, даже ценой своей жизни. Но дело в другом — я боюсь того, что не ведаю, в чьих руках нахожусь, чьим целям служу…

— Иван, у тебя горячка, ты бредишь!

— Я не вижу игроков — это по-настоящему страшно, Живчик. — Казалось, поглощенный мыслями Мальгин не слышит друга. — Чья эта партия? Бог против дьявола? Или просто двое закадычных друзей, коротающих время за интеллектуальным развлечением? Может, Природа против Хаоса? Жизнь против Смерти? Или Падший Ангел в своей извечной ссылке разыгрывает хитроумные комбинации против себя самого в полнейшем одиночестве?

— Иван!

— Но и это еще не все. Два Ферзя одной масти — слишком круто для серьезных и равных противников. Весь ужас в том, что свои цвета нам только предстоит обрести, и они могут быть… разными… противоположными друг другу.

Константин Федотов полными ужаса глазами смотрел на своего товарища, юного, очень юного дозорного Ивана Мальгина. Тихого, спокойного и немного трусоватого мальчишку, который несколько дней назад не мог сделать предложение своей любимой девушке и прятался от нее в туннелях. Куда девался тот Ванечка? Кто этот новый человек с горящим, ненавидящим взором, полным отчаянной, перехлестывающей за края боли?

— Ваня, тебя шатает! Смотри, весь лоб мокрый, это температура! Ты переутомился, немного сорвался, бывает… Давай устроим привал прямо сейчас? Нам больше некуда спешить!

— Я в норме. — Мальгин врал. Очередной приступ лучевой болезни рвал его нутро на части, но чувство утекающего сквозь пальцы времени, которого оставалось с каждой секундой все меньше и меньше, подгоняло вперед. — И мы спешим. Идем к Тюльпану?

— Нет, нет. — Живчик быстро затараторил, радуясь смене бредовой темы: — С Тюльпаном не все так просто, сначала остановимся у Трех Братьев, а потом…

— Пошли, по пути расскажешь, что за братья такие и с чем их едят.

Федотов облегченно, почти покорно закивал:

— Расскажу, это очень интересная история.

* * *

Мемориал под мрачным и торжественным наименованием «Черный Тюльпан» представлялся Ивану как угодно, но только не так — голый пустырь и изрытая многочисленными воронками темная сырая земля. Живчик не стал разубеждать товарища:

— Это очень необычное место, но скоро сам все поймешь.

Загадки и недомолвки мало трогали мучимого приступом страшной болезни мальчишку. Глаза, застланные кровавым туманом, даже не смогли толком рассмотреть финальный пункт их путешествия, располагавшийся на противоположной Тюльпану стороне дороги — ОДО, Окружной дом офицеров.

— Ванька, хватит таращиться! Идем к Братьям, это в другую сторону. — Живчик заставил друга свернуть и повел вдоль пустыря с громким названием к ничем не примечательной пятиэтажке, изуродованной и выщербленной Апокалипсисом и немилосердным временем.

Подойдя к сохранившейся секции дома, Костя отыскал малоприметную дверь с выцветшей табличкой «Адвокатское бюро „Сергин и Рузаков“». Быстро сверившись с дневником Игната, он уверенно набрал на кодовом замке комбинацию цифр. Раздался щелчок, ржавые петли жалобно скрипнули, и темнота неожиданно приветливо поманила незваных гостей. Живчик без всякого страха пересек порог и поманил Ваню за собой:

— Давай, не тушуйся.

Ребята миновали Г-образный коридор и оказались в просторном, сильно вытянутом в длину кабинете.

— Вот! — неопределенно произнес Костик, щелкнул выключателем фонарика, и комната погрузилась в тягучий, тяжелый полумрак. Немного света проникало сквозь огромное окно во всю стену, затемненное защитной пленкой, еще один довольно слабый источник находился в противоположном от людей углу. Настольная лампа, подрагивающая еле заметным желтым огоньком, тускло освещала небольшой пятачок пространства вокруг себя. Мерное, чуть неровное свечение притягивало взгляд, — что-то было там, укрытое пеленой тайны.

— Видишь?

Слезящиеся от неотступной боли глаза долго привыкали к темноте, отказываясь различать детали. Наконец из тьмы проступили контуры, нет, расплывчатые силуэты трех человеческих фигур. Неподвижная троица застыла, склонившись над круглым столом. Все, кроме лампы, казалось нечетким, лишенным граней, цвета, даже объема, словно спроецированный на плотный воздух карандашный рисунок. Штрихи, намеки на линии, робкие черточки…

— Это и есть Братья?

— Да.

— Они… привидения?

— Не совсем. Лампу можно назвать привидением, и то очень странным — свет-то она дает вполне настоящий! А люди… у Игната для них специального термина не придумано. Называет по всякому — плоскости, проекции, тени… Стой!

Живчик резко ударил по рукам Ивана, вознамерившегося осветить загадочный угол собственным фонариком.

— Нельзя! Они этого не любят!

— Кто они? Тени? — Происходящая мистерия начинала раздражать ничего не понимающего Ивана.

— Не тени — Братья! Им жутко не нравится, когда гости шумят и мешают.

— Чему мешают, Костик? У меня и так голова трещит, а ты еще сказками бесячими добиваешь…

— Вот ты нетерпеливый, ужас просто! Запомни, мы в гостях. Так что веди себя соответствующе. Это место почиталось на Динаме, здесь останавливались и сам Игнат, и Отшельник, и…

— Да что такого? Вон на Боте поезд-привидение каждый день ездит, вместе же бегали смотреть! Всяко веселее, чем здесь!

— Блин, Мальгин, задолбал! Будешь и дальше пререкаться или послушаешь, наконец? Место тут особенное, и порядки заведены особенные. Не шуметь, Братьям не мешать, вещей чужих не брать, а своих не оставлять, ни в какие комнаты, кроме этой, не заходить, дольше семи часов не останавливаться, и так далее. Пусть все это и суеверия, но они уже стали традициями, и мы их нарушать не будем. Понятно?

— Нудный ты, Живчик, вот что понятно! Не бойся, не буду я ничего трогать… да и не надо мне тут ничего. Сесть на диван, надеюсь, можно?

— На диван — можно, только пока рано. Давай к настоящим чудесам переходить — ступай к окну.

Иван недовольно поморщился, но больше перечить не стал.

— Ну и?

— Смотри внимательно.

— Видел я уже твой Черный Тюльпан — пустырь пустырем… Ого!

— Вот тебе и «ого»! — Живчик, пораженный не меньше друга, все же умудрился немного позлорадствовать. Да и было от чего: пустошь за окном исчезла! Вернее, всего секунду назад она еще была, но стоило всмотреться, сфокусировать взгляд, и площадь преобразилась. Прямо перед застывшими у подоконника путниками возникла скульптура склонившего голову, усталого солдата. Он сидел на массивной гранитной плите с малопонятной надписью «Афган», сжимая в руке автомат Калашникова. По краям плиты возвышались десять столбов-пилонов причудливой полукруглой формы, и каждый из них венчали числа, начиная с 1979 на переднем левом и заканчивая 1989 — на правом.

— Как… величественно! — Иван почувствовал необычайное волнение и с трудом подбирал правильные слова. — Это настоящий «Тюльпан», да?

— Должен быть он… Не забывай, я ведь тоже вижу его впервые, — Живчик чуть кивнул. — Игнат про него как-то путано пишет: в одном месте, что памятник посвящен воинам-уральцам, в другом, что каким-то «афганцам» и «чеченцам»… В общем, не совсем я понял. А вот цифры на кривых колоннах — даты, года, когда шла война в том самом «Афгане». Но про нее я вообще ничего не знаю, не читал.

— Наверное, не так это и важно. Главное, что красиво… И очень… торжественно. Хорошее место для Игната.

— Еще не все… Жди.

Вскоре пейзаж за стеклом вновь изменился. Появились неспешно прогуливающиеся прохожие, одетые в совершенно легкомысленные, открытые наряды, совершенно не защищающие тело от радиации. Не носили они и противогазов.

— Это же До! — Иван, пораженный собственной догадкой, закричал, тем самым, нарушив одно из «братских» правил. Но Живчик не стал его одергивать. — Люди До!

— Да, прямо как на картинках из древних книг…

Пришельцы из далекого прошлого выглядели абсолютно беззаботно: смеялись, играли с детьми, о чем-то весело переговаривались. Иногда они пропадали, и на их месте возникали десантники в тельняшках и залихватски сдвинутых набекрень голубых беретах. «Поднебесные» бойцы приносили цветы и целые венки, чтобы положить к ногам «неизвестного солдата», затем неслышно пели под гитары, что-то пили из стеклянных бутылок и дружно купались в фонтане…

— Дед твой с содроганием рассказывал про День десантника, — объяснил Живчик. — Говорил, что пьяный десантник хуже ребенка и страшнее медведя…

— Кого?

Костик только махнул рукой — проехали.

— Умник… а это что за странный поезд? Совсем на наш метрошный не похож… Смешной какой-то.

— Дай вспомнить… травмдаль или трандай… Слово дурацкое, никак запомнить не могу. Короче, наземный поезд. Их много разных видов было. И все по-идиотски назывались.

Меж тем площадь перед окном разом опустела, а небо потемнело и исчезло. Наступила полнейшая темнота. Что-то задрожало, задергалось, и в один миг все озарилось тысячей солнц, срывая покровы ночи.

Оба заорали — истошно и отчаянно. Но взрыв не выжег им сетчатку, не испепелил без следа, хотя казалось, что такое зрелище невозможно пережить ни одному живому.

— Ваня… — голос Живчика дрожал. — Отвернись, не смотри. Побереги глаза…

Вскоре свет ушел, оставив после себя мрак — голодный, уничтожающе злой. Жизнь замерла, но не исчезла совсем — за окном бежали годы, колыхались первые, совсем неясные и пугающие тени. Уроды выползали из своих убежищ, осваивались под новым безжалостным солнцем. Вслед за ними пришли и первые люди, уже в радзащите и противогазах. Кадры один страшнее другого с безумной скоростью замелькали с той стороны. Бывшие владыки земли вступали в бой с новыми претендентами на вершину эволюционной лестницы, и на миг показалось, что поверженным людям удастся вернуться и победить в этой схватке…

У «Тюльпана» стояло несколько сталкеров. Двое показались Ивану смутно знакомыми — хотя защитные костюмы и дыхательные маски делали всех почти неразличимыми, пижонский черный «защитник» Игната, что нынче красовался на Живчике, не узнать было трудно. Как и миниатюрную девичью фигурку, что тесно прижалась к первому обладателю редкого костюма.

— Это похороны Корнета, — подал голос всезнайка Костик. — Здесь все его друзья — Отшельник, Игнат, рядом с ним его любовница Аня Петровская — тоже знатным была бойцом, потом пропала без вести, сгинула во время операции близ Бажовской… дальше Паша Геракл, он погиб при обороне Храма Иоанна Златоуста. И еще кто-то, не узнаю… Надеюсь, дневник еще поможет разобраться с забытыми героями… Ладно, можешь отдыхать. Больше мемориал ничего интересного не покажет.

— А ты?

— Есть поверье, что Тюльпан должен сам указать место для очередного захоронения. Буду ждать сигнала, намека… сам не знаю, чего. А ты, пожалуйста, извинись перед Братьями — мы знатно здесь пошумели… Только искренне, ладно?

Иван молча кивнул, уже без всякого раздражения — магия странного места заворожила и его.

Вблизи Братья ничуть не изменились — такие же расплывчатые и неясные очертания, не видно ни лиц, ни цветов… Зато проявилась нехитрая снедь, стоявшая на столе: кружки, полные пива, закуска из мяса и рыбы — Ивану не приходилось видеть рыбу воочию, но сейчас на ум пришло древнее слово «вобла», и что-то призывно заурчало в животе, какие-то полукруглые розовые насекомые в панцире, плоские картофельные кружочки, маленькие зеленовато-серые плоды в надтреснутой скорлупе… Поняв, что голоден и вот-вот захлебнется слюной, юноша перестал разглядывать пищу и перевел взгляд на плотные картонные карточки с одинаковым, ничего не значащим рисунком. Однако часть карточек была перевернута, и на них виднелись изображения красивых женщин, властных мужчин, иногда просто набор ромбиков, крестиков, сердечек и… Это же карты! Настоящие, не криво нарисованные от руки, а старинные, печатные, ти-по-граф-ские. Редчайшая вещь в метро — практически бесценная!

— Живчик, они в карты играли, что ли?

— Нет, приятель, именно что играют, до сих пор. А знаешь, во что? Посмотри, рядом со средним братом, что к нам спиной сидит, листочек лежит.

Листок действительно был — разлинованный на три колонки и густо исписанный крупным размашистым почерком. Какие-то малопонятные цифры… Каждая колонка имела заглавие: первая называлась «Старый», а в скобочках стояла приписка «жуликоватый пенсионер», вторая — «Мелкий» («малолетний шулер»), последняя — «Средний брат» («единственный добропорядочный человек»). Иван задумался и еще пристальней всмотрелся в цифры.

— Так это же «Тысяча»!

— Конечно. — Живчик не открывался от окна, однако продолжал согласно кивать. «Тысяча» была любимой «убийцей времени» как у ботанических дозорных, так и сталкеров.

— А на бумажке их прозвища?

— Скорее старшинство, — хохотнул Костик. — Догадайся, кто записи вел.

— Самый «скромный» — средний, — рассмеялся в ответ Мальгин. — А почему ты решил, что игра продолжается? По мне, так Мелкий навсегда в лидерах останется с его семьюстами баллами…

— Семьсот?! Ого! У Игната в дневнике четыреста пятьдесят зафиксировано…

— Не понял…

— Есть поверье, что раз в год братья совершают розыгрыш, или один раунд… черт знает, как правильно назвать, а Средний продолжает вести «летопись» игры…

— И что случится, когда кто-нибудь из них победит?

— Мир, который мы с тобой знаем, закончится. Не исчезнет, а именно закончится. Так написано.

— И? Что дальше?

— Неизвестно. Возможно, братья распишут новую партию или поймут, что слишком засиделись за картами, и разбредутся по домам.

— Странная легенда… Кто же они такие, если от их игры зависит судьба мира?

— Просто братья. Это же сказка… — Живчик неопределенно хмыкнул.

А Ваня посидел-посидел, посмотрел на три тени, в руках которых оказались судьбы всего мира, подошел к ним бочком и зашептал на всякий случай:

— Уважаемые Старый, Мелкий и Средний, прошу извинить нас за неподобающее поведение, за крики и громкие разговоры. Мы не хотели вам мешать и отвлекать от… — Иван запнулся, — от важных дел… раз уж от них весь мир зависит. И не спешите особо, играйте на здоровье. Дайте нам еще немного пожить, а?

На миг Ивану показалось, что в его голове послышался дружный многоголосый смех, однако наваждение быстро рассеялось.

— Ванька, не воспринимай всерьез. Игнат очень уважительно про эту троицу рассказывает, но и по науке пытается все объяснить. По крайней мере, самому себе. «Черный Тюльпан» виден только из этого окна. Даже не так, правильнее — виден только в этом окне. Все, что мы наблюдали, происходило в окне, а не за ним — снаружи ведь ничего не поменялось. Но стекло здесь необычное — зеркальное, единственное на весь дом. Скорее всего, в нем и заключен секрет видений.

— А братьев наружный зеркальный слой, каким образом объясняет?

— Не грузись и меня не грузи. Я обещал интересное место показать? Показал. Теперь отдохни пару часиков, ляг на диван и поспи.

— А ты?

— Я с кодами доступа буду разбираться, да и по будущему месту захоронения Москвича покуда что никаких знаков не заметил. Брехня, судя по всему. Но покараулю еще с полчасика для очистки совести. Отдыхай.

— Отдыхай, поспи, — передразнил юноша. — Уснешь тут, пожалуй, после всего увиденного! В окне Апокалипсис, рядом привидения в карты играют…

— Вы, дозорные, редкие мастера спать везде и всюду, даже стоя и на ходу, — не остался в долгу Живчик.

Голова у Вани болела безостановочно, виски ныли. Может, и правда попытаться забыться хоть ненадолго? Мальгин извлек из походной аптечки болеутоляющее, запил несколькими каплями стремительно заканчивающейся воды. Ее хватит от силы дня на два, что потом? «А потом — суп с котом»… Это деда присказка. Неважно. Два дня — целая вечность, еще надо прожить.

Таблетка действовала. Веки сами собой смежились, а торопливые, суетные мысли сменялись спокойствием и некой тихой радостью — он покидал мир боли. Пока ненадолго, но к долгому путешествию готов и не был. Когда-нибудь потом…

Ему приснился Отшельник — совсем не такой, каким запомнился с последней и единственной встречи. Умиротворенный и улыбчивый, светлый… Он что-то говорил, однако слов было не разобрать — и в памяти остался только взмах руки на прощание. Отшельник уходил. Налегке, не оборачиваясь и ни о чем не жалея, ведь он к своему долгому путешествию был готов всегда и давно ждал его.

Затем пришла Аня Петровская или Хозяйка, он так и не научился их различать. Гладила его по голове, неслышно шептала что-то в ухо, и страшная боль исчезала, растворялась в ее неизбывной муке. Иван впитывал взамен бесконечную грусть, что навсегда поселилась в потерянной душе. Им было так хорошо вдвоем…

Перед тем как открыть глаза, юноша услышал голоса Братьев. Те громко смеялись, переругиваясь, обвиняя друг друга в шулерстве. Звенели пивные бокалы, с сочным хрустом тасовалась колода, шелестели ложащиеся на стол карты.

— Ничего не бойся.

— Будь смелым.

— Удачи тебе, солдат!

Ваня Мальгин благодарно кивнул: «И вам удачи, братья!», и проснулся.

Живчика у окна не было, как не было его и в самой комнате. Тревожно застучало сердце — что случилось? Вместо ответа стук входной двери и подслеповатый лучик теряющего заряд фонарика, шарящий по стене.

— Костик?!

— Я это, я. Не кричи, а то опять извиняться придется.

— Ты чего?

Вслед за лучом появился и сам Живчик, весь перепачканный землей, а в руках вместо привычного автомата — маленькая саперная лопатка.

— Я… — Костик тяжело, прерывисто дышал, — знак увидел… тебя будить не стал… здесь сны снятся вещие… сам… похоронил…

— Ну, ты даешь! Как в одиночку-то не испугался?

— «Не надо бояться, творя добрые дела»… Кто-то древний сказал. — Федотов с размаху плюхнулся на мягкий, гостеприимный диван. — Уф, устал, как волколак! Это не лопата, а детский совочек. — Он презрительно качнул головой в сторону «саперки» и спросил, чуть переведя дух:

— Видел что-нибудь? Ну, сны какие-нибудь особенные?

— Не знаю… Думаю, братья на нас не в обиде…

— Ну и славно… А я тут таблицу целеуказаний нашел с координатами Бункера и коды запуска… Так что можем выдвигаться.

* * *

Усталость и злость. Маркус ждал, с каждым часом раздражаясь все сильнее и сильнее. Но его враги не спешили. Он прорвался через ад, пытаясь опередить, успеть, не опоздать… А они и не думали спешить… С каким наслаждением он отплатит им за каждую секунду бесплодного ожидания. Твари!

Вертолет потерпел крушение всего лишь в километре от ОДО, но что это был за километр… Местность кишела всевозможными мутантами, большинство из которых ему видеть никогда не приходилось, — летающие, ползающие, прыгающие, бегающие. И всех объединяло лишь одно — жуткая, непередаваемая злоба, безграничная агрессия!

Как он смог прорваться, пробиться, пройти… тело ныло от бесчисленных ран — рваных, колотых, резаных. Последние несколько часов сознание в слабеющем теле удавалось поддерживать только лошадиными дозами обезболивающего. Левая рука висела плетью и уже даже не болела, словно чужая, ноги почти не слушались, лишь правая, ушибленная в вертолете, слабо ныла. Зато бока, грудная клетка, спина и шея представляли собой кровоточащий клубок обнаженных нервов, где каждая клеточка вопила от нестерпимой муки. Закрыть бы невидящие глаза, дать телу немного покоя, расслабить несчастные, измученные мышцы… Но нельзя, как нельзя больше вкалывать транквилизаторы — каждый последующий укол может убить. «Твари, ну где же вы?!»

Зато пункт назначения с невнятным наименованием ОДО не разочаровал. Ради того, чтобы увидеть сошедшее с картины легендарное здание, стоило приложить значительные усилия. Правда, на полотне, что висело в Зале собраний Бункера уже добрых полтора десятка лет, абстрактное ОДО пафосно называлось Храмом Возмездия. «Вольф перед входом в Храм Возмездия» — так гласила подпись к эпической картине. «Генрих Вольф и Храм Судьбы» — непонятно перековеркивали старожилы. Как бы то ни было, ОДО или Храм, здание завораживало, притягивая взгляд: четкие прямые линии, устремленные в небо, рубленые грани стен, изящные колонны, подпирающий массивный портик над входом, остроконечный шпиль на величественной башне, украшенный алой звездой. Огромное количество деталей, выполненных с большим вниманием и любовью — геральдические символы ушедшей эпохи, скульптуры в человеческий рост, декоративные узоры арок, балконов и резных карнизов… Маркус, забыв обо всем, несколько минут бродил по площади перед зданием, впитывая, запоминая мельчайшие черточки рукотворного шедевра. «Какая красота!» — шептал он себе и поражался тому скрытому чувству, что столько лет дремало где-то глубоко внутри. Что это было? Он бы не смог ответить определенно — хотелось отдать все на свете, лишь бы приложить руку к подобному произведению, создать что-то свое, настоящее, поражающее воображение. Вот только отдавать нечего, Апокалипсис забрал все, предложив взамен лишь одиночество и право на месть. «Сначала придется убить всех врагов, стереть всю гниль с лица очищающейся Земли. Лишь потом можно созидать… не на руинах — на идеально ровном, лишенном изъянов месте. — Маркус крепче ухватился за автомат. Сознание мутилось, и он из последних сил цеплялся за ускользающую явь. — Надо перебороть слабость, пересилить боль. Они придут. Они придут…»

Когда послышались голоса и гулкое эхо шагов, потерявший всякую надежду Тевтон не поверил своим ушам, приняв долгожданные звуки за причудливую игру измученного сознания.

Две человеческие фигуры, закованные в доспехи радкостюмов, неспешно миновали его неприметную нишу в стене и замерли у балюстрады площадки, круто обрывавшейся над трехметровым провалом. Они искали лестницу или иную возможность спуститься вниз, эти двое, идущие стародавней дорогой Вольфа. Той, что, словами давно спившегося поэта из Бункера, ведет к «пульту управления ядерным огнем из преисподнии ракетных шахт»… Вот только цель ныне выбрана иная — его, Маркуса, родной дом… «Не получится, ребятки, не получится».

Наступило время укорачивать чьи-то жизни. Дар, позаимствованный людьми у Богов. Автомат задергался в руках — не сильно и не долго, лишь для того, чтобы выпустить на волю три пули с одним адресатом. Человек в черном костюме, в чью спину ударила короткая очередь, неловко, почти комично раскинул руки, словно птенец, так и не научившийся владеть крыльями, и, перелетев через низкие перила балюстрады, безмолвно рухнул вниз. А может, он и кричал перед смертью — говорят, нельзя не закричать, узрев ее уродливый лик, — но Маркус не слышал даже собственных выстрелов: обезболивающие затуманили мозг, лишили слуха и теперь покушались на зрение. Плевать! Сил на последний, самый важный выстрел хватит. Должно хватить.

— Я шел за тобой с самого Бункера. — Тевтон не смог разобрать своих слов, и тогда он заорал, борясь с глухотой: — Я убил твою сучку, но ты в ответ разворотил мне половину лица!

Резко сдернутая железная маска Маркуса, неразлучная спутница его последних дней, упала под ноги молчаливому врагу.

— Ты видишь? — бубнил Тевтон, силясь не соскользнуть в трясину дурмана. — Я теперь всегда улыбаюсь, даже когда нужно плакать. Тебе нравится моя улыбка? Она не слишком эстетична и немного скошена в сторону, но это ведь только добавляет шарма, правда? Краснов называет меня Гуимпленом и Джокером… Не знаю, кто это, зато и ты не знаешь Краснова, ведь так? А зря, ведь он очень большой и важный человек, прилетевший к нам из далекой Сибири на небесных птицах. Увы, я угробил обеих птичек, — блондин театрально, с деланным сожалением развел руками. — Но вскоре они полетят сюда десятками, пойдут караваны из сотен машин и тысяч людей, таких же важных, как Краснов, и даже важнее. Нужно лишь очистить город от такой скверны, как ты. Отсюда начнется собирание земель русских, из самого сердца Урала. Правительство — единое, мудрое, нерушимое, выбрало наш город. Екатеринбург станет столицей новой страны, возрожденной из пепла. Но тебе, пособник раскола и преступник, противопоставивший себя Родине, ничего уже не увидеть! Впрочем, я казню тебя за другое — плевать на политику, амбиции и власть — а вот за выстрел, что разнес мне лицо в клочья, я задолжал тебе один патрон. С набежавшими процентами — целую обойму. Можешь зажмуриться, ведь каждая пуля ляжет ровно в десяточку, я различаю мишень на твоей поганой роже…

Маркус врал. Он уже ничего не видел. Его ослепленный ненавистью, оглушенный обезболивающими разум витал где-то среди призраков, выцеливая несуществующих противников, метя в пустоту. Когда дрожащий палец вдавил курок, автомат выплюнул две пули, поразившие темноту, и замолчал. Лишь тихо и напрасно стучал боек, не находя больше патронов. Однако Тевтон не замечал, что обойма давно пуста, и продолжал стрелять, посылая один воображаемый патрон за другим в пространство. Иван осторожно — подошел к безумному стрелку, нагнулся к его уху и прошептал:

— Там, в подземелье, я решил, что впервые в жизни убил человека. Не жалел ни секунды, ведь не просто убивал, мстил за свою невесту. Однако тогда я поклялся больше не стрелять в людей… не множить грехи. И даже если ты выжил, слову своему я не изменю.

Длинный десантный нож Мальгина вошел Маркусу прямо под грудину.

— Это за Свету!

Блондин застонал. Удивленно, растерянно. Второй удар распорол живот.

— Это за Живчика!

Последним ударом Иван вогнал нож между ребер Маркуса и пробил ему сердце.

— Это за Ботанику!

Тевтон выпустил из рук бесполезный автомат и покачнулся. Потом рухнул на колени и закричал. Перед его стекленеющим, невидящим взором прощально мелькнула ящерка в золотой короне и исчезла, растаяв вместе с туманом, застлавшим взор воителю Бункера.

Тяжело умирать, ощущая дыхание врага, видя его перед собой — неуязвимого… живого… торжествующего. Крик оборвался. Месть вступила в свои права и собирала первый урожай. Однако основная жатва ждала впереди.

* * *

Над телом блондина с изуродованным лицом склонился высокий человек в темной мантии. Он хотел проверить пульс, но, заметив торчащий из груди нож, немедленно поднялся и отошел в сторону.

Мастер Вит не любил смерти. «Этому уже не помочь, — без особого сожаления констатировал глава Ордена Зеркала. — Да и стоило ли? Подобающий финал для несущего тьму».

Но где-то рядом еще теплилась жизнь, удерживалась из последних сил на той грани, что отделяет бытие от небытия. Виту не понадобилось ни времени, ни лишних усилий, чтобы обнаружить лежащего под балюстрадой человека, затянутого в очень знакомый черный радкостюм. В первое мгновение мастер поразился было неожиданной и совершенно невозможной встрече, но своевременно спохватился, осознав ошибку. Всего лишь тот костюм… владелец ныне иной. Бронированный «защитник» спас сегодня еще одну добрую душу, значит, Игнат был бы доволен.

Вит жестом подозвал двоих своих людей и молча указал на лежащего. Те без лишних слов бросились к раненому. Спустили вниз носилки, привязали к ним беспомощного, потерявшего сознание сталкера и без труда подняли наверх. Короткий осмотр удовлетворил мастера: «Жить будет».

— Не теряйте времени. Возвращайтесь с ним к Поясу.

Отправив своих людей, Вит легко опустился на пол у самого края балюстрады и беззаботно свесил ноги над трехметровым провалом. Откинув с головы капюшон, он привычным движением руки извлек из недр мантии любимую трубку, не спеша, раскурил ее и с наслаждением втянул в легкие ароматный дым. Вот и все. Где-то в глубине, прямо под его ногами, в эти минуты творилась история, а он лишь созерцал ее бесконечный ход. Со стороны — как и всегда.

Медитировать можно по-разному. Кому-то, чтобы начать чувствовать движение воздуха, дыхание тишины или смех пустоты, требовалась молитва, наркотики, погружение в транс… Ему, старому Виту, неизменно помогала трубка. Вселенная превращалась в единую туго натянутую струну без начала и конца — только честное, мощное, понятное напряжение и дрожь. Любое событие, действие, даже мысль вызывали колебание, доступное восприятию открывшего миру свой разум. Полнейшая беззащитность, поручение себя чужой воле и силе, а взамен всезнание… или хотя бы легкий намек на него… Впрочем, человеческому разуму достаточно и этого.

Через миг испуганный и измученный юноша заглянет в Зеркало. Великая честь и страшное проклятье. Готов ли он? Выдержит ли? Что увидит с той стороны хрустального стекла? Вит чувствовал его боль — не только физическую, хотя даже ее, дарованной неизлечимой лучевой болезнью, хватило бы любому взрослому. А мальчик держался, даже не думая о невидимых, но до жути реальных крючьях, что раздирают, рвут на части его тело. В руках Ивана Мальгина, достойного наследника великого деда, застыл Карающий меч, на острие которого ждут, сами того не ведая, сотни или даже тысячи жизней — грешных и чистых, виновных и безвинных. Но меч слишком велик и могуч и карает всех, без разбора. Равнодушное, безжалостное орудие, послушное любым рукам, в которых достаточно силы. Он слишком долго ждал, целых шестнадцать лет, и теперь рвался в бой. Убивать, убивать, убивать! Металл, раз причастившийся от человеческой крови, уже никогда не забудет ее вкус…

Координаты цели указаны. Коды доступа введены и приняты древней системой, остается лишь вдавить бледно-серую кнопку, по чьей-то странной прихоти прозванной «красной». Юноша застыл, явственно ощущая грань, что разделяет смиренно ожидающий своей участи город на новое до и новое после, на Прошлое и иное Будущее. Мальгину тяжело — слишком невыносимо бремя выбора, слишком велико одолженное ненадолго могущество, за которое последует чудовищная расплата.

Вит выдохнул густой дым и мельком взглянул на циферблат старинных наручных часов — символа времени, пусть заключенного в золотую клетку, но так и не прирученного. Оно таяло, уходило в никуда, забирая с собой те жалкие дни и минуты, что когда-то отмеряло Виту. Ему не протянуть долго вне Пояса, только там он избегает вынесенного много лет назад злобной Судьбой жестокого приговора — мучительной смерти от лучевой болезни. Только Пояс дарует обреченным приют и укрывает от неизбежности.

Ничего, он успеет вернуться. Слишком важный момент, чтобы гнать его и торопить. Десятки нечеловеческих глаз — алчных и грустных, сумасшедших и исполненных печалью, хищных и смиренных — уставились на Ивана Мальгина, примеряющего мантию Кровавого Судьи. Он еще может отказаться, убрать руку с кнопки и уйти, избрав иной путь, путь непротивления, и утратить призрачное отражение в Зеркале для Героя… поздно! Воздух взорвался криками — отчаянными и торжествующими, разочарованными и ликующими, — но лишь один из них принадлежал человеку, и не было в его голосе ни победы, ни облегчения, лишь невыносимая боль, что прорвала все преграды. Вот и все…

Вит молниеносно вскочил на ноги, с поразительной для своего возраста легкостью преодолел в стремительном прыжке ограждение балюстрады и, уже очутившись внизу, резво бросился к пункту управления ракетным комплексом, где лежал без сознания избравший свою судьбу Иван Мальгин. Мастер Вит знал, что в одиночку, на собственных руках, вынесет несчастного юношу из навсегда проклятого здания и донесет до Пояса Щорса. Он сделает это, иначе и быть не может.

«Вот и все, — повторил про себя глава Ордена Зеркала. — Смена поколений завершена. Прежние герои ушли, достойно завершив свое служение Городу и почив с миром. Их место займут новые, а значит, борьба не закончится. Они молоды, наивны, многое еще укрыто от них, но других героев у Города нет, он сам выбрал хранителей, сам вложил в их руки оружие. Справятся ли? Найдут ли верный путь? Это неведомо никому, кроме молчаливого Времени».

— Кто… — Ваня открыл незрячие глаза и, слепо, непонимающе глядя на несущего его на руках, словно ребенка, Мастера Вита, прошептал: — Кто… с той стороны игральной доски?

Прежде чем Мастер ответил, юноша вновь погрузился в беспамятство — его голова безвольно опустилась на грудь, а взор затуманился и потух.

— Никого нет и никогда не было. Человек — единственный хозяин собственной судьбы…

Эпилог

Иван — осунувшийся, лихорадочно бледный, ужасно ослабший — тонкая кожа натянулась на худом лице, плотно облегая череп, а глаза потемнели и впали, — больше не умирал.

Пояс защищал пораженных радиацией людей, однако болезнь побороть не мог. Боль подтачивала юношу изнутри, иссушала, калечила…

Сейчас, стоя у невидимой черты, за которой начинался другой мир, обыденно именуемый микрорайоном Ботаническим, Мальгин отчаянно завидовал своему другу — тот был свободен и через несколько минут отправится в путь, ведущий домой!

Раны Живчика и в самом деле оказались не смертельными — пули, предательски выпущенные блондином в спину, приняли на себя бронепластины защитного костюма, а с ушибами и сотрясением мозга, полученными при падении с трехметровой высоты, поработали служители Ордена. Костика еще мучили головные боли, а тело его до сих пор представляло сплошную гематому, однако задерживаться в странном месте под названием Пояс Щорса он больше не мог. Его ждала родная станция.

Чем встретит своего сына Ботаническая? Неизвестно, да и неважно — страха перед неизвестностью Живчик больше не испытывал. Он справится, что бы ни преградило дорогу в самое заветное подземелье. Впереди ждет борьба, новые испытания, лишения и слезы, но теперь сил хватит — он больше не одинок, сам Город поведет его на последнюю войну. А вот Ваня навсегда останется привязанным к Поясу. Приют, дающий жизнь и надежду, или тюрьма до скончания века? Иногда это одно и то же…

— Удачи, Костик! Надеюсь, когда-нибудь свидимся…

Капельки слез стекали по щекам Живчика — он не скрывал их и не думал стыдиться, а может, попросту не замечал.

— Увидимся, Ванька, обязательно… Я вернусь с победой…

Он крепко обнял бывшего дозорного, резко развернулся и торопливо зашагал прочь. Не оглядываясь и не останавливаясь. Все.

— Не все. — Иван не услышал подошедшего Мастера Вита. — Ваши пути разошлись, но линия твоей судьбы на этом не оборвалась. Ты должен победить болезнь. Сам. Пояс поможет с радиацией, но душу не исцелит. Городу и людям нужна помощь. Ты слышал о Корнете? Покровитель детей подземного мира, он положил свою жизнь, защищая их. Теперь некому оберегать слабых. Взрослые каждый день гибнут в бессмысленной войне с Царем Грез, и они обречены, им уже не помочь: слишком уж верны идее борьбы до последней капли крови. Но дети… мы обязаны их сберечь, вывести с приговоренной к истреблению Уральской.

— Вит, ты ведь не человек? Был когда-то, но Пояс изменил тебя и всех служителей Ордена. За спасение от лучевой болезни пришлось заплатить отказом от человеческой души, правда? Так зачем ты печешься о людях? Что тебе в них? Если хочешь, чтобы я привел детей сюда… не знаю, что лучше, смерть или мутация… Я ведь даже для себя не решил этот вопрос, так какое право имею обрекать малышей на…

— Война не щадит и нас. Ордену нужны последователи, нужна свежая кровь. Для меня это огромный соблазн и серьезное испытание, поверь. Поэтому Орден не пойдет на Уральскую и не станет вмешиваться в людские дела. Ты должен спасти следующее поколение, свое будущее. Ни мы, ни Хозяйка, ни Уроборос, ни даже Город не сделаем этого за вас — не сможем.

— Я услышал тебя, Мастер Вит. Спасибо за… все. — Иван покачнулся от слабости, но Мастер удержал его, подставив руку и плечо.

— Пойдем, юный Мальгин, тебе необходимо отдохнуть.

— Скажи, Вит, если я уведу детей с собой, неважно, куда, только не на Щорсу, — я умру, да?

— Скорее всего. Вне пределов Пояса тебе не продержаться больше нескольких часов, максимум дней. Лучевая добьет… и добьет быстро.

— Жалко… значит, ни Живчика, ни Боты больше не увидеть… Я бы мог попробовать провести ребят к Ботанической через владения Ордена, но ты не выдержишь…

Вит неопределенно пожал плечами, но потом все же согласно кивнул:

— Не стоит испытывать мою силу воли.

— Жалко, — повторил Ваня. — «Умирать не страшно, страшно не жить». Так мой дед говорил.

— Я знаю…

— Пойдем, мастер Вит. Твоим врачевателям предстоит хорошенько поработать над новоявленным Корнетом, — мальчишка печально улыбнулся, — а то, боюсь, он развалится по швам прямо сейчас. Малохольные нынче пошли герои…

Послесловие автора

Родился я в СССР, в городе Свердловске, ближе к концу двадцатого века. Ныне проживаю в Российской Федерации, в городе Екатеринбурге, ближе к началу двадцать первого века.

Дата рождения 7.7.77. Точное время моего прибытия на Землю также несложно вычислить. 7 часов 77 минут!

Два высших образования, два брака, две дочки, одной из которых сейчас два года, два глаза, два уха и прочие парности, окружающие мою жизнь. Несмотря на обилие приведенных цифр, точные науки я недолюбливаю — зато литературу обожаю без всякой меры. Любовь к книгам родители привили мне с детства, за что я теперь им очень благодарен.

Самым важным и родным жанром для меня стала фантастика — сначала произведения Жюля Верна, затем советских писателей, потом американских классиков. Сейчас цикл литературных пристрастий, завершив полный оборот, вновь вернул меня к родным авторам. Перумов, Лукьяненко, Пелевин, Дяченко, Глуховский…

До «Метро 2033» жанр антиутопии ничего, кроме равнодушия, не вызывал — серость, безнадега, грязь и прочие сомнительные радости, которые многих из нас окружают в обыденной жизни. Любимая фантастика приучила относиться к будущему, как к желанной сказке, как к вожделенной мечте. А Постапокалипсис перевернул все с ног на голову, грозя нам грядущим, пугая приближающимся завтра. Одним словом, классика соответствующего жанра (Безумный Макс, Водный мир, Фоллаут и т. д.) до сердца моего не достучалась.

Так появился роман «Метро 201Х: Свердловский цикл», который, в свою очередь, привел меня на портал. Хотелось поделиться с читателями серии своим произведением, своим видением будущего, своими мыслями… И, к моей глубочайшей радости, виртуальную книгу заметили и оценили. Для автора, всю жизнь писавшего рассказы для узкого круга знакомых, получить столько благожелательных отзывов от совершенно незнакомых людей было настоящим потрясением. Позже многие из этих незнакомцев стали настоящими друзьями… А еще оказалось, что на одном портале собрано огромное количество талантливых и незаурядных личностей. Благодаря Майку Зиновкину, потрясающему сетевому поэту, я полюбил поэзию, благодаря Саше Куликову, большому мастеру простого карандаша, стал интересоваться графикой, а сколько незабываемых часов проведено за чтением романов и рассказов, написанных увлеченными и, без сомнения, одаренными авторами портала! Следующим потрясением стало то, что настоящие писатели, которых лично я всегда причислял к числу небожителей, активно участвуют в жизни сайта и помогают начинающим авторам. Критикуют, советуют, хвалят, переживают… В такой компании единомышленников портал стал по-настоящему уютным местом, куда хочется возвращаться каждый день.

«Свердловский цикл» заметили не только читатели. Мне предложили на основе «Цикла» написать новое произведение для серии «Вселенная Метро 2033». Вот это уже было не потрясением, а самым настоящим шоком, ведь я никогда не метил в «печатные» авторы и даже мыслей не допускал, что когда-нибудь смогу стать писателем… Однако путь от мечты, в которой трудно признаться даже самому себе, до ее воплощения пройден, и в руках вы держите мою дебютную книгу.

На обложке написано только мое имя, это не совсем справедливо. Вдохновение и все творческие силы я черпал на сайте — Майк Зиновкин написал все стихи для книги, Андрей «Мефус» Якушин консультировал с техническими вопросами, Ник Львовский — самый первый читатель и критик — подставил мне плечо в самую тяжелую минуту, когда я надорвался на сложном персонаже, буквально высосавшем из меня всю энергию. Ник, очень талантливый и интересный автор, оказал ценнейшую помощь в работе над последующими эпизодами, взвалив часть работы на себя и давая мне возможность прийти в себя. Элона Демидова — еще один видный автор портала, а по совместительству психолог — поддерживала на протяжении всех шести месяцев, что создавался роман, заряжала позитивом, давала мудрые советы. Писатели серии «Метро 2033» Андрей Дьяков и Сергей Кузнецов, поверив в меня, вселили уверенность, что с поставленной задачей я справлюсь.

Но справился ли я — решать вам.

Андрей Гребенщиков

Обитель снов

Посвящаю моим родителям

Новости из прошлого

Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Про «Обитель снов» Андрея Гребенщикова, роман, который вы сейчас держите в руках, сказать можно просто: это однозначно будет одна из самых ярких книг нынешнего года, и на «Лучшей книге Вселенной»-2013 всегдашнему фавориту премии Андрею Дьякову придется туго. Теперь – к другим новостям. Потому что новостей на сей раз накопилось столько, что в этом введении буду ими просто делиться, и все. Никаких программных статей, которыми я бомблю вас обычно. Если вы впервые читаете это мое обращение сразу после выхода «Обители снов», из этой статьи вы узнаете, что вас ждет в ближайшем будущем, и сможете подивиться на громадье наших планов. А если купили ее в букинистическом магазине году этак в две тысячи тридцатом, тоже не беда: можете сверить наши достижения с нашими намерениями.

Во-первых, выходит игра Metro: Last Light – «Метро 2033: Луч надежды», – сценарий которой я написал, основывая его на… Нет, пока об этом говорить все еще слишком рано (если, конечно, вы еще не в две тысячи тридцатом году; а если вы уже в нем, простите, – не хочу портить сюрприз тем, кто пока еще в две тысячи тринадцатом)… Так или иначе, игра вышла отличная, к вящей всемирной славе нашего мегаломанского проекта. И если она возьмет штурмом топы (а мне из моего февраля тринадцатого года сие пока неведомо) по всему миру, то нас ждет и еще несколько игр-продолжений, действие которых будет разворачиваться по всему миру.

Во-вторых, онлайн-игра «Вселенная Метро 2033» в ближайшее время перезапустится на нашем обновленном портале Metro2033.ru – и обновление этого портала уже само по себе – в-третьих. В-четвертых, мы запускаем собрание коллекционных изданий романов «Вселенной», в котором будут под одной обложкой выходить сразу трилогии. Начиная с «Темных туннелей» Сергея Антонова (кстати, поздравьте его с переводом его книги на немецкий), продолжая «К свету»/«Во мрак»/«За горизонт»-ом Андрея Дьякова, «Севером» Андрея Буторина, романами Анны Калинкиной и Дениса Шабалова (когда третьи части их трилогий будут напечатаны по отдельности).

В-пятых, сейчас, в феврале две тысячи тринадцатого, мы все еще продолжаем лелеять мысли о грядущей экранизации «Метро 2033» силами буржуазного искусства, и только вы, читающие нас в две тысячи тридцатом, можете посмеяться над нашими надеждами или же сказать, что все на свете было не зря, и экранизация состоялась-таки, заняв первую строчку в списке самых любимых человечеством фильмов на сайте IMDB.

Вообще-то я не уверен даже, хочу ли я знать сегодня все то, что вы знаете там, в своем две тысячи тридцатом. Всегда боялся заглядывать в будущее больше, чем на полгода. Не понимаю даже, почему постоянно о нем пишу и как вообще придумал «Метро 2033»…

Дмитрий Глуховский

Пролог

Движение в темноте невозможно. Движение в темноте гибельно. Аксиома подземного мира.

Вот только света старенький фонарик давал преступно мало. И, что хуже всего, свечение его с каждой секундой блекло, с трудом отвоеванные у темноты участки туннеля вновь терялись во мстительной мгле, настырно и неотвратимо набирающей прежнюю силу. Первоначально жизненное пространство измерялось лишь высотой и шириной каменного прохода, да пятнадцатью метрами по направлению движения: именно столько хрупкой безопасности дарил неровный, мерцающий луч фонаря. Очень скоро – с преждевременной агонией батарейки – освещенный сектор сократился до неуютных десяти метров, а затем и вовсе до внушающих трепет пяти.

Участившиеся – а быть может, затянувшиеся – конвульсии фонарика заставили маленькую группу остановиться.

– Я достану факел, – у путника, замыкавшего странную процессию, оказался приятный женский голос. Правда, сейчас в нем сквозили панические, немного режущие слух нотки. И в любой момент паника грозила перерасти в истерику. – Девчонки, посветите мне в рюкзак.

Вещмешок под пристальным взором фонарика обнажил свои нехитрые секреты: типично дамский набор тряпок, небольшой запас еды и питья, скромная россыпь разнокалиберных патронов, колода ссохшихся, потерявших краски фотокарточек, наконец, толстенький столбик коротенького факела.

– Его надолго не хватит, – извиняясь, проговорила хозяйка рюкзака. – На крайний случай держала. «Эн-зэ».

Не успели спутницы запасливой девушки оценить ее НЗ, как фонарик, видимо посчитав свою миссию законченной, погас окончательно.

Факел поджигали в полной темноте. Очень торопливо, почти суетливо, словно боясь захлебнуться в нахлынувшей беспросветной темени. Резкие вспышки зажигалки, хаотичные искры, робкий, трепещущий при полном отсутствии ветра огонек – тьма смеялась над неуклюжими людьми и была посрамлена, когда с громким шипением родился настоящий огонь: он закружил в странном танце с тенями, немилосердно впечатывая их в стены и потолок, заставляя искривляться и дрожать в припадке боли и сладостной, запретной страсти. Ни один, даже самый яркий и мощный, фонарь не мог бы сравниться с ним: рукотворное солнце, упрятанное в футляр из стекла и пластика, неизменно проиграет дикой, неукротимой звезде, живущей на кончике самой обыкновенной деревянной палки. Огонь придал путницам уверенности, изгнал страх, наделил силами. Ничто больше не давило, не толкало с неизъяснимой яростью в спину, заставляя ускорять шаг. Их путеводное светило владело великим таинством, недоступным ни одному фонарю: оно сжигало мглу повсеместно – спереди, сзади, сбоку, со всех сторон – и у тьмы не оставалось шанса подкрасться к людям с тыла. Кокон из света, непробиваемая защита от прихвостней теней и мрака.

Приободренная маленькой победой, троица немедленно продолжила прерванный путь. Факел от законной владелицы перекочевал к высокой девушке, возглавляющей отряд.

Дорога не оказалась ни долгой, ни трудной: когда на твоей стороне свет – идти легко и приятно. Уже через несколько минут огненосная предводительница замерла возле ничем не примечательной плиты в стене по правую от нее руку. Такие плиты попадались и раньше – по обе стороны туннеля, и эта, на первый взгляд, ничем не отличалась от других.

– Ольга, что случилось?

Вопрос не нашел ответа. Девушка напряженно водила факелом возле заинтересовавшей ее стены, пытаясь обнаружить известные лишь ей знаки. Возле одной из граней плиты предводительница задержалась особенно надолго – казалось, даже пламя принялось недовольно трепетать и фыркать, призывая настырного человека к действию!

– Готово, – со спокойным, сдержанным удовлетворением девушка по имени Ольга оторвалась от объекта своего пристального внимания. – Мы почти на месте.

Теперь Ольга держала факел таким образом, чтобы четко и ясно видеть лица своих спутниц:

– Девочки, одна просьба. Пару минут поизучайте противоположную стенку. И не вздумаете подсматривать за мной… – предводительница сделала угрожающую мину. – Надо объяснять последствия?

Девочки последствий не представляли, однако дружно замотали головами, бессловесно принимая правила игры.

– Молодцы, девоньки. А теперь – кругом! И без команды не… Ну, вы поняли.

Ожидание не затянулось. Не прошло и минуты, как Ольга позвала спутниц:

– Хорош крыс считать, давайте за мной!

Девушки с готовностью обернулись и… не смогли выполнить команду. Следовать было не за кем – Ольга исчезла. Только что шуршала и гремела за их спинами чем-то железным, и вдруг все звуки застыли, обернулись полнейшей тишиной. И темнотой – не стало факела, не стало и света.

– Мамочки! – одними губами прошептала одна из девушек.

– Ольга! Оля, где ты? – позвала другая и, к своему ужасу, почувствовала прикосновение. Кто-то или что-то осторожно задело ее руку, легко скользнуло по вмиг покрывшейся по́том спине. Она хотела сдержаться, задавить нарождающийся крик и не смогла. Истошный крик зазвенел в тишине, секунду назад казавшейся абсолютной и нерушимой, отчаянный вопль ужаса, многократно отразившись от стен, пола и потолка, эхом покатился во все стороны, сотрясая недвижимый воздух ударными волнами.

– Сдурела?! – Голова предводительницы в абрисе колышущегося света показалась из-за плиты. – Орешь, будто голой жопой на игложабу села!

– Ты-ы-ы! – обрадовано, но до конца еще не веря в избавление от страхов, протянули обе спасенные. – Ты!

– Я-я! – вяло передразнила командирша, у которой до сих пор звенело в ушах. – Кое-кому надо работать аварийной сиреной – такой талант пропадает! Эй, голосистая, – Ольга теперь обращалась к шумной девчушке. – Ты вволю наоралась? До Ясеневки докричалась?

Та собиралась сказать что-нибудь в свою защиту, когда вновь ощутила прикосновение. При свете, пусть рассеянном и крайне слабом, она заметила, что так напугало ее: всего лишь рука подруги, которая пыталась нащупать хоть какую-то опору посреди пустого пространства.

Устыдившись своей истерики, «Голосистая», ничего не говоря, злобно ударила перепуганную соседку по конечностям и двинулась к плите, за которой нетерпеливо ругалась Ольга.

– Идем мы, идем.

– Шустрее, красавицы, шустрее!

За чуть выдвинутой из стены плитой был узкий проход.

– Меня зовут Ларисой, – невпопад заявила «Голосистая», остановившись на границе света, который проникал через щель между плитой и стеной.

– Что?

– Я не Голосистая, меня зовут Ларисой.

– Поздравляю, только не тормози. Нам нужно идти.

Но Лариса не сдвинулась с места. В затылок нарочито громко и обиженно дышала получившая по рукам подруга, еще несколько секунд, и она начнет подталкивать застывшую истуканом девушку.

Лариса представила, как сейчас попытается протиснуться в щель, и плита, которая только этого и ждет, поймает ее, вдавит в стену, не сильно, не до смерти, лишь обездвижит. Может, сломает пару костей, если жертва будет трепыхаться, но не убьет. Пока не убьет. А девчонки будут смеяться над застрявшим в кроличьей норе мохнатым медвежонком… Да, ее никогда не звали Голосистой, все обстояло много хуже, на родной станции с детства и до конца дней приклеилось проклятое прозвище «Винни Пух», за то, что… Лариса вздрогнула, прогоняя неприятные воспоминания.

– Мы идем, – повторила она и, зажмурившись, втиснулась в проход.

Это заняло совсем немного времени, мгновения или легковесные, быстрые секунды, одну-единственную паузу между ударами сердца, но когда опасный участок был пройден (плита шевельнулась?!), по щекам девушки текли слезы.

– Ты чего, Голосистая? – Ольга поднесла огонь поближе и теперь в недоумении рассматривала предательские блестящие капли на лице Ларисы. – Клаустрофобия?

Рожденные в метро не боятся замкнутого пространства. Это тоже почти аксиома. А кто боится, тот сходит с ума еще в детстве, потому что под землей некуда спрятаться от преследующих страхов, здесь ты с ними один на один – навсегда.

– Да, клаустрофобия, – Лариса с готовностью соврала, на что идущая следом подруга многозначительно хмыкнула, но промолчала. И девушка была ей за это благодарна.

– А ты, Тихоня, тоже страдаешь психическими заболеваниями? – Командирша подняла факел повыше. В ее голосе слышалось нескрываемое презрение.

– Я – Марика, и вовсе не тихоня. Только орать не люблю, особенно там, где это без толку.

Ольга удовлетворенно кивнула:

– Разумно. Только имя у тебя дурацкое…

Она обвела взглядом притихших подруг, убедившись, что никто не собирается ей перечить, и скомандовала:

– За мной, девоньки, совсем скоро будет интересно, – Ольга махнула рукой, призывая следовать за собой, и быстрым шагом двинулась по коридору.

Очень скоро – без приключений и происшествий – туннель резко ушел вверх и вывел группу к массивной железной двери, перегораживающей проход. Командирша, заблаговременно пригрозив клаустрофобичной Ларисе кулаком – «не вздумай истерить, все нормально», четырежды постучала по металлической поверхности: два слабых удара, один сильный, последний опять слабый.

Минуту ничего не происходило. Ольга терпеливо ждала, Лариса нервно кусала губы, но пока держала себя в руках. Поняв, что пауза затягивается, Ольга в точности повторила условный сигнал: четыре удара – короткий, короткий, длинный, короткий. И вновь ожидание.

– Что-то не так? – первой голос подала Марика.

Командирша ее проигнорировала, лишь пробурчала что-то себе под нос. Теперь сигналы она подавала ногами, энергично пиная ни в чем не повинную дверь: четыре пинка переменной силы и злобы.

Не помогло – кто бы ни скрывался за дверью, к людским призывам он оставался безучастным.

– Придурок! – в сердцах выругалась Ольга, непонятно к кому обращаясь.

Она скинула с себя куцый рюкзачок – у подруг, прибывших сюда с другой станции, вещмешки были значительно увесистей и объемней – и плюхнулась на него. Сквозь зубы процедила «ждем» и закрыла глаза.

Девчонки переглянулись – в глазах обеих растерянность и напряжение. А еще злость: на командиршу, что заманила их сюда, и на самих себя, что поддались нелепым (сейчас они казались именно такими) соблазнам.

– Дамы, – Ольга говорила подчеркнуто спокойно, не поворачивая головы и не раскрывая глаз. – Отставить панику и пораженческие настроения. Все будет. Пока отдыхайте.

Лариса, всю дорогу не решавшаяся задать мучавший ее вопрос, поспешно выпалила:

– А правда, что он такой красавчик, как все говорят?

Ольга приоткрыла один глаз и недобро ухмыльнулась:

– Все – это кто?

Лариса замялась:

– Ну… те, кто уже был на вечеринке… или слышал о ней…

– И что же они говорят?

Девушка, сама уже не рада, что завязала этот разговор, неохотно протянула:

– Говорят, мол, на других парней совсем не похож… И лицом, и манерами…

Ольга состроила какую-то малопонятную гримасу, но все же кивнула:

– Совсем не похож, это точно.

– А оргии…

– Про них тоже говорят? – Ольга изогнула бровь, то ли насмешливо, то ли удивленно.

– Т-тоже, – вдруг начала заикаться смущенная до крайности Лариса. – Г-говорят.

– Ну, раз говорят, значит, не без причины. А ты боишься оргий?

Опять насмешка? Лариса не поняла выражения лица своей собеседницы и поспешила развеять сомнения:

– Не боюсь! Просто… вдруг он мне не понравится?..

– Тебе? – Ольга откинулась к стене и громко расхохоталась. – ́ Я бы на твоем месте беспокоилась о том, понравишься ли ты ему. ́ У него обостренное чувство прекрасного, может и забраковать…

– А ты? – в разговор вмешалась молчавшая до сих пор Марика.

– Что – я? – Ольга в недоумении нахмурилась.

– Ты ему нравишься?

– Нравлюсь, – она ответила быстро и без малейших раздумий. – Конечно нравлюсь.

– Тогда почему ищешь для него других девушек? – пришел черед Марики морщить лоб. – Или он не нравится тебе?

– И он мне нравится. Но моногамия в их семействе совсем не в почете, – Ольга посерьезнела, и стало заметно, что тема ей неприятна. – А почему сводничаю? Проиграла спор. Сегодня финальная десятая вечеринка, на которую симпатичных гостий подыскиваю я… Все, девчонки, хватит трепать языком, дайте поспать.

Марика хотела еще спросить, почему Ольга отправилась за симпатичными гостьями на соседнюю станцию, неужели на Донской все красавицы закончились, однако тревожить демонстративно отвернувшуюся «сводню» не решилась. Про вечеринки, устраиваемые местным красавчиком, на Лесопарковой ходили легенды, одна соблазнительней другой, и грех было отказываться от нечасто выпадающего шанса как следует оторваться – в бедном на развлечения подземелье такими возможностями не разбрасываются.

Марика исподволь взглянула на свою подругу и вновь удивилась, зачем командирша вообще ее пригласила? Лариса никогда в писаных красавицах не ходила, изяществом форм и тонкостью черт не отличалась. С натяжкой ее можно было назвать симпатичной, но именно, что с натяжкой. Выходит, Ольга не такая уж и разборчивая «сводня»… или не особо старательная? А может, наоборот – ее избирательность в том и заключается?..

Лариса меж тем времени не теряла. Она уселась на корточки возле своего мешка, поискала в нем остатки сухпая, а не найдя, вопросительно уставилась на Марику: поделишься?

Та без лишних разговоров разломила припасенный кусочек вяленного мяса на две части и щедро поделилась с подругой. Неприятный инцидент с ударом по рукам был, по всей видимости, прощен.

Неспешно пережевывая филейную часть мелкого хвостатого хищника, Лариса раздумывала, не извиниться ли ей перед Марикой за свое поведение, однако решила не драматизировать, ведь все были на взводе. Состояние аффекта, как говорят старики.

Отпустив себе этот мелкий грешок, Лариса без зазрения совести попросила добавки, мол, сочтемся, подруга.

Марика усмехнулась, хорошо зная цену привычным и совершенно безвозвратным «сочтемся» – ее прижимистая товарка предпочитала о всех долгах мгновенно забывать, – но жадничать не стала. Зубами оторвала от своего недоеденного куска половинку и протянула приятельнице.

Лариса автоматически измерила взглядом получившиеся кусочки и бессознательно сморщилась, сочтя полученный кусок чуть меньшим, чем оставшийся у Марики.

Что-то громко лязгнуло с той стороны двери, прервав сон командирши и трапезу подруг. Ольга мгновенно раскрыла глаза, стрельнула ими в сторону своих спутниц, проверяя, все ли на месте, и резко поднялась на ноги. Оказавшись перед дверью, она уже протянула к ней руку, собираясь повторить условный сигнал, но та раскрылась сама, безо всяких условностей. Путь был свободен.

Командирша покосилась на девчонок, кивнула им «собирайтесь». Костяшками пальцев пробарабанила по железу негромкое, вежливое «есть кто дома?» и, не дожидаясь приглашения, перешагнула через порог. Подруги, пряча на ходу пожитки, поспешили за ней – очень уж не хотелось вновь оказаться перед закрытой дверью. А кто знает, не захлопнется ли она прямо сейчас?

Лариса влетела в странное помещение первой, оттеснив при этом Марику, также рвавшуюся побыстрее оказаться внутри. Однако весь боевой запал ушел на стремительный марш-бросок, и сейчас, оказавшись у цели, девушка растерялась. Здесь царил полумрак, откуда-то пробивался неясный, слабый свет, но его не хватало, чтобы рассеять липкие, навязчивые тени, скрывающие очертания и детали помещения. Да и проклятая командирша с факелом опять туда-то запропастилась!

– Марика, чего истуканом встала? – окрысилась на подругу Лариса. – Иди уже!

Сама же скользнула за спину приятельнице и оттуда принялась нетерпеливо ее подталкивать:

– Ну же!

Марика недовольно цыкнула языком и одарила Ларису таким взглядом, что очередное «ну же» застряло у той поперек горла.

– Ох, не зря тебя Винни Пухом кличут! Ох, не зря…

Грубо оттолкнув товарку, Марика смело зашагала в ту сторону, откуда шел свет. Лариса с видом оскорбленной невинности засеменила следом.

Привычно оказавшись в аръегарде, она немного успокоилась, испуганно колотившееся в груди сердце сбросило обороты, напряженные мышцы, наконец, расслабились. Не нужно считать разумную осторожность трусостью, рваться вперед на амбразуры – это удел дурочек, подобных Марике. Себя же Лариса относила к категории людей, которые бережно относятся к такой великой ценности, как жизнь, – ́ в особенности своя.

Внезапно девушка, бережливая до собственной жизни, почувствовала движение. Кто-то или что-то было здесь – прямо позади нее! Неясный силуэт мелькнул в проеме распахнутой двери, и через мгновение та со страшным лязгом захлопнулась, отрезая путь назад.

Лариса зажала рот, чтобы не завизжать. Инстинкт самосохранения на все голоса вопил в ее голове, требуя немедленно бежать отсюда, однако ноги больше не слушались – налились неподъемным свинцом, приросли к земле. Она захлебывалась безмолвным криком, сердце рвалось наружу, выгибая, выламывая неестественной дугой ребра. Казалось, горячая кровь, не выдержав подскочившего давления, вот-вот хлынет из носа и ушей. Тот, кто прятался в темноте, стоял прямо перед ней и тянул, тянул свои конечности, пытаясь вцепиться в лицо. Вопль нестерпимого ужаса вырвался из легких, царапая жгучей болью горло, с хрипом и свистом обретая свободу… Когда воздух вокруг вспыхнул, озаряясь ослепительным, выжигающим глаза взрывом, милосердное сознание, наконец, покинуло девушку.

Часть первая

Голос из прекрасного далека

И пускай он с каждой секундой тише,

Этот голос – все, что желаешь слышать.

Он тебе нашептывает на ухо,

И опять в груди начинает бухать —

Это то ли заговор, то ли ересь,

Будто теплый ветер качает вереск,

Будто незамеченным пилигримом

Смерть проходит рядом, но все же мимо.

И теченье лет замедляет скорость,

Чтобы тоже вслушаться в этот голос

И забыть на время свои печали,

Потому что слово нежней молчанья.

Потому что слово – шальная пуля,

И тебя легко под нее толкнули,

Чтоб – вербально искренне завербован —

Захотел прослушать его ab ovo[2].

Глава 1

Неудачный день

Ник улыбался. Широко, дружелюбно, открыто. Заполнившие лавку покупатели и не подозревали, что приветливый юноша за прилавком в эту самую минуту мысленно осыпает всех страшными проклятиями и насылает на их ничего не подозревающие головы ядерные армагеддоны, мировые войны и прочие вселенские катаклизмы. Экспрессивное выражение «чтоб вы все сдохли!» даже на сотую долю не отражало ту бурю эмоций, что сейчас бушевала в душе несчастного молодого человека.

– Хмм… а покажите, пожалуйста, еще вон тот сотовый телефон. Да, и вот этот желтенький тоже, – грузный пожилой мужчина ткнул пальцем в витрину с электронными гаджетами. Естественно, давно и безнадежно мертвыми. – Вы знаете, мой товарищ, большой любитель старины, имеет весьма эксцентричную слабость к такого рода безделушкам. По вашему мнению, что лучше преподнести юбиляру на его шестидесятилетие – сенсорную «Нокию» или клавишный «Сименс»?

Ник сделал вид, что погрузился в размышления, взвешивая достоинства и недостатки обоих аппаратов. На самом деле ответ давно был известен и звучал очень просто и убийственно для антикварного бизнеса. Примерно так:

«Уважаемые покупатели, это барахло не работает уже двадцать лет и ближайшее тысячелетие работать не будет».

Какое счастье для дядюшки (именно ему принадлежала лавка и весь собранный здесь бесполезный хлам), что до сих пор находились ностальгирующие чудилы и чудики (Ник четко различал данные категории покупателей), готовые платить вполне приличные деньги за весьма сомнительные товары. Ну зачем в подземелье планшетный компьютер, аккумулятор которого разрядился в нули еще до рождения самого Ника? А навигаторы? Одного законченного чудилу чуть было не хватил кондратий, когда он увидел на витрине пейджер! Де-би-лы!

– Я бы предложил «Сименс», – Ник качнул головой в сторону желтой, уродливой мобилы. – Она стала раритетом еще до Катастрофы, данную модель сняли с производства примерно за дюжину лет до… ну вы понимаете. Если цена не пугает…

– Конечно, конечно, – толстосум с гордостью и нескрываемым удовольствием продемонстрировал рюкзак, плотно набитый автоматными рожками.

«Знатный кошелечек, – мысленно присвистнул Ник. – Мужику есть, чем похвастаться».

– Это же Подарок. Другу. На Юбилей, – с нажимом на заглавные буквы пояснил свою щедрость покупатель.

– Прекрасный выбор! – улыбка Ника стала еще шире. – Желаете подарочную упаковку?

Расплатившись, посетитель долго вертел покупку в руках, доводя Ника до белого каления, – юноша готов был сорваться с места в любую секунду, закрыть лавку и бежать, наконец, по своим долгожданным делам.

– Молодой человек, вы же родились после Катастрофы?

Молодой человек, стараясь ни мимикой, ни голосом не выдать клокочущую внутри ярость, медленно, но верно переходящую в бешенство, мысленно досчитал до десяти и лишь затем произнес:

– Совершенно верно.

– До войны мобилы, так их все называли, являлись важнейшим атрибутом жизни, – продолжил словоохотливый господин, никак не желающий забрать баснословно дорогой кусочек пластика и валить отсюда на всех парах! Ник заскрежетал зубами и вознес молитвенное «помоги!» неизвестным богам долготерпения. – Это сейчас они превратились… – толстосум надолго задумался, подбирая нужные слова. Стрелка внутреннего барометра Ника скакнула еще на несколько делений и достигла опасной зоны. Дальше только взрыв. – …в фетиш, – покупатель оживился, подобрав удачно определение. – Вот именно, в фетиш, в тотем, в памятник самому себе. Памятники бесполезны, следующие поколения людей не интересуются этими каменными истуканами, не понимают их… Лишь старичье до самой смерти продолжает млеть от того, что хранит в себе воспоминания об их молодости…

Странный покупатель нахмурился, резко дернул седой головой с редкими волосами, словно приводя себя в чувство.

– Прошу прощения, юноша. Монолог старого болвана, которому показалось, что он вернулся в свое счастливое вчера, – посетитель обвел рукой лавку, заполненную предметами ушедшей эпохи. – Сорвался. В качестве извинений примите, пожалуйста, вот это.

На прилавок легла пачка сигарет. Старинных! В неповрежденной целлофановой упаковке!

– Берег до последнего, но лечащий врач даже думать о них запретил. Ка-те-го-ри-че-ски. Болван… Наверное, там одна труха. Я, конечно, хранил по науке, но два десятка лет… это много.

Смотря в спину быстро удаляющемуся человеку, Ник искренне сочувствовал ему: расстаться с фетишем, не глупой безжизненной игрушкой типа «Сименса», а настоящим, сохраняющим запретный аромат далекого прошлого… Наверное, он уже тысячу раз пожалел о поспешном поступке и теперь отчаянно ругает себя, борется с малодушием, лишь бы не вернуться и не потребовать драгоценность обратно. Бедняга! А может, никакой поспешности и не было вовсе, лишь давно запланированная церемония прощания с непозволительной более роскошью?

Ник понял, что хочет курить. Безумно, до одури, до дрожи в коленках! Нельзя – он дал слово дяде, а слов, данных дяде, не нарушал никогда. Но хочется так, что аж уши в трубочку сворачиваются. Черт побери, что за день такой?!

Юноша с пристрастием осмотрел двух оставшихся в магазине посетителей: аккуратного тихого старичка в скромной, но всегда опрятной одежде Ник знал, тот приходил почти каждый день и никогда ничего не покупал, только тяжело вздыхал у витрин о чем-то своем. Дядя строго-настрого запретил его выгонять или проявлять неуважение; впрочем, у Ника и в мыслях ничего против безобидного дедка не было. Ну, ходит и ходит, главное, на товар не покушается, работать не мешает. Чего не скажешь о втором покупателе: молодой пацан из пришлых доверия не вызывал. Такие ностальгией обычно не страдают, да и воровато бегающие глазки признаком честного человека не являются.

Ник в отчаянии взглянул на часы, в еще большем отчаянии закатил глаза к небу и, вместо приличествующей моменту мольбы, процедил сквозь зубы проклятье. Он безнадежно опаздывал.

Куда подевался болезненно пунктуальный дядя, не опаздывающий сам и не прощающий опозданий другим? Сколько раз не особо дисциплинированный Ник лишался премиальных лишь за то, что позволял себе выйти на работу на пять минут позднее положенного. Дядя задерживался уже на целых двадцать минут – такого раньше не случалось. Ни разу!

Ник принял решение. Если педантичный родственник допускает нарушение трудового порядка, то уж ему, подрастающему оболтусу, сам бог велел. Молодой человек присел за прилавок. В нише у самого пола в беспорядке валялась копеечная сувенирка – спичечные коробки, зажигалки, блокноты и прочее барахло. Схватив первый попавшийся календарик с изображением куполообразного здания на фоне высокой стреловидной башни и подписью снизу «Екатеринбург 2012» (как, интересно, уральский календарь оказался в Москве?), прикинул его стоимость – далекие города расходились исключительно плохо, даже со значительной скидкой – покупатели предпочитали тосковать по родным, или хотя бы знакомым местам. Итак, максимальная цена – три патрона, реальная – один.

Ник отсчитал из собственных запасов два компромиссных патрона и положил их в кассу. Дядя всецело доверял племяннику, и тот не давал поводов усомниться в собственной честности. С приобретенным у самого себя календариком юноша подошел к постоянному покупателю (вернее, постоянному непокупателю), старичок с отсутствующим видом завис у витрины с компьютерной техникой.

– Хмм… прошу прощения, – Ник осторожно тронул его за рукав. – Вы не присмотрите за магазином? Всего пять минут, мне нужно срочно отойти, но я быстро вернусь, обещаю.

Пока сомнение на лице деда не переросло в полновесный отказ, Ник быстро всучил ему презент:

– А это вам!

Старик жадно ухватился за календарь, его морщинистые, со вздувшимися узлами вен руки тряслись, пока он подносил подарок к подслеповатым глазам.

– «Екатеринбург, две тысячи двенадцать», – тихим, чуть скрипучим голосом прочитал он вслух. – Мальчик, но как ты догадался, – старик с искренним удивлением смотрел на продавца в упор и ждал ответа на непонятный вопрос, – что я из Свердловска?

Ник, задетый дурацким обращением – мальчиком его не называли давно, лет с тринадцати, лишь пожал плечами:

– Так вы присмотрите?

– Да-да, обязательно, но…

– Большое спасибо! – Ник рванулся к двери и уже через мгновенье оказался на свободе. Оставалось только добраться до места, где вставали на ночевку караваны.

С точки зрения любого «иноземца», не знакомого с географией конечной станции Серпуховского-Тимирязевской ветки московского метрополитена, стоянка для караванщиков и торговые ряды находились не на Бульваре Дмитрия Донского, а на станции Старокачаловская. В реальности же путь от самого центра Донской, где располагался антикварный магазин семейства Кузнецовых, до Старокачалки занимал всего пару-тройку минут. Слившиеся в противоестественном архитектурном экстазе, эти станции являли собой единое целое – нечто подобное в «живой» природе демонстрируют, например, сиамские близнецы, несчастные существа, сросшиеся телами. При строительстве Дон перерезал Старокачаловскую пополам, расчленив на две независимые платформы, вклинился в ее нутро, да так и остался на месте преступления: посредине композиции – мощная и неделимая Донская, помимо стандартных путей и единой платформы увенчанная длинными, широкими балконами, и два «аппендикса» по бокам – раздробленные половинки Старокачаловской: один путь и одна платформа за восточным краем Донской и то же самое, но – в зеркальном отображении – за западным. Чтобы добраться до места встречи, Никите нужно было пробежать совсем немного по донскому балкону и спуститься по лестнице, ведущей к узкому, темному перрону одной из частей Старокачалки. Сегодня он направлялся к западной «половинке».

– Оля, – Ник заметил ее стройную, соблазнительную фигуру издалека. – Оля!

Высокая, с длинными красивыми ногами Ольга выделялась среди гурьбы скучающих «чужеземных» девиц, прибывших сюда с других станций. Пережившие Войну утверждали, что подземное поколение, то есть рожденное в Метро, уже после Катастрофы, отличается исключительной низкорослостью и через пару генераций вовсе выродится в гномов и карликов. Так вот, Оля одним своим видом начисто опровергала злобные предсказания престарелых перечников.

– Никитос, упырь тебя дери, сколько можно ждать?! – Ольга злилась, и от этого ее симпатичное личико несколько теряло свое очарование.

Дядя, известный дамский угодник, говорил – и племянник никогда не подвергал его слова сомнению, – что девки нынче пошли страшные. Бледные, как непонятные Нику спирохеты, неухоженные, с отвратительной кожей и ужасными, паклевидными волосами (паклю Ник видел). Без косметики и парфюма, в чудовищной одежде, в которой нет ничего соблазнительного, позабыв об эпиляции и минимальном уходе о теле, женщины превратились в самок – вонючих и донельзя волосатых.

Дядя говорил об этом нечасто, только в состоянии тяжелого подпития, а пил он крайне редко. Но если уж пил, то обязательно проклинал тяжелую судьбу, лишившую его общества красивых шлюх и шлюховатых красавиц. «Настали беспросветные времена шлюховатых шлюх…»

Однако среди многочисленных Никитиных дам дядя неизменно выделял Ольгу, называя ее «похожей на человека» и навязчиво призывая Ника немедленно на ней жениться, «пока какой-нибудь гоблин с соседней станции не утащил бесхозяйную сексапилку в свою берлогу». Ник к замшелому институту брака относился крайне негативно, но о дядиных словах не забывал. Ему льстило, что подруга соответствует бескомпромиссным и чрезвычайно высоким стандартам любвеобильного дяди. В чем-чем, а в женщинах – настоящих женщинах! – его единственный родственник понимал толк.

– Юная леди, ну что за недостойные выражения? «Никитос», «упырь побери»… Разве благовоспитанная девушка может позволить себе выражаться столь неизысканным образом? – Ник попытался придать голосу степенную, размеренную мудрость, присущую книжным героям девятнадцатого века, однако утомительный спринт по станции сбил ему дыхание, и вместо нравоучительной сентенции получилась жалкая и неубедительная отповедь грубиянке.

– Радиоактивной пыли в своей лавке нанюхался? – с наигранным сочувствием поинтересовалась «благовоспитанная девушка», не забыв при этом весьма красноречиво постучать пальцем по виску. – Чего блажишь, головка бо-бо?

Времени на пикировку не было – обещанные любезному старичку пять минут подходили к концу.

– Ты нашла кого-нибудь?

– Да, у МЕНЯ все в полном порядке. А у ТЕБЯ?

Издевательский тон Ольги взбесил бы парня в любой другой день, но только не сегодня. Брошенный на произвол судьбы магазин (ну в самом деле, какой прок от престарелого божьего одуванчика семидесяти или даже восьмидесяти годов отроду?), вытеснил из головы все остальное.

– Поводи их кругами, потяни время, будь умничкой, а я в долгу не останусь.

Отчеканив это, Ник бросился обратно в лавку. Ольга что-то кричала ему вслед, судя по экспрессии, явно недружелюбное и вряд ли приличествующее благовоспитанной леди. Однако он слишком давно и хорошо ее знал и потому за просьбу свою не переживал. Обматерит, но сделает. Правда, счет потом выставит – ого-го!

«Но если есть в кармане пачка сигарет, – Ник, не снижая скорости, на ходу прощупал нагрудный карман, драгоценное курево было на месте, – значит, все не так уж плохо на сегодняшний день»[3]. Ему найдется, чем расплатиться с разъяренной, но исполнительной фурией.

Чуть слышно напевая одну из любимых дядиных песен, Ник на полном ходу заскочил в антикварный магазин. От увиденного там он едва не подавился «самолетом с серебристым крылом», стихотворная строка застряла у него поперек горла. Старичок-божий одуванчик гордо восседал на лежащем на полу юнце – Ник мгновенно опознал в поверженном второго, не понравившегося ему покупателя – и весьма искусно заламывал тому руки, при этом ласково приговаривая:

– Тюрьма по тебе, голуба, плачет. А будешь дергаться, дрочилы по локоть вырву. Тихо, гаденыш, тихо!

Заметив Ника, старик довольно заулыбался:

– Вот, молодой человек, вора задержал. С поличным взял, так сказать. Готов передать преступника органам юстиции и правопорядка.

– Старый, ты че бакланишь, сука, рамсы, в натуре, попутал?! – пленник отчаянно извивался, тщетно пытаясь сбросить с себя старика.

– Эвон, какой неугомонный попался, – словно извиняясь за неучтивое поведение подопечного, дед сокрушенно покачал головой. В следующее мгновение он вывернул юному правонарушителю правую руку так, что в плече у того громко и отчетливо хрустнуло. Вор заверещал от нестерпимой боли.

– Невежливо перебивать старших. Запомнил? Или закрепим пройденный материал?

– Запомнил-запомнил-запоооомнил! Чтоб ты сдох, тварь фашистская!

Старик тяжело вздохнул, виновато посмотрел на Ника – тот никак не мог прийти в себя – и загнул сквернослову левую руку под совершенно неестественным углом. На этот раз что-то затрещало в локтевом суставе. От раздавшегося затем визга у остолбеневшего продавца заложило уши.

– Урок номер два. Нельзя хамить старшим. Понятно?

Вор больше не сопротивлялся, он позорно, совершенно по-бабски разревелся и, судя по резкому неприятному запаху, влага пошла у него не только глазами.

– Евгений Александрович, что происходит? – Ник, увлеченный происходящим, не заметил, когда в магазине появился дядя.

Евгений Александрович – Ник впервые услышал имя старика – поднялся навстречу дяде, правда, сначала удостоверившись, что пленник не собирается чудить, но тому уже было не до чудачеств.

– Шура, сердечно рад вас видеть! – старичок протянул руку, дядя с улыбкой ответил на приветствие.

– Взаимно, Евгений Александрович, взаимно.

– Извиняюсь за небольшой кавардак, дурачок при задержании неудачно упал, витрину головой сдвинул. Надеюсь, ничего не побилось.

– Евгений Саныч, уж столько лет в отставке, а все преступный элемент узлом вяжете! Откуда только силы берете? – в голосе дяди слышались и укоризна, и удивление, но и то, и другое было щедро приправлено восхищением.

– Вор должен сидеть в тюрьме, – серьезно произнес дед. – Отставка, конец света и старость, будь они все неладны, ничего не меняют.

Дядя кивнул, соглашаясь, и поинтересовался:

– Что он стащил? Подождите, не говорите. По традиции и прямой воле пострадавшего собственника, украденное может быть конфисковано в пользу того, кто изловил преступника. Я ведь правильно излагаю нормы нового Уголовного Кодекса? Предлагаю согласно закону и поступить. А теперь говорите, не жалейте мою расчетливую «жабу», она у меня ручная.

Старик при упоминании жабы расхохотался:

– Шура, Шура, вы никогда не отличались знанием юриспруденции! Давайте пожалеем ваше ручное животное. Не стоит лишний раз гневить всемогущее земноводное, мешающее спать по ночам.

Ник растерялся, он совершенно не понимал, о чем говорят эти двое. Какая жаба? Дядя никогда не держал домашних животных, тем более – таких мерзопакостных на вид… Надо обязательно вызнать, где скрытный дядюшка прячет монстра!

– Тать (ну, вот еще одно неизвестное слово!) покусился на зеркальный фотоаппарат. Без объектива. Глупость, что называется, в квадрате. Некомплектная аппаратура ведь ничего не стоит, так?

– Не совсем. Сам по себе некомплект стоит не дороже того места, что занимает на витрине. Но если у тебя есть объектив… Придурок, у тебя есть объектив? – дядя брезгливо пнул вора под ребра. Тот вновь захныкал и в отчаянии замотал головой. – Предмет в сборе стоит уже нешуточных денег. А раздобыв подходящие аксессуары, например, вспышку, штатив, сумку и так далее, можно весьма значительно обогатиться. Потому серьезные коллекционеры, к которым отношу себя и я, никогда не выставят на продажу некомплект, это объект для обмена, но не для торговли.

Пока старик обдумывал услышанное, дядя закончил:

– Евгений Саныч, давайте отпустим уродца. Предъявлять обвинение за кражу копеечного товара бесполезно. К тому же, мне совершенно не хочется остаток дня провести, давая показания в полиции. Вы и так славно проучили недоумка, сделайте одолжение, прошу вас.

По всему было видно, что старик не одобряет решения дяди, но спорить и настаивать он не стал:

– Хозяин-барин. Ваше право, – Евгений Александрович носком ботинка ткнул вора. – Вставай, убожество, повезло тебе, нарвался на сердобольного человека… Вали отсюда, быстро!

Последние слова прозвучали резко и четко, как приказ. Когда-то у старика был хорошо поставленный командирский голос. Вот тебе и божий одуванчик…

Незадачливый правонарушитель мешкать не стал, быстро поднялся на карачки и тут же получил по заднице такого пинка – дядя и Евгений Саныч синхронно, не сговариваясь, от души пробили по выпяченной пятой точке, – что кубарем выкатился из магазина.

– Прекрасный удар, Шура! – сдерживая смех, похвалил дед. – Вы увлекались футболом?

Дядиного ответа Ник не расслышал – в отличие от деда, он сдержать хохота не сумел.

Глава 2

Дядя, племянник и «армани»

Когда Евгений Александрович ушел, дядя мгновенно переменился в лице. Ник ожидал заслуженной выволочки за то, что оставил магазин без присмотра, но, вопреки опасениям, суровая кара его миновала. Похоже, дядюшке было не до мелких провинностей племянника.

– Что с тобой?

Мрачный, погрузившийся в раздумья, дядя ответил не сразу. Он некоторое время собирался с мыслями и, наконец, выдавил из себя:

– Я встретил мертвого человека.

– Что?!

– Случайно увидел в толпе того, кто умер давным-давно. И очень далеко отсюда, – дядя говорил медленно, словно через силу выталкивая слова из горла. – Я почувствовал чей-то пристальный взгляд, обернулся… Он был далеко, но я сразу узнал его. Не поверил глазам, пошел за ним, пытаясь догнать…

– И? – Ник не выдержал очередной затянувшейся паузы.

– Не догнал, тот словно растворился.

– Может, обознался? Или показалось?

– Нет и нет.

– Дядя, я не понимаю…

– Я, Никита, понимаю не больше твоего. И меня это беспокоит.

Ник наморщил лоб, почесал в затылке – ритуал не помог, никаких дельных мыслей в голове не родилось.

– Это какой-то плохой человек? Вы враждовали с ним… ну, раньше?

– Совсем нет, отличный был мужик. Можно сказать, героический, кучу народу спас от верной смерти. Только себя не сберег, и семью свою тоже. Убили его. Чуть ли не на моих глазах. Ни за что… несправедливо убили.

– Ты расскажешь?

Дядя поднял взгляд на племянника, нехороший взгляд – тяжелый. Несколько долгих секунд смотрел в упор, не отрываясь. Явно колебался, стоит ли посвящать единственного родственника в тайны прошлого, о котором Ник не знал ровным счетом ничего. Все расспросы о родителях, детстве, о том, как они оказались на этой станции, пресекались на корню. «Не помню», «не приставай», «нечего старье ворошить» – всегда «не», «не», «не»… Не получилось и на этот раз. Дядя с заметным усилием согнал с лица озабоченность, заставил себя улыбнуться:

– Пропустим по кружечке? Проставляюсь за опоздание, – и, не дожидаясь ответа, отправился к сейфу, где хранились две початых бутылки раритетного алкоголя – коньяк и виски. Баснословная ценность, которую собиратель старины мог себе изредка позволить.

С алкоголем дядя познакомил Ника в день его совершеннолетия, которое в новом мире наступало в шестнадцать лет. Коварный змей-искуситель угостил юношу настоящим коньяком, и хитрость подействовала – пока сверстники напивались дерьмовой сивухой, бормотухой и прочей самогонкой, Ник, вкусивший незабываемого, истинного вкуса, ничего другого (ну, почти) пить уже не мог. Потому считался на станции практически трезвенником – а ты попробуй найди в баре что-нибудь довоенное! А если и найдешь, то последние штаны отдашь за крошечную, наполненную лишь до половины рюмочку. И помоги тебе бог не нарваться на подделку…

Дядя надолго застрял у сейфа, выбирая, чем порадовать себя и юного родственничка. Его указательный палец перемещался от бутылки к бутылке, при этом ритмично, по-дирижерски, покачиваясь. ́ В такт неслышимой считалке – догадался Ник, знал он за дядюшкой такую странность. Палец, наконец, застыл у коньяка, но волевым, слегка мошенническим решением все же переметнулся к виски. «Когда фортуна совершает неверный выбор, можно ей слегка и помочь».

– У тебя, кажется, сегодня бл…ая пятница? – Дядя протянул бокал племяннику, они звонко чокнулись и пригубили по чуть-чуть, растягивая удовольствие. Каждый глоток в денежном эквиваленте значительно превышал недельную зарплату Ника. – Заждались, наверное, страшные подземные мадемуазели своего ненаглядного принца?

Юноша вспыхнул:

– Дя, ну сколько можно? У тебя почему-то «романтические субботы» и «прекрасные внеземные гурии», а у меня и пятницы шлюхины (Ник осмотрительно избегал употреблять ненормативную лексику при старшем родственнике – тот злоупотреблял ею сам, но племяннику не прощал), и мадемуазели страшные!

– Да ладно, Никитос, не кипятись. Наши с тобой гурии подозрительно похожи на гарпий – тела все больше куриные, а рожи – крокодилии, – дядя страдальчески вздохнул. – Тебе-то по фигу, ты других никогда и не видел, а меня тоска по настоящим довоенным красоткам ой как мучает!

– Неужели все так плохо?

– Гораздо хуже, чем думаешь. Пожалуй, отобью у тебя Ольгу. Чего пригожая девка пропадает, с балбесом малолетним лучшие годы прожигает… Ей нужен опытный мужчина, понимающий толк в красоте и..

– Дядя!

– Шучу, шучу. Только клювом не щелкай, не один я такой на станции ценитель упругих ценностей… Все, молчу, не нервничай, вырастет женилка, сам поймешь.

Ник старательно делал вид, что привычные подколы задевают его. Разговоры об Ольге заходили у них частенько, но всегда с неизменным результатом – один советовал взяться за ум, другой неизменно все пропускал мимо ушей. Однако сегодня спор отвлек дядю от мрачных мыслей о мертвом человеке, и Ник был искренне этому рад.

– Ну, я побежал? Завтра выйду к обеду?

– Погоди, шустрила. Костюм надень.

– Неееет! Ну, дя! Ненавижу его, он неудобный.

– Цыц! Приказы вышестоящих не обсуждаются. А джентльмен даже на бл… пардон, на романтических пятничных вечерах, должен выглядеть, как джентльмен. Надевай!

Ник безошибочно научился понимать, когда сопротивление бесполезно. Пришлось позорно, без боя, капитулировать. В подсобке магазина он скинул с себя «рабочую» одежду (по меркам Метро она считалась более чем приличной, чуть ли не выходной) и с тоской заглянул в стенной шкаф с настоящей выходной одеждой. Здесь висело несколько дядиных костюмов в прозрачных чехлах: строгий черный – траурный, темно-серый, в темную же полосу – деловой, для переговоров, синий, с металлическим отливом – праздничный, для «выхода в свет». Что ни говори, а дядюшка был чертовски богат. До неприличия.

У Ника костюм был один, серый, на все случаи в жизни. Случаев, если честно, насчитывалось немного – деловые встречи, куда старший родственник стал брать его лишь недавно, до этого считая слишком мелким и безответственным, да еженедельные пятничные… хмм… калядки, пусть будет так.

Выглядел костюм шикарно и хозяина своего облагораживал до полной неузнаваемости. Нет, конечно, Ник выглядел представительно и без помощи бронебойных средств от кутюр и даже в заношенных джинсах весьма нравился девушкам, однако костюм делал его воистину неотразимым. Совершенно неотразимым – дамы буквально таяли на глазах. Говорите, женщины любят ушами? Ну-ну…

Портило благостную картину одно-единственное обстоятельство – дядя клятвенно обещал вырвать непутевому племяннику все конечности и отростки в случае порчи раритетной одежды. Уж лучше носить старые джинсы, чем таскать на себе мину замедленного действия – чуть посадил пятно, и ба-бах, полетели руки-ноги по закоулочкам!

– Так-с, повернись-покажись, – дядя вошел в подсобку и теперь разглядывал принарядившегося Ника. – Для местных шалашовок выглядишь вполне пристойно.

– Спасибо, наверное…

– Расслабься ты, костюм должен сидеть, это же вторая кожа. А пока я вижу перепуганного подростка в дорогой вещи с чужого плеча. Запомни: ты уже не подросток и не мальчишка, – это раз, и данная вещь твоя по праву, ты ее заработал – это два. Ну, а три…

Ник протестующее замахал руками – под номером три всегда шло напоминание о страшной каре, которая полагается за «арманивредительство».

На прощание дядя вручил преобразившемуся племяшу двадцатилитровую канистру с солярой:

– Отвези к генератору, чего порожняком гонять. Да стой ты, сам на тележку поставлю, угадишься ведь! Все, иди, веселись. Я мешать вашим гормональным игрищам не буду, дойду до соседней станции, дела кое-какие улажу. До завтра, спиногрыз!

Ник уже вкатил было тележку в любезно распахнутую дверь, как неожиданно вспомнил о подаренной пачке сигарет:

– Дя, я сегодня чаевые нефиговые получил, – он продемонстрировал презент.

– Богато, ничего не скажешь, – дядя присвистнул от удивления. – И что, претендуешь на всю пачку? Для некурящего…

– Не для себя, форсануть бы перед дамочками…

– Хороший понт дороже денег, – медленно протянул дядюшка, усиленно массируя наморщенный лоб. Знак глубокой задумчивости. – Давай так: для левых девиц это слишком круто, моя жаба такого расточительства не одобряет.

Нику хотелось узнать, наконец, что за жаба такая, упоминаемая второй раз на дню, но перебивать старшего он поостерегся.

– А вот Ольгу свою угости сигареткой, побалуй немного. Красавицы это любят. Ну, все, адьё, мой юный друг, гуляй!

* * *

Дорога предстояла недолгая. Прямо из подсобки магазина к месту назначения вел небольшой то ли туннель, то ли лаз шириной в полтора метра и высотой – чуть более метра восьмидесяти. Высоченному крепкому дяде приходилось здесь пригибаться, а вот щуплый и не особо рослый Ник чувствовал себя вольготнее. Однако чертов костюм, будь он неладен, держал в постоянном напряжении, заставляя беречь драгоценные рукава от контакта с шершавыми, неоднородными стенами. Зацепился одежкой – иди вешайся.

Через несколько десятков шагов туннельчик раздался до размеров небольшой комнаты. Здесь был установлен генератор, по соседству с ним расположилась батарея пустых канистр. Ник, растолкав пустую тару, аккуратно припарковал тележку. Свежую канистру со следами неподсохших масляных пятен снимать с нее не стал, логическая цепочка «грязные руки = испачканный костюм = вырванные с корнем конечности» убедила отложить физические упражнения до более подходящих времен. Лишь бы в генераторе осталось хоть немного горючки! Но ведь проверять уровень соляры значит вновь подвергнуться опасности четвертования… После некоторых колебаний Ник решил довериться судьбе и, соблюдая максимальную осторожность при обращении с не самым чистым механизмом, трижды дернул за ручной пуск. Ура, повезло! Привередливый агрегат завелся без ненужных сложностей.

Под ворчливое тарахтение дизеля Ник отправился дальше. Самое валидольное, по дядиной терминологии, испытание ждало впереди – после «генераторной» коридор вновь сужался. До очень некомфортных семидесяти сантиметров… Приходилось передвигаться боком, приставными шагами.

У коридора была своя история, о которой Ник узнал лишь недавно, и, естественно, не от маниакально скрытного дядюшки. Рассказал один из покупателей, а истинность его слов подтвердили многие. Этого прохода в прежнем метрополитене не существовало, коридор обрывался на техническом помещении, называемом ныне «генераторной». Узенький лаз в бетоне и земной породе пробили благодарные жители станции. Благодарные дяде – его, Ника, дяде!

Донская вымирала, целиком и полностью, всем своим населением. Медленно, человек за человеком угасала от эпидемии, которую научились лечить еще в двадцатом веке. На беду – исключительно антибиотиками. У бедной, захолустной станции их не было, как не было и средств, что приобрести у более везучих и зажиточных соседей. А кто придет на помощь умирающему бедняку, к тому же больному заразной, смертельно опасной дрянью? Кто отдаст ему последнее, самое драгоценное, что припасено на черный день для себя и своих детей?

Но появился на станции изможденный, израненный человек, который сам еле держался на ногах. Он истекал кровью, и, казалось, смерть уже заглядывает в его глаза. Единственное, что не давало ему лечь на землю и с облегчением принять неизбежное, – маленький, испуганный мальчик, его племянник. Ребенок, чья жизнь зависела от его жизни.

Пришедший на станцию отдал лекарства больным – у него была целая сумка медикаментов, и он не пожалел ничего. А когда лекарств не хватило, оставил племянника на попечение спасенным, собрал последние силы и ушел к соседям, где обменял все свое оставшееся имущество, среди которого попадались настоящие диковинки, на столь необходимые таблетки.

И вернулся. Исцелил целую станцию, а сам слег в больницу на долгие-долгие месяцы. Теперь спасенные боролись за жизнь своего спасителя. И обманули-таки безносую, вытащили его с того света.

Только ни один житель станции не посчитал долг возвращенным. Они спасли человека, он же – несколько сотен людей. И эти несколько сотен никогда не забывали и не забывают до сих пор, кому обязаны всем.

Ника распирало от гордости за своего дядю. Конечно, он не помнил момента, когда им подарили шикарное место под антикварный магазин в самом центре станции, не помнил, как сталкеры уходили в опасные экспедиции, лишь бы пополнить полки магазинчика новыми драгоценными товарами, не помнил, как, работая в несколько смен, без остановки, жители пробили в земной тверди проход, соединивший лавку с заброшенным техблоком, который позже стал их с дядей квартирой. Настоящей трехкомнатной квартирой! Не палаткой, не домиком из пластика и картона, а квартирой – с каменными стенами, потолком, железными дверьми и даже окнами, пусть и декоративными.

Дядя стеснялся и тяготился своим особым положением, даже пытался скандалить, выводить окружающих на эмоции, вот только к любимому герою люди испытывали одну-единственную эмоцию – благодарность. Бесконечную и неиссякаемую. Пришлось смириться, принять причитающиеся привилегии, однако почивать на лаврах он не собирался. Благодаря растущим из нужного места рукам превратил лавку со всяким хламом в магазин с дорогостоящими раритетами, а недюжинная деловая хватка помогла раскрутить бизнес, сделав его известным на всех соседних станциях и даже далеко за пределами. Сюда хлынули покупатели и туристы, желающие поглазеть на осколки прежней жизни. Приютившая героя станция внакладе не осталась.

Ник покачнулся и чуть было не шаркнул плечом по стенке. Не вовремя он в думки ушел, любимый герой Отечества на куски порвет за подобную расхлябанность. Осторожно, осторожно, без спешки, без суеты пройти последние метры! Ничего сложного, главное, не отвлекаться, держать равновесие, помнить об обещанной каре… Дядюшке проще, ему не приходится продираться по узким коридорам между магазином и квартирой в костюме – для приема посетителей (вернее, посетительниц) в домашних условиях у него припасена еще парочка смокингов.

Наконец Ник добрался до массивной двери, сшитой из нескольких железных листов. У финишной черты облегченно выдохнул, похвалил себя за ловкость да исключительные эквилибристские навыки и полез в нагрудный карман рубашки за ключом. Когда пальцы нащупали пустоту, а память услужливо подсказала, что искомый предмет остался в рабочей рубашке, тишину разрезал отчаянно непотребный крик.

Прооравшись от души и выматерившись всласть – неудобная одежда, доставшаяся от предков, собственная дырявая память, а также дядины причуды – все было обложено трехэтажным ненормативом с головы до ног, – несчастный юноша двинулся в обратный путь… Ник вскипал от ярости, которую никуда не мог выплеснуть – костюм не тронешь, дядю тоже, а срывать злость на себе – так он и без того нынче пострадавший.

В опустевшем магазине царил полумрак. Свет со станции хоть и проникал сюда через щели в закрытых ставнях, но робко, почти деликатно, лишь намеками и осторожными, неуверенными штрихами выделяя из темноты громоздкие силуэты витрин, прилавков, полок. Ник, лавируя между хорошо знакомыми препятствиями, торопливо промчался по торговому залу прямиком к сейфу, где хранились запасные ключи. Рисковать лишний раз и искать забытый ключ в подсобке, щедро набитой самым разнообразным костюмонебезопасным хламом, он благоразумно не стал.

Со второго раза набрал на сейфовой дверке правильную комбинацию – при первой попытке немного поспешил, да и трясущиеся руки подвели – замок негромко, но смачно щелкнул, открывая доступ к святая святых. Дальше хуже, внутрь несгораемого шкафа не проникал ни один даже самый слабенький лучик станционного «солнца», пришлось действовать на ощупь. Ник щелкнул зажигалкой, синевато-красный огонек, болезненно ударив по глазам, – те только-только привыкли к темноте, – выхватил на несколько коротких секунд содержимое несгораемого шкафа. Нижнее отделение: документы и патроны. Верхнее: на переднем плане доисторический алкоголь в количестве двух бутылок – недавно опробованный вискарь и обойденный вниманием коньяк, за ними – всякая всячина. Где-то в этих залежах и прятался заветный ключик, если в очередной раз не лукавит дырявая память.

Ник просунул руку меж емкостей с алкоголем, одними пальцами прощупал всячину. Ничего похожего на ключ. Свободной конечностью почесал в затылке, однако «непрямой массаж мозга» новых откровений не принес – искомый предмет, будь он неладен, должен лежать на верхней полке, это точно! Ну, почти точно…

Фонарик бы… Только возвращаться за ним в генераторную не хотелось совершенно. Фигаро тут, Фигаро там, блин! Сколько ж можно носиться туда-сюда?!

Очень несвоевременно на ум пришла Ольга. Наверное, сидит сейчас перед закрытой дверью – другой дверью, той, что ведет в квартиру из межстанционного туннеля, – и проклинает его на все лады. В гневе дядина любимица ой как страшна! Настоящая валькирия!

Ник очень живо представил себе эту грозную воительницу из мифов. Правда, в его фантазиях она носила соблазнительно короткую, весьма условную юбочку и… и на этом все одеяния боевой дамы полностью исчерпывались. Меч и крохотная тиара не в счет. Видение подстегнуло юношу – разве можно заставлять ждать легендарных существ, наделенных столь выдающимися… хмм… достоинствами?!

Теперь он рылся во всячине гораздо увереннее, даже напористей. Старые монеты, кольца, браслеты, еще какие-то железки. Нет, все не то! Ник в сердцах саданул ладонью по полке и тут же коротко вскрикнул – в подушечку безымянного пальца впилось что-то острое. Он резко отдернул руку, при этом локтем задев одну из бутылок. Коньяк, мать его так!

Драгоценный сосуд качнулся из стороны в сторону, будто решая, какую из возможностей предпочесть – бесславно завалиться вглубь сейфа или же отправиться в героический полет до земли, – замер на миг над пропастью и затем очень-очень медленно устремился вниз, к своей и Ника погибели. Ничего этого в темноте юноша видеть не мог, за него постарались богатая, не в меру развитая фантазия да обострившийся от бескрайнего ужаса слух. Потрясенный рассудок погрузился в глубочайший ступор, но тело сработало само, на одних рефлексах. Ник бросился наперерез своей безрадостной судьбе, облаченной в хрупкую форму из стекла, и с глухим стуком приземлился спиной на каменный пол, так что захрустели ребра, а в глазах заплясали огоньки, но, невзирая на вспыхнувшую боль, выкинул руки навстречу падающему коньяку.

Бутылку он не поймал. Она прошла всего в нескольких сантиметрах от его ладоней и с издевательским «шлеп!» врезалась ему в незащищенный пах. Прежде чем сложиться пополам и заорать от дикой, нестерпимой боли, Ник сумел ухватиться за горлышко членовредительского снаряда и рвануть его подальше от немилосердной земли.

Так и лежал несколько невыносимо долгих минут: свернувшись в позе эмбриона, завывая и постанывая, но продолжая держать над собой спасенный «напиток древних». Величайшее сокровище, за утерю которого полагалось… вряд ли что-то меньшее, чем за порчу треклятого костюма. Костюма!!!

Ник в одно мгновение оказался на ногах, совершенно забыв о только что перенесенных страданиях. Отбитое достоинство – это одно, ́ а костюм – совершенное иное. Секунду назад он корчился на грязном, вонючем полу в «Армани»! А до этого спикировал на землю, со всей дури приложившись все тем же Армани о неровный, шероховатый бетон. Что у него сейчас на спине – лоскутки от пиджака? Одна большая дыра или рваные борозды? Есть ли надежда на чудо?

Правая рука до сих пор судорожно сжимала бутылку. Юноша машинально откупорил коньяк и сделал большой глоток, зарплат сразу на пять-шесть.

– Твою мать!..

Приятное тепло разлилось по израненному телу – пусть болело абсолютно все, начиная с тестикул и заканчивая душой, но алкоголь, как ни странно, подействовал отрезвляюще. Голова очистилась, нервные окончания ненадолго затихли, прекратив нескончаемую истерику. Костюм нужно было срочно осмотреть, но не здесь, в условиях недостаточного освещения, а желательно у зеркала при ярком сиянии софитов. При отсутствии таковых – хотя бы ламп накаливания. Таким образом, организму Ника надлежало срочно прибыть в квартиру, где большинство из поставленных условий исправно выполнялось.

Он вернул бутылку с оставшимся содержимым в сейф и, не предпринимая новых поисков, запер его со всевозможной тщательностью. Затем, стянув с себя штаны, пиджак (на ощупь дыр и прорех не обнаружилось) и рубашку, в одних трусах и ботинках проследовал в подсобку, где повесил все дорогостоящее добро на вешалку. В голом виде, не боясь повредить костюм (а на царапины и ссадины, остающиеся от неаккуратного контакта с наваленным здесь хламом, просто не обращая внимания), он добрался до шкафчика с рабочей одеждой и без каких-либо проблем обнаружил там заветный ключик от дома. Необходимый инвентарь для путешествия был собран: вешалка с костюмом в одной руке, ключ от квартиры зажат в зубах, вторая же рука освобождена от поклажи – ей предстояло поработать «зондом».

Повторный переход до генераторной не принес ни новых испытаний, ни свежих ран. А уж с фонарем дела и вовсе пошли на лад – до железной двери Ник добрался чуть ли не вприпрыжку.

* * *

Квартира встретила его ощущением тепла и уюта. Дом, когда-то ставший родным, – впрочем, другого Ник и не помнил, – искренне радовался возвращению младшего хозяина. И человек обычно отвечал ему взаимностью. Но только не сегодня, слишком долгим и тяжелым выдался день. А впереди еще ждал осмотр костюма (от одной мысли о том, какие артефакты[4] могут обнаружиться на задней части пиджака, сердце безвозвратно уходило в пятки) и встреча с разъяренной валькирией (или даже фурией), черт знает сколько времени ожидающей его перед закрытой дверью.

Благоразумно расставив приоритеты, Ник первым делом бросился заглаживать вину перед Ольгой – проклятый костюм никуда не денется, а девичье терпение может и лопнуть, с совершенно непредсказуемыми последствиями и невероятным радиусом поражения.

В экстравагантном наряде, состоящим из одних трусов и пары ботинок, появляться перед девушкой и ее спутницами явно не стоило, потому Ник ограничился тем, что убрал преграду между тремя девчонками (их количество он рассмотрел в глазок) и квартирой. Одним словом, отпер дверь. После чего стремглав бросился в свою комнату. Пока он будет изучать последствия неразумного обращения с «Армани», умничка Ольга найдет, чем развлечь гостей.

По шуму в прихожей хозяин догадался, что его маневр с дверью не остался незамеченным, значит, одной головной болью стало меньше. Пора приступать к дефектации костюма.

Когда осмотр был закончен, Ник почувствовал себя заново рожденным. Кроме пыли и легко стираемой грязи, ничто не говорило о том, что некий вандал, совершенно не умеющий ценить древние сокровища, некоторое время назад валялся в данном произведении искусства на бетонном полу. Юноша не знал, какие силы благодарить за нежданное везение, которое весь день обходило его стороной, а под вечер, наконец, проявило к нему свое могущественное снисхождение, и потому, не теряя больше времени, нацепил на себя многострадальную одежду. Преисполнившись довольством и благостью (это выражение Ник почерпнул в одной из дядиных книжек), он отправился встречать гостей.

Выйдя из комнаты в неосвещенный коридор, являвшийся по совместительству прихожей, юноша по едва заметному сквозняку понял, что дверь в квартиру не закрыта. Не было у жителей метро, обитающих в большинстве своем в палатках и фанерных «скворечниках», привычки запирать за собой замки и засовы. Ника это страшно раздражало, но даже Ольга, не страдающая ни слабоумием, ни склерозом, всякий раз забывала об этом маленьком, но совершенно обязательном действии.

Хозяин квартиры исправил оплошность гостей нарочито громко – дверь захлопнулась с оглушительным металлическим грохотом. Безалаберная Оля должна была услышать адресованный ей упрек.

С тихим (на этот раз) удовлетворением Ник щелкнул клавишей выключателя – сумеречными путешествиями на сегодня он явно пресытился. Впрочем, лампочка его прошлых мучений не оценила и не зажглась, что означало только одно: дядя опять нарушил клятвенное обещание заменить, наконец, расшатавшийся контакт. Помянув необязательного родственника нелестным словом, племенник «клятвопреступника» побрел в сторону гостиной, где, судя по шуму, уже вовсю хозяйничала Ольга. Правда, идею осветить прихожую не оставил – на противоположной стене находился дублирующий выключатель, вполне исправный. Ник вытянул руки, чтобы не врезаться в каменное препятствие мягкими, но драгоценными частями тела, и тут же услышал в темноте тихий, испуганный вздох. Спустя мгновение на его барабанные перепонки, совершенно не готовые к подобному развитию событий, обрушился дикий крик, а по глазам ударил яркий свет лампы – кто-то опередил его и первым добрался до выключателя.

Глава 3

Экскурсия в двенадцатый год

Контуженные органы чувств приходили в себя долго – глаза резало, в ушах звенело. Для полноты ощущений – пересохло в горле, видимо, от пережитого стресса. Крикуну, вернее крикунье, повезло еще меньше – она бездвижно лежала на полу у его ног. Без сознания и признаков жизни.

– Эй, спящая королева, очнись! – Ник галантно припал на одно колено и взял притихшую девушку за руку. Пульс, слава богу, прощупывался. – Или ты ждешь соблюдения сказочных канонов?

Ее веки затрепетали.

Пробуждение было похоже на сказку. Лариса открыла глаза и в ярком белом свете увидела Его! Принца из своих грез… Он с интересом смотрел на нее и улыбался – широкой белозубой улыбкой. В подземном царстве щербатых ртов и гнилых зубов таких улыбок не бывает… Спокойные, чуть насмешливые серые глаза, в них читалось что-то хорошее и теплое, чему нет названия, а еще легкая, едва ощутимая тревога – за нее!

– Здравствуй!

Лариса попыталась ответить на приветствие, но залюбовалась его волнистыми русыми волосами, да так и замерла с открытым ртом. Ее робкий взгляд скользнул по чистой, здоровой коже, не обезображенной ни угрями, ни шрамами, ни язвами. Такого не могло быть в метро, где люди гниют заживо! Без солнца, без свежего воздуха – в вечном мраке, в пыли, отравляющей дыхание, в грязи, разъедающей плоть…

– Кто ты? – она хотела спросить, как он оказался здесь, в про́клятом Тартаре, откуда пришел и где живут столь прекрасные существа, но предательский голос сорвался на неблагозвучный хрип.

– Вставай, пугливая незнакомка, – Принц протянул ей руку. – Обмениваться с девушкой именами в горизонтальной плоскости – чересчур интимное занятие. А мы еще даже не сняли одежд…

Откуда-то сбоку и сверху послышался женский смех. Сквозь пелену забытья и смущения Лариса узнала Марику и командиршу. Их присутствие раздражало, нарушало очарование момента… Это ее принц! Только ее и ничей более!

Девушка поднялась («какие сильные у него руки!»), презрительно оглядела конкуренток – те в открытую потешались над ней, скалились в мерзких ухмылках. «Это мой принц!» Она повернулась к нему и вновь потеряла дар речи. Принц не отличался высоким ростом или могучей статью, однако его наряд – воистину королевский наряд! – вскружил и без того кружащуюся от тихого восторга голову. Ларису качнуло.

Он ухватил ее за плечи и удержал на месте:

– Дядя был прав, костюмчик и вправду сногсшибательный!

Девушка не поняла его слов, но она мало что понимала в эту секунду. Прижаться к нему всем телом, ощутить дыхание, вкус его губ, заглянуть в глубокие, все знающие глаза…

– Я – Никита.

– Ч-что? – Лариса вздрогнула.

– Ты спросила, кто я. Я – Никита, – принц церемонно поклонился. – Для друзей – Ник. Но ты зови меня Никита, правила приличия не позволили мне сдружиться с бессознательной девушкой.

Девушка зарделась, когда смысл сказанного достиг ее взволнованного сознания. Даже пошлость делала его таким… желанным!

– Я – Марика, – пока Лариса заливалась краской, шустрая подруга приблизилась к Никите и протянула руку – якобы для рукопожатия. Но при этом хитрая дрянь так ловко повернула свою кисть, что принцу ничего не оставалось, кроме как поцеловать тощую конечность. Впрочем, выглядел он при этом вполне довольным. Лариса взревела про себя от едва сдерживаемой ярости: «Вот ведь сучка!»

– Какое необычное имя…

– Чешское. Мой папа родом из Чехии, – охотно пояснила Марика и небрежно махнула в сторону пунцовой от переизбытка чувств подруги. – А это Лариска.

– Меня же называй Олечкой, – елейным голоском представилась командирша, бесцеремонно расталкивая девчонок. Она присела в манерном, явно издевательском книксене и закончила уже совершенно иным, угрожающим тоном: – А для друзей, особенно – для очень сильно провинившихся, вечно опаздывающих друзей, я – Тестикуларезка!

Лариса не знала этого странно звучащего слова, однако по внезапной бледности принца сделала однозначный вывод о малоприятности данного прозвища.

– Вину искуплю… чем смогу, – Никита быстро взял себя в руки и теперь лучезарно улыбался злобной Непонятно-чего-резке. – Только давай без членовредительства? Говорят, снаряд два раза в одно место не попадает.

Командирша в удивлении изогнула бровь:

– Меня опередили? Начисто срезали?

– Скорее, отдавили. Тяжелой бутылкой, упавшей с высоты полутора метров, если тебе интересно. Было жутко больно.

– Бедняжка! – Ольга ласкового погладила несчастного принца по щеке. От вида этих нежностей Лариса только заскрежетала зубами.

Нервная реакция девушки не осталась незамеченной, и хозяин квартиры, наконец, отвлекся от малопонятной заскучавшим гостьям беседы. Учтиво раскланявшись перед ними, он принес витиеватые извинения, полные затейливых и даже совсем уж малознакомых слов (Лариса вновь почувствовала, как буквально тает от его речей), а затем предложил немедленно приступать к главному.

– Я рад, что вы приняли мое приглашение и решили заглянуть в счастливое и беззаботное довоенное прошлое, узреть своими прекрасными очами крошечный кусочек жизни До, прикоснуться к быту тех людей. Наша экскурсия, плавно переходящая в ретро-вечеринку, начинается!

Новоприбывшие опасливо переглянулись, и Никита понял, что значение слова «ретро» придется объяснить:

– Ничего извращенного. Проведем пятницу так, как делали это наши предки в начале двадцать первого века.

– А точно все бесплатно? – недоверчиво выдавила Лариса. Возненавидела себя за этот вопрос (а что будет, если принц ответит «нет»?!), но природная бережливость, именуемая в народе домовитостью, не могла пропустить скользкий момент. Благодаря магическому «бесплатно» она, собственно, здесь и оказалась.

Вместо принца ответила командирша, кинув в спину презрительное: «да иди ты уже, крохоборка, никто с тебя патрона не возьмет».

У Ларисы сжались кулаки: сейчас кто-то ответит за крохоборку!

– Тише, дамы! В две тысячи двенадцатом году, куда я имел честь вас пригласить, агрессия была не в моде, – обходительный Никита погасил нарождающийся пожар. – Прошу всех снимать обувь, в то достославное время гости переодевались в домашние тапочки. Вещи складывайте сюда, с рюкзаками по квартирам тоже мало кто расхаживал. За их сохранность не беспокойтесь, просто наслаждайтесь двенадцатым годом, тогда чужого не брали.

Пока девушки возились с ботинками и вещмешками, гостеприимный хозяин исчез на кухне, откуда вскоре показался с круглым подносом. На подносе, – о боги! – стояли фужеры с… шампанским?!

Никита с извиняющейся улыбкой опроверг поспешную догадку Ларисы:

– К сожалению, и фужеры не хрустальные, и содержимое несколько более современное. Зато рецепт настойки из наших времен – экскурсионных. Угощайтесь, красавицы!

Он раздал пластиковые бокалы, поднял свой и с кратким тостом: «За двенадцатый год!» «чокнулся» с каждой гостьей. Когда все сделали по глотку, пояснил:

– Это так называемый «комплимент». Хозяевам полагалось угощать визитеров легкими напитками. А те, в свою очередь, приносили к столу более серьезный алкоголь. Лариса… – теперь он обращался исключительно к ней. Девушка напряглась и засмущалась одновременно. – Не переживай, в данном пункте мы нарушим старинную традицию.

Марика и командирша осклабились, Лариса в очередной раз зарделась. Принц же примирительно обнял ее за плечи и обвел рукой вокруг помещения («какие у него изящные, длинные пальцы!»):

– Повторюсь, то, где мы находимся, называлось прихожей. Здесь полагалось снимать верхнюю одежду и обувь. Следующий пункт назначения – гостиная комната.

* * *

Рассказывая об особенностях гостиных комнат в обществе До, Ник с увлеченностью естествоиспытателя приглядывался к «экскурсанткам». Марика – интересная. Не сказать, чтобы особенно красивая, но с изюминкой во внешности, есть некое лукавство в глазах, озорное, почти хулиганское. Хочет казаться простой и открытой – когда надо, восхищается увиденным, своевременно грустит о чужом прошлом, умиляется умилительному, смеется смешному. С ним приветлива и чуточку кокетлива. Однако все в меру – в меру восторгов, грусти, умиления, кокетства. В ту меру, которую отмерила сама себе. Непростая штучка, с сюрпризом. Скорее всего, неприятным.

Лариса… с этой проще, все написано на лице. Хочу рыцаря (а возможно, и кого рангом повыше) в сером костюме, вместе с его трехкомнатным замком. И уже где-то на периферии сознания примеряет пропадающие зря хоромы на себя: здесь будет жить мама, здесь с шиком разместится она сама, а лишние рыцарские вещички переедут на рынок или барахолку – кому нужны эти бесполезные книги?! Она смотрит на него с восторженным подобострастием, вполне искренним, ей до жути хочется прикоснуться к чужому благополучию, разделить его…

– Никита?

Юноша с трудом отогнал несвоевременные мысли. Марика глядела на него с тревогой и удивлением, за которыми, впрочем, читалась усмешка:

– Ты завис на полуслове.

Ольга, знавшая Никитину привычку впадать в несвоевременную рефлексию, ухмылялась. На симпатичном, но не особо умном лице Ларисы ничего не изменилось. Экзальтированная молодая особа – кажется, так в старину называли подобных дурочек?

– Марика, нет большого греха в том, чтобы остановиться и подумать, – он укоризненно покачал головой. Заставить насмешника почувствовать неловкость – обычное дело. С таким-то учителем, как дядя!

– О чем же задумался безгрешный мыслитель? – Ольга, как всегда, не смолчала. Ну и характер!

– Милая Марика, – демонстративно игнорируя Ольгу, Ник взял гостью под руку и увлек за собой. – Ты любовалась когда-нибудь видом из окна?

– Что?

– Окно, моя маленькая подземная принцесса, – краем глаза он заметил, как дернулась Лариса. Оля, к сожалению, даже не поморщилась, невинной манипуляцией ее не проймешь. – Такой проем в стене…

– Я не идиотка! Только чем там любоваться?

– Есть вещи, недоступные живущим под землей, – Ник бережно раздвинул тканевые занавески на дальней стене гостиной, за ними скрывалось большое темное окно. Естественно, декоративное: глухое углубление с подоконником, рамой и даже стеклом. За стеклом – закат. Не тот, что выжигает сетчатку лишь от одного неосторожного взгляда, а всего лишь безобидный рисунок из тех времен, когда Солнце еще любило Землю и ее обитателей. – Это, конечно, не настоящее окно, сплошная имитация. Однако весьма ловкая.

Юноша красноречиво кивнул Марике, приглашая к себе. Та послушно придвинулась, но имитацию оглядела с явным сомнением:

– Ничего ловкого не вижу.

– А вот так? – Ник раскрыл настежь форточку, и девушка без колебаний прильнула к образовавшемуся отверстию.

Марика около минуты стояла неподвижно, всматриваясь во что-то видимое ей одной. За ее спиной недовольно шипела Лариса, подгоняя подругу и требуя «показать всем». Нику пришлось успокаивать нетерпеливую гостью, он приложил к губам указательный палец и негромко пообещал: «зрелища хватит на всех».

Внезапно Марику зашатало, она неловко вскинула руки, ища опору, и неминуемо оказалась бы на полу, не подхвати ее готовый к такому развитию событий Никита.

– Как ты?

– Голова… кружится… А ты… сволочь… – девушка говорила прерывисто, переводя сбившееся дыхание. – Что… это… было?

– Оптическая иллюзия. Дядя из линз и зеркал собрал что-то типа калейдоскопа, – начал рассказывать Ник, но быстро осекся, поняв, что объяснения не помогут. – Это обманка, тебе казалось, ты смотришь на город с очень большой высоты. Как ощущения?

– Странные. Очень, – она вздохнула и замолчала.

– Так и должно быть, – Никита прижал дрожащую девушку к себе и ласкового погладил по волосам. Марика не возражала. – Метро – это плоский мир. Мы, рожденные здесь, ничего не знаем о высоте, горизонте, перспективе, об открытом пространстве. Мы не представляем существования без стен и потолков, старики считают нас инвалидами…. Я только что дал тебе возможность почувствовать себя полноценной.

– Зачем?

– Не знаю. Но ведь ты запомнишь это ощущение? Разве оно того не стоит?

– Это жестоко.

Ник пожал плечами:

– Жизнь под землей слишком однообразна и скучна. Не очень разумно лишать себя сильных эмоций. Есть и еще кое-что: когда-нибудь люди вернутся на поверхность, должны вернуться. Там наша естественная среда обитания, и мы не должны прирасти к земле мясом, костями, корнями, умами и прочими частями тела. Для того и нужна встряска. Чтобы помнить, чтобы не забыть, кто мы и для чего мы.

Марика молчала. Притихла и Лариса, она больше не рвалась к зрелищу, лишь нервно кусала толстые губы. Зато на заднем плане вовсю веселилась Ольга: томно закатывала глаза, заламывала руки, потешно морщила брови, изображая девчонок, до крайности озадаченных «Никиткиными откровениями» (ее термин). Под конец представления, разыгрываемого для единственного зрителя, пересмешница сложила пальцы пистолетом, приставила к виску и беззвучно, одними губами «выстрелила»:

– Бу!

Ник исподволь погрозил ей кулаком, старательно сдерживая смех. Редкая экскурсия обходилась без калейдоскопа и следующего за ним пафоса – аттракцион был специально придуман для таких гостей, как Марика: скептичных, самоуверенных лука€вок (данный термин принадлежал уже самому Никите, не питавшему никаких оптимистичных иллюзий относительно лукавых, слабо прогнозируемых девушек). «Путь к сердцу строптивицы лежит через вестибулярный аппарат» – чем не истина, к тому же проверенная опытом и временем? Надо будет рисануться перед дядей, он оценит…

– Лариса, а ты желаешь приобщиться к запретному калейдоскопу? – Ник снова лез из кожи вон, изображая из себя джентльмена.

Девица настолько энергично закрутила глупенькой головкой, что чуть было не словила эффект калейдоскопа без самого калейдоскопа.

– Тогда позвольте продолжить наше увлекательное путешествие по довоенному миру. Следующая остановка – кухня. Там очаровательная Ольга предложит вам аперитив.

«Очаровательная Ольга» скорчила такую рожу, что Ник серьезно засомневался в собственных словах. И про очарование, и про аперитив. К счастью обошлось – скорченная рожа разгладилась, превратившись в обманчиво ангельское личико, а напитки (все та же настойка) и легкие закуски (сушеные грибы) были поданы гостям. Правда, с царственным достоинством, многими принимаемым за высокомерие – в лучшем случае или презрение – в обычном.

– Наши предки не особо жаловали сушеные грибы, – честно признался Никита, отвлекая внимание от капризной Ольги. – Однако с аутентичной пищей нынче полная беда. Надеюсь, вы меня простите за это невольное и трудно исправимое упущение.

Упущение ему благосклонно простили, даже не попеняв непонятной «аутентичной пищей». После напитков, повторенных несколько раз, настроение у всех заметно улучшилось. Кое у кого даже сверх меры. Ник с осуждением смотрел на быстро захмелевшую Ларису, которая так и норовила оставить себе на память какую-нибудь старинную безделушку. Хорошо, что за «клептоманкой» присматривала бдительная Ольга, под таким серьезным надзором имущество было в полной безопасности.

Ник подумал: если бы ему пришлось просить прощения за каждую вещь в квартире, не принадлежащую довоенной эпохе, то девяносто процентов экскурсии состояло бы из сплошных извинений. Именно такую долю в интерьере занимали подделки – талантливая, весьма убедительная имитация, сотворенная дядиными руками. Ну, какой сталкер в здравом уме потащит с поверхности двуспальную кровать, шкаф, обеденный стол, неподъемную сейф-дверь, кухонный гарнитур, кожаный диван, огромную ванну, наконец? Правильный ответ: никакой. Мародеры с удовольствием (и хорошей прибылью) пополняли антикварную лавку, чей ассортимент целиком состоял из компактных и практически ничего не весящих предметов – мобильников, навигаторов, плееров, диктофонов, часов и прочей мелочи. На так называемые «сверхгабариты» не подписывался ни один смельчак или дурак. Вот и пришлось неугомонному дядюшке воссоздавать внутреннее убранство той эпохи из элементов этой. Хлам, плюс развитая фантазия, плюс завидное умение работать головой и руками, помноженное на незаурядное терпение, равняется… Тому и равняется, что творится вокруг, на отдельно взятом кусочке постъядерного рая. Уют, комфорт и ностальгия. Укоризненный ретро-привет из почившего Золотого Века.

Никита деликатно обхватил своими ладонями крепко сжатый кулак Ларисы. Та подняла на него невинные, ничем не замутненные, кроме алкогольных паров, очи и часто-часто захлопала ресницами. Однако изящную открывалку для бутылок (на редкость бесполезный аксессуар по нынешним временам, зато настоящий!) из загребущего кулачка выпустила.

– Ой!

Он обворожительно улыбнулся незадачливой воровке, всем видом демонстрируя пустячность инцидента:

– Ничего. Древности бывают на редкость прилипчивыми. Нужно обладать недюжинной сноровкой, чтобы избежать их соблазнительных чар, так похожих на паутину.

Фраза получилось сложноватой, но суть девушка ухватила – стыдить и карать за маленькие шалости ее никто не собирался.

Ник окинул подопечных чуть помутневшим взором. Алкоголь действовал на него ничуть не меньше, чем на девушек, – сказывалось отсутствие навыка в потреблении дрянных местных напитков. Одно дело – цедить по глоточку коньяк, совсем другое – бокалами заливать в себя низкокачественное пойло. Зачем он вообще столько выпил? Нервы и усталость, вот и весь сказ.

– Красавицы, с вашего позволения я скину свои боевые доспехи? – не дожидаясь ответа, юноша стянул с себя осточертевший пиджак и расстегнул все пуговицы на рубашке. «Надоело играть по дядюшкиным правилам». Без «панциря» стало намного легче и проще дышать.

Красавицы с нескрываемым интересом ждали продолжения импровизированного стриптиза, однако Ник не спешил оправдывать девичьи чаяния:

– У нас еще было запланировано посещение спальни довоенного человека, но это слишком вульгарно… Девушки той эпохи скучным постельным интерьерам предпочитали разнузданные пенные оргии. Пойдемте, я научу вас плохому.

Гостьи-подружки переглянулись между собой и пьяно захихикали. Ольга хмыкнула, то ли неодобрительно, то ли… Ник не всегда правильно расшифровывал ее мимику и жесты, она вообще часто ставила его в тупик. Непредсказуемая – и этим все сказано.

Окончательно расправляясь с нелюбимым образом джентльмена, Никита вытащил рубашку из брюк – строгая сорочка навыпуск, к тому же распахнутая на груди, что может быть брутальнее? Жаль, не хватает бугрящихся под одеждой мышц, но кто из присутствующих здесь дам видел под землей качков? Он, конечно, не мачо (очередное словечко из богатого дядиного лексикона), но и сам по себе парень не промах (и еще одна полузабытая идиома от того же источника).

– Смелее, мои прекрасные соблазнительницы… – Ник оборвал себя на полуслове, осознав, что до сих пор использует манерную джентльменскую речь. Мало снять с себя смокинг, нужно переключить рубильник в голове. Хотя бы на положение «простой пацан, свой в доску». – Девчонки, айда за мной, такого в Метро вы нигде больше не увидите, зуб даю!

Он не врал.

* * *

У дяди было великое множество пунктиков. Начиная с крошечных пунктячков («детенышей пунктиков» – в терминологии понятно кого), заканчивая гигантскими «квазароподобными пунктойдами». Предводителем всех пунктиков («верховным пунктиатором») значилась страстная, ни с чем не сравнимая любовь к водным процедурам. До Катастрофы Александр Кузнецов удивлял окружающих двухчасовыми заплывами в ванной, причем принимал он ее не реже трех раз на дню. Горячая вода помогала ему сосредоточиться, отвлечься, подумать, принять важное решение. В ванной он отдыхал, работал, отдыхал от работы, работал ради отдыха, одним словом, жил. У каждого свои странности, что тут скажешь.

Однако смена ареала обитания никак не способствовала дядиному увлечению: трудно в подземных казематах с горячей водой, да ванны в большом дефиците. Другой бы успокоился, навек забыл, что он амфибия, и со временем обязательно приспособился бы к безвылазному существованию на суше. Говорят, когда-то эволюция проделала именно такой путь. Впрочем, дядюшка Дарвина не уважал, к его теории относился без должного пиетета и наверняка мечтал вернуться в море (обязательно теплое), хотя бы в следующей реинкарнации – например, перевоплотившись в кашалота или, на худой конец, дельфина.

Презрел дядя и невыносимые условия постъядерного мира, начисто лишенного водопроводных радостей. Никто не знает, каким образом он соорудил некое подобие ванной, но он это сделал. Лишь Ник был в курсе некоторых инженерных решений, позволявших согревать воду до приличных температур, а потом и сохранять ее теплой относительно долгий период. Сама система выглядела устрашающе, в принципе не имела слива (после ванных процедур вода вычерпывалась ведрами), «паровой бани» и «гидромассажа» (Ник даже не пытался выяснять, что это такое), зато она возвращала любимому родственнику ощущение счастья и полнейшего довольства «какой-никакой, но жизнью».

Самодовольная улыбка не сходила с губ Никиты, пока он наблюдал за ахающими и охающими гостьями. Те, пребывая в состоянии близком к шоковому, круг за кругом обходили постамент с ванной и вид при этом имели совершенно очумевший. Он даже начинал потихоньку опасаться за их душевное спокойствие и благополучие. К счастью, обошлось: девичья психика с горем пополам вынесла картины райского бытия.

– Принцессы, хватит глазеть, вода остывает, пора переходить к телесным радостям, – подавая пример другим, Ник обнажился по пояс, рубашка аккуратно легла на деревянную скамью.

Лариса с Марикой переглянулись. Борьба соблазна с моральными устоями продлилась буквально несколько секунд. Марика сдернула с себя кофту, а Лариса… Лариса жалобно проблеяла:

– Я не могу.

У Ника отвисла челюсть. Он испытывал некоторые сомнения относительно Марики, та могла заартачиться в последний момент, но Лариса!

– У тебя есть предубеждения против водных процедур? – вкрадчивым голосом поинтересовался он. – «Ты один не умывался и грязнулею остался»…

Стишок из прошлого века прозвучал устрашающе, девушка вздрогнула.

– Я хочу, очень хочу! Правда! Но не могу. При свете.

Марика противно захихикала. Видимо, что-то знала про светобоязнь подруги.

Ник обернулся к Ольге с немым укором: «где ж ты взяла такое чудо?»

Впрочем, та с живейшим интересом рассматривала гелиофоба[5] и Никитиного укора просто не заметила.

– Хорошо, я погашу лампочку, – решение далось ему легко. Юноша физически не мог слышать, как дизель-генератор, находящийся достаточно далеко отсюда, начинает кашлять от нехватки соляры, однако ощущение, что именно так и происходит в эту самую минуту, возникло у него в довольно навязчивой форме. – Давайте экономить электроэнергию.

Лариса радостно закивала.

«Странная она какая-то». Перед тем как щелкнуть выключателем, Ник спросил:

– Свечки-то можно зажечь? Обычные смертные, в количестве трех особей, – он поочередно ткнул пальцем в Марику, Ольгу и самого себя, – темноты боятся…

– Конечно! Обязательно! – Лариса опять кивнула – торопливо, заискивающе. – Я тоже боюсь.

Кто-то из девчонок сочувственно хмыкнул.

Самодельные свечи отчаянно коптили, свет же давали неровный и скудный. При таком условном освещении Ник, как ни старался, не смог рассмотреть в раздевающейся Ларисе ничего странного. Что увидишь на темном силуэте? Полновата, возможно, тело чуть непропорционально – коротенькие ножки, слишком широкий таз. Вот весь исчерпывающий список наблюдений.

Когда Лариса поднялась на постамент и уже занесла одну ногу через край ванны, ей в лицо ударил яркий луч света. Девушка закричала, руками прикрыла глаза и обнаженную грудь. Не обращая никакого внимания на крик, луч скользнул ниже и застыл на ее незащищенном животе.

– Твою мать! – коротко выругалась Ольга и отвела фонарь в сторону. – Гэмэшница хренова!

Ник не стал включать лампу, фонарик и так показал достаточно: тело гостьи было покрыто мелким волосяным покровом. Может, и не все тело, лишь часть – живот и грудь, но большего и не требовалось. Отличный маркер мутации.

Марика засмеялась – нервно, и как показалось Нику, мстительно:

– У Лариски на нашей станции погоняло Винни Пух. За рыжий мех и толстую жопу.

– Одевайся, – Никита протянул дрожащей, изо всех сил пытающейся не разрыдаться Ларисе ее одежду.

Он злился, очень сильно злился. На дурную Ларису, на Ольгу, которая ее сюда притащила, на себя, что вовремя не разглядел странностей во внешности и поведении.

– Нельзя нарушать табу, – Ник старался говорить спокойно, не выдавая раздражения и брезгливости. – ГМО нельзя спать с людьми. Карается изгнанием. Для обоих. О чем ты думала? Уходи, мутантам не место в две тысячи двендцатом году.

Лариса ничего не ответила. Молча собралась и, ни на кого не глядя, вышла из ванной комнаты. Ник догнал ее в прихожей, Девушка в темноте пыталась нащупать свой рюкзак.

Никита включил свет. Подождал, пока девушка натянет свою порядком поношенную обувь и закинет за спину старый вещмешок.

– Прощай.

– Я не найду дороги обратно, – голос ее звучал глухо.

– Прямо по коридору, плита открыта, за ней по туннелю направо. До станции пять минут хода.

– Но командирша водила нас целый час!

– Следы запутывала. Уходи.

Лариса вышла через открытую железную дверь, на пороге обернулась:

– Ненавижу вас, сук поганых!

– Прощай.

Дверь с грохотом захлопнулась за мутантом.

Глава 4

«Его убили»

«Вот тварь!» – с ненавистью подумал Никита и задумчиво побрел к оставшимся гостям. Случившееся не укладывалось в голове.

В ванной он застал благостную картину: Ольга с Марикой сидели в воде и живо обсуждали что-то между собой. Выглядели обе сообразно ситуации – весьма соблазнительно.

Однако, прежде чем присоединиться к прелестницам, Ник опасливо кивнул в сторону Марики:

– Никакой шерсти?

Ольга ухмыльнулась:

– Только там, где положено.

– Почему ты ничего не сказала про подругу? – Никита присел на край ванны и уставился на Марику. Глаза его никак не могли сосредоточиться на ее лице. На чем угодно, но только не лице.

– У нас на станции с этим проще. Категорический запрет якобы есть, как и везде, но наказание следует исключительно в случае беременности, и только носителю мутации. Говорят, наш главный сам не без греха… – девушка недовольно поморщилась, казенные речевые обороты давались ей с трудом. А вот лукавая улыбка, появившаяся в следующее мгновение на устах, смотрелась вполне привычно. – Да и мы с Лариской шли всего лишь на экскурсию, кто ж знал, что экскурсовод такой озабоченный попадется.

Ольга прыснула от смеха, Марика ее поддержала. Засмеялся и Ник, кажется, накопившееся напряжение и злость, наконец, отпустили его. Раздевшись без всякого смущения, он плюхнулся к девчонкам в воду. Тут же притянул их к себе – Ольгу чмокнул в губы, а Марику целомудренно – в мочку уха.

– Ты точно не мутант?

Та отрицательно мотнула головой, но как-то чересчур медленно и неуверенно. И эта медлительность не укрылась от юноши.

– Да, блин! Точно не мут?!

– Хуже, – Марика печально вздохнула и отвела глаза.

Волосы на голове Ника зашевелились. Нехорошее предчувствие, родившееся где-то в районе сердца, а затем рухнувшее в область пяток, их буквально наэлектризовало.

– Я несовершеннолетняя.

Ольга и Ник вылетели из ванны синхронно, оглашая тишину яростным:

– Твою мать, твою мать, твою мать!!!

Когда эхо, наконец, затихло (Ник раньше и не подозревал, что оно может быть в этом помещении), девушка горько добавила:

– Шестнадцать послезавтра стукнет. Приехала к вам на Донскую подарок выбирать… На совершеннолетие.

– Вы все на Лесопарковой отмороженные?! Одна под изгнание чуть не подвела, вторая – под смертную казнь. Дуры конченные! – Ника трясло. Он захлебывался словами, самые отчаянные и злобные ругательства застревали в горле, мешали дышать.

– Никита! Никита, успокойся! – Ольга схватила его за плечи, оттащила подальше от ванны. – Не кричи, девочка сама призналась, предупредила… Все нормально.

– Будьте вы людьми, – Марика вдруг заговорила уверенно и даже с нахальством в голосе. – Девочка первый раз в жизни принимает настоящую ванну! Дайте человеку кайфануть от души. – но закончила она уже с плаксивыми интонациями: – Ну, пожалуйста. На День Рождения… подарок…

Никита несколько секунд ошалело крутил головой, приходя в себя. Вот ведь охреневшая девица!

– Не будь ты букой, – добила его Оля, никогда ранее в сердобольности не замеченная. – Сделай ребенку приятное.

– Сама делай ей приятное. Потри спинку, например! – прорычал вконец обозленный Ник. – Развлекайтесь, жалко, что ли. Хоть детский утренник устройте – с клоунами-мутантами!

– Ушел, – шепотом констатировала Марика.

– Ушел, – согласилась Ольга. – Не обижайся на него, он хороший. Вспыльчивый только и обломы тяжело переживает… Сам, как ребенок, если настроится на что, а оно не получится… Праздника малыш ждал, с девками и весельем.

– Ты странная.

Ольга удивленно взглянула на малолетку.

– Почему?

Марика печально улыбнулась:

– Я же вижу, как ты на него смотришь. Сама без двух дней женщина… Не ревнуешь к такому веселью?

– Все мы со странностями. Ник во всем хочет походить на своего дядю, а тот знатный кобель – породистый, аристократичный, но кобель. Видела бы ты его! По нему вся женская половина станции сохнет, а мужская молча терпит, за прежние и нынешние заслуги (не на любовном фронте, понятно). Мужик мировой, настоящий, таких больше не делают… Но Никита мечтает доказать, что ничем не хуже… Говорят, мальчишки умнеют только к годам пятидесяти, но там уже подстерегает новая напасть: бес-в-ребро.

Обе рассмеялись старой женской истине.

– Ты права, – Ольга присела на край ванны, запустила руку в приятную теплую воду. – Меня на станции чуть ли не сводней считают, причем, придурочной. Поставляю любимому девок всех мастей и калибров… И это очень странно, ты права.

– Все мужики – козлы, а бабы – дуры, – заключила Марика с нескрываемой грустью с голосе. – Извини, что я с возрастом обманула.

– Да проехали…

– Ты не поняла. Мне послезавтра не шестнадцать исполняется. Семнадцать. И своим телом давно распоряжаюсь, как хочу. Я заметила, как ты по «экскурсоводу» сохнешь, ну, и скостила себе годик. Женская солидарность, мать ее так. Раз уж мы все бабы-дуры, то и в дурости своей должны друг друга поддерживать.

Ольга расхохоталась, да так отчаянно, что чуть было не слетела с кромки ванны в воду. Успокаивалась она долго, а потом еще дольше вытирала слезы, брызнувшие из глаз.

– Ну, ты даешь, подруга! Рассказывают, дядя Ника до смерти забил одного педофила, покусившегося на беззащитную сиротку. Ты представляешь, что сейчас творится в голове бедного Никитоса?

Марика выглядела сконфуженной:

– Могу во всем признаться и объяснить, что он просто не привлек меня, как мужчина.

– С ума сошла? С его-то мнительностью! Он уверен, что дяде такого отроду не говорили и никогда не отказывали. Пусть лучше остается педофильская версия, она гуманнее. – Ольга замолчала, но после небольшой паузы спросила: – А он тебе правда не понравился?

– Ага, как же… Классный он, особенно когда джентльменом прикидывается. Попробуй такому откажи… Если б не твои несчастные глаза… – Марика укоризненно цыкнула языком и в очередной раз повторила, на этот раз с обидой: – Бабы – дуры. Полные, бесповоротные, беспросветные. Ладно, Оля, засиделась я в гостях, впечатлений нахваталась на год вперед. Пойду. Расскажешь, как на станцию выбраться?

Ник сидел за кухонным столом и не очень убедительно делал вид, что читает книгу. Девушка подкралась к нему сзади и нанесла сокрушительный… поцелуй в шею. От неожиданности он вздрогнул всем телом, но коварная нежность уже воплотилась. За ней последовал контрольный удар:

– Ты самый прикольный, Ник-Никита, – Марика прижалась губами к его уху. – Я буду думать о тебе все свое совершеннолетие. И не провожай меня, пожалуйста, побереги девичье сердце.

Негромко хлопнула входная дверь. Странная девчонка ушла.

– Бабы – дуры, – сам того не желая, Ник воспроизвел любимое выражение странной девчонки.

* * *

– Охренительный денек у меня выдался! – Ник с силой хлопнул ладонью по воде, брызги полетели Ольге прямо в лицо. Девушка в долгу не осталась, щедро окатив агрессора в ответ. Они вновь находились в ванной, однако на этот раз тет-а-тет.

– Сначала наш магазин пытались обчистить, – начал перечислять юноша. – После я получил бутылкой по яйцам, а это, признаюсь, больно до жуткой жути, и к тому же обидно.

– До обидной обидки, – беззлобно передразнила Ольга. Ник пытался расслышать в ее голосе хоть тень сочувствия, но напрасно – девушка веселилась и сопереживать его мужскому горю вовсе не собиралась.

– Затем я посчитал, что убил костюм…

– А вот это серьезно, – Оля хмыкнула с пониманием: трепетное отношение Никитиного дяди к деловой одежде недалекого прошлого было общеизвестным. – Уж лучше яйца всмятку… Обошлось?

– Если ты про костюм, то обошлось, конечно. Иначе бы давно вскрыл себе вены, прямо здесь, в ванной.

– Фу, как пошло!

– Зато не так больно, как четвертование! – Ник обиженно фыркнул. – И вообще, не перебивай меня, когда я жалуюсь на жестокую судьбу!

– Ну-ну, – девушка обвела взглядом роскошные апартаменты и выразительно постучала по бокам ванны. – Бедняжечка!

Никита пропустил издевку мимо ушей.

– Потом меня чуть было не изнасиловал мутант Винни Пух – мохнатый, и, по заверениям очевидцев, толстожопый. Завершение веселого дня выдалось поистине фееричным – растлительница-малолетка покусилась на мою запоздалую невинность!

Ольга хохотнула:

– Запоздалый девственник – звучит свежо, особенно из уст практикующего развратника во втором поколении!

– Тебе смешно, а я все думаю: меня бы сначала изгнали за связь с ГМО, а потом расстреляли за Марику? Или сначала расстреляли?

Смеялись оба. Потом долго и нежно целовались.

– Ты знаешь, – он ласково куснул ее за ушко. – Может, день и не такой уж дерьмовый…

Ольга прижалась к его щеке, волосами пощекотала лицо. Со вздохом отстранилась, посмотрела на него. Нехороший у нее был взгляд, слишком печальный, слишком… Ник вновь не смог расшифровать того, что скрывалось в темных, наполненных влагой глазах.

– Что случилось, ты плачешь?

– Не обнадеживайся, Ник, день на самом деле полное дерьмо.

– Знаю, но мы можем сделать его чуточку лучше.

– Я выхожу замуж, Ник, – Оля больше не смотрела на него.

– Ты с ума сошла? Это какой-то дебильный прикол?

– Дебильный прикол, – бесстрастным эхом отозвалась она. – Мне жутко хочется курить…

– Подожди, я приготовил для тебя сюрприз, – Никита поспешно выскочил из ванны. Он не понимал, почему и куда торопится, тягостное ощущение заканчивающегося времени застигло его врасплох. Придавило к земле, заставило действовать. Только не стоять на месте, только не…

Сюрприз лежал во внутреннем кармане пиджака – драгоценный, поблескивающий целлофановой упаковкой на гранях.

– Смотри! – он сунул сигареты ей в руки. – Настоящие. Довоенные. Тебе.

– Ты больной, – она заговорила не сразу, недоверчиво вертела пачку, качала головой, то ли в восхищении, то ли в чем-то еще, недоступном его пониманию («не умею тебя расшифровывать»). – Жалко же… двадцать лет пролежали.

– Может, в прах давно превратились… Открывай, чего тянуть.

Сигареты уцелели, не рассыпались в ее изящных красивых пальцах, не потеряли забытого на два десятилетия запретного вкуса.

– Как после такого курить местный самопал? – Ольга глубоко затянулась, закатила глаза от наслаждения. – Наверное, придется бросать.

– Давно пора.

– Вот и жених заставляет…

– Ольга, да что за пургу ты несешь?! – Ник сорвался на крик. – Какой в задницу жених?!

– Он с Ясеневской общины. Хороший человек. Меня любит, – девушка откинулась на спинку ванной, пытаясь выглядеть расслабленной и спокойной. Лишь сигарета предательски дрожала в руке. – Свадьба через неделю. Сегодня прощальная вечеринка для нас с тобой. Завтра на станции меня уже не будет.

Ник не верил. Не мог и не хотел верить. Ольга, которая всегда была рядом, прекрасная, сексуальная, принадлежащая только ему… Мысли путались, слова не приходили.

– Почему?

Ольга продемонстрировала ему недокуренную сигарету:

– Это – ты. То, что ты олицетворяешь.

– Окурок?!

Она невесело рассмеялась:

– Нет, совсем нет. Угости меня еще сигареткой, целая будет выглядеть убедительней.

Оля извлекла из предложенной пачки сигарету, провела под носом, втягивая аромат. Ник протянул ей зажигалку, но девушка решительно замотала головой:

– Слишком много для одного не очень счастливого вечера. Их нужно беречь для больших праздников, растягивать на годы… Я боюсь, Ник, постоянно боюсь.

Она не дала перебить себя, жестом заставила его замолчать, не задать очевидный вопрос.

– Ты – эта сигарета, – Ольга осторожно крутила ее в руках, боясь сломать или уронить в воду. – Я никогда не знала этого вкуса и не должна была узнать. Наверное, так было бы лучше для меня. Когда не знаешь, ни о чем не жалеешь, ничего не вспоминаешь… Но на свою беду, я узнала, и уже никогда не забуду, как бы ни хотела. Последние годы я жила в постоянном страхе потерять то запретное, что ты мне подарил. Ощущение прежнего мира, «потерянного рая», как говорит твой дядя. В вашем мире нельзя жить, им можно только любоваться. Желательно, издалека. Иначе поверишь в иллюзию и ни за что не захочешь возвращаться обратно.

– Милая, я не понимаю.

– Я влюбилась в иллюзию, а потом влюбилась в иллюзорного человека, живущего в иллюзии. Это неправильно, иллюзия не может полюбить в ответ, реальность всегда уступает мечте. Я бы очень хотела стать частью твоей иллюзии… Но я не сумею. Я родилась в метро, у нет другой жизни, кроме подземной.

– Оля, это какие-то бабские приколы. Останься со мной! Я не понимаю, зачем…

– Я люблю тебя.

Ник никогда не слышал от нее этих слов. Хотел услышать, даже, наверное, мечтал, но сейчас Ольга пугала его, он вновь, как и всегда, не мог ее расшифровать.

– Люблю мир, из которого вы пришли, который в себе несете.

– Я тоже родился после войны, я такой же…

Она не слушала:

– Я живу в постоянном страхе, что иллюзия, прекрасный сон вот-вот развеется, меня разбудят и вышвырнут вон из сказки. Ник, мне нужно проснуться самой… Я – женщина, Ник, а женский век в Метро быстротечен… Скоро я постарею, подурнею и перестану соответствать канонам сказки. Значит, пока еще не поздно, нужно подумать о семье и о детях. Ведь это – единственное будущее, которое у меня есть… может быть. И для того, чтобы не упустить свой шанс, я должна проснуться. Сама, Ник! Сама!

Она плакала.

Никита смотрел на нее. Не понимал, не верил. Слова оглушали. Нужно было срочно что-то сказать, отговорить, уберечь, но он оказался не готов. Ольга уходит. Его Ольга больше совсем не его! Какой-то хмырь, уродливый гоблин с чужой станции утащит красавицу в свою берлогу… Дядя предупреждал, и как всегда был прав, тысячу раз прав, но он, глупый самоуверенный Ник, не послушал, не принял всерьез.

Оглушенный юноша и рыдающая девушка не услышали шума, донесшегося из прихожей, не обратили внимания на быстрые шаги множества ног, раздавшиеся в гостиной. Только раскрытая с треском дверь в ванную заставила их вернуться в реальность. Поздно! Внутрь уже ворвались люди, они громко и отчаянно кричали, Ник успел разобрать лишь «грязная тварь», когда чьи-то крепкие руки схватили его за волосы и мощным рывком, способным переломать шейные позвонки, погрузили с головой в воду.

Он сопротивлялся, захлебывался рвущейся в легкие водой, но бился до конца. Дикая воля к жизни, яростное желание защитить его Ольгу добавили сил. Однако их все равно не хватило, слишком неравной получилась схватка, слишком вероломным оказался противник. Уже не две руки – четыре! – душили его, погружали все глубже и глубже в так любимую дядюшкой теплую воду. И свет померк…

* * *

Сознание возвращалось мучительными толчками, с которыми из горла вырывалась вода. Жив! Ник рывком поднялся из ванны. От резкого движения закружилась голова, а ноги предательски подкосились. Он ухватился за края ванны и благодаря этому удержал равновесие. Его мутило, комната вокруг ходила ходуном.

Не добили? Или просто хотели припугнуть? Где Ольга? Мысли пробивались сквозь пелену забытья с невероятным трудом, вязли в ней словно в болоте. Казалось, он слышит, с каким скрипом работают мозги, просыпающийся от удушливого сна разум буксовал на месте, отказываясь подчиняться своему растерянному хозяину. Кто были эти люди? Почему напали? Чего хотели? В ответ лишь глухая головная боль – режуще-колющая, как боевой нож сталкера.

Шатаясь, Ник выбрался на ровный, но не очень устойчивый пол. Вода стекала ручьями, собиралась под ногами в крошечные лужицы. Шторм в десять баллов? Или сколько их там всего… Под землей не бывает ни штормов, ни ураганов, даже хиленького моросящего дождика тут вовек не увидишь, разве что прохудится крыша над головой. Двадцатиметровая. Или тридцати? Да какая, к черту, разница?! Здесь царство штиля, застывшего воздуха, ни ветерка, ни сквозняка!

Тогда что холодит виски? Приятно холодит, освежающе. «Сколько я пробыл без сознания?» Не то. Почему воздух… движется?! Мокрая кожа ощущает его запрещенное реальностью движение.

Ник сделал первые шаги. Сначала придерживаясь – то краешка ванны, то ближайшей стены. Походка постепенно обретала твердость, ноги больше не сопротивлялись. Ник остановился в проеме двери, она была сорвана с петель и потому не могла закрыться, как ни старался дожиматель. В узком проеме странное поведение воздуха чувствовалось особенно сильно. Он потерял извечное непоколебимое спокойствие, перестал быть штилем. Взбунтовался? Возомнил себя… кем?

Это сквозняк – очевидный ответ слишком долго пробирался из недр подсознания. Наружная дверь не заперта! Она и не была заперта, иначе бы напавшие на него не ворвались сюда… Марика не захлопнула, когда уходила? Малолетняя дурочка! А через два дня станет совершеннолетней дурой. Не важно…

До Ника дошло, что он совершенно голый. Это его нисколько не смутило – каким еще можно валяться в ванной? Но теперь на суше стоило одеться. Только хватит ли у него сил натянуть штаны? А ботинки? И не упасть при этом…

Никита вернулся в ванную комнату, взял с крючка первое попавшееся полотенце. К счастью, достаточно большое, чтобы обернуть вокруг бедер. Нужно идти. Скорее! Ольга в опасности!

Откуда взялась мысль набрать полные ладони патронов? Не оружия, оно было запрещено на станции, а именно патронов. Ник доверился инстинктам. Какой смысл сопротивляться тому, что сейчас управляет его телом? Руки сами собой выгребли две россыпи пистолетных патронов из дядиного шкафа.

Можно выдвигаться. Босиком. Одетым в одно полотенце. Зато с двумя пригоршнями патронов!

Оправдание для мудрых инстинктов быстро нашлось, стоило выйти из квартиры. Патроноденьги понадобятся для ментов, чтобы не задержали за нарушение режима – разгуливать нагишом на платформе не особо принято. По крайней мере, на станции Донской. Кроме того, помощь работников правопорядка наверняка понадобится – для поиска злодеев. А ничто так не стимулирует к активному выполнению служебных обязанностей, как… Короче, понятно, шустрые инстинкты не сплоховали, пока лобные доли отчаянно давили на тормоз.

Прогулка по туннелю действовала благотворно. Отупение, вызванное насильственным мелководным погружением в собственной ванной, постепенно проходило. Ясность мышления, наоборот, возвращалась. А вместе со здравым смыслом пришла и злость. Лютая, но расчетливая, без пошлых аффектов. Сейчас прольется чья-то кровь. На этот раз – чужая!

Боль тоже отрезвляла. Босые ноги гнали по нервным окончаниям тревожные послания головному мозгу. Они молили прекратить пытку бетоном, остатками шпал и каменным мусором – всем тем, что встречалось на пути странно одетого (или раздетого) человека. Ник не реагировал на призывы, с каждой минутой становящиеся все сильней и навязчивей. Собственная боль распаляла, заряжала тот неведомый конденсатор внутри организма, что вот-вот должен выдать ток страшного, убийственного напряжения. Осталось лишь найти адресата для этого импульса. Излить накопившиеся ненависть и злобу. Восстановить справедливость.

Он заметил дозорных раньше, чем те его. Не зря этот пост называли «потешным» – невелика доблесть охранять глухой туннель, давным-давно засыпанный на трехсотом метре.

– Никита, ты? – знакомый мент, имя которого совершенно вылетело из головы, нехотя оторвался от шахматной доски и поглядел поверх мешков с песком на незваного гостя. «Ходют здесь всякие».

– Ты Ольгу не видел? Мою Ольгу, – баррикада скрывала ненадлежащий внешний вид Ника от взоров служителей правопорядка, и потому он не спешил выходить на открытое пространство.

Мент хрюкнул с нескрываемым довольством:

– Твоя красатуля пять минут назад прогуливалась здесь в компании трех мужичков и какой-то толстожопой девицы.

– Куда они пошли?

– Да никуда, вон на платформе шумят.

Ник сорвался с места, обежал вокруг стены из мешков, и пока стражи не опомнились, сунул обоим по пригоршне патронов:

– Ребята, помощь нужна! Двоих ухарей на прицеле подержите, пока я с главным разбираюсь.

Дозорные несколько секунд смотрели на полуобнаженного Никиту, затем на щедрое девятимиллиметровое подношение в собственных руках. Жадность без труда победила любопытство – практически, нокаутом.

– Не вопрос, подержим, разбирайся.

Выскочив на платформу, юноша сразу заметил троих мужчин, окруживших Ольгу. Один из них – коренастый широкомордый урод – держал девушку за волосы и что-то истошно орал ей в лицо. Гул станции заглушал слова, но уже с пяти метров разобрать «шлюху» и «грязную суку» удалось отчетливо.

Ник подлетел к мордастому сбоку и начал знакомство с увесистого и чрезвычайно смачного пинка под зад. Мужик от неожиданности покачнулся, но волосы девушки так и не выпустил. Ошарашенно огляделся по сторонам.

– Руки от девчонки убери, мокрожопый! – на заднице мордоворота действительно отпечатался влажный след от голой ступни Ника.

– Ах, это ты, гаденыш? – мужик нехорошо оскалился. – Не утоп, значит? Не захотел водицы испить до донышка? Так будешь жрать бетон!

Он сделал красноречивый жест своим подельникам, и те двинулись на Ника.

– Стоять! – синхронно рявкнули менты из-за спины Никиты и также синхронно наставили свои «укороты» на нападавших. – Разговор один на один.

– Мусорков с собой привел, Маугли? – мордатый скосил глаза на единственную деталь одежды Ника. – Чужих невест портить, так ты и в одну каску мастак, а как за дела свои ответить…

Ник, не веря своим ушам, уставился на Ольгу:

– Вот ЭТО и есть твой суженый? Такое чмо?!

Мужик с ревом бросился на него, словно разъяренный бык. Выставив вперед массивную голову, он попытался сбить легковесную жертву с ног своей массивной тушей. Однако Ник скользнул вбок – движение получилось быстрым и пластичным, как на дядиных тренировках – и поймал агрессора на противоходе, коротким рубящим ударом в колено отправив того на землю.

Здоровяк по инерции проехался несколько метров по платформе на брюхе, чуть не свалившись на рельсы. Чудом удержался на краю. Выматерившись сквозь зубы, с трудом поднялся на здоровое колено, чуть поколебавшись, вытянулся во весь рост и, хромая, двинулся навстречу Нику. Юноша спокойно ждал его на месте, оценивая нанесенный ущерб. К сожалению, ничего серьезного, мордатый счастливчик отделался ушибом да порванной на пузе рубашкой.

На этот раз мужик не спешил, шел нарочито медленно, внимательно присматриваясь к худосочной фигуре наглого мальчишки. Увиденное не внушало ни страха, ни опасений, такой дрищ ему не соперник.

– Иди сюда, жиртрест, научу тебя хорошим манерам, – Ник небрежно махнул рукой. – Нельзя обижать женщин.

– Это ты ей расскажи, – здоровяк кивнул куда-то в сторону.

Ник скосил глаза, не выпуская противника из поля зрения. Какой сюрприз! Чуть поодаль стояла мохнатая мутантиха Лариска и весело скалила свои не очень белые и не очень ровные зубы. Так вот кто привел этих гопников в квартиру! Мстительная гадина…

– Когда закончу с придурком, я вырву тебе весь мех, мутоябеда, – без тени улыбки пообещал ей Никита и целиком переключился на мордоворота. Тот приблизился на опасное расстояние и немедленно ринулся в атаку. Ложный выпад – туловище его качнулось влево, рука и плечо дернулись, имитируя замах, но корпус тут же сместился вправо и последовал убийственный джеб в челюсть юноши. Вернее, в то место, где она только что находилась.

Двигался здоровяк неважно – ни скорости, ни резкости. Да и действовал вполне предсказуемо, так что Ник легко разгадал его немудреный замысел. Оставалось только поднырнуть под удар и поймать стокилограммовую тушу на встречный апперкот. Даже сил особых тратить не пришлось, мордастый сам налетел на услужливо подставленный кулак. И тут же с диким воем рухнул на бетонный пол.

Получать в пах бутылкой жутко больно, это Никита знал на собственном опыте. Что уж говорить об акцентированном ударе, да еще и в исполнении тренированного человека. Ему было почти жаль корчащегося на земле урода.

Юноша склонился над поверженным противником:

– Больно тебе? Скорлупка не треснула? А то вылупится кто, и станешь первой метрошной несушкой.

– Никита, оставь его в покое! – это была Ольга. Все лицо в слезах, растрепанные волосы, светящиеся огнем глаза. «Что это за огонь? Ненависть? Отчаянная мольба? Я так и не научился тебя расшифровывать…»

– Ты променяла меня вон на ЭТО? – Ник не скрывал горечи. – На мешок с дерьмом!

«Мешок с дерьмом», не переставая скулить, попытался приподняться и встать на колени, но тут же получил ногой по лицу и свалился навзничь. Никита больше не сдерживал себя.

– Оля, посмотри на него? Это – будущее? Твой муж? Отец твоих детей? – он схватил здоровяка за отворот рубашки и притянул к себе. Губы на окровавленном лице что-то шептали, но слов не было, один лишь хрип. – Как же так?

– Ник, прошу, отпусти его, ради всего…

– Я еще не закончил. Твой женишок научился сегодня уважать женщин и никогда не поднимать на них руку. Дебил, кивни, если это так.

Сквозь слипшиеся от крови губы здоровяк что-то слабо пробормотал.

– Кивни, я сказал! – тычок в зубы помог раненому совершить верное движение головой. Мордастый кивнул.

– А теперь запомни, тварь, – Ник уже не говорил, он шипел от злости. – Нельзя топить гостеприимных хозяев дома в их же собственной ванне!

Ольга закричала, но удары по лицу ее жениха следовали один за другим, Ник не видел и не слышал ничего вокруг – есть только он и враг, покусившийся на его собственность.

– Истина номер три, финальная на сегодня. Никогда не трогай чужого, ублюдок! – кулак с треском обрушился на приплюснутый нос жертвы. Ник почувствовал, как хрустнул под костяшками хрящ, во все стороны брызнула свежая кровь… Все, теперь точно хватит.

Он поднялся, посмотрел на Ольгу шальными глазами берсерка. Безумие боя уходило, оставляя наедине… с чем? Ник еще не знал. Он не отрывался от Ольги, не мог отвести взгляда. Неужели на этом все закончится? Она уйдет со своим уродом на далекую станцию и навсегда пропадет из жизни. Глупо…

– Никита, Никита! – все обернулись на крик человека, бегущего с противоположного конца платформы. – Никита!

Это был парнишка-дозорный с западного поста. Кажется, Митя. Заметив Никиту, он бросился к нему, схватил за плечи, пытаясь что-то рассказать. Однако он настолько запыхался, что уже не мог говорить. Долгий кашель прервал слова, которые никак не могли вырваться наружу. Мите понадобилось полминуты, чтобы восстановить дыхание и с огромным трудом выдавить из себя:

– Твой дядя… там… в переходе… его убили.

Глава 5

Заказ

Ник сдвинул крышку сотового телефона, вытащил тонкий прямоугольный аккумулятор. Всмотрелся в цифры серийного номера, нанесенного на внутренней поверхности мобильника. Не все символы читались, многие утратили прежнюю четкость. Пришлось в очередной раз воспользоваться увеличительным стеклом и, сдерживая проклятия, восстанавливать номер буквально по миллиметрам. Каждую опознанную и дешифрованную циферку Никита аккуратно переносил в массивную тетрадь, а прямо сейчас заполнял строчку, обозначенную как: «пункт 43 мобильный телефон марки НТС, черного цвета, серийный №…, инвентарный №…»

Инвентаризация. То, о чем дядя всегда вспоминал со вздохом, с несчастным видом обещая самому себе и племяннику приступить к ней в ближайший понедельник, в крайнем случае, начать с первого числа следующего месяца. Ближайший понедельник проходил и становился прошлым, а потом и позапрошлым, первые числа месяца сменялись десятыми и двадцатыми. Затем цикл повторялся вновь: обещание – ближайший понедельник – следующий понедельник – просто понедельник – первый день нового месяца – середина месяца – конец месяца – обещание…

Замкнутый волшебный круг, наконец, разомкнулся. Понедельники продолжат чередоваться с месяцами, лишь обещания давать больше некому.

Инвентаризация. Ник дошел до полусотни предметов, но витрина, засыпанная всякой дорогой мелочовкой, никак не желала довольствоваться двузначными числами. Сколько здесь всего? Сто наименований? Двести? Больше?

Юноша откинул опостылевшую тетрадь, уселся на принесенный из подсобки стул. Черт, какое на редкость тупое и нудное занятие! Понятно, чего дядя открещивался от него. Открестился…

Какой прок в инвентаризации? Зачем и кому она нужна? Ник не знал, но раз дал самому себе слово закончить так и не начатое дядей, значит, придется выполнять. «Пункт 51, mp3-плеер Самсунг, цвет…»

В закрытую дверь магазина постучали. Нетерпеливо, настойчиво.

Кого там принесло? Ник ждал Евгения Александровича, того бойкого старичка, что задержал в прошлую пятницу вора. Постоянный посетитель вызвался самолично осмотреть место преступления, «раз уж местные сыскари ни черта не мыслят в этом деле». Однако старик никогда не долбился в двери с такой силой и энергией, его отличал неизменный такт и некая профессиональная, не утраченная на пенсии вкрадчивость. Кроме того, Евгений Александрович сейчас должен присутствовать на похоронах, вместе со всей остальной станцией. Тогда кто ломится внутрь? Один из тех неугомонных и непонятливых придурков, искренне убежденных в том, что Ник обязан присутствовать на прощальной церемонии? Возможно, даже толкнуть слезливую речь.

– Я не пойду туда, – голос сел, и слова прозвучали чуть слышно. Пришлось повторить громким тоном, не вызывающим ни сомнений, ни двойных толкований: – Я не пойду!

Стук не прекратился. Либо визитер был безнадежно глух, либо начисто лишен деликатности.

– Вашу мать! – не в силах больше терпеть этот нескончаемый долбеж, Ник с весьма однозначными намерениями отправился навстречу «дятлу».

Отпер замок, пинком распахнул дверь – с неудержимым желанием засадить ею по физии незваного наглеца. Наглец оказался прытким и успел покинуть зону поражения, а массивная железная дверь со свистом пронеслась мимо, чтобы на излете своей нехитрой, зато геометрически верной траектории встретиться с безвинно пострадавшей стенкой.

– Добрый день! – визитер не выглядел ошарашенным или оскорбленным весьма негостеприимным жестом.

– Охренеть, какой добрый!

– Прошу прощения за бестактность, – для наглеца он изъяснялся чересчур вежливо. – Я пытался узнать, кого хоронят всей станцией, но на меня лишь таращились, как на сумасшедшего, да презрительно шикали. Может, ты мне скажешь, по ком убивается весь местный люд?

– Вы за этим сюда ломились? – Ник вспыхнул. Он не любил панибратства и беспричинных переходов на «ты» от неизвестных персон. Что простительно для пожилых людей, которым он годился во внуки, то вряд ли можно извинить относительно молодому человеку, не отмеченному ни проседью, ни печатью прожитых лет. Гость выглядел от силы годков на пятьдесят – хороших таких пятьдесят, моложавых.

Не дожидаясь ответа, Ник потянул дверь на себя:

– Магазин закрыт.

– Малой, погоди! – мужчина успел засунуть ногу в щель между дверью и косяком. «Ну оборзевший тип!»

– Уважаемый, читай по губам. Повторяю специально для тупых и глухих, – юноша больше не церемонился. – Ма-га-зин за-крыт!

– Не гони лошадей, дело есть. На миллион патронов.

– Хоть на два. Ногу убери!

– Не получается разговор, – с грустью констатировал визитер, однако ногу так и не убрал. – Раз не помогают слова, переходим к бесстыдному подкупу.

Он извлек из-за пазухи ярко-красную картонную коробочку и протянул Никите:

– Это в качестве аванса.

– В качестве задатка, – автоматически поправил его Ник. Профессиональная торговая оговорка: задаток, в отличие от аванса, возврату не подлежит. Не все покупатели знают об этой тонкой грани и чаще всего не спорят. А постфактум выяснять терминологические особенности уже бессмысленно.

– Я думал, самый жадный народ в Метро – это ростовщики и бармены, однако антиквары, похоже, легко заткнут за пояс и тех, и других.

Юноша с интересом покрутил коробочку в руках. Крупная надпись на ней не оставляла сомнений относительно содержимого – антибиотик. Внутри оказалась пластинка с десятью продолговатыми капсулами. Богато!

– Неплохой задаток. Говори, чего хотел.

– Аванс, – гость продолжал настаивать. – Шикарный аванс.

– Ногу убери.

– Ну и молодежь пошла! – возмущению посетителя, казалось, нет предела. – Ладно, рвач, две таблетки в задаток, остальное аванс.

– Слушай, трудный дяденька, – проговорил Ник, устало и раздраженно, – магазин закрыт. И за две жалкие таблетки тебе его никто не откроет. За десяток я плюну на собственное дурное настроение и заставлю себя вытерпеть твое навязчивое общество в течение пяти минут. Одна минута – две таблетки, курс нынче такой. Иначе…

– Десять минут, и подавись…

– Не подавлюсь. Пять минут ровно. Заходи или вали.

Мужчина колебался секунд пять – поворчал, повздыхал, махнул рукой:

– Хрен с тобой, золотая рыбка!

– Что? Какая рыбка?

– Ничего, это фольклорное.

– А жаба? – внезапно вспомнил Ник. – Тоже фольклорное?

Визитер выглядел озадаченным. К неодобрению, с которым он смотрел на юношу после заключения непотребной сделки с антибиотиками, добавилось сомнение. В умственных способностях Ника?

– Я знаю двух былинных жаб. Одна после поцелуя превращалась в краснодевицу, другая – давила на грудь и отвечала за жадность. Тебя которая из них интересует?

Пока Никита вспоминал подробности недавнего разговора дяди с Евгением Александровичем, мужчина ответил за него:

– Судя по ухваткам, тебя должна интересовать та, которая за жадность отвечает. Грудь-то не болит по ночам, тяжесть великая дышать не мешает?

Поняв, что разобраться с древней земноводной тварью ему не суждено, Ник благоразумно и без особых сожалений эту идею забросил.

– Проходи.

– Вы очень добры, – съехидничал посетитель, но приглашением воспользовался.

Пока гость – теперь уже званый – недоуменно разглядывал творящийся внутри раздрай, Ник присматривался к нему самому. Солидный мужик, при деньгах. Хорошая одежда без следов ремонта, удобная и нестоптанная обувь, на правой руке часы – весьма красноречивый символ достатка, на шее крестик из какого-то белого металла, скромный, не кричащий, пальцы без «болтов» и наколок – еще один плюсик в личное дело. Теперь лицо: правильное и, как говорят, благообразное, внушающее доверие. Шрамов нет, значит, не военный и не сталкер. И точно не бандит – слишком интеллигентен. Не как ученый и иной «ботаник» в возрасте, скорее комерс. Из успешных. Следит за собой. Весьма ухоженная небритость, столь соблазнительная в глазах женского пола, но требующая постоянного внимания. Темные волосы аккуратно подстрижены и… «Оп-па! А виски́-то подкрашены! Седеет гражданин». – Ник похвалил себя за наблюдательность, старательно забыв о том, что чуть раньше отнес его в разряд моложавых и «не отмеченных проседью».

– Чего с магазином? Слон лавками ошибся? – задал непонятный вопрос визитер.

Какая-то полузабытая идиома про слона крутилась в голове, но Нику уже хватило непоняток с приснопамятной жабой.

– Инвентаризация. Учет. Магазин закры…

– Да понял я, понял. Хоть бы присесть куда предложил за такой-то аван… задаток.

Ник бесцеремонно указал на пол, сам же вытащил из-под кассы песочные часы и поставил на прилавок.

– Время пошло. Пять минут. Уже без трех песчинок.

Посетитель шумно выдохнул и скорчил такую физиономию, что Нику вмиг стало все о себе понятно.

– Ты со всеми покупателями так? Можешь не отвечать. По делу: головняк у меня один есть. Вернее, появился. С утра. Ты знаешь, что это?

На прилавок рядом с часами лег продолговатый черный предмет.

– На головняк слабо похоже, скорее, на диктофон.

– Не умничай. Эту херню я обнаружил в своем сейфе, хотя сам ее туда не клал. Ни у кого другого доступа к сейфу нет. Интересно?

– Не особенно.

– А мне любопытно до крайности. Сначала решил, что это бомба. Типа, происки коварных конкурентов, врагов и прочих фашистов. Нажимаешь кнопку – и ага. На одном ухаре проверил, «агы» не случилось, но приборчик так и не включился. Не фурычит, зараза.

– Работающих раритетов днем с огнем не сыщешь. Аккумуляторы давно разрядились и сдохли. С батарейками та же история.

– Мне ОЧЕНЬ нужно послушать, что там записано. Ты думаешь, я зря все дела бросил и помчался через несколько станций к ближайшему технарю-антиквару?

– Ближайший, по всем раскладам, на Лесопарковой. Разве только ты мчался через уничтоженные станции, – ухмыльнулся Ник. Бульвар Дмитрия Донского был тупиковой станцией, в северном направлении все соседи – начиная с Анино и заканчивая Чертановской – ́ в списках живых давно не значились. С запада же примыкала уже упомянутая Лесопарковая.

– Опять умничаешь? Там, говорят, не реставратор техники, а коновал криворукий. Хочешь, чтобы он мне единственную улику раскурочил?

Никита молча подивился нелестному эпитету в адрес конкурента – криворуким коновалом тот никогда не считался. С дядей, конечно, сравниться не мог, но и столь суровых обвинений не заслуживал.

– Ну, так что, малой, оживишь мне девайс по-быстрому? Оплата щедрая, на месте, все дела. Нехилый ава… задаток ты уже видел.

– Нет.

Гость выругался, коротко, но веско и красноречиво.

– Почему, черт побери? Цену набиваешь, рвач малолетний?!

– Потому что припоздал ты с заказом, дядя, – пропуская оскорбление мимо ушей, сказал Ник. – Сегодня хоронят «технаря-антиквара», которого ты искал. Это, кстати, ответ на твой вопрос «по ком убивается вся станция?»

– Мать! Мать! Мать! – визитер в сердцах бахнул кулаком по прилавку. К счастью, попал не по хрупкому стеклу, а по железному ребру. – Мать! Ну, что за непруха?!

Чтобы успокоиться, мужчине понадобилось минуты три, не меньше. Песок давно отмерил отведенную пятиминутку, но прерывать яростные стенания взбешенного посетителя Ник благоразумно не стал. – Погоди, малой, – наконец обратился к нему мужик. – Это что получается? Плюсом ко всей мороке и облому, я еще и упаковку «колес» просрал?!

– Задаток, что поделаешь.

– Слышишь, вымогатель хренов, реанимируй мне диктофон, дай послушать запись, и получишь… – гость задумался на секунду. – Не совсем по вашему профилю, но может заинтересовать… Пакетик специй. В герметичной упаковке, как полагается. Заманчиво, как считаешь?

Щедро, очень щедро! Старинные специи стоили баснословных денег, что и говорить. Ник и не стал говорить, только кивнул.

– Тогда по рукам. Три дня тебе даю. Я буду в ваших пикулях в четверг, надеюсь, сумеешь меня порадовать…

* * *

«Извини, дядя, но инвентаризация в очередной раз идет туннелем». Ник захлопнул тетрадь и закинул ее в черную дыру сейфа.

Раньше говорили «идет лесом», только кто нынче видел этот лес… «Я буду скучать по твоим смешным фразочкам и малопонятным старинным словечкам».

После похорон в магазин заходило несколько человек. Хороших человек, искренних. Они что-то говорили Нику – не успокаивали, это было бы глупо – просили обращаться к ним по любым вопросам, обещали во всем помочь. И делом, и советом, да и просто вниманием. Они не врали, не лицемерили… Хорошие люди. Вот только чем они могут помочь?

Никто не осуждал за то, что он не пошел на похороны, и за это Ник им был благодарен. А еще за слезы, которые хорошие люди не сдерживали. Сам он на людях не плакал, дядя бы этого не одобрил.

На платформе погасили свет. Закат подземного солнца вручную. Это его фраза, одна из многих. Красивая, хотя и горькая по своей сути.

Идти домой не хотелось. Огромная пустая квартира казалась чужой. Наверное, тоже осиротела, почувствовала себя одинокой и ненужной. Он – одинокий и ненужный, и она – одинокая и ненужная. Им теперь неуютно вместе, они напоминают друг другу об одиночестве и ненужности. Глупо, конечно…

Ник взял в руки диктофон, полученный от наглого заказчика. Поначалу он злился на него, а потом осознал чуть ли не с благодарностью, что непрошеный гость отвлек от тяжелых и безрадостных дум. Пусть ненадолго, но удалось переключиться на что-то иное.

«Дядя-дядя, ты бы в пять минут привел в чувства эту штуку, не то что твой оболтус-племяш», – Ник прислушался к себе, но самобичевание не принесло облегчения. А жаль.

Надо ложиться спать, завтра придется заняться дурацким заказом, и нет никакой уверенности, что он с ним справится.

Ник шел темным коридором, соединяющим магазин и квартиру, даже не включая фонарика. Зачем? Больше никто не пригрозит страшными карами за порванный костюм, да и какой смысл его вообще теперь надевать?.. Пускай себе пылится в шкафу до скончания времен.

Дядя умер, Ольга уехала… Нет смысла обманываться насчет Оли, она навсегда ушла из его жизни, точно так же, как и дядя. Их больше нет. Есть только Ник, один-одинешенек.

Юноша вздохнул: жалость к себе действовала не лучше самобичевания. То есть, никак. Как бы опустошить голову, прогнать все мысли и долго-долго не думать вообще ни о чем? Может, напиться?

Негромко звякнули ключи, тяжелая дверь отворилась, запуская внутрь квартиры младшего хозяина… нет. Теперь уже просто – хозяина. Так напиться или? Лучше «или»: лечь спать, провалиться в никуда и не быть целую ночь. Не быть – это хорошо, это то, что сейчас нужно. Только бы не видеть снов.

Ворочался в кровати он долго, блаженное «никуда» никак не хотело принимать его. Вспоминался вечер накануне похорон, когда Ник и попрощался с дядей. Без свидетелей, ненужных церемониалов и высокопарных речей.

– Привет, дядюшка! Мы никогда не обсуждали, как это будет, ты не любил говорить о смерти, так что мне пришлось решать все самому. Например, я передал похоронной команде твой любимый костюм. Сжигать такое сокровище глупо, знаю, но сжигать любимых людей гораздо глупее. И страшнее. Может, Костлявая, увидев такого красавца-мужчину в шикарном смокинге, поймет свою ошибку и…

Тогда он заплакал в первый раз. До этого держался, на что-то наивно и совершенно по-детски надеялся, но, увидев вместо любимого человека, полного сил и жизни, пустую оболочку, недвижимого мертвеца, слез больше не сдерживал. Все закончилось.

– Я положил во внутренний карман фляжку. Долго мучился, что в нее налить… Там виски, ведь его мы пили в тот день. Если увидишь ангелов, угости их настоящим скотчем охренительной выдержки, им должно понравиться.

Это очень странно – улыбаться, когда скулы сводит от боли, а влага из глаз солью разъедает губы.

– А если встретишь черта, заряженный пистолет в боковом кармане.

В холодную, ставшую чужой ладонь Ник вложил монетку:

– Для Харона. Ты же сам мне рассказывал, что этот злобный таксист никогда не подвозит бесплатно. Наверное, у него на груди сидит огромная жаба… Как думаешь, я все нужное собрал в дорогу? Не ругайся сильно, если что забыл… И передавай привет гуриям.

Перед тем как уйти, Никита оставил последний подарок. Любимые солнцезащитные очки дяди, которые лежали без дела уже двадцать долгих лет. От чего защищать глаза в подземелье, где царит вечный вечерний полумрак?

– Говорят, там всегда светит Солнце… Легкого пути!

* * *

Утро не принесло ни облегчения, ни отдохновения – очнулся Ник совершенно разбитым. Сны мучили всю ночь, почти ничего не запомнилось, осталось лишь тяжелое, давящее ощущение приближающейся беды. Как будто она уже не заглянула в этот дом…

Видел Никита и дядюшку, тот шептал разными, не принадлежащими ему голосами, что-то про мертвого человека.

– Помню, дядя, помню, ты говорил про него в свой последний день. Только что это значит? Ты встретил собственную смерть? Я не силен во всей этой чертовщине. Нашепчи мне лучше, как починить треклятый диктофон. Клиент, похоже, крутой перец, не хотелось бы лажануться со своим первым самостоятельным заказом. Поможешь?

Разговаривать с самим собой – не лучшая затея, но что делать, когда поговорить больше не с кем?

Никите понадобилось всего полчаса, чтобы поставить диктофону неутешительный диагноз: неремонтопригоден. На самом деле, диагноз относился скорее к самому ремонтнику, который из всего спектра «реставрационных» работ владел лишь единственным приемом – прямым подключением питания, минуя давным-давно разряженные батарейки и аккумуляторы. Приборчик отказался функционировать даже после подачи электричества, что и предопределило его судьбу. Хотя бы в отдельно взятом антикварном магазине. Без дяди его не оживить.

– Вот тебе и первый заказ, – горестно заключил Ник, когда поток бранных слов иссяк окончательно. – Не потянуть мне этот бизнес. Распродам все запасы и подамся через годик-другой в местные забулдыги.

Юноша оценил открывающиеся перспективы и остался ими недоволен. Подаваться в забулдыги отчего-то совершенно не хотелось.

– Ну и что мы с тобой будем делать, мой неподатливый друг? – Ник крутанул лежащий на столе диктофон, и тот сделал несколько ленивых оборотов вокруг своей оси. – Нехорошо скрывать ценную информацию от людей. Что в твоей памяти, признавайся! Иначе буду пытать: вскрою тебя, выпотрошу и обратно фиг соберу, даже если сильно захочу. Есть у меня такой «талантик», дядя его патологической криворукостью называл.

Бесстрашный приборчик на угрозы не реагировал и тайнами по-хорошему делиться не собирался. Сволочь!

– Ах, ты так?! Упираться вздумал, кибальчиша включил! Ладно-ладно, считай, ты разбудил во мне зверя. Знаешь, что, а отнесу-ка я тебя на Лесопарковую. Там живет злой и страшный конкурент, известный на все Метро криворукий коновал. Он любит развязывать молчаливым электроприборам их механические языки. Это не человек, это настоящий луддит[6], маркиз де Сад в мире машин.

Прежде чем решиться на нелюбезный сердцу вариант с передачей заказа конкуренту, Никита провел пару восстановительных процедур, больше похожих, по своей тщетной сути, на шаманские пляски с бубном. Увещевания и обращения к совести в принципе бессовестного диктофона результата также не дали.

– Гад ты. Из-за тебя придется тащиться на другую станцию и позорно сдаваться на милость вражескому антиквару. Когда он вытрясет из тебя всю душу, надеюсь, ты отправишься в механический ад. Там всегда сыро, пыльно и…

Что «и» Ник придумать не смог, не хватило знаний о фобиях строптивой техники. В размышлениях о том, чего боятся неорганические собратья, он и отправился в путь.

Глава 6

Конкурент

Путешествие до Лесопарковой не считается ни опасным, ни тяжелым. Безопасный туннель без дурной славы. Изменит ли его репутацию смерть дяди? Вряд ли, убийство человека человеком давно уже никого не страшит. Бытовуха подземного ада, рядовое происшествие для мира, погрязшего в смерти. А то, что убийцу не нашли, так это тоже дело житейское, главное, чтобы не маньяк здесь завелся и не разбойник лихой. Но маньяки не пускают милосердную пулю в сердце жертве, им же потребно хорошенько поглумиться над беззащитным страдальцем, а грабители не оставляют на телах ограбленных весьма богатых трофеев. Значит, «в Багдаде все спокойно», кому-то просто не повезло. Последние двадцать лет с удачей вообще плохо…

Ник шагал быстро, смотря прямо перед собой в одну точку. Боялся опустить глаза и случайно заметить на земле пятна запекшейся крови. Или лужи? Это ненужное знание, что изменится, если он найдет место, где пуля лишила жизни самого важного человека? Ничего, человека больше нет. Дознаватели с Донской все обыскали, а если что и пропустили, обязательно найдет Евгений Александрович, старый следователь с полувековым стажем. Но его, Ника, не интересует география смерти.

Наверное, это был какой-то защитный механизм в сознании, блокиратор опасных будущих воспоминаний, но юноше не хотелось разбираться в причинах. Весь путь он проделал, ничего не видя вокруг себя. И его это вполне устроило.

На лесопарковом пропускном пункте как всегда царило оживление. Очередь из челноков, прочего торгового люда, а также обычных «ходоков» выстроилась нешуточная. Народ упорно шел бесплатным гейтом, не отличавшимся скоростью обслуживания. В ожидании менее прижимистых граждан, либо более нетерпеливых, простаивал так называемый «зеленый коридор», где за полдюжины патронов тебя встречали гораздо приветливей, а багаж досматривали на порядок расторопнее.

Ник по обыкновению направился к «мажорскому» гейту, но на полпути туда напомнил себе, что в ближайшем будущем собирается совершить «головокружительную» карьеру забулдыги и, чтобы этот момент наступил как можно позже, стоит учиться экономии прямо сейчас. Короткий взгляд на длинную очередь привел к мудрому выводу, что менять привычки стоит постепенно (например, с понедельника, в крайнем случае, с первых чисел следующего месяца), не мучая организм напрасными стрессами.

С патронами расставался легко, ведь он платил за сэкономленное время и приличествующий его статусу комфорт. Быть собственником успешного (пусть временно) бизнеса значит принимать правила игры.

Самоудовлетворившись объяснением (дядины словечки, похоже, будут преследовать всю жизнь), Ник предъявил ненатурально любезному таможеннику свое нехитрое походное имущество – нож для самообороны, затушенный факел, нескромную горсть патронов и диктофон. Ничего криминального, все из дозволенных списков. Его попросили вывернуть карманы, снять обувь, предъявить именной жетон. Стандартная процедура, неизменная в течение многих лет.

Правда, в этот раз все закончилось не пожеланием счастливого пути, а очередными соболезнованиями по безвременно почившему родственнику.

«Вы очень любезны, спасибо, что ткнули в свежую рану» – но это про себя, а вслух с вымученной улыбкой:

– Спасибо. Я могу идти?

– Конечно, счастливого пути.

Родной Бульвар Дмитрия Донского никогда не отличался изяществом архитектурных форм и смелым дизайном, но Лесопарковая даже на его не особо выигрышном фоне выглядела ужасно. Гадкий утенок, даже не помышляющий стать лебедем. Теснота, грязь, шум и гам, очень условное освещение, на котором безбожно экономили, духота. Убогая архитектура недостроенной станции лишь подчеркивала унылый беспросвет этих мест. А ведь когда-то Бульвар ходил у Лесопарка в бедных родственниках! Теперь же дончане с нескрываемым злорадством объясняли упадок некогда зажиточных соседей карой за неоказание помощи во время эпидемии 2021 года. Парк отказался делиться с Дмитрием Донским лекарствами, за что и расплачивается до сих самых пор.

Кто-то объяснял причины упадка экономико-политическими причинами, однако версия с заслуженной карой или даже проклятьем находила гораздо больше сторонников. Как бы то ни было, лучшие дни станции остались позади, и теперь она служила лишь перевалочным пунктом для транзитников. В тесном мирке, застрявшем на южной оконечности московского метрополитена и состоящем всего лишь из одной крупной общины – Ясеневской – да горстки самостоятельных одиночных станций, Лесопарковой досталась незавидная роль нищебродки, целиком и полностью зависящей от более успешных соседей.

Конкурент квартировал где-то на отшибе, и найти его среди других мелких «торговых точек» (другого корректного слова для этих скворечников Ник подобрать не мог) оказалось не так-то просто. Впрочем, терпение и труд все перетерли, искомый магазин после недолгих мытарств был успешно обнаружен. Нечто под громким названием «Антиквариат от Ильича» более всего напоминал лавку старьевщика.

Не обнаружив внутри хозяина, Ник громко «постучал» по воздуху:

– Туки-туки!

Никакой иной стукабельной поверхности в помещении с картонными стенами не нашлось. Удручающее зрелище, особенно в сравнении с родным магазином.

Из-за прилавка послышался дребезжащий, похожий на старческий голос. Говоривший ловко и чрезвычайно нецензурно срифмовал Никитин стук. Получившийся образ оказался легко представимым, но совершенно нефизиологичным: ну не растет на брюхе упомянутый орган!

– Вы где? – юноша подивился цветастому приветствию (хорошо же здесь встречают гостей!), но виду не показал.

– То, что ты тупой, – заметно издалека, – «невидимка» вздохнул. – Но что слепошарый…

Голос шел откуда-то снизу, Ник опустил глаза и, наконец, узрел хамоватого собеседника. Больше всего тот напоминал безбородого гнома или карлика. Но тоже безбородого.

– Слышь, папа Карло, давай-ка повежливее с клиентами? – Ник слыл начитанным мальчиком и в бранном разговоре не чурался козырнуть своими знаниями.

– Папа Карло, говоришь? Это что-то новенькое, – гном призадумался. – За оригинальность на первый раз прощаю. Но не вздумай помянуть при мне хоббитов…

– Это был бы неприкрытый подхалимаж, вот Голлум – более подходящий персонаж.

Полурослик рассмеялся, похоже совсем не обидевшись на сомнительное сравнение. Однако в маленьких его ручках возник неприятно поблескивающий скальпель. Колюще-режущая неприятность приковывала взор, так как все время находилась в движении – хозяин лавки умело крутил ею между пальцев. Опасная ловкость, но завораживающая, в случае малейшей оплошности шаловливые крючкообразные пальчики с эффектным кровавым фонтанчиком посыплются на пол.

– Умный, значит? А хочешь, воткну тебе Оркрист[7] между ног, толкинист хренов?

Как сказал вчерашний гость Ника, «разговор явно не клеился».

– Мир тебе и твоему дому, добрый человек, – тональность разговора пора было срочно менять, и Ник воспользовался более подходящей фэнтезийной формулировкой.

– Опять Толкин? – карлик насторожился, даже «Оркрист» перестал крутить в руке.

– Фиг его знает, – честно признался Никита. – Пререкаться надоело. Может, к делам перейдем?

– Говори, кто тебе рот затыкает. – Скальпель, наконец, исчез. – Кстати, ты вовремя подсуетился, сегодня у нас для тупослепых акция: купи полбинокля, вторую половинку получи со скидкой!

– Бинокля не надо, – юноша не оценил «гномоюмора». – Мне бы диктофон починить.

– Диктофон? А ты не глухонемой, случаем?

– Случаем нет.

– Жаль. Для этой братии диктофоны за полцены идут.

– Ильич, угомонись, пожалуйста, – Никита сдерживался, как мог. Уговаривал себя, что «нельзя обижаться на маленьких, пинать их под тощий зад, бить кулаками по нахальной роже». Да многое нельзя, особенно когда от борзого «малыша» зависит судьба важного заказа.

– Ильич в мавзолее, дурень ты непролазный!

– А вывеска? – Ник вспомнил аляповатое произведение сомнительного искусства с надписью «Антиквариат от Ильича».

– А вывеска – над магазином, – рожица карлика разъехалась в омерзительной ухмылочке.

«Издеваешься, кусок упыря… ты только выполни работу, а потом я так тебя отделаю!» – однако угрозы стоило держать при себе, по крайней мере, пока.

– Значит, тебя не Ильич зовут?

– Нет.

Повторять вопрос о вывеске Ник благоразумно не стал, незачем зацикливать процесс. Шутка про Оле Лукойе, вертевшаяся на языке, так там и осталась.

– Ну и плевать. Диктофон сделаешь?

– Нет.

Никита молча схватил полурослика за шкирку и водрузил хамоватого инвалида на прилавок. Их глаза, наконец, оказались на одном уровне. Глядя в эти маленькие, свинячие зыркалки, он произнес медленно и отчетливо – так разговаривают с умственно отсталыми:

– Ты. Починишь. Мне. Диктофон.

– Нет, – уродец оскалился. Маленькая тварь веселилась от души.

Ник был хорошо воспитан: уважал старших, оберегал младших, ну и далее по списку. Но даже хорошо воспитанный человек не должен позволять другим смеяться над собой.

Юноша ударил просто, без размаха, но, видать, силу свою не рассчитал. Злость помешала. Хозяин лавки отлетел за прилавок, приложился затылком о заднюю стену (судя по звуку и останавливающей способности, она была сделана не из картона, скорее, из дерева) и, кулем свалившись куда-то вниз, затих.

– Карло! Ильич! Ты как там? Не ушиб тщедушные телеса?

Каким образом он успел среагировать на мелькнувшее в темноте лезвие, Ник и сам не понял. Рефлексы все сделали за него: рывок всем телом назад – чуть не дотянувший до цели скальпель блеснул в нескольких сантиметрах от бедра – и тут же, без подготовки, пинок с неудобной ноги. Не целясь, куда ты прицелишься впотьмах, зато точно в яблочко. «Меч» гнома со звоном упал на пол, а его владелец заверещал в такой невозможной тональности, что пришлось затыкать уши. Никита с бо́льшим удовольствием заткнул бы сам «громкоговоритель», но решил ограничиться в насилии, по крайней мере на сегодня, и потому терпеливо ожидал, когда «сирена» замолкнет.

Карлик успокаивался долго. Визг сменился вздохами и стонами, стоны – проклятьями и бранью, а брань… Брань ни на что сменяться не желала. Поверженный хозяин лавки оказался весьма искусным и не знающим устали матерщинником. Пришлось пригрозить ему отобранным «Оркристом». Помогло.

– Ильич, давай начнем заново. Уважаемый мастер на все руки, не будете ли вы столь любезны, чтобы починить один крооошечный приборчик, известный в старину как диктофон?

Пришла очередь сдерживаться гному. Он с заметным усилием проглотил какую-то колкость, явно матерную, и не своим голосом выдавил:

– Что с ним?

– Вот бы знать… Точно не батарейки.

Со вздохом была похоронена еще одна словесная гадость.

– Хорошо, я разберусь. Двадцать патронов вперед, остальное по готовности. Приходи в конце недели.

– Вот тебе полтинник, – Ник кинул на прилавок мешочек с патронами. – По готовности получишь столько же. Приду через час. Лады?

– Какой ты шустрый… – хозяин поморщился, но деньгами не побрезговал, мешочек быстро перекочевал ему за пазуху. – Если понадобятся детали, полтосом не отделаешься.

– Как скажешь, ты ведь здесь подгорных дел мастер. И еще одно, на всякий случай. Я буду тут недалече, если сквозанешь из лавчонки… – фразу Ник не закончил. Зачем портить негативом только-только налаженный контакт?

* * *

Обговоренный час Никита коротал в ближайшей едальне. Другого определения для этой «точки общественного питания» просто не существовало. Три стола, скученных вокруг невидимой оси, дышащие на ладан стулья, вместо столовых приборов нечто из разряда «хенд мейд по-лесопарковски»: шершавые палочки из неизвестного науке дерева, сплошь состоящие из заноз и зазубрин. Обслуживающий персонал насчитывал аж два человека – охранник-вертухай, зорко стерегущий вверенное столовое имущество, и бегунок-официант, безостановочно курсирующий между посетителями и неведомо где запрятанной кухней. Судя по замученному виду «гарсона», забеги он совершал нешуточные. Возможно, что кулинарили местные повара отнюдь не на станции, а (почему бы и нет?) в туннеле. «Экономика должна быть экономной», так зачем платить за аренду дорогостоящего пространства на куцей платформе, когда в проходах пропадает столько халявного места?

Где бы ни располагалась подпольная кухня, кормили здесь не так уж и плохо. Сушеные грибы, жареная крысятина – стандартный пищевой набор постъядерного человека. Однако приготовлено все с душой. Спасибо и на этом.

– Что такой молодой и красивый делает в нашей богом забытой дыре? – симпатичная чернявая девушка однозначной, немного потертой наружности неожиданно возникла перед его столиком и, сверкая глубоким декольте, подалась к нему навстречу. – Огоньком не поделишься?

– Молодой и красивый скучает в одиночестве, – Ник чиркнул зажигалкой. – Составишь компанию?

Услугами «жриц любви» юноша не пользовался принципиально: зачем платить за то, что интереснее и азартнее получить бесплатно, к тому же природная брезгливость здорово мешала насладиться прелестями «общественных» девиц. Однако за разговор денег не берут, да и никакая постыдная зараза от вербального общения его драгоценному здоровью не угрожала.

Девушка, немедленно воспользовавшись приглашением, дважды опровергла его наивную мысль о безвозмездности общения:

– Угостишь меня чем-нибудь, прогоняющим местную тоску?

Дождавшись утвердительного кивка, красотка продолжила мелочные вымогательства:

– За три патрона я могу предсказать твою судьбу на ближайшие минут сорок.

Ник хмыкнул:

– Я прорицательствую аж на несколько часов вперед. Тридцать минут мы поболтаем с тобой о том о сем, затем, в течение еще получаса, закончу все дела «в вашей богом забытой дыре» и с чувством выполненного долга отправлюсь к себе домой, а там…

Девушка энергично мотнула головой, не дослушав Никитино пророчество:

– Это не предсказание, это намерения. Я провижу, что реальность разойдется с планами быстрее, чем ты думаешь. – Она протянула раскрытую ладонь. – Красавчик, не будь жлобом, оно тебе не идет.

В голове мелькнул целый ряд несимпатичных образов, начиная от «лоха», заканчивая «дешевым разводиловом». Но любопытство все равно победило.

– Держи, близорукая сорокаминутная Пифия, и ни в чем себе не отказывай!

Девица на издевку не отреагировала (скорее всего, тупо не знала, что такое «Пифия») и сразу же перешла к делу:

– Не очень умно появляться в этом захолустье в дорогой одежде, с полными карманами денег, и главное – без охраны. Тебя уже пасет троица гопов. Слева от тебя. Да не верти тыковкой своей пустой! Они трутся около книжной лавки.

– Познавательно. И что мне с этим откровением делать?

– Мотать на ус. В следующий раз понтуйся поменьше. Сегодня поздняк метаться, уже засветился. Дага с пацанами сладенького фраера с крючка не упустит.

– Дага? – Никита хохотнул. – Отличное имечко! Аж завидки берут. Ну, спасибо за трехпатронную науку.

Она собиралась еще что-то сказать. Например, предложить передать все имеющиеся вещички ей на «депозит» – под предлогом, чтобы добро не попало в руки гопников. Старая схема.

Он слушать не стал. Схватил проститутку за подбородок и грубо, совсем не по-джентльменски притянул к себе.

– Значит, так, лярва драная. Передай своим дружкам: если хоть одна мразота дернется, переломаю загребущие руки по самые колени. Ясно, шаромыжница? Шипеть не надо, жало к чертям вырву. Башкой кивни, что поняла. Молодчинка. Теперь вали. А патроны верни, лажовая из тебя Пифия!

Настроение испортилось окончательно – вместо милой необременительной беседы ни о чем получилось… то, что получилось. Сначала выбесил карлик с мерзким характером, сейчас деваха, жадная до чужих денег. Что за народ! Ник не часто выбирался на Лесопарк, но впечатления с каждым разом становились только хуже. Хорошо, что основные дела велись не здесь – Битца и Ясеневская община представляли собой более радостное зрелище, и народ там жил относительно вменяемый. «Бытие определяет сознание», кажется, так?

Гномий час еще не истек, однако испорченная шлюхой трапеза подошла к концу, и оставаться в едальне дольше смысла уже не было. Праздно шататься по дурной станции значит наживать себе на пятую точку новые приключения. В связи с тем, что дневной лимит насилия Ник посчитал для себя исчерпанным, никаких приключений сверх меры не требовалось. Придется потревожить Ильича на пятнадцать минут раньше срока.

* * *

Вернувшись в антикварную лавку, Никита застал благостную картину: высунув от напряжения язык, карлик с отрешенным от реальности видом колдовал над вскрытым диктофоном. Процесс настолько увлек его, что прихода гостя он даже не заметил. «Ну и ладно, не очень то и хотелось».

Убивая время, юноша осматривал выставленный на витринах конкурента товар. Ассортимент богатством и разнообразием не поражал, и этот факт вызывал у Ника законную гордость за собственный магазин, а также чувство глубокого и немного гадостного удовлетворения. Злорадство – сильная эмоция, что бы ни утверждали добродетельные лицемеры. И крайне приятная.

Несколько сотовых телефонов, дюжина плееров, камеры, фотоаппараты… Стоп! Объектив «Canon»! У Ника перехватило дыхание. Сразу же вспомнились слова дяди: собрав из нескольких составных частей единый комплект, можно здорово обогатиться! Объектив был частью некомплектного фотоаппарата, выставленного в их магазине! Так, а теперь еще раз стоп!

Успокоив внутри себя разбушевавшегося коммерсанта, заметившего богатую поживу, Никита шаг за шагом восстановил детали недавнего разговора. Про комплекты дядя рассказывал Евгению Александровичу, тому старичку-покупателю, что задержал воришку, который, в свою очередь, пытался стащить из магазина зеркальный фотоаппарат «Canon» без объектива. Вот она – картина мира! Очень-очень интересная картина. Мог ли мерзопакостный карлик «заказать» недостающую часть? Легко!

Никита внимательно осмотрел экспозицию. Рядом с объективом обнаружилась одноименная вспышка, набор запасных батарей, фирменная сумочка. Для полного счастья не хватало только штатива (но из-за своих габаритов он просто не поместился бы на витрине, вполне возможно, что пылится где-нибудь в гномичьих запасниках) и, естественно, самого фотоаппарата – жемчужины коллекции. А то, что это коллекция, было понятно по отсутствию ценников: ни один из кэноновских аксессуаров не продавался. Вот так гномик, вот так сукин сын!

– Молодой, хорош шуметь, – хозяин лавки, наконец, заметил посетителя. – Не стой над душой, погуляй еще минут десять, я почти закончил.

На лице карлика Никита заметил весьма потешного вида круглые очочки с толстыми, совсем не по хрупкой оправе, стеклами («ну и кто из нас слепошарый?»). Вернее, одним стеклом, вторая линза отсутствовала.

– Симпатичный у тебя монокль, – отметил Ник и безропотно покинул помещение.

Десять минут – срок вполне достаточный, чтобы обдумать неожиданную догадку и прийти к неутешительному выводу: мотив к преступлению, даже веский, не обязательно равняется самому преступлению. Для «конкретной предъявы», как выражались на этой станции, аргументов маловато. На более интеллигентной Донской сказали бы: «косвенных улик для обвинения недостаточно». Жаль, что от перемены формулировок смысл не менялся.

Взять карлика на понт? Сомнительная задумка, персонаж этот далеко не прост. Кроме того, раскрывать собственное инкогнито перед конкурентом было не с руки. Узнает тот, на кого работает, и точно пошлет по длинной песне. Обстоятельства же складываются таким гадским образом, что вскорости Ник будет ходить в эту лавочку, как на работу, другого реставратора раритетной техники в округе нет, не передал дядюшка непутевому племяннику хитрую науку.

Бизнес-план, конечно, полный ужас, но за неимением прочих… Несколько месяцев на аутсорсинге продержаться можно. Или это субподряд? Ник быстро запутался в древних терминах и остановился на более уместном определении: гном-на-паях.

– Время вышло, уважаемый мастер старинных таинств, несравненный кудесник секретной машинерии, незабвенный властелин механической…

Величавое красноречие Ника прервалось самым варварским образом:

– Слышь, паяц, меня Лукичом зовут.

– А как же Ильич? – нахмурился Ник, в очередной раз сбитый с толку. И, как полагается, второй раз наступил на те же грабли.

– А Ильич – в мавзолее.

– Тьфу, ты, Карлито!

– Лукич!

Никита сдался:

– Что с диктофоном… Лукич?

– Что с ним может быть? Принимай работу, готовь деньги, – гном протянул девайс. – Осторожно, провод не оторви.

Задняя крышка диктофона отсутствовала, из отсека с заранее извлеченными батарейками торчал длинный провод, конец которого исчезал под прилавком.

«Внешнее питание» – Нику хватило даже куцых знаний, чтобы сделать правильный вывод.

– Батарейки нужные подкинешь? Лучше восстановленные, но возьму и самопал.

– Не возьмешь, типоразмер там полный ахтунг. В нашей части метро такие не водятся.

Ник знал это и сам, но ведь за спрос денег не берут.

– Жаль. Я включаю?

– Дерзай.

Юноша повертел приборчик в руках. Зеленый светодиод на внешней панели сигнализировал о том, что питание подается и раритет готов к работе. Но жидкокристаллический экранчик казался мертвым – ни свечения, ни мерцания.

– Экран накрылся пушным зверьком, без вариантов. Ты жми на «плей», не тяни.

Ник нажал.

– …ица убивает, медленно, он никуда не торопится. Закрываю глаза и смотрю на собственные веки изнутри. Та же темнота, что и вокруг, но теперь она в плену моих век. Жаль, что кожа так тонка…

Щелчок, кнопка «стоп». Странный голос. Мелодичный, тягучий и, в то же время, пронзительный… Женщина, молодая, даже девушка. Всего несколько слов, но они исполнены тревогой, бедой…

Ник встрепенулся, казалось, голос увел его за собой, аккуратно, почти нежно, но… Хватит, это чужие проблемы! Пусть заказчик разбирается.

– Спасибо, Лукич! Ты отличный мастер. Я искренне прошу у тебя прощения, – Никита все еще находился в каком-то непонятном состоянии. Потерянный, напуганный и, одновременно, возбужденный, готовый к действию. Знать бы еще, к какому… Подозрения насчет фотоаппарата и злокозненного коллекционера отошли на второй план, забылись, нужно было срочно возвращаться в реальность, чтобы перестать слышать странный голос в своей голове.

Гном, потрясенный переменой настроения невменяемого заказчика, осторожно пожал протянутую руку.

– Извинения извинениями, но про оплату не забудь.

– Конечно. Держи, заслужил.

Осталось решить последний вопрос – щепетильный и не совсем законный, вернее, совсем незаконный – и можно отправляться в обратный путь.

* * *

Проходить таможенный пост, имея при себе запрещенный предмет, – занятие крайне сомнительное. Если попасть на Лесопарковую не составило никакого труда, то покинуть ее… Ник заходил сюда честным человеком, а выйти пытался не менее честным контрабандистом. На этот раз он воспользовался общим гейтом – усталый и раздраженный таможенник гораздо предпочтительнее вежливого, но мающегося целый день от безделья вип-таможенника. Как учил дядя, усталость снижает концентрацию и притупляет внимание, скука же ищет развлечение даже в работе.

Ник не любил очередей, люди в больших количествах тяготили его. Люди озлобленные – а других в очередях не бывает – тяготили вдвойне. Однако чего только не вытерпишь, лишь бы избежать сурового, но справедливого наказания за «контрабас».

– Наркотики, оружие, запрещенная литература? – ничего не выражающий, пустой взгляд таможенника, равнодушный голос, раз за разом повторяющий заученный фразы. Робот в обличье человека, несчастная машина на службе, лишенной смысла.

Ник отрицательно помотал головой. Не нужно разговаривать, когда совесть нечиста, – голос, слова, интонации способны выдать. Против самого себя могут сыграть многие органы: бегающие глаза, дрожащие руки – лишь самые известные приметы лжеца. Напряженные мышцы (губ, щек, скул), скупая или, наоборот, чересчур оживленная мимика, подвижный кадык (естественно, только у мужчин), неестественные движения, капельки пота при совсем не жаркой температуре, пульсация крупных вен на лбу и шее, глупые улыбки невпопад – неопытный врун, боящийся разоблачения, всем своим телом сигнализирует об обмане. Искушенный лжец держит под контролем внутренних «доносчиков»: он еще не в силах с ними совладать, но скрыть наиболее ретивых правдолюбов-предателей вполне способен. Интриганы со стажем не выдадут себя ничем, эти парни умеют обуздать эмоции, страх и неуверенность. И только речь не подлежит укрощению и дрессировке, при любом удобном случае она сдаст тебя! Смотря в лицо, слушай голос: честные глаза, открытый взор, искренняя улыбка – неверные интонации, странный тембр, неподобающие обстановке темп и словесные обороты нарушат притворную гармонию, зрительный и звуковой ряд войдут в резонанс, и все, провал.

Ник не был умелым вралем. Дядя учил его искусству блефа, чрезвычайно полезному в бизнесе, однако юноше не хватило времени, чтобы освоить и применить на опыте пройденный материал. Слишком уж быстро и неожиданно оборвалось обучение…

Таможенник смотрел сквозь него, он не хотел изобличать врунов, ловить контрабандистов, раскрывать преступления. Усталые глаза, отсутствующий взгляд. Так стоит ли тревожить его слух ненужными словами?

Никита выложил на стол весь свой нехитрый походный скарб, утаив лишь единственный предмет. Тот, за хранение и ношение которого полагалось негуманное уголовное наказание.

Диктофон вызвал незначительный всплеск интереса:

– Что это?

На такой вопрос кивком не ответишь, но и лгать не придется:

– Устройство для записи и воспроизведения звука.

Таможенник был старше Никиты, однако застал прежний мир в слишком нежном возрасте, чтобы помнить подобные мелочи.

– Антиквариат? За вывоз антиквариата с Лесопарковой придется заплатить пошлину.

Ник мог возразить, что предмет ввезен на станцию с Донской, куда и возвращается, и об этом есть отметка в документах, или доказать, что диктофон исправен и функционален, а потому автоматически переходит из категории «антиквариата» в беспошлинные «предметы личного пользования». Однако он беспрекословно отсчитал требуемое количество патронов и молча передал таможеннику. Молчание – золото, иногда за него нужно платить.

В туннелях всегда холодно. Климатическая особенность подземного мира. Вот только спина у Ника взмокла, а на висках блестели капельки пота – первый опыт противозаконной деятельности дался нелегко. «Поздравляю, молодой человек, теперь ты контрабандист». Стал ли он еще и взяткодателем, Никита до конца не разобрался. Таможенник видел отметку о ввозе диктофона, однако все равно потребовал денег – что это было? Развод лоха или мзда за вовремя «закрытые глаза»? Оба варианта восторга не вызывали. Криминальный дебют хоть и закончился без последствий, но ощущения успеха не принес.

С Лесопарка юноша вылетел пулей и бежал, не в силах остановиться, метров двести. Немного придя в себя и успокоившись, он значительно сбавил темп – сначала перешел на шаг, а теперь и вовсе двигался со скоростью «раненного в коня джигита» («спасибо, дядя, и за эту фразочку, жаль, ни коня, ни джигита увидеть так и не пришлось»). Ник выжидал. Таможенник и проститутка с Парка могли держать его за богатенького простачка, ошибаться никому не возбраняется, однако «казаться» и «быть» – вещи далеко не тождественные. Дядя баловал любимого племянника, но от реальной жизни никогда не ограждал – за что ему отдельное спасибо, вырастил вполне «боеспособную постъядерную единицу».

Никита готовился к неприятной встрече с неприятными людьми. Другими словами, к засаде. Он пристально всматривался в темноту, прислушивался к шумам и подозрительным звукам, но туннель хранил мертвенное молчание под завесой вечной ночи. Красивый образ, одно плохо – для жизни опасный.

Все предосторожности оказались напрасными: две человеческих тени возникли буквально из ниоткуда, совершенно беззвучно отделились от туннельной мглы и преградили одинокому путнику дорогу. Быстрый взгляд, брошенный через плечо, увеличил число теней до трех. Ника окружили.

Глава 7

Под арестом

«Двое спереди, один сзади. Хреновый расклад», – Ник безмолвно выругался. Данный самому себе зарок о неприменении насилия в этот день оказался невыполнимым.

– Ти обидэл нашу сэстру, – у говорившего был сильный кавказский акцент. У него и лицо наверняка было кавказским, однако гопники стояли на небольшом удалении от Ника, и скудного факела не хватало, чтобы осветить мерзостные физии разбойников.

– Шалашовку из общепита, что ли? – уточнил Ник, не сдерживая презрения. – Сомнительные у тебя родственные связи, Дага.

Ждать ответа Никита не стал. Не для того он покупал у зловредного карлика, а затем с огромным риском для жизни и свободы проносил через таможню семнадцатизарядный аргумент в любом споре. Запрещенный аргумент, самый-самый последний. Разговоры – они для людей, для гопоты – лечебный свинец.

Рукоятка «Стрижа» удобно легла в руку, указательный палец нащупал спусковой крючок. Пистолет весил почти килограмм – увесистый аргумент! – однако тяжесть не давила, не заставляла напряженные мышцы дрожать. Наоборот, она дарила ощущение легкости, вседозволенности, всемогущества. Оружие создано, чтобы решать неравенства: один к трем – это еще не приговор!

«Достав пистолет, стреляй» – очень простой и мудрый принцип. Враги не ждали, что загнанная жертва способна дать отпор, они, наверное, даже не успели испугаться. А Ник не дал сомнениям ни единого шанса. Выстрелы оглушили – так и должно быть в ограниченном пространстве, выстрелы опьянили – адреналин дурманил кровь. Те, кто стоял перед ним, рухнули – один на колени, другого сбило с ног и опрокинуло на землю.

Огромным усилием воли юноша убрал палец со спускового крючка. Он не собирался прекращать стрельбу, но требовались секунды и мгновения, чтобы развернуться и прицелиться в третьего нападавшего. Казалось, будто пистолет ведет Ника, чертит дугу в воздухе, увлекая за собой послушное тело. «Стриж» прицелился в спину убегающего разбойника тоже сам, теперь он контролировал руки, держащие пистолет, глаза, совмещающие мушку и фигуру беглеца, указательный палец, вжимающий спусковой крючок. Никита видел себя со стороны: сильный, уверенный, сосредоточенный на цели стрелок. Гопник проиграл забег со смертью – три пули – одна за другой, без промаха – жадно впились в него, выпуская на свободу бурую кровь.

– А кровь такого же цвета, как и у людей… – в своем голосе Ник услышал укор и легкое удивление. Он глубоко и искренне ненавидел эту братию – не конкретных особей, а всех шакалящих выродков, – но серьезным кровопусканием раньше не занимался. Повода не было, да и возможности.

Эхо выстрелов стихло, стали слышны хрипы и стоны раненых охотников до чужих жизней и имущества. Неурожайный у них случился набег…

Ник подошел к стоящему на коленях, поднес к лицу факел. Безбородая морда, бледная кожа, нет, не тянул он на того «джигита», что говорил про сестру. Брезгливо морщась, Никита обыскал не способного к сопротивлению врага, на поясе обнаружил длинный нож, в кармане брюк – кастет. Откинул бесполезные находки подальше, а всхлипывающего, что-то лопочущего придурка ткнул кулаком в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы тот потерял хлипкое равновесие и с громким криком боли завалился на спину.

Остался последний бандит, слабо подергивающий в неровном свете факела.

– Так, что с сестрой? Я слушаю, Дага, – Ник склонился над умирающим. Тот не отвечал, только булькал кровью на губах. Как невежливо…

– Скольких людей ты, гнида неумытая, загубил? Признайся перед смертью, излей свою вонючую душонку, не стесняйся. Молчишь? А я вот ни одного, представляешь? Гопоту за людей, конечно, не считаю, вы – мутанты. Не понимаю, почему на блокпостах мутантов с поверхности отстреливают, а вас, местных упырей, не трогают? Может, брезгуют, как думаешь? Да перестань ты булькать, когда с тобой приличный человек разговаривает! «Сестренка» науськала тебя пощипать перышки богатому лоху, да? Но ничего, сегодня богатый лох сделал подземный мир немного чище. Дага, ты рад, что приобщился к этому радостному событию?

Адреналиновый угар подошел к концу, выдохся, оставив вместо себя опустошение и усталость. Никита обессиленно опустился на землю рядом с главарем гоп-компании. Бывшим главарем бывшей гоп-компании.

– Хреновый из тебя собеседник, гражданин убийца и душегуб. Ни красноречивых признаний, ни покаянных излияний. Скучно. Скажи-ка лучше, чего с сеструхой твоей названой будем делать? Преступление не должно остаться без наказания.

Этот день слишком сильно измотал его, он потерял концентрацию, расслабился, самонадеянно решил, что все плохое уже случилось. ́ И оказался не готов к новой атаке.

* * *

Врач Галина Николаевна качала головой и цокала языком – не поймешь, сочувственно или осуждающе.

– Тетя Галя, насколько все серьезно? – Ник стоически терпел, пока ему обрабатывали рану на боку.

– Рана – херня! – не отрываясь от манипуляций, пробасила врачиха. У нее был донельзя прокуренный голос, что неудивительно: с самокруткой пятидесятилетняя тетя Галя расставалась только в операционной, и то неохотно. Никто не знал секрет ее долголетия – с такими-то привычками! – но злые языки шептали о животворящей силе медицинского спирта. Им она тоже не брезговала, причем не брезговала ежедневно, без выходных и перерывов. – Главное, чтобы заражения крови не случилось. Тогда сепсис и полный…

За крепким словцом в карман врачиха не лезла. Это был третий, но не последний ее грех. Одним словом, колоритная дама, но Нику она нравилась – хорошая тетка, хоть и со всевозможными прибабахами.

– А что делать, чтобы не…

– Антибиотики жрать, что еще делать. При их отсутствии надеяться на удачу. Можно еще молиться или грибные отвары внутрь принимать. В качестве наружного – слюна волколака. Также народная медицина рекомендует спиртяжку и самогон – в качестве средства от всех напастей. Вариантов куча.

– И поможет? Слюна, отвар, спиртяжка?

– Не-а. Зато при смерти будешь ощущать удовлетворение, что сделал все возможное. При правильной дозировке спирта, вообще ничего ощущать не будешь – сдохнешь и даже не заметишь. Рекомендую как доктор!

Ник невесело улыбнулся. Вот он бизнес по-русски: заработал пачку таблеток и залетел на их курс во время выполнения заказа, оплаченного этими таблетками. Зашибись потрудились!

– Не дергайся, заканчиваю уже со швами. От сепсиса коньки откидывает только каждый четвертый, зато каждый первый и второй бегают потом бодрячками.

– Не понял, а каждый третий куда девался?

– Третьи бегают уже не так бойко, им заражение через ампутацию останавливают. Но это случай не твой – туловище-то не ампутируешь!

Врачиха заржала собственной шутке, толстые мясистые губы мелко затряслись и не удержали торчавшую изо рта сигарету. Та спикировала на пол, оставляя за собой дурно пахнущий шлейф дыма. Произошедшая неловкость нисколько не смутила тетю Галю, она привычным движением затоптала окурок и вытащила из кармана халата (когда-то белого, а нынче грязно-серого) новую самокрутку.

– К тебе все Куйло ломится, – доктор Галина по-всякому называла начальника станции, носившего редкую фамилию Буйно́, но оригинального паспортного варианта Ник из ее уст не слышал ни разу. – Долатаю тебя и сразу передам высокому руководству, так что мозгуй пока, чего о ранении брехать будешь.

Брехать Никита не собирался. Недосказать правды – не значит обмануть. Он уже прикидывал в голове, о чем стоит рассказывать начстанции, а о чем лучше умолчать.

– После вашей экзекуции сам пойду сдаваться, мне скрывать нечего.

– Нечего так нечего.

Лечебные мучения продлились еще минут десять, после чего тетя Галя, наложив на свежие швы повязку, со словами «будешь показываться каждый день» отпустила Ника на допрос.

Начальник станции – высшее должностное лицо на Донской, чья власть ограничивалась лишь коллегиальным, избираемым раз в два года Советом из пяти самых достойных граждан Старокачаловско-Донского Конгломерата (тяжеловесное официальное название государства так и не прижилось в народе и упоминалось исключительно в немногочисленной официальной документации) – встретил юного визитера хмурым, напряженным взглядом. Поднялся из-за стола навстречу Нику, но руки для приветствия не протянул, только кивнул неопределенно:

– Куда?

По всей видимости, это должно было означать «куда тебя ранили», но высокое руководство поскупилось на полную фразу.

– В бок, Дмитрий Борисович. Рана ерундовая, крови только ́ много…

Буйно шагнул к Никите и заключил его в медвежьи объятия:

– Вот ведь сучья семейка! Дядя в поганом переходе сгинул, теперь племяш там же на ножи лезет!

Отстранившись, начстанции погрозил опешившему «племяшу» увесистым кулаком:

– Чтоб с Донской ни на шаг. В туннель без сопровождения сунешься, сам тебя придушу, понял?!

– П-понял, но…

– Без «но». Садись и рассказывай обо всем по порядку, – суровый Дмитрий Борисович ткнул пальцем в стул для гостей. – Чай будешь?

Прихлебывая горячий грибной напиток, по старой памяти зовущийся чаем, Ник покорно излагал историю приключившейся с ним неприятности.

– Мне на Лесопарковую понадобилось…

– Зачем?

– По работе.

– Конкретнее.

– Без дяди не смог выполнить заказ…

– Какой?

– Починить диктофон.

– Хорошо, дальше.

– Пошел на поклон к конкуренту. Мы друг друга в лицо не знаем, потому обошлось все без унижений, я прикинулся обычным клиентом.

– Так.

– Конкурент обещал за час девайс отремонтировать.

– Девайс?

– Ну, устройство или прибор. Дядино словечко.

– Дальше.

– Пока суть да дело, я в едальне местной завис, на обед. Там ко мне подкатила шлюшка парковая, попыталась на понт взять…

– Подробнее.

– Предупредила, что меня гопота местная приметила, намекала, что проблемы решить может за определенное количество патронов.

– Старый развод. Деваха на испуг брала или гопота действительно была?

– Ошивались быдланы местные, круги вокруг меня наматывали.

– Откупился?

– Да ни за что! Проститутищу послал подальше.

– Смелый парень. К ментам обратился?

– Неа, пушку купил…

– Что?!

Деловито-озабоченное лицо начальника станции немедленно превратилось в изумленное, на смену удивлению пришла ярость.

– Ты совсем ненормальный или грибов объелся?! Какая, к херам, пушка?!

– Хорошая. «Стриж» семнадцатизарядный. Душевно шмаляет…

– Ты и пошмалять успел?! – Буйно вскочил с места, схватился за голову.

– Дмитрий Борисович, можно я по порядку расскажу? Вы же все время перебиваете…

– Да говори ты, щучий сын!

– Патроны разводилам отдавать – это совсем западло, не по-нашему, у меня б рука не поднялась. К ментам бежать – так они только на станции помогут, через туннель провожать не пойдут. Вот я и прикинул, что самому выкручиваться надо. Один на один, максимум против двух, может, и выстоял бы – дерусь-то я неплохо, дядя поднатаскал в этом деле. Однако уродов было больше, только на глаза мне трое попались, тут без вспомогательных средств уже никак…

– Дядя с холодным оружием обращаться не научил?

– Ну что ж вы все время сбиваете, Дмитрий Борисыч? – Ник врубил «нахаленка», но пока в достаточно мягкой и деликатной форме. – С ножами управляюсь пристойно, но против троих – особенно если учесть, что они тоже не с голыми руками на гоп-стоп собрались, – не выстою.

– Где пушку взял? На Лесопарке с этим строго.

– Строго. Спросил у антиквара, ходил слушок, что наш конкурент огнестрелом приторговывает, а магазин старья лишь для прикрытия легального. И слушок подтвердился, пистолет я получил.

На эту новость Буйно отреагировал довольно странно. Перестал расхаживать из угла в угол, вернулся за стол, сцепил могучие руки в замок и молча уставился в одну точку.

– Забрал я починенный диктофон, волыну подальше спрятал и отправился домой, – Никита запнулся, ожидая от начстанции обвинений в контрабанде, а также отборной ругани и проклятий на свою голову. Но не дождался, Дмитрий Борисович его больше не перебивал.

– Пока таможню прошел, чуть не поседел, но, слава богу, все обошлось. Зато с гопотой не обошлось, они ждали меня в туннеле. Окружили с двух сторон, предъявы какие-то левые кидать стали, я, недолго думая, «Стрижа» и опробовал в действии. Отличная машинка оказалась: двоих сразу на глушняк, одного ранил, не знаю куда, вроде несмертельно. Потом расслабился немного, пока в себя приходил, на этом меня шлюха парковая и подловила: выскочила откуда-то, черт знает где в темени пряталась, и пырнула ножом. Я от испуга и неожиданности так ее с колена приложил, что вырубил сразу же… Вот за это реально стыдно, нельзя на женщин, даже таких, руку поднимать, а уж ногу…

– Совестливый какой! – Буйно хмыкнул. – Жмуров наплодил, а из-за стукнутой бабы переживает. Чего с «трехсотым» сделал?

– С кем?

Начстанции закатил глаза:

– С раненым.

Ник потупился:

– Ничего не сделал. Умом понимаю, что всю банду положить стоило, чтоб потом мстить некому было, однако добить не смог – ни раненого, ни, тем более, шлюху.

– Ну и дурак! Сначала стреляет, потом сопли разводит… Ты либо мужик, либо гуманист хренов, в твоем возрасте пора уже определяться. Имена, клички, хоть что-то запомнил?

– Главаря Дагой звали.

Буйно одновременно зарычал, застонал и заскрипел зубами:

– Это же Диаспора! Отмороженные.

– В смысле?

– Чего непонятного? Заработал ты себе на шею мстительных и ничего не прощающих врагов. Недобитки твои сородичам Даги весь расклад дадут: кто стрелял по безоружным джигитам – беспредел на чужой территории творил, опишут тебя во всех подробностях, морду, рост, телосложение, особые приметы и все такое, полный фоторобот. А место нахождения даже вычислять не придется. Нравится картина?

Ник отчаянно замотал головой.

– Скажи спасибо себе и своей дурацкой несвоевременной жалости. Нашел, кого жалеть! Хищных зверей надо убивать, иначе они убьют тебя.

Дмитрий Борисович потер глаза, помассировал морщинистую переносицу, ладонью провел по небритому подбородку, пальцами одной руки стиснул щеки. В такой глупой позе и застыл. Полный набор говорящих жестов: усталость, неуверенность и задумчивая растерянность.

– Ладно, дрова уже наломаны, надо разгребать. За ликвидацию Даги тебе полагается награда, эта гнида многим путешественникам крови попортила. В качестве нее, награды, получишь на месяц персональную охрану. А дальше посмотрим. С пряниками все, теперь кнут. За покупку, ношение и использование огнестрельного оружия приговариваю тебя к месяцу домашнего ареста. Курсировать между магазином и квартирой можно, а вот принимать дома гостей или выходить за означенную границу запрещено. Еду будет приносить охранник, он же надзиратель. Пистолет подлежит конфискации в пользу станции. Есть вопросы?

Пришла очередь Нику усиленно тереть переносицу, чесать затылок и совершать иные задумчивые действия. Спорить с приговором бесполезно, начстанции заботится о его безопасности, это не наказание – одна видимость. Но… Это «но» в голове никак не желало складываться в единую и четкую мысль.

– Есть один. С конфискацией сложности, я волыну в переходе посеял, – первая серьезная ложь за весь вечер. Удачно дебютировавший «Стриж» ждал своего хозяина в сокровенном туннельном схроне. «Всяко еще пригодится!»

Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей не обещал Нику ничего доброго:

– Насчет оружия я хотел поговорить отдельно. Слишком много вокруг него вранья накопилось.

* * *

Окончание разговора Ник несколько раз прокрутил в голове. Буйно весьма недвусмысленно заявил ему, что торговлю оружием прикрывали легальным антикварным бизнесом не только на Лесопарковой. А если учесть, что среди всех близлежащих станций антикварных магазина только два, то вывод напрашивался сам собой…

«Дядя оружием не занимался» – Никита упрямо опровергал чудовищный тезис, но с каждым новым доводом сомнения становились все сильней. Один магазин не мог приносить бабла в таком гигантском объеме, это раз. Откуда брался дефицитный товар, который местные сталкеры никогда с поверхности не приносили (например, алкоголь и парфюмы)? Это два. Что за частые и длительные командировки непонятно куда и почему оттуда дядя всегда возвращался с пустыми руками? Это два с половиной. Полновесное три же – что за поток посетителей следовал за этими командировками, когда неизвестные покупатели брали все подряд по совершенно баснословным ценам? Непоколебимое и неопровержимое четыре – «Никита, твой дядя занимался торговлей оружием с молчаливого согласия руководства Донской, и меня в том числе, станция буквально озолотилась на этом бизнесе, и теперь нужно, чтоб бизнес не пропал, если ты знаешь его связи…»

Обескураженный юноша пожаловался на слабость после ранения и отпросился домой. Никаких связей он не знал, да он понятия не имел ни о чем таком! Как дядя все эти годы мог скрывать от него подобное, зачем врал? Оружие не наркотики, ничего особо позорного, а то, что торговля под запретом, так Ник сам сегодня без лишних колебаний записался в прожженные правонарушители. Обиднее всего, что дядя не доверил ему важную тайну, не ввел в дело. Разве б он не справился, неужели не смог бы принести пользу? Продавец в магазинчике старинного хлама – это все, на что он способен?

Терзался Никита недолго, во-первых, быстро нашел оправдание любимому родственнику – тот просто ждал, пока племянник достаточно подрастет, чтобы влиться в опасный семейный бизнес, а во-вторых, у входа в лавку Ника ожидал посетитель. Евгений Александрович, отставной следователь на пенсии.

– Неважно выглядите, молодой человек, – печально-укоризненными голосом старичок подтвердил очевидное.

Ник развел руками:

– Чувствую себя примерно так же, как и выгляжу.

– Тогда разговоры подождут до завтра. – Евгений Александрович протянул юноше небольшой матерчатый мешочек. – Я, как и обещал, осмотрел место убийства, кое-что нашел. Посмотрите на свежую голову, а завтра вечером обсудим.

Никита с благодарностью принял «находку». С еще большей благодарностью он попрощался с деликатным стариком – сил для обстоятельной беседы действительно не оставалось.

Едва переступив порог магазина, он понял, что ни до какой квартиры сегодня не доберется. Доползти бы до подсобки и завалиться на…

Незаконченная мысль обернулась стремительным провалом в недра бессознательного. Момент перехода Ник пропустил, мгновенно погрузившись в глубокий и размеренный сон, почти без сновидений. К нему не приходили мертвые гопники, требуя сатисфакции, не всматривался в закрытые глаза бдительный леспарковый таможенник, не угрожала страшной местью шлюха из общепита, даже конкурент-карлик не обличал его за недостойное поведение в отношении полуросликов – Никита ждал кошмаров, но нечто или некто, отвечающий за ночные ужасы, сжалился над несчастным юношей и оградил его от мучений.

Только дядя в лихой «чегеварке» набекрень и огромной сигарой в зубах отчаянно махал ему рукой с зажатым в ней «калашом» и что-то кричал про мертвого человека. Это было странно – дядя не курил сигары и не носил береты, но у снов свои законы, и в этих снах торговцы оружием выглядят именно так…

* * *

Утро первого дня заключения началось с неожиданного визита Галины Николаевны.

– Незваный врач лучше… – задумчиво пыхнув Нику в лицо сигаретой, она несколько секунд промучилась с окончанием поговорки, наконец, заключила. – Лучше всех! – Галина Николаевна прошла в магазин, крутя во все стороны головой, может, от любопытства, а может, подыскивая место для медицинских манипуляций. – Буйло сказал, что ты нынче из дома невыходной? Придется осмотры проводить по месту жительства. Как самочувствие, гражданин арестованный?

Никита поморщился – обращение вышло совсем уж казенным и неприятным:

– Бок ноет, но в целом, вроде, ничего.

– Температура есть? – еще не получив ответа, врачиха приложила руку к его лбу. – Похоже, нет. Хорошо. Теперь рану показывай.

Осмотр места недавнего кровавого происшествия никакой негативной динамики не выявил, Галина сменила повязку и с чувством выполненного долга распрощалась с «сидячим» пациентом. Ник было последовал за уходящей врачихой, намереваясь позавтракать в станционной столовой, но на выходе из магазина ему попался недружелюбный мордоворот в форме донского дозорного. На лице мордоворота («экий каламбур!») застыло выражение сурового, пуленепробиваемого «не положено». Тупой, исполнительный Вадик Стоценко, идеальный надзиратель. К сожалению… Значит, приговор уже вступил в силу. Быстро же работает товарищ Буйно…

– Вадик, мне выйти надо.

– Приказано не пущать.

– Я есть хочу.

– Пересменка через четыре часа, тогда харчи принесут.

– Но есть-то я хочу сейчас.

– Не положено.

Дождавшись сигнальной фразы и поняв полную бесперспективность дальнейшего сопротивления, Ник позорно ретировался на рабочее место. Там, преисполнившись голодной злости, он решительно приступил к «допросу» дядиного гроссбуха: бухгалтерия должна была ответить на мучавший вопрос – приносил ли магазин ту гору денег, что с удовольствием тратили оба владельца – и стар, и млад, или Буйно не грешил против истины и лавка – лишь красочная витрина для сомнительных дел? Однако и на этом поприще потерпел фиаско – через пару часов натужного пыхтения над записями он окончательно запутался в хитросплетениях бухгалтерского учета и, в конце концов, сдался. Точные науки ему сегодня не давались (на счет «сегодня» Ник отчаянно льстил себе – обозначенные науки не выказывали к нему благосклонности и в прочие дни). Не найдя маломальской работы по магазину (инвентаризация и аудит откладывались на неопределенный срок, прочая деятельность требовала технических умений и навыков, отсутствовавших у Ника, как класс), он погрузился в тяжелую меланхолию, плавно перешедшую в мрачную беспросветную рефлексию.

Ник вспоминал события прошедших дней. Смерть дяди он старательно выводил за некие дозволенные границы, старался не думать о ней. Иногда это получалось, иногда нет… Однако рано или поздно любая мысль, совершив оборот вокруг неведомой оси, обязательно возвращалась к гибели единственного родного человека.

Сначала Ольга, потом дядя… заказ на диктофон, сумасшедший Лесопарк с придурочным карликом, шлюхой-наводчицей, нервотрепкой на таможне, стрельбой в туннеле. И в качестве прощального подарка – перо в бок. Родная Донская счастья не прибавила: домашний арест, мутные новости о торговле оружием и ожидание кровавой мести от сородичей свежепреставившегося Даги. Не слишком ли много всего на одну бедную, совсем молодую голову? Что еще паршивого готовит день грядущий?

По крайней мере, одно событие на завтра Никита предсказать мог: в четверг он ждал владельца диктофона. Дебютный заказ выполнен успешно (ранение, контрабанда, туннельный погром и кавказская вендетта не в счет) – маленькая победа в череде несчастий и бедствий. По нынешним временам, уже радость.

– Никита, к тебе посетитель! – окрик надзирателя, раздавшийся из-за двери, отвлек юношу от дум. Пришлось отпирать временно (или безвременно?) прикрытую лавку. Нарушителем спокойствия оказался старичок-следователь, только завидев которого Ник осознал, что совершенно забыл о вчерашнем мешочке с находкой.

– Евгений Александрович, совершенно из головы вылетело, – вместо приветствия покаянно простонал молодой «склеротик».

– Ничего страшного, – Евгений Александрович и не думал обижаться на короткую память подрастающего поколения. – Могу я войти?

– Конечно, конечно! Вы проходите, а я пока вам стул из подсобки принесу.

Удобно устроившись на совершенно неудобном стуле (Ник искренне подивился такому таланту. Он с удовольствием предложил бы старику нечто более подобающее его почтенному возрасту, однако с «седалищной» мебелью в магазине наблюдался определенный дефицит), Евгений Александрович благодарно улыбнулся. – Спасибо. ́ Я совсем не уверен, что моя находка имеет хоть какую-то ценность, а если говорить совсем откровенно, то она может вообще не относиться к нашему печальному происшествию… Впрочем, давайте сначала взглянем на нее вместе.

Ник мучительно вспоминал, куда накануне вечером закинул этот несчастный мешочек. Если тот потерялся, то позорная смерть от стыда гарантирована. К счастью, искомый предмет довольно быстро обнаружился на прилавке и тут же был передан законному владельцу.

– Вот!

Руки слушались старика неохотно, мелко тряслись и подрагивали, однако с тесемкой, опоясавшей горловину, он все-таки справился и продемонстрировал напряженно ожидающему юноше внутренности заветного мешка. В первое мгновение Ник ничего не увидел. Казалось, мешочек абсолютно пуст. Он попытался залезть туда пальцем, за что был немедленно бит по рукам:

– Осторожнее, стекло!

Бывший следователь со вздохом осуждения высыпал содержимое на ровную поверхность ближайшей витрины:

– Глядите сюда. Эти стекляшки я нашел метрах в пяти от… – он запнулся, – от того места, где нашли вашего дядю. – Деликатно избежав неприятное слово «труп», старик продолжил. – Не понимаю, почему эти улики не обнаружили те, кто осматривал место преступления до меня. Ну, да какой спрос с непрофессионалов? Оставим лирику. Стеклышки, если присмотреться, с секретом. Даже с двумя.

Никита изо всех сил пытался увидеть в мелких, хаотичных осколках хоть полсекрета, хоть намек на него, хотя бы отдаленный намек на нечто интересное. Но, как ни пучил глаза, как ни морщил лоб, ничего не добился.

– Сдаюсь, Евгений Александрович, глухо у меня с прикладной криминалистикой.

– С логикой, прежде всего! С логикой и наблюдательностью. Что ж, как говорили во времена моей молодости – «внимание, правильный ответ!» Я рассуждал так: некогда осколки представляли единое целое, некий предмет, либо его часть. Восстановить оригинал по имеющимся фрагментам весьма затруднительно – лично мне подобный пазл не сложить, однако получить информацию из частного об общем вполне возможно. Отдельные стеклышки могут красноречиво поведать о функции утраченного предмета. Возьмем осколок побольше и изучим его со всех сторон.

Ник послушно выбрал кусочек помассивней, покрутил его в руках, поглядел сквозь него и со вздохом вернул на витрину.

– Поспешность – смертный грех молодости! – старик скривился. – Если изучаемый объект скрывает свою природу, выяви истину через взаимодействие с другими объектами. Посмотрите на подушечки своих пальцев, видите концентрические линии, так называемые отпечатки? Молодец. А теперь посмотрите на них через большой осколок.

– Он увеличил отпечатки!

– В точку. Вот о каком взаимодействии я говорил. Стекло бесполезно само по себе, бесфункционально. И проявляет себя только через другие вещи. Это, надеюсь, понятно?

Ник кивнул. Поучительная, наполненная легкой иронией речь бывшего следователя завораживала.

– Теперь, зная особенность частного, предположите функцию целого.

– Это была лупа! – Никита выпалил правильный ответ со скоростью и прилежанием отличника. И попал впросак.

– Лупа – не функция. Это раз. Лупа – лишь вероятный вариант, но на каком основании вы исключили линзу от очков или окуляр в бинокле? Это два. А три…

– Кажется, дошло! Функция целого – увеличение!

– Вот теперь хвалю, пытливый ум – это зеер гут! Больше скажу – это вундербар и местами даже вундершён![8] – старичок предостерегающе поднял указательный палец, пресекая ненужные расспросы о древних идиомах. – Первый секрет раскрыт. Переходим ко второй части. Я еще не слишком утомил вас своей лекцией?

– Что вы, очень интересно, я слушаю! – поспешность Никиты, чуть раньше причисленная пожилым визитером к страшным грехам молодости, на этот раз вызвала одобрительную улыбку.

– Примерный круг подозреваемых предметов мы с вами уже обозначили: разбитое нечто при жизни могло быть лупой, очками, либо биноклем. Более экзотические варианты, типа микроскопа или телескопа, пока оставим. Теперь включайте соображалку: что объединяет стекла всех названных предметов, кроме общей функции?

Нику очень хотелось не протупить в очередной раз и выдать правдоподобную версию. Он крепко задумался.

– Они все рукотворные, обладают правильной геометрической формой, – робкий ответ прозвучал на грани слышимости, но старик его услышал.

– Отлично! А прикидывались полным идиотом!

Похвала вышла, конечно, сомнительной, но Никита все равно раскраснелся от внезапно нахлынувшей гордости.

– Частности лишены правильности целого, однако кое-какие следы потерянной геометрии в себе сохранили. Если поискать, кусочки с округлыми кромками найдутся в большом количестве, – Евгений Александрович отобрал несколько стекляшек и придвинул их Нику. – Вот, например, у этих идеально ровные края. Возьмем тот, что покрупнее, и попробуем с его помощью воссоздать первоначальную форму предмета. У вас найдется карандаш и кусочек бумаги? Спасибо.

Закусив нижнюю губу от напряжения, старичок несколько раз обвел карандашом краешек осколка. На бумаге осталась небольшая дуга.

– Никита, давайте дальше вы сами – мои клешни, будь они неладны, трясутся, как у алкоголика. Мысленно продолжите получившуюся линию. Представили? Теперь дорисовывайте.

Руки юноши должны были отличаться бо́льшей твердостью, однако возникший на бумаге кружок – кривой и кособокий – одним своим видом опровергал это заблуждение.

– Н-да, – Евгений Александрович не оценил его художественных способностей. А если и оценил, то очень невысоко. – Я с детства не любил овал, я в детстве угол рисовал…

– Что?

– Ничего, просто не те руки я обозвал клешнями. Хорошо, будем считать, что реконструкция удалась. Размер и форма предмета в общих чертах установлены. Теперь мы имеем внешний вид и функцию, осталось выяснить сущую мелочь: что это все-таки такое, как оказалось на месте трагедии и какую роль сыграло в преступлении? Есть соображения, мысли, гипотезы?

Ник крякнул – «сущая мелочь» совершенно не казалась ему таковой.

– И не надо ждать от меня верных ответов, – старик верно расшифровал растерянность в молодых глазах. – Я их сам не знаю. Немного предположений, это все, чем на сегодня располагаю. Судя по размеру – это не увеличительное стекло и не линза очков, слишком мелкий диаметр. Бинокль не исключаю, если память не подводит, то окуляры у них были невелики. Но на кой ляд нужен бинокль в темном туннеле? Оптический прицел отметаю по тем же соображениям. Вот и все, я в тупике. Одна надежда на молодые мозги, вдруг вы заметите нечто, ускользающее от моего пенсионного понимания.

– Я бы с радостью, но с ходу не…

– А вы и не торопитесь, покумекайте на досуге, глядишь чего и… – Евгений Александрович выразительно постучал себя пальцем по лбу. – Кстати, охрана на входе – это вас от общества охраняют или общество от вас?

– Похоже, оба варианта сразу. Хотя особой разницы не вижу: в любом случае я застрял здесь на целый месяц, – Никита обвел взглядом скромный торговый зал. – Безвылазно.

– Любопытно. Даже очень. Но сегодня я слишком устал и не готов усваивать новую информацию. Потому, с вашего позволения, откланяюсь. Обязательно навещу юного узника в ближайшие дни и послушаю душещипательную историю о домашнем аресте!

Они чинно раскланялись. Никита еще некоторое время находился под впечатлением от встречи. Старик ему понравился – умный мужик, да и почтенный возраст на башку особо не давит, рассуждает так, как многим молодым и не снилось, – ясно, четко, убедительно. Лишь спустя час Нику стало понятно, что найденная улика ничего нового картине убийства не добавляет, никаких страшных тайн не раскрывает. Евгений Александрович предупреждал, что находка может не иметь никакой ценности, однако так хотелось бо́льшего, получить хоть какую-то зацепку! Жаль, кроме пищи для ума, стекляшки, похоже, ни на что не годились.

Долгий разговор утомил не только следователя-пенсионера, юный узник (так, кажется, обозвался старик?), разморенный логическими упражнениями, очень скоро почувствовал, что засыпает прямо на ходу. А зачем спать на ходу, когда верная кровать до сих пор таит свою неорганическую обиду за ночь, проведенную вне ее ласковых объятий? Сегодня он будет спать, как белый человек: десять, или даже двенадцать часов крепкого, безмятежного сна наверняка искупят вчерашнее «прегрешение» с топчаном в подсобке!

Несмотря на всю браваду, засыпал Ник на удивление долго. Ворочался, считал сначала волколаков, затем перешел на вичух, потом пересчитывал и тех, и других. Иногда путался, когда особо настойчивые мысли дерзко пробивались в сознание, минуя толпы оккупировавших его мутантов. Он отбивался от назойливых нарушителей спокойствия, как мог, и почти одержал победу, когда перед его взором возникла четкая, почти кричащая картинка. Вторя ей, Ник вскочил на ноги и заорал: «Я полный идиот!»

Глава 8

Голос из прекрасного далека

Бессонная ночь, не дающая отдохновения. Как загнанный в клетку зверь, Ник носился по квартире из угла в угол. Он громко разговаривал сам с собой, беспрестанно чертыхался и сквернословил без устали. Великое множество самых разнообразных чувств и противоречивых эмоций перемешались в его голове в единое целое, в гигантский клубок. Он не находил себе места, он должен был что-то предпринять – немедленно, не теряя ни секунды, но не знал, не понимал, что делать, куда направить переполняющую его энергию, как погасить этот огонь.

Иногда он останавливался, замирал на месте с совершенно отсутствующим видом. И начинал самому себе говорить правду: ЧТО делать? Убить! КОГДА делать? Прямо сейчас, без раздумья!

Но затем вмешивался голос разума и задавал единственный вопрос, на который пока не находилось ответа: «КАК делать?»

В наиболее честном виде вопрос звучал «как убить?» Хороший, бескомпромиссный вопрос, требующий такого же прямого и четкого ответа.

Ник не знал, «как». Возможно, не знал только сейчас, а наутро способ обязательно бы нашелся. Однако невозможность отомстить в эту самую минуту, необходимость искать решение, либо ждать озарения, мучила нещадно. Как бежать из собственного дома, как прорваться через охранников – сначала здесь у квартиры, а затем на блокпосту? И это лишь самые простые, почти невинные задачи.

Почему нельзя ни с кем поговорить, обсудить, поделиться, услышать слова поддержки, встретить понимание и… любовь? Да, ему жутко не хватает этого бабского чувства, ему нужно любить самому и быть любимым другими! «Оля, дядюшка, за что вы так со мной? Я не хочу одиночества, я его ненавижу! Мне плохо одному. Я не вижу, что будет дальше, потом… Чего нужно хотеть, куда идти, к чему, черт побери, стремиться? Дядя, теперь я знаю твоего убийцу, зло будет наказано, обещаю, мне нужна эта месть, даже, наверное, больше, чем тебе… Но я боюсь заглядывать за нее, думать, что будет потом?»

Нет в жизни силы упрямее и могущественнее, чем сон. Только смерть, но она по ту сторону жизни. Ник забылся под утро, просто рухнул в беспамятную пропасть небытия. Не того небытия, что ведет на ту сторону, но того, что балансирует на грани яви и бездонного кошмара, увлекающего в пучины подсознательного, не подчиняющегося законам разума и реальности. У нисхождения в Тартар воспоминаний и страхов ступеней больше, чем мнил себе старинный провидец Данте, и в эту ночь Никита прошел их все.

Иногда не помнить – это благо. Когда Ник раскрыл глаза – красные, мутные, слегка сумасшедшие от недосыпа, – он не помнил ничего. Сознание сберегло от него ненужные детали и подробности ночных видений. Он плохо себя чувствовал, был разбит и подавлен, но такова плата за долгое и несвоевременное бдение. Темное время суток принадлежит снам, и не стоит оспаривать у них законное право.

Часы обеими стрелками уперлись в апогей, обозначенный тремя римскими символами XII. Сколько же он проспал? Судя по ощущениям – минут десять, но чувства врали, так уж у них заведено. Все тело ныло, руки и ноги затекли. Отрубиться за столом – не лучшая идея, и теперь организм, истерзанный неестественной для нормального отдыха позой, всеми возможными способами оповещал об этом нерадивого хозяина.

Прибыв в магазин, Ник застал у входа заказчика.

– Выглядишь, как… – в окончании витиеватого приветствия гостя цензурными оказались одни предлоги. Он внимательно рассматривал Никиту, не скрывая своего любопытства. Что-то было в его взгляде неправильное: блестящие, чуть маслянистые глаза смотрели одновременно и пристально, и немного рассеянно, слово гость не мог сфокусироваться на одном предмете.

Причину странного поведения заказчик объяснил сам:

– Я пьян, как фортепьян! Но это все фигня, половину сделок в таком состоянии заключаю, профессиональная особенность русского бизнеса. Ты, я гляжу, вчера тоже покутил на славу?

– Нет, я просто дерьмово выгляжу. Может, зайдете, а то у нас на станции не очень любят, когда мужики обсуждают внешность другу друга.

– Ха, жжешь, мелкий! Зайду, чего ж не зайти к хорошему человеку? – неуверенной походкой гость проник внутрь магазина и с ходу водрузил свое тело на низенький прилавок. Тот протестующе заскрипел, но, к всеобщему облегчению, незваную массу выдержал.

Ник с глубоким вздохом осуждения захлопнул входную дверь:

– Чем стул-то вам не угодил?

– Молодой, хорош выкать, считай, у нас уже второе свидание. Я – Володя, – он протянул руку, скрепляя запоздалое знакомство.

– Меня Ник зовут…

– Да в курсе уже. Охранник твой большой любитель языком почесать. Колись, чего на Лесопарке натворил, что аж здесь под замо́к угодил?

– Длинная история… – Немного подумав, Никита добавил: – Которую я не собираюсь рассказывать.

– Секретики? Ну, как знаешь. Надолго прилип?

– На месяц.

– Понятно. Я слышал, кавказеры какого-то юнца-молодца ищут, знатного беспредельщика, чуть ли не маниака кровавого. Ты вроде на маниака не похож, но ежли что, имей в виду.

– Спасибо.

– Чаем напоишь гостя дорогого? За чаем самое милое дело о делах калякать, – великовозрастный Володя пьяно хмыкнул. – Кстати, дело о делах – это каламбур или тавтология?

– Что?

– Да ничто, чай тащи, сушняк замучил!

Отхлебнув горячего чая, гость приглашающе махнул рукой, мол, «выкладывай, я внимательно слушаю».

– Вы про заказ, вернее, ты про заказ интересуешься? – Ник чувствовал неловкость, обращаясь на «ты» к человеку намного старше себя. Фамильярное «Володя» без всякого отчества и вовсе застревало в горле.

– Нет, блин, спешил к тебе через три станции на похмельную рожу поглядеть, у меня ж дел-то больше нету!

– Не пил я вчера, – упрямо повторил несправедливо обвиненный юноша и перешел к заказу. – Готово все. – Диктофон он спрятал в сейф, хотя особой надобности в этом и не было.

– Молодец, юнга, я в тебя верил!

– Юнга? – не понял он. – Почему юнга, это же что-то морское…

– Забей, молодой, не будь нудилой. Старший сказал – юнга, значит, так оно и есть! Тащи девайс, хвастай своей работой.

Некоторое время Ник подключал извлеченный из сейфа прибор к внешнему питанию, затем с торжествующим видом протянул его нетерпеливо ожидающему Володе.

– Прошу. Надо нажать на вот эту кнопочку с треугольником…

– Никитос, ты кого учить вздумал? Это вы, дети подземелья, ни бельмеса не рубите в технике, а в наше время такие кнопочки с треугольниками – «плей» они называются – на каждом углу были. Так я включаю? Смотри, Самоделкин, взорвется в руках, я тебе…

– Не взорвется, не бойтесь… не бойся.

– Боишься – ты, а дядя Володя опасается. Усек?

– Я пойду в подсобку, мешать не буду, позовешь, если понадоблюсь, – Ник ужом выскользнул из торгового зала. Голос из диктофона пугал его, страх этот был безотчетным, не до конца понятным, но он совершенно точно лишал покоя, заставлял нервничать, даже паниковать. Тревога, беспокойство, ощущение надвигающейся беды – многое слышалось в странной записи, Ник не отдавал себе отчета, чего конкретно страшится – голоса, девушку, ее слов или того, что скрыто за словами. Не важно! БЕДА, веяло бедой, она ощущалась кожей, электрическими импульсами колола кончики пальцев, терзала виски́…

Сквозь тонкие стенки Никита услышал щелчок, диктофон ожил. Записанный на пленку человек – девушка с красивым, чуть тягучим голосом – продолжил прерванный рассказ. Звуки сливались в неразборчивый шум, тонули, растворялись в воздухе, так и не добравшись до его слуха. Голос – сам голос, слов и интонаций не было, лишь чистый, существующий сам по себе голос – манил, притягивал, звал. Глупый страх ушел без следа, теперь Ник стыдился его, проклинал свою нерешительность. Он обязан услышать!

Юноша стремительно ворвался в торговый зал, жадно прислушиваясь к несущимся из диктофона словам, но застал лишь последнее… «помоги». Запись оборвалась.

Володя больше не восседал на прилавке, он стоял спиной к Нику и судорожно хватался за край витрины. Не окажись ее рядом, гость бы обязательно повалился на пол – юноша не сомневался в этом ни секунды. Руки самоуверенного и наглого мужика отчаянно тряслись, его здоровое, атлетическое тело била мелкая, безостановочная дрожь.

– Что случилось? – губы не слушались, Ник с трудом разлеплял их, заставляя складываться в короткий, беспомощный вопрос. Наваждение нехотя оставляло его сознание, цепляясь острыми коготками, не желая сдаваться без боя.

Володя обернулся. Медленно и осторожно. Очень медленно, очень осторожно. Бледный, растерянный, ошеломленный. Совершенно трезвый.

– Что это было?

Гость затряс головой, будто отрицая и не веря – но во что?

– Такая песенка… из детства. Хорошая. На всю жизнь. «Голос из прекрасного далека». Никита, это был голос из прекрасного далека…

* * *

Сегодняшнее похмелье не носило уничижительной приставки «псевдо». Настоящий бодун, матерый и бескомпромиссный. Ник молниеносно захлопнул несвоевременно открывшиеся глаза и застонал от резкого движения век. Организм не был готов ни к прозрению, ни к движению, ни к чему-либо иному, кроме коматозного сна. Но что-то бешено пульсировало в боку, мешая сосредоточиться на спасительном небодрствовании.

«Хозяин лежит на раненом боку» – мысль добиралась до сознания долгими окольными путями, боясь потревожить ненужные нервные окончания, впавшие в пьяный анабиоз. Отважный гонец доставил дурную весть, и тело вынужденно отреагировало, переворачиваясь – сначала на живот, но данная поза вызвала приступ удушья, затем на здоровый бок.

К будущему сожалению Ника, под здоровым боком не оказалось никакой опоры, и тело, не имея возможности нарушить закон всемирного тяготения, предсказуемо полетело вниз. И встретило ближайшую опору, лишь проделав путь длиною (вернее, высотою) в метр. Никита не сразу осознал, что ему больно, но осознав, закричал так громко и протяжно, что перепугался собственного дикого крика.

После далеко не мягкого приземления болело все – здоровый бок (хотя какой он теперь здоровый?), раненый, спина, ребра, отбитое плечо и рука. Раскалывающаяся от боли голова лишь дополняла унылую картину.

– Вашу кашу! – юноша попробовал подняться, опираясь на локоть, но тот послал в мозг такой душераздирающий, протестующий импульс, что попытка, засчитанная вопреки поговорке за пытку, немедленно прекратилась. Туловище вернулось в горизонтальную плоскость. «Неужели весь поломался? Только этого не хватало».

– Чего кричим? – режущий слух голос пришел откуда-то сверху. – Мелкий, ты вообще пить не умеешь, завязывай с этим неблагодарным занятием.

Сквозь неплотно закрытые веки Никита различал над собой какое-то темное пятно. Оно то приближалось, занимая все видимое пространство, то удалялось, превращаясь в крохотную точку на далеком горизонте.

– Ты. Кто.

– Дед Бодун и белочки.

– Уходи, мне плохо.

– А то я не вижу. С витрины, что ли, грохнулся, болезный? Говорил я тебе, ложись на пол, так нет, возомнил себя горным козлом, полез на вершину Казбека…

– Уйди, галлюцинация, пожалуйста…

Никите показалось, что он услышал смех, льющийся откуда-то из района небес:

– Вот это я называю воспитание! На ногах не стоим, зато о вежливости не забываем! Юнга, ты мне начинаешь нравиться.

Несчастного юношу, не справившегося с алкоголем, Володя приводил в чувства не меньше часа. В ход пошли все народные средства, но помогла только прикладная гомеопатия. «Подобное лечится подобным». Несколько глотков вчерашнего «подобия», и Никита обрел потерянную способность говорить, смотреть и слушать одновременно. А еще удерживать тело в вертикальном положении.

– Мелочь, блин, с тобой не соскучишься. Ощущаю себя работником трезвака после школьного выпускного! Мотни головой, если понимаешь, что я говорю. Отлично. Запомни совет умного дядьки: спиртное – это не твое. Держись от него подальше, о’кей?

– Дядя предупреждал, что «о’кей» говорят только американские гомосеки, – Никита подозрительно уставился на своего антиалкогольного спасителя.

– Ты вчера мне своим дядей весь мозг снес! Сегодня хоть успокойся.

– Да? А я ни хренашечки не помню… – язык заплетался и не слушался. Память хранила девственную чистоту.

– Какая прелесть! Так-то ты отличная находка для шпиона. Ладно, сиди на месте, я пока чай сделаю. Придется нам основные тезисы по новому кругу гонять.

– Так, мой юный друг, давай по порядку, – Володя убедился, что Ник крепко держит кружку с горячим напитком и не собирается проливать ее на себя. – Устроить пьянку была моя мысль, виноват, каюсь, обещаю исправиться и далее по списку. В свое оправдание могу заявить: запись на диктофоне оказалась совершенно неожиданной, и в трезвом виде такие новости лучше не получать. Но это не суть. Ты мне долго и упорно доказывал, что батареек для приборчика во всем Метро не сыскать, какие-то там редкие «таблетки» стоят. Убедил, что девайс можно прослушивать только здесь, в магазине, подключаясь от внешнего питания. Ты с бодуна показания менять не будешь?

Вспомнить что-либо оказалось для Никиты непосильной задачей. Вроде бы все правильно, до потери сознания он именно так и считал:

– Правду я говорил, не осталось таких батареек.

– О’кей. В смысле, хорошо. Я человек занятой, мне чахнуть в гостях над диктофоном не с руки, и ты, как полагается воспитанному молодому человеку, вызвался помочь – сделать стенограмму записи…

– Нет! Ни за что! Я не буду! – Никиту буквально подкинуло от возмущения. – Я ее боюсь!

– Опять двадцать пять! – Володя схватился за голову. – Вчера два часа убил на уговоры, а сегодня все с начала! Достал ты меня, мелкий! Я по новой спорить не собираюсь. Задаток получен…

– К-какой задаток?

– Богатый, ершь твою медь и мать твою за ногу! Как называется комната, где ты мне постелил? Вот в подсобке и найдешь – и полную оплату за диктофон, и предоплату за стенографию. Обсуждать больше нечего, договор заключен, скреплен рукопожатием, поздняк заднюю включать. Несолидно, Никита, в твоем возрасте словами кидаться, а потом под себя ссаться. Идем дальше. Про Ольгу забудь начисто, это женская логика, ее и топором не перешибешь…

– Я что, и про Ольгу рассказал?! – Ник почувствовал, что краснеет.

– Говорю же, алкоголь – не твое. Все как на духу выложил, по полной программе. Повторяю, забудь про Ольгу. Про убийцу дяди… выглядит складно, один к одному улики сходятся, против таких фактов не попрешь. Но пока давай так: ты занимаешься записью, не дергаешься, ничего не предпринимаешь. Не забывай, родичи Даги ничего прощать не собираются, только высунешь нос со станции… короче, не маленький, сам понимать должен. Сиди тихо, работай, срок мотай. Я пока наведу справки, прикину, что к чему. Разберемся общими усилиями с вендеттой твоей. Это я тебе вчера обещал и от своих слов не отказываюсь.

* * *

Ник сидел перед маленькой черной коробочкой диктофона и никак не решался нажать кнопку с треугольным тиснением. «Плей» – что-то иностранное? Дядя объяснял, но было это слишком давно, и слово показалось тогда совершенно неподходящим по смыслу. По-русски «пуск», а по-иностранному… «Игра»? Да, вроде бы «игра».

В руках он держал диктофон, но перед глазами стояла совершенно иная картина. Антиквар с Лесопарка, карлик в крошечных кругленьких очочках без одной линзы. Монокль – кажется, при встрече он назвал эту конструкцию именно так… Старик-следователь сильно ошибался, считая восстановленную стекляшку с места убийства слишком маленькой для очков. Маленьким людям большие линзы ни к чему…

Какая же коварная тварь! Неужели все ради какого-то фотоаппарата? Сколько он стоит в сборе, в полном комплекте? Цинк патронов или два, три? Столько стоит жизнь дяди?!

Ник постоянно думал об этом, даже когда думать совсем не хотелось. Карлик убрал сильного конкурента – скорее даже, не по антиквариату, их настоящие интересы могли столкнуться на рынке оружия – и стал на шаг ближе к вожделенному раритету. Фотоаппарат не цель, скорее, очень и очень приятный бонус. И чертов недоросль обязательно явится за ним…

«Стриж». Пистолет, купленный у карлика, – был ли он оружием убийства? Не гопников, это даже не люди, отребье, самая погань подземного мира, ниже которых лишь наркоманы. Стрелял ли этот ствол в дядю? Страшный вопрос, на который может быть дан единственный ответ: пуля в башку убийцы. Справедливая месть. Пусть она сделает убийцей его самого – хорошего и доброго парня Никиту Кузнецова – плевать, такая Игра того стоит! Тварь заплатит за все, и череда несчастий, наконец, закончится.

Ник поднялся из-за стола, прошелся из угла в угол. Надоело сидеть на месте и ждать, непонятно чего. Володя обещал помочь, но сколько пройдет времени, прежде чем он выполнит обещание? Невозможность действовать здесь и сейчас угнетала. А еще этот поганый домашний арест, будь он неладен! Как же не вовремя, мать его!

Юноша поймал себя на том, что ходит кругами вокруг диктофона. Н-да, сколько веревочке ни виться, а предоплаченный заказ выполнять придется. Тем более, Володя насчет щедрого задатка не обманул, с такими заработками грядущее разорение уже не казалось неизбежным.

Никита достал несколько чистых листков бумаги, заточенный карандаш, положил нехитрый инструментарий на стол, чинно уселся на стул. И, набрав полную грудь воздуха, храбро надавил на «плей».

Глава 9

Дневник

Секунд десять из крошечного динамика доносились посторонние звуки, что-то шуршало и хрустело, наконец раздался знакомый девичий голос:

– Раз-раз, запись номер раз, Элтон Джон – старый пи…с!

Никита нажал на паузу и прыснул от смеха. Он не знал ни элтонов, ни джонов, зато начало записи ему понравилось безумно. Голос был хоть и тот же, может, звучал чуть моложе, но прежней обреченности и тяжести в нем совершенно не ощущалось. Веселая, беспечная девчонка! Она уже нравилась ему – с первых слов. Возможно, работа будет вовсе не каторжной. Хорошо бы…

Ник тщательно перенес на бумагу услышанное, застряв лишь на нелестной характеристике престарелого бедняги Джона. Не знал он, как правильно пишется это неблагозвучное слово, а демонстрировать Володе свою безграмотность с первых же строчек отчаянно не хотелось. Может, заменить синонимом? Благо русский язык на такого рода словечки весьма богат. Но тогда пропадет рифма… Проблема решилась заменой спорных букв на точки – этакая форма самоцензуры. Пусть заказчик считает, что прилежный стенограф Кузнецов в своей письменной речи блюдет чистоту и непорочность.

Теперь на кнопку с треугольником юноша жал со спокойной душой.

– Идет, вроде, запись? Так, диод мигает… Приветствую тебя, о мой четвертый дневник! Должна сразу предупредить, все твои предшественники пали смертью храбрых. Первый, бумажный, сгорел. Ну, как сгорел, – сожгла я его. Я ж девочка психованная, разозлилась в пятом классе на одного красивого мальчика (это он тогда красивым был, а потом в прыщавого уродца мутировал) и устроила своим влюбленным записям аутодафе.

Никита сделал пометку на полях: «Узнать, что такое аутодафе».

– Четвертый, видишь, какие я умные слова знаю? Я не только психованная, но и начитанная. Повезло тебе с хозяйкой, гордись! Второй или потерялся, или в окно вылетел, честно, не помню. Третьего утопила Катька, дура криворукая. Не со зла, так-то она нормальная девка, но руки у нее совершенно точно из жопы растут. Представляешь, какое чудо-юдо неописуемое?

– Эль, козлица ты безрогая, чего на меня гонишь? Сама в бассейн диктофон уронила, а я опять виновата!

Ник напрягся. Во-первых, голос, звучавший глухо, будто он шел издалека, принадлежал другой девушке, а во-вторых, «бассейн»?! Откуда в Метро бассейн, что за глупость!

– Катюха, иди на фиг, не мешай, дневник – дело интимное. Четвертый, вот и познакомились, меня Эль зовут. Красивое имечко, тебе нравится? Сама придумала, гораздо баще того, чем родители наградили. Ладно, вечером еще поболтаем – мы с Катериной на речку, тебя с собой не беру, нечего «утопленников» плодить. Конец связи.

На речку… Никита почесал карандашом кончик носа. На речку. Меньше всего две легкомысленные девчонки напоминали отважных сталкериц (или сталкерш?), собирающихся на поверхность. Значит… впрочем, что гадать.

– Четверка, привет! Обманула тебя с вечером. Узагоралась так, что отрубилась раньше, чем кровать увидела. Надеюсь, ты не в обиде. Сейчас поедем с тобой в одно интересное место, отец давно звал посмотреть, но учеба, лямуры-тужуры, дела всякие, короче, недосуг было.

На полях появились новые вопросы: «узагоралась» и «лямуры-тужуры». Странно Эль выражается, нет-нет, да промелькнет неизвестное слово.

– Запись номер… Блин, Четверка, какой там номер? У меня с порядком полный бардак, но это с детства, уже не переделаюсь. Суженый волком воет, он-то весь из себя правильный, все по полочкам, аккуратненько, чин по чину, всегда в костюмчике, все дела. Красавец-мужчина, спору нет, но иногда такого зануду врубает, что хоть вешайся.

Суженый? Почему-то упоминание о женихе неприятно задело юношу. Впрочем, он предпочел необъяснимую ревность просто проигнорировать.

– Денис – младший партнер моего отца. Не по возрасту младший – Дениска мальчик взрослый, ему уже под тридцатник давит, батя его старше всего на двенадцать лет – а по доле в бизнесе. Пока минорит, годиков через пять, глядишь, и в мажоры выбьется.

«Минорит»… Ник вздохнул и отложил карандаш подальше. Непереводимые обороты начинали раздражать, как и аккуратный великовозрастный мальчик Дениска. Почему раздражал? А черт его знает, просто бесячий какой-то персонаж! Никита злился и не мог понять почему. Не любил лощеных карьеристов? Ерунда!

Что за штучка девушка с выдуманным именем Эль? Ему нравился ее голос, нравилась какая-то нездешняя легкость и беззаботность. Не бывает таких созданий, все вокруг носятся с бесконечными проблемами, думают о здоровье, пропитании, деньгах, о безрадостном завтрашнем дне, готовящем новые подлянки.

Перекусив на скорую руку и еще немного поразмышляв об Эль, Никита вернулся к стенографии.

– Они на троих – Дениска, отец и еще один мэн, про него в другой раз расскажу – мутят логистический центр для скоропорта[9]…

Чертыхаясь, Ник пометил непонятные «мэн», «логистический центр» и «скоропорт». Надо будет выспросить все у Володи при очередной встрече.

– Это подземные склады с естественным эффектом холодильника…

«Еще бы они наземные склады мутили. С парниковым эффектом печки и рентгеновской микроволновки», – юноша злорадно ухмыльнулся. Ему показалось, что таким образом он поддел педанта Дениску, и настроение немного улучшилось.

Кто же ты, Эль? Ник не единожды пытался вспомнить, что про нее говорил Володя. Он ведь как-то должен был объяснить свою более чем неадекватную реакцию на запись! Его тогда всего перекорежило, это запомнилось совершенно точно, но все последующие события и разговоры растворились в алкогольном муаре. Зачем он так надрался, до полной потери сознания и памяти?.. Обмыть выполнение заказа предложил Володя, он же потом принес несколько бутылок…

Очень скоро от упорной борьбы за воспоминания заныли виски, а перетрудившийся мозг запросил пощады. Однако умственная капитуляция настроения не испортила, брешь в стене забытья и апатии оказалась пробита.

Никита предпринял последний блицкриг перед тем, как насладиться обедом и полагающимся после него сном. Он отодвинул в сторону коротенькую стенограмму, вытащил из пачки чистый листок, начертал на нем большими буквами «НИК». Как и положено, родное имя расположилось по центру композиции. Чуть левее оказался «Гребанный карлик». Обе надписи соединила стрелочка, идущая от «Ника» к «Карлику». Стрелочка называлась «Месть».

Справа от «Ника» расположилась «предательница Ольга». Никита долго размышлял, как назвать связующую их прямую, наконец решительно перечеркнул линию жирным крестом и подписал размашисто: «иди ты на фиг, дура тупая!».

Прислушался к собственным ощущениям – подсознание мысленно (а как же иначе?) аплодировало детской выходке сознания и всячески демонстрировало солидарность в непростом межполовом вопросе.

– До свидания, милая, детев тебе побольше, желательно таких же тупорылых, как и троглопапочка. Бабы – это, конечно, нечто!

Простившись с красавицей, променявшей развеселую донскую жизнь на будни в пожизненной компании унылого ясеневского дебила, Ник вывел над своим именем надпись «Володя». Обоюдоострая стрелочка между ними носила название «Заказ». Юноша сначала колебался, не обозвать ли ее «бизнесом», но справедливо рассудил, что до таких высот их отношения покуда не дошли. Володя заказал стенограмму, а Никита – информацию о карле-убийце, вернее, о том, как можно без лишнего шума похоронить маленькую тварь. Постепенно разовые дела следовало перевести на постоянную основу, кое-какие задумки уже рождались в буйной голове, однако пока спешить не стоило, всему свое время.

«Володю» и «Карлика» соединила «информация». Тут все просто, пусть крутой дядя Володя тоже поработает.

Под «Ником» оказалась заглавная латинская «L». Эль. Таинственная девушка из диктофона. Прямая между ними осталась безымянной, обзывать эту связь «работой» Никита не захотел. Слово «интерес» подходило больше, но сути вещей также до конца не отражало. Взаимоотношения L и Володи обозначились большим знаком вопроса и отметкой в скобках: «вспомнить самому или выспросить при встрече».

Ник оценивающе оглядел получившуюся схему и остался ею доволен. В таком виде картина мира уже не представлялась неразрешимым клубком странностей и противоречий.

– Я – молодец, – юноша похвалил сам себя. Благосклонно ответил льстецу обнадеживающей улыбкой и тут же вынес долгожданное решение о награждении своего изнывающего от одиночества тела заслуженным даром.

– Эй, служивый! – он поманил охранника пальцем. – Ты патроны коллекционируешь? Получишь червонец, если дернешь для несчастного узника совести пару ладных и беспринципных девиц. Можно даже одну – ладную, а вторую – беспринципную, я упираться не стану.

Сговорились на дюжине патронов. Правда, горе-сводник подвел насчет ладной, но Ник на него зла не держал. Иногда умение закрывать глаза на проблему здорово облегчало жизнь – особенно подневольному затворнику.

* * *

– Кто это, таджик или узбек? Для меня и те, и другие на одно лицо – на одно смуглое, среднеазиатское лицо. Нежгучие брюнеты, антимачо. Антошка Бандерас такая лапа! Тоже смуглый и темноволосый, но весь состоит из секса, я раз пятьдесят его Деспераду [10] пересматривала и каждый раз с обильным слюноотделением! Эх, почему ж у нас калымят не знойные, горячие латиносы, а их жалкие подобия?

Отец бесится, когда я гастарбайтеров клонами зову, воспитывать начинает, про фашизм что-то орет, трудолюбием попрекает. Прям борец за права человека. Я ему как-то ради прикола соврала, что с Вахой встречаюсь, так он мне такой урок дружбы народов устроил, что «черножопый ваххабит» потом неделю в ушах звенело. Вот такие у нас дома двойные стандарты.

Что ж этот узбеко-таджик так на меня пялится? Работать надо, милейший, арбайт-арбайт, шнеллер-шнеллер! Нечего на русских девчонок зенки лупить, не по вашу трудолюбивую честь.

Как представлю, какое порно он сейчас в своей темной башке крутит («Дочка белого господина отдается экзотическому восточному красавцу-землекопу», что-то такое, Джамшут, да?)… Плейбой, блин, недоделанный!

Зря я сюда в шортиках и топике поперлась – тут озабоченных равшанов, обезбабленных на долгие рабочие месяцы, человек двести, если не больше. Понятно, чего их девки в паранджах по жизни ходят! ́ С таким контингентом я бы для верности маску Чубаки круглые сутки таскала. И свинцовые трусы Супермена – от греха подальше.

Четвертый, чего делать-то будем? Мне тут реально не по себе. По-хорошему, сваливать надо – если мысль материальна, меня уже всей интернациональной бригадой по третьему кругу пускают! Уроды! Но свалю – отец быканет: на месте была, а на Объект так и не зашла. Полгода уже зазывает…

Ща, позвоню ему, пусть бледнолицых делегатов на встречу высылает… Па, привет! Нарисовалась я. Куда-куда… яму вашу смотреть, сам же звал!

Ник запоздало щелкнул на паузу, поймав себя на том, что не записывает текст, а внимательно и с интересом его слушает. Черт, любопытство любопытством, но работу никто не отменял! Старательный юноша перемотал пропущенный кусок и на этот раз перенес все услышанное на бумагу. Не забыл он выписать все непонятное на поля. Особенно удивили его две вещи: слово «звонить» при разговоре по рации употребляли исключительно старики, а Эль на старушку никак не тянула. Ну и, конечно, не могли пройти мимо сметливого Никиты двести работающих над одним чем-то трудяг! Это же какой грандиозный проект, если требует для себя населения целой, пусть и небольшой станции! Что же у тебя за папа такой, дорогая Эль? Король подземного мира, не меньше.

Ник недолго поломал мозг, заскучавший за время заключения, но, не найдя приемлемых объяснений, справедливо заключил, что в записи все постепенно, рано или поздно, прояснится и пока зацикливаться на отдельных моментах не стоит.

– Пап, только давай быстрее!.. Четверка, все нормально, не волнуйся, отец до чертиков рад, что я, наконец, нарисовалась, да еще почти добровольно. Но мне про эту яму все уши прожужжали, надо лично проинспектировать, куда мужики весь семейный бабос вкладывают. Без нас, женщин, точно фигню какую-нибудь удумают. Вон смотри, бежит уже кто-то навстречу, конечностями мне машет, кажись, белый человек. Точно, за нами. Ну, пойдем, поздоровкаемся.

Ник несколько раз прокрутил момент, где неизвестный встречающий, приветствуя девушку, уважительно назвал ее по имени-отчеству, однако разобрать ни того, ни другого так и не смог, похоже, новоприбывший кричал издалека. Жаль.

– Давно ждете? Мне ваш батюшка только набрал, я сразу со всех ног…

Заискивающие, чуть ли не раболепные интонации сопровождающего вновь навели на мысль, что папа Эль, как минимум, очень серьезный начальник, а максимум… про максимум буксующая на месте фантазия отказывалась выдвигать какие-либо варианты.

– У нас ЧП! Видите центральные ворота? Нет, там, ниже! Где пробка из фур образовалась. Да, да, именно. На самом въезде бензовоз догнал длинномера с железом, сначала с перепугу эвакуацию объявили, вдруг соляра шарахнет, но, как разобрались, начали грузовики растаскивать, места мало, маеты много, вот и траха… в смысле, мучаемся второй час, хорошо заразы сцепились, от души. Если за тридцать минут не управимся, бетон в миксерах застывать начнет…

Никита выматерился, тоже хорошо и от души. Лобные доли вскипали от обилия непонятной информации. «Пробка из фур», «бензовоз», «длинномер», «миксеры» – что это за набор непереводимых на русский язык слов?! Может, правда узбек или таджик с Эль объясняется? Но по акценту и не скажешь… Срочно нужен перерыв, а заодно и перекус.

– Четверка, гутен абенд, как арийцы говорят. Беспонт с экскурсией вышел, промандыкались папиковские рабочие со входом еще полтора часа, а больше ждать мне религия не позволила. Не судьба, видать. Отец извиняется, но толку с его извинений, весь день коту под хвост. Больше на Объект я ни ногой. До открытия точно.

* * *

Работа продвигалась из рук вон плохо. Каждую более-менее длинную запись приходилось брать с боем. И дело осложнялось вовсе не обилием малопонятных слов, которыми Эль сыпала в изрядном количестве, скорее наоборот, они заставляли Ника отвлекаться от прослушивания жутко любопытного дневника и с неохотой вспоминать о том, что девичьи переживания нужно еще и записывать!

Эль делилась с бездушным диктофоном всем на свете, не утаивая от него ничего маломальски интересного. Некоторые детали заставляли Никиту хвататься за живот от неудержимого хохота (девушка была еще той оторвой и чудила не по-детски), многое озадачивало, кое-что вгоняло в пунцовую краску. Записи, касавшиеся Дениса, ненаглядного женишка красавицы Эль (а в том, что она красавица, Ник не сомневался ни на секунду), чаще всего хотелось пропустить, лучше всего посредством удаления. Но нездоровая ревность, помноженная на еще более патологичное любопытство (которое для самого себя объяснялось чувством долга перед клиентом – щедро проавансированного чувства долга!), буквально принуждали несчастного юношу выслушивать подробности девичьей любви. А Дэна этого девушка любила, обманываться на сей счет не приходилось. Злиться и взрываться от бессильной ярости – да, обманываться – к сожалению, нет. Эль измывалась над суженым отчаянно, с присущей ее фантазии размахом, но затем приходила ночь, и, по ее же собственному выражению, «наступало полное примирение враждующих сторон».

Как же Ник ненавидел сладострастные, с удовольствием потом вспоминаемые девушкой, «примирения сторон»! Его соперник по ту сторону диктофона – да, именно соперник, Никите все сложнее становилось скрывать от себя неправильную, какую-то извращенную привязанность к неведомой, но уже такой близкой и знакомой Эль! – соблазнил и не на шутку увлек прекрасную… Прекрасную кого? В минуты просветления, когда горечь ревности ненадолго оставляла воспаленное сознание в покое, юноша задавался этим вопросом. Кто она ему? Почему он так бесится из-за… Из-за кого, черт возьми?!

Ник не понимал. Пытался анализировать, думать, приводить доводы, хоть как-то объясняющие его ненормальную взволнованность, совершенно дурацкое нервозное состояние. Ну не влюбился же он в голос на диктофоне, в запись в дневнике, это надо быть полнейшим задротом! Никита знал на родной станции пару таких половозрелых идиотиков, презрительно называемых дядей «экзальтированными вьюношами» и «полупокерами», – оба определения явно были обидными, но смысл изощренных ругательств из прошлого, как обычно, оставался для Ника тайной. Так вот, лучше сразу убиться об стену, чем прослыть среди приятелей вьюношеподобным чудилой.

Эль, Эль, красивый голос, вещающий удивительную, часто непонятную историю… «Я хочу знать твою историю». Каждая новая запись раскрывала еще один фрагмент из чу́дной мозаики, никак не желающей пока выстраиваться в целостную картину – ясную и четкую. Любопытство, желание разобраться, в том числе и в самом себе, подгоняло его, но каждый раз спешка приводила к неизбежному результату: Ник забывал о стенографии, погружался всей силой воображения в те образы, что рисовал ему голос, живущий в старинном черном приборчике. Дошло до того, что впечатлительный юноша, все свои недолгие годы бывший здравым и рассудительным, а порою даже циничным, начал видеть сны о той самой девушке. Странные сны, как и положено странным образам, рожденным в сознании, мучимым странностями. Он не мог разглядеть ее лица, как ни вглядывался, не узрел того места, где она обитала, не обрел понимания, о котором мечтал, лишь сильнее разжег огонь в своей душе – огонь познания, как гласила официальная версия, оберегающая психику молодого человека от неутешительных признаний.

Один из снов едва не стал для него последним.

Глава 10

Постоялец и гость

В тот день Никита покусился на святая святых – кабинет дяди. Простым смертным, – а сюда относились абсолютно все жители планеты Земля, за исключением самого хозяина, – вход в покои строго возбранялся. Для племенника, еще в глубоком детстве отученного от малейших поползновений в запретную зону, табу оставалось незыблемым вплоть до последнего времени. Ник даже не задумывался о том, что со смертью дяди его тайны передавались по наследству единственному родственнику. Генетическая память, когда-то закрепленная при помощи кожаного ремня и наставительного слова, казалось бы, навеки вечные отбила (в прямом смысле) тягу к запретному плоду. Однако ужас неизвестности пересилил страх древнего наказания, тем более в условиях трагического и безвременного отсутствия самого экзекутора. Ужас неизвестности заключался в звуках, которые с недавних пор все отчетливей раздавались из рабочей комнаты любимого дядюшки. Шорохи на грани слышимости, скрипы, кажущиеся призрачными, неясный шелест, едва достигающий ушей, – постоянный посторонний шум, особенно зловещий в ночи, едва не свел Никиту с ума, вынудив, в конце концов, пойти на отчаянные меры. Крепко запертую дверь – ключом и вбитым в детское сознание запретом – пришлось после недолгих терзаний ломать. Испрашивая у погибшего дядюшки запоздалое разрешение и моля о прощении, Ник с превеликой осторожностью проник в оберегаемое ото всех помещение.

Держа в одной руке боевой нож, другой он щелкнул выключателем. Неяркий свет после темноты коридора все равно ослепил, на несколько секунд заставив замереть на месте. В эти беспомощные мгновения что-то с негромким, но отчетливым писком юркнуло между ног и скрылось в неизвестном направлении. Когда зрение восстановилось, таинственного нарушителя спокойствия в пределах видимости уже не наблюдалось.

Ник, так и не успевший испугаться, растерянно вертел головой по сторонам. С чего начать? Искать источник писка или осмотреть таинственную комнату? Здоровая осторожность требовала безотлагательного поиска неопознанного пищащего субъекта, нездоровое любопытство – немедленного осмотра запретной территории. Головной мозг, выступавший арбитром меж двух страстей, писклявой опасности не убоялся («подумаешь, крыса какая-нибудь»), зато с нескрываемым воодушевлением поддался доводам любопытства, прикинувшегося ради приличия целомудренной тягой к знаниям.

Задержав дыхание, Никита вступил в область непознанного. Не сказать, чтобы он опасался мгновенной кары с того света, но нарушение непреложного и никогда не оспариваемого правила неприятно щекотало нервы.

В глаза сразу же бросился огромный письменный стол, явно начальственной породы: широкий, массивный, основательный. И, что повышало его стоимость в разы, явно не новодел или, того хуже, сложносоставной гибрид. К такой роскоши полагалось кресло из натуральной кожи доисторических животных (некоторые богатеи использовали кожу мутантов, но это среди знающих людей считалось кичем и несусветной пошлостью), однако вместо оного сиротливо стоял скромный по любым меркам стул – обычный, ничем не выдающийся. Странное сочетание… Из других примечательных деталей интерьера обращал на себя внимание высокий, под потолок, стенной шкаф, набитый толстыми папками с документами. Похоже, что реальная бухгалтерия находилась именно здесь, а не в том гроссбухе, что едва не взорвал несведущему в тонких бизнес-материях Никите мозг. Это «полное собрание сочинений» на тему финансовой отчетности легко вмещало в себя не один десяток гроссбухов, а потому представляло для юноши настоящую и неприкрытую угрозу. Ник, не в силах сдержать благоговейную дрожь, предпочел убраться от бухгалтерского кошмара подальше. Цифры – это зло, проводки – исчадия ада, дебет-кре́дит – порождение еще чего-нибудь нехорошего.

Напротив враждебного разуму шкафа на стене висела огромная карта метрополитена, утыканная разноцветными флажочками, фишками, кнопками и прочей канцелярщиной. К родной Донской станции, располагавшейся почти в самом низу и обведенной жирным красным кружком, из-за края карты шла неровная пунктирная линия. Откуда шла? Явно из-за пределов обитаемой части Метро, наземные станции бутовской линии были давно и безнадежно разрушены. Интересно. И совсем непонятно.

Странную линию, идущую из ниоткуда, Ник запомнил, но голову покуда решил не забивать – это можно обдумать и после. Дядина карта при ближайшем рассмотрении открыла много иных чудес, трудно поддающихся объяснению. Например, она сильно раздвигала известные юноше границы их маленького замкнутого мирка, до сегодняшнего дня спокойно вмещавшегося в рамки одной, сильно укороченной ветки метро. За Ясеневской общиной, в его понимании, находился край света света (конечно, Ник знал, что к северу от общины располагалось пять или шесть бандитских станций, но, по слухам, на них творился такой форменный Содом и Гоморрра, что иначе чем краем света это сборище криминальных элементов никто не называл). Дядина же схема утверждала совершенно обратное – милая сердцу Донская отнюдь не центр цивилизации, а, скорее, ее задница. Самая что ни на есть жопа вселенной, по-другому и не скажешь. Обидное географическое открытие, как ни крути…

Почему же единственный родственник скрывал столь важные сведения? Уж со своим племянником мог бы и поделиться…

Правда, сам Ник не особо и спрашивал, что ему какие-то далекие пикули, когда и на родине жизнь бьет ключом. Впрочем, легкую обидку на скрытного без меры дядю Никита все ж-таки затаил, ибо иметь тайны от своих – не по-братски, или как там относительно других родственников говорится? Неважно, главное, что поведение такое следует осудить, даже посмертно!

Очень несвоевременно вспомнились дядины жалобы, мол, «скоро на пенсию, а дело передать некому, в наследниках один оболтус числится, которому лишь бы только девок целый день портить да на печи валяться». Неужели правда за такого несмышленыша его держал? Обидно, коли так, и совершенно незаслуженно!

Данный вывод настолько не понравился сделавшему его мыслителю, что пришлось безотлагательно продолжить изыскания на заданную тему – ну не мог дядя так к нему относиться! Не мог, и все тут! Десятиминутные размышления помогли выработать значительно более корректную и самоуважительную гипотезу: мудрый и чрезвычайно ответственный родственник не решился вовлекать юного и до крайности любимого наследника в преступную деятельность – а какую иную деятельность можно скрывать от всех за семью замками! Здесь явно дело нечисто. Но исполнилось бы племяннику Никитке годиков так двадцать три – двадцать пять, и вот тогда обязательно и непременно…

Верный (естественно, верный, как может быть иначе!) ход мыслей вполне удовлетворил молодого человека, и он, наконец, обратил свое отвлеченное внимание на последний любопытный экспонат в открывшейся ему «кунсткамере». Самодельная клетка с деревянными прутьями, установленная на низенькой тумбе в углу кабинета. Вернее, так: пустая самодельная клетка с прогрызенными в одном месте деревянными прутьями. Судя по всему, томившийся здесь узник сбежал. ́ И кого это приютил здесь не терпящий сантиментов дядюшка? Уж не сюда ли он заточил легендарную жабу, о которой так много и часто вспоминалось совсем недавно? Метафоры метафорами, но чувство юмора старшего родственника вполне могло позволить ему подобную выходку. Мини-монстр изголодался до крайности за время затянувшегося одиночного заключения и от невыразимого отчаяния прогрыз толстые прутья решетки («вот у жабы зубищи страшенные»), и теперь это пищащее создание (Ник был уверен, что ужасный мутант должен, как и все порождения ада, рычать – и тут уверенность с реальностью никак не сходились) разгуливает на свободе! По его квартире!

– Интересно, чем питаются жабы? – сам у себя спросил Никита и себе же ответил без запинки: – Одинокими племянниками!

Смех смехом, но… Юноша решительно отогнал от себя все тревожные мысли, особенно ту, что касалась потенциального ночного нападения беглого монстра на беззащитного спящего человека. Прежде чем искать неведому зверюшку, Никита проверил ящики письменного стола. Даже не из любопытства, а сугубо из нежелания охотиться на зубастое писклявое нечто – лучше еще немного пошариться в безопасном предмете интерьера, чем изображать из себя укротителя жаб.

Из шести ящиков открытым оказался один-единственный – верхний правый, до которого, в случае чего неприятно-непредвиденного, легче всего дотянуться. Как Ник и предвидел, в «быстроудобном» ящике оказался заряженный пистолет незнакомой модели. Дядя, дядя… Каких нежданных гостей ты ждал в своей собственной крепости?

Запрещенное на станции Бульвар Дмитрия Донского оружие приятно легло в ладонь, ощущение силы, заключенной в убийственном металле, успокаивало, внушало уверенность и чувство защищенности – от той же мерзкой жабы, например! С такой подмогой можно и на охоту выходить, карликовые мутанты больше не страшны.

Ник покидал вскрытый кабинет со смешанными эмоциями: с одной стороны, находка, несмотря на всю ее потенциальную криминальность (а он ни на секунду не забывал, за что мотает месячный срок под домашним арестом), однозначно радовала – ну, любят нормальные мужики оружие! По другую сторону баррикад расположились недоступные для понимания дядины тайны, над которыми еще предстояло хорошенько поломать голову, ведь первичный осмотр секретного помещения, по большому счету, ничего не дал. Странная карта, центнеры непонятной бухгалтерии, незаконный «ствол» – что все это значит? С ходу и не разберешься, хоть разбираться обязательно придется. И, не дай бог, даже в талмудах с ненавистной цифирью!

Осторожно пробираясь по неосвещенному коридору с пистолетом наизготовку, Никита все больше преисполнялся жалостью к себе: вот он какой на все руки мастер – и потомственный антиквар, и умелый (уже!) стенографист, и подающий надежды сыскарь по родственным схронам, и, что уж говорить, отважный охотник на мелкую мутировавшую живность! И такого молодца держат под замком… где ж справедливость?

В насмешку над последним талантом юного молодца – сталкерским – охота сегодня не задалась. Предполагаемая жертва не ныкалась по темным углам, не пряталась в засаде, не готовила каверзы в отношении бесстрашного Никиты. Она нагло, урча от удовольствия, жрала остатки хозяйского ужина прямо из его тарелки. А еще мутагадина всем своим беспардонным видом опровергала гипотезу Ника о прирученной дядей жабе – вместо уродливого нечта на столе восседала значительно уменьшенная копия крысы, к тому же несуразного белого цвета.

– Ты кто? – Ник не ждал от миниатюрной крысы вразумительного ответа, потому дал его сам, процитировав старое дядино изречение, – «чудо-юдо, весьма похоже на верблюда».

На древнего горбатого коня, виденного на картинке, чудо-юдо не походило ни капли, но ради красного словца…

– Ты ядовитое? Признавайся, хуже будет!

Чудо скосило маленькие глазки на приставучего человека, но вновь удержалось от комментариев.

– Культурные мутанты так себя в людском обществе не ведут, – укорил Ник недокрысу. – Они при виде царя природы с большой пушкой в руке либо бегут в ужасе, либо от голода и межвидовой неприязни нападают на него. Предлагаю придерживаться заведенного природой алгоритма. – Подтверждая сказанное, юноша угрожающе навел на зверя пистолет.

Животное неохотно оторвалось от трапезы, что-то пропищало на своем языке и, больше не обращая на двуногого никакого внимания, презрительно повернулось к нему тощим хвостатым задом.

«Сбой алгоритма», – со вздохом констатировал Ник и опасливо приблизился к белому мутанту. Глупое любопытство в очередной раз подталкивало к глупым действиям.

– Дядя у меня умственно отсталым экстримом не страдал, – юноша с расстояния в метр изучал не по-метрошному ухоженную белую шерстку изголодавшегося до потери приличия гостя. – Значит, ядовитую или заразную гадину держать подле себя не стал бы… Верно? Надеюсь, что так.

Ник приблизился еще на шаг. Ненужный более ствол он сунул в набедренный карман.

– Для кровожадного хищника ты размерами не вышел. Так? Пасть вон какая негероическая, да и зубы так себе, мелочь, а не зубы, одно название. Как только решетку смог перегрызть, а? Зализал, наверное, ее до смерти, страшный зверь. Когти… когтей не видно. Прячешь, стало быть, агрессию не проявляешь? Это правильно, очень разумно с твоей крохотной стороны. Что же ты такое, на вид совсем не боевое? – нараспев произнес «юннат» Кузнецов и решительно потрепал мутанта указательным пальцем по загривку. Тот и не подумал сопротивляться, приняв нежданную ласку как должное.

– Я думал, все муты на вид уродливые, настоящие образины, но ты ничего, симпатяга в сравнении с другими страшилами. Как звать-то тебя? Молчишь? Ну, дело твое, молчи. Только вот что мы дальше будем делать со всем этим негаданным счастьем? Тут отмолчаться не получится, даже не надейся. Заколбасить тебя нельзя – дядина вещица, к тому же одушевленная. Выкинуть за порог? Пожалуй, вариант – насилия не надо и лишнего жильца в квартире терпеть не придется. Не смотри так, на жалость не дави, я вашего мутабрата терпеть не могу, скажи спасибо, что вообще не пристрелил. Никита Кузнецов – парень суровый, монстров на дню десятками кладет, и это только в дневную смену, – Ник горделиво стукнул кулаком себя по груди. Зачем он так беззастенчиво врал крысиному лилипуту, никаким объяснениям не поддавалось. Мальчишеское бахвальство в целом штука труднообъяснимая, а когда оно нападает на великовозрастных мальчишек, логика и вовсе пасует.

– Слышишь, обжора, у тебя ж заворот кишок будет! – юноша устал ждать, пока ненасытное чудище набьет свой безразмерный желудок, и немилосердно оторвал подопечную животинку от бесконечной трапезы. Ник побоялся брать его за худосочное тельце, мало ли, еще сломает ненароком хрупкие косточки, потому оттащил от тарелки за длинный и, на первый взгляд, вполне крепкий хвост. Не деликатно, конечно, зато с заботой о здоровье.

Он поднес недовольно брыкающегося в воздухе зверька к глазам:

– Хорош возмущаться! Неугомонный какой… Твоя судьба, считай, висит на волоске – толстом и мохнатом.

Юноша покрутил пойманного, рассматривая со всех сторон. Четыре лапки, два глаза, два уха, один хвост, все симметрично – странный мутант, неправильный. Вернее, слишком правильный для мута. Надо будет показать редкий экземпляр знакомым сталкерам, пусть разбираются, кто таков и с чем его едят. А пока…

– А пока, мой хвостатый друг, пора возвращаться за решетку. И не надо так пищать! Уши закладывает. У каждого свой дом, твой – с небом в клеточку, так что не обессудь.

Ника нельзя было назвать особым любителем живности, однако общение – пусть даже одностороннее – с новым соседом его забавляло: какое-никакое, а развлечение. Пока он приводил в порядок клетку, пострадавшую от клыков голодного «хищника», оживленный разговор не прекращался ни на секунду. «Обсуждали» все подряд, начиная от неведомого рациона нового-старого постояльца, которого теперь придется кормить, и заканчивая жалобами человека на практически собачью судьбу.

– Все, дружище Хвост, принимай работу! – Ник горделиво представил утомленному людской болтовней полукрысу отреставрированную клетку. – Готова твоя конура, пуще прежней получилась.

Сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Так и вышло, от свеженареченного Хвостом мутанта никаких хвалебных од в адрес Ника не последовало, впрочем, и претензий тоже. Крохотный зверь, презрительно сморщив длинный усатый носик, обнюхал всю камеру, произвел ритуальное опустошение набитого желудка в одном из углов и тут же забылся безмятежным сном, комично завалившись на спинку.

– Ну и характер! – юноша уважительно покачал головой. – Знатная зверюга, дядино воспитание налицо. Как такого в туннель выбросишь? Пропадет же нахаленок…

* * *

Промаявшись какое-то время с дневником, Ник решительно, не покидая магазина, последовал примеру Хвоста. То есть уснул, не сходя с места. Когда голова его с гулким стуком встретилась с неласковой поверхностью стола, он, не приходя в сознание, переместился в подсобку, где окончательно забылся на топчане, погрузившись в приятную, по-настоящему расслабляющую летаргию.

Пока тело перемещалось в автономном режиме, мозг демонстрировал самому себе красочные, почти живые и реальные сны. Там была Эль, весело щебетавшая на русском, но отчего-то совсем непонятном языке. Она пряталась от него, на миг возникая в поле зрения, но тут же куда-то пропадая. Ник шел на ее голос, который звучал поначалу, как шелестящий шепот, но постепенно становился все отчетливее и громче. Казалось, он вот-вот настигнет ее, темный, замерзший силуэт уже не исчезал, стоя на месте и будто выжидая чего-то.

«Эль!» – имя со вздохом вырвалось из легких. «Эль». Силуэт покрылся рябью, сливаясь с навалившейся со всех сторон тьмой, и прыгнул ему навстречу. Сильные, нечеловечески сильные руки обхватили его беззащитную шею стальными тисками, загоняя так и не родившийся крик ужаса внутрь.

– Убью! – Чужой голос, который не мог принадлежать хрупкой и женственной Эль, повторял обрекающие слова вновь и вновь. – Убью! Убью! Убью!!!

Ник бился в удушающих объятьях сна, пытаясь сбросить его оковы, вырваться из кошмара, открыть глаза и вобрать в горящие легкие целое море живительного воздуха. «Эль». Не крик, хрип…

Неподъемные, каменные веки разомкнулись, прогоняя пугающее видение, но темнота не отступила вместе со страшным сном, осталась по эту сторону реальности. Никуда не делось и удушье, неослабевающий хват сомкнувшихся на шее пальцев продолжал выдавливать из Ника жизнь – по капле.

– Йа убью тиба!

Исковерканный каркающим акцентом голос, совсем рядом, возле уха, и темный силуэт, перекрывающий все вокруг, прямо перед глазами.

– Убью рюсскую сюку!

Шипение, смрадный запах, бьющий в ноздри, безжалостные пальцы на шее.

– Рюсский Ванька, ти атветиш за смэрть Даги!

Дага! Знакомое имя, объясняющее многое…

Убийца навалился всем телом, не давая пошевелиться, колени врага уперлись в локти Ника, обездвиживая, лишая возможности защищаться.

Воздуха! Дышать! Жить! Кисть правой руки, вытянутой и зафиксированной вдоль тела, изогнулась и, оттянув книзу набедренный карман на брюках, скользнула в него, немедленно ухватившись за рукоятку дядиного пистолета. Есть!

Предательский карман никак не хотел расставаться с оружием, пистолет цеплялся за ткань, постоянно застревая. Быстреее!

– Убью тиба!..

Выстрел застал врасплох обоих. Нападавший не ожидал, что жертва еще способна на сопротивление, жертва так и не извлекла пистолет наружу – палец самопроизвольно надавил на спусковой крючок.

Ник не знал, куда угодила шальная пуля, – от недостатка кислорода сознание помутилось, и, попади он даже в себя, боли бы, наверное, не почувствовал. Зато ослабшее давление на шею ощутил мгновенно, вместе с первым за долгое время глотком воздуха. Правая рука, которой ничто больше не мешало, взлетела вверх, пистолет уперся стволом в висок убийцы.

«Сдохни, тварь!» – мысль родилась, но в слова оформиться не успела – палец вновь вдавил спусковой крючок. Второй выстрел оглушил юношу, а хлынувшая на лицо кровь, залепив глаза, ослепила…

* * *

– Ник! Ник, твою мать, очнись!

Знакомый голос, совсем не вражеский… Кто-то тормошил его, мешал спать.

– Уй… ди…

– Живой! Да где врач?! Уберите это дерьмо, наконец!

Что-то тяжелое, все время давившее сверху и не дающее свободно дышать, исчезло.

– Ну и срань, полбашки снесло…

– Осторожнее, дебилы, кровью все зальете!

Вокруг бегали и суетились люди, ругались, кричали, но юноше не было до них дела. Немного покоя и тишины – вот все, что сейчас нужно.

– Галина Николаевна, где вас черти носят?

– Дмитрий Борисович, на вызове и носит! Пьяная драка…

– Не важно, вот новый пациент. Здесь просто кровавая баня!

– Не слепая, вижу. Этому, со стреляной дырой в черепе, ничем не помогу, попа́ зовите. А на лежанке кто?

– Кузя это, Никита Кузнецов!

– Не узнать паренька… хоть бы лицо от кровищи протерли. Ник, малыш, слышишь меня?

Никита почувствовал на щеках осторожные, но становившиеся все настойчивей шлепки. Покоя не будет… Веки слиплись, и не было сил, чтобы их открыть. Губы не слушались, проклятья никак не желали складываться в слова.

– Тихо, малыш, не дергайся, добрый доктор тетя Галя сейчас все излечит, исцелит.

Ник ощутил, как его щек коснулось что-то влажное, приятно холодящее кожу.

– Дай оботру тебя, а то выглядишь, как сожравший полгорода зомби.

Приятная процедура, как и свойственно всему приятному, не продлилась долго.

– Ну слава богу, кровь не твоя, так я и думала. Попробуй открыть глаза.

Ник послушался. Сопротивляться доброму доктору тете Гале не хотелось.

– Молодец. Моргни, если слышишь меня.

«Слышу».

– Отлично. Теперь будем разбираться, чего с тобой приключилось.

– Га… – имя врачихи не далось юноше с первой попытке, он закашлялся.

– Тише-тише! Успеешь еще наговориться.

На этот раз Никита и не думал подчиняться.

– Галина… Николаевна… со мной… все… нормально…

В подтверждение своих слов дернулся, пытаясь подняться, и не смог двинуться с места. Сведенные судорогой мышцы отозвались лютой болью.

– Черт!

– Не дергайся… На шее-то какие гематомы знатные! Безголовый тебя душил?

– Когда душил, вполне головым был.

– Ну, значит, добро победило, с чем тебя поздравляю, – суровый врач Галина чуть улыбнулась. – Облегчи мне задачу, скажи сразу, что еще болит?

– Тетя Галя, честно, не знаю. Все болит или ничего… не пойму.

– Это шок, плюс кислородное голодание. Хорошо тебе досталось. Но пройдет быстро, не переживай. Давай другие раны искать, нога мне твоя не нравится, тоже вся в крови.

Ник терпеливо ждал, пока докторша разрезала его любимые камуфляжные штаны, обрабатывала бедро смоченными в чем-то спиртосодержащем тампонами и смазывала рану зеленой, резко пахнущей мазью.

– Ерунда, – закончив манипуляции, Галина Николаевна успокаивающе похлопала юношу по плечу. – Пуля по касательной прошла. Похоже, и здесь не твоей кровью все залито. Но с ранами безголового пущай патологоанатом разбирается, – она вновь улыбнулась, на этот раз гораздо шире. – Думаю, обойдешься без госпитализации. Обойдешься ведь?

Ник поспешно подтвердил:

– Еще как обойдусь!

– Вот и правильно. Ну, все, отпускаешь меня? А то другие подранки заждались.

– Спасибо вам, Галина Николаевна, – Ник благодарно кивнул женщине, прощаясь.

Уже выходя из подсобки, где и проходила вся операция, врач пригрозила молодому пациенту кулаком:

– Никита, что-то зачастил ты ко мне. Сделай перерыв на годик или два! А не угомонишься – кастрирую, как кота, ты меня знаешь!

Из торгового зала, куда на время операции докторша выгнала охранников, раздался дружный мужской гогот.

«Никакой мужской солидарности». Ник в притворной ярости закатил глаза к потолку.

– Галя дело говорит, – не прекращая смеяться, в подсобке появился начстанции Буйно. – Не прекратишь нас пугать, будем принимать меры.

– Дмитрий Борисович, да в чем я виноват-то? Пожалели б лучше пострадавшего.

– Пострадавший вон на полу лежит, с отстреленной башкой, а ты – победитель, – начальник Донской уважительно посмотрел на Никиту. – Догадываешься, кому черепушку снес?

– А что тут догадываться? – Ник приподнялся на локтях и, свесив ноги на пол, сел. – Мститель даговский. Диаспора…

– Почему-то я совсем не удивлен, – Дмитрий Борисович нервно теребил себя за мочку уха, которое постепенно наливалось красным, горящим цветом. – Это надо было сцепиться с самыми отморозками…

– Я не выбирал, кто меня в туннелях грабить будет, а потом еще и по ночам душить, – Ник с трудом удерживал собственное тело в вертикальном положении. Голова у него отчаянно кружилась.

Начстанции кивнул:

– Так-то оно так, да не так. Твой дядя со всякой швалью умудрялся уживаться и мир блюсти, а ты на первой же самостоятельной вылазке нажил смертельных врагов, да не шелупонь какую-нибудь, а сразу диаспору безбашенную.

При слове «безбашенный» оба, не сговариваясь, посмотрели на труп, действительно, лишенный «башни».

Ник коротко хохотнул, Буйно же было не до смеха.

– Имбецилы! – призывно закричал он, вероятно обращаясь к оставшейся в торговом зале охране. – Долго тут этот мешок с дерьмом будет валяться?! А ну, живо унесли к едреням, на хрен!

Несмотря на довольно расплывчатый и неопределенный адрес, указанный начальником, исполнительные работники спешно бросились выполнять команду.

– И пришлите сюда прибраться кого-нибудь! Ваххабитские мозги по всей стене, пол в кровище, кровать в говнище! Что за на..!

Уборщики, начисто лишенные брезгливости, нашлись далеко не сразу, и, судя по их виду, обитали они в местной кутузке, причем довольно давно. Пока бомжи и преступники наводили благочестивый порядок, начальник станции в третий раз выспрашивал у раздраженного Ника все подробности случившегося.

– Дмитрий Борисыч, сколько можно? Одно и то же, из пустого в порожнее! Все рассказал, от и до. Хватит меня мучить!

– Когда хватит, не тебе решать, – начстанции вошел в роль следователя и, похоже, наслаждался ею. – Еще раз спрашиваю, чей это пистолет?

– А я еще раз повторяю, пистолет убийцы…

– Тогда возникает целых два вопроса: почему он им не воспользоваться и каким образом оружие оказалось у тебя?

Ник недовольно цокнул языком, устало затряс головой, всем своим видом изображая оскорбленную невинность:

– Не стрелял он, чтобы всю станцию не перебудить, как сейчас вышло, а пистолет я у него в кармане нащупал, пока тварюга меня душила.

– Кузя! Вернее, заключенный Кузнецов, отбывающий срок за незаконное ношение и использование огнестрельного оружия! Хватит лепить горбатого, у нас усиленная охрана при входе на станцию и повальный досмотр всех пришлых, кавказцев – особенно. Огнестрел к нам не пронести!

– Дядя Дима, вы меня навечно под замок упечь хотите? Не мог пронести, значит, здесь купил или у местных пособников получил!

– Купил, значит? Хорошо, а зачем?

– Как зачем? – растерялся сбитый с толку Никита. – За Дагу отомстить, зачем же еще!

– Так что же он за Дагу голыми руками мстил, а не пистолетом? – Буйно сверкнул взглядом из-под кустистых бровей.

Никита тяжко вздохнул, фыркнул презрительно, насколько вообще владел этим искусством, и, как ни в чем не бывало, улегся обратно на топчан.

– Товарищ следователь, – пробормотал он, отвернувшись к стенке, – заключенный Кузнецов только что перенес покушение на свою жизнь, и ему необходим постоянный покой. А с ваххабитами и их оружием разбирайтесь уж как-нибудь сами. И кстати, – заключенный, оскорбленный в лучших чувствах, на миг повернулся. – А где были ваши доблестные вертухаи, обязанные охранять узников совести?

Теперь фыркнул Буйно, и презрение у него вышло гораздо лучше, нежели чем у молодого сидельца:

– Вертухай, как ты говоришь, убит твоим дружком-душителем. За тебя пострадал рядовой Кириленко…

Ник припомнил толстожопого Кирю, существо злобное и до отвращения жадное, так и норовившее выцыганить у богатенького заключенного пару лишних патронов, и, вместо полагающегося сочувствия, ощутил совсем не подобающее хорошему человеку и гражданину злорадство. Фразу «а не фиг жирдосу на посту спать» он, конечно, оставил при себе – о мертвых, как известно, либо хорошо, либо никак, – но мстительную ухмылку от собеседника пришлось спрятать. «По заслугам упырек получил, одним дегенератом в Метро стало меньше…»

Убив ваххабита, юноша за одну ночь увеличил число дегенератов, покинувших подземную родину, вдвое. «Если бы они еще исключительно друг друга резали, а на добрых людей не бросались…» Последнюю мысль Никита сопроводил громким печальным вздохом в надежде, что начстанции примет это несдержанное проявление эмоций в качестве сострадания к погибшему на посту спящему «герою».

– Кузнецов, малолетний ты засранец, давай без протокола! Откуда ствол? Обещаю, санкций не будет.

Ник без труда справился с возникшим было предательским желанием пооткровенничать с высоким руководителем – на выручку пришла очередная дядина мудрость «чистосердечное признание облегчает вину, но увеличивает наказание» – и театрально развел руками:

– Да кто ж его знает, может, убийца пистик с тела Кириленки и снял?

Буйно выматерился, кратко и емко обрисовав свое отношение к «завравшемуся вконец молокососу», и, грохнув на прощание дверью, удалился.

Вскоре ушли и уборщики с охранниками (кроме того, что занял место покойного Кириленко у входа в магазин), оставив молодого человека в столь долгожданных тишине и одиночестве.

На топчане, где совсем недавно разыгралась не самая приятная для памяти и воображения сцена, Ник, само собой, спать не стал. Не спеша доковылял на все еще слабых ногах до квартиры, улегся в нормальную человеческую кровать без следов крови и вышибленных мозгов. В отсутствие пистолета, конфискованного Дмитрием Борисовичем, беззащитность перед незваными ночными гостями ощущалась чересчур остро, что, понятно, сонливости не добавляло. Усталый организм молил о нескольких часах заслуженного отдыха, а взбудораженное сознание, идя наперекор телесным запросам, требовало непонятно чего, лишь бы не остаться снова наедине с опасностью. Ко всем прочим бедам, сильно болели шея и горло, даже слегка раненное бедро умудрялось напоминать о себе неприятной пульсацией.

Девку бы какую-нибудь дернуть, да забыться с ней на часок-другой… Хотя какая ему сейчас, на фиг, девка, когда дышать-то получается через раз. Эх… преждевременная старость – не радость!

Никита бесконечно долго ворочался на месте, призывая на свою неуемную голову животворящий сон. Все было напрасно, сон нынче ночевал где-то в совершенно ином и, вероятно, очень далеком месте.

Чертыхаясь под нос, юноша встал с кровати, что так и не даровала ему сладостного забытья. «Даже ты меня обманула!» Сомнамбулой прошелся по мрачной, пустой квартире, зашел даже в запретный кабинет, чтобы проведать хвостатую скотинку, но та, словно издеваясь, храпела во всю свою невеликую мутантовую пасть и ни на какие внешние раздражители не реагировала. «Неблагодарная!»

До самого утра Ник так и не сомкнул глаз.

* * *

Володя, возвращения которого Кузнецов не жаждал в силу черепашьих темпов выполнения заказа, появился в районе полудня и бесцеремонно растолкал несчастного юношу, забывшегося долгожданным сном в торговом зале магазина.

– Привет, экстремал, чего не на витрине спишь? На стульях спят только тру́сы!

Несмотря на бодрый тон раннего гостя, выглядел Володя плохо и на себя, обычно подтянутого и опрятного, совершенно не походил. Усталый, даже замученный, весь какой-то взъерошенный, в грязной, пропахшей по́том одежде. И под впалыми глазами огромные синяки, какие остаются после бурной пьянки, либо продолжительного недосыпа.

Правильно поняв удивленный взгляд Ника, Володя насмешливо хмыкнул:

– Гляжусь в тебя, как в зеркало.

– Все так плохо?

– Один в один, только ты еще плюсом помятый, побитый и порезанный. Натуральная бомжара. А хаер у тебя крутой, стои́т так, что любой хипарь обзавидуется!

Последнюю реплику Никита пропустил мимо ушей, этому полезному умению он научился при прослушивании дневника Эль: предложения, целиком состоящие из незнакомых слов, приравниваются к междометиям и переводу не подлежат.

– Я только уснул, трудная ночка выдалась…

– Уже наслышан о твоих приключениях, – Володя скривился. – Уверен, что это был привет от Даги?

– Скорее, от его дружков. Жмуры редко снисходят до приветов с того света, – ввернув блатной оборот, Ник почувствовал себя крутым, однако визитер его лингвистической крутости даже не заметил:

– Насчет жмуров ты сильно заблуждаешься, эти беспокойные товарищи обожают беспокоить живых… Ладно, мистика пусть идет лесом, есть у нас дела и поважней. Пои своим болотным чаем дорогого гостя.

– У меня грибной, – искренне оскорбилсяНикита.

– А есть разница? Оба на вкус, как помои…

За неимением другого подходящего места, чаевничать устроились на месте вчерашнего преступления, в хорошенько вычищенной подсобке. Володя внимательно осмотрел помещение, но вопросов задавать не стал, сразу перешел к делу:

– Я с вестями. Все как на подбор дурные. С какой начать?

– Славный выбор… с любой.

– Как скажешь, – Володя шумно отхлебнул из кружки грибного отвара и поморщился, не скрывая брезгливости: – Ну и пойло!.. Короче, так: я собираюсь за Эль. Не знаю, каким образом ко мне попал диктофон, ясен пень, что не случайно, но ей нужна помощь, это, надеюсь, тоже очевидно? Спокойно сидеть, зная, что с ней беда, не могу. Вооот, если в двух словах. Доходчиво?

– Почти. Но что тебе до нее? Не похож ты на человека, который, забыв обо всем, может сорваться с места и броситься кому-то на выручку.

– Ну, спасибо, мой юный друг, уважил так уважил! Это уметь надо, назвать черствым и бессердечным прямо в глаза… Но насчет бессердечности ты как раз ошибаешься, как-нибудь обсудим при более удачных обстоятельствах.

– Как скажешь, – юноша вернул гостю его фразу. – Но я пока не разобрался, где она находится, стенография продвигается крайне медленно, я половины не понимаю, Эль говорит на каком-то неправильном русском…

– Сам ты неправильный русский! От тебя и не требуется знать ее местоположение, ты должен дать мне конкретный расклад – ЧТО ей угрожает, КОГДА все случилось и ПОЧЕМУ все случилось. ГДЕ – не твоя забота, география мне и так известна.

– Так где она? – Ник не сдержал возбуждения.

– Долго объяснять. Позже. Сейчас другое важно. Я пытался набрать группу сталкеров для экспедиции, но…

– Сталкеров? Она что, на поверхности?!

Володя не на шутку разозлился на вечно перебивающего его юношу:

– Будешь слушать или нет?!

– Да, буду, буду, но…

– Без но! Слушай молча, не беси меня. Группу я не собрал, вообще ни одного человека. Предлагал любые деньги, но все ссутся идти через Топь…

– Топь? Это же где-то рядом с нами…

– Малой, – Володя отставил кружку с остывающим чаем, положил свои большие и сильные руки на стол так, чтобы они были хорошо видны собеседнику. – Еще раз перебьешь, я вот этими самыми руками вырву тебе язык. И догадайся, куда засуну!

Обещание прозвучало убедительно, и Ник плотно сжал губы, пряча болтливый орган.

– Молчание не только золото, но и не вырванный с корнем язык, – Володя одобрительно улыбнулся, но тут же посерьезнел. – ́ С первой дурной вестью покончили. Группы нет, и каким образом ее набрать, я понятия не имею, все уже опробовал…

Никита бессловесно ждал следующих вестей, благоразумно не вмешиваясь в переживания скорого на расправу гостя.

– Переходим к новостям криминального мира. Твои непримиримые отношения с Диаспорой оказались гораздо сквернее, чем мне представлялось. Разворошил ты осиное гнездо, кавказеры рвут и мечут и мамой друг другу клянутся, что добудут твою голову, невзирая на покровительство и защиту всей Донской станции. Я долго не въезжал, чего они из-за какого-то ухаря переполошились, пока не копнул глубже.

Володя замолчал, буравя глазами того, кто вызвал переполох в ваххабитском гадюшнике. Но юноше нечего было сказать, да и чреваты разговоры с садистами, покушающимися на чужие языки.

– Выяснилось, – гость, наконец, продолжил прерванную речь, – что некто по фамилии Кузнецов, а по имени Александр, совсем недавно кинул Диаспору. Жестко так кинул, по-взрослому. Прилипла черная братия на очень нормальный бабос. Но весь фикус в том, что твой дорогой дядюшка, земля ему пухом, видать, в самом деле головастый был мужик, и кидок этот так изящно провел, по всем понятиям, – комар носа не подточит. Вахи от подобной постановы охренели в полный рост – на них и долг бешеный повесили, и предъяву в ответ кинуть нельзя: понятия не нарушены, все честь по чести. Кто в теме, над Диаспорой угорает до рези в животике, кавказеры же от ярости последнюю щетину на жопе выдирают – репутация суровых парней катится под откос. Бородатые клоуны с эпилированным седалищем, не иначе.

И вот в разгар всеобщего веселья некто по фамилии Кузнецов, а по имени Никита, расстреливает «ни в чем не повинных» бойцов Диаспоры. Планку у отморозков срывает окончательно… За дела Кузнецова-старшего ответит его племянник-беспредельщик – уже по всем понятиям. Крайним назначили тебя.

– Это они дядю убили? – Ника совершенно не волновала собственная судьба, о ней он подумает позже, пока – самое главное.

– Напрямую нет. Беспредел – очень серьезное нарушение понятий, вахи и без того опозорились дальше некуда, – гость откинулся на стуле, изучая реакцию Никиты. – Раз уж мы заговорили об убийстве дяди, переходим к третьей дурной вести. Ты был прав, в него стрелял карлик, все улики указывают на лесопарковского антиквара. С мотивом сложнее: конкурентная борьба, коллекционирование древних предметов, или что-то еще – например, его могли натравить ваххабиты… Но в последнее я не верю: карлик в качестве наемного убийцы – это слишком экстравагантно для бородатых горных братьев, у них фантазии не хватит.

– Мотив не важен, – глухо выговорил юноша. – Я хочу отомстить, а не в следователя играть.

– С местью проблемы как раз и возникают. На Лесопарковую ты больше не ходок, сам понимаешь, почему. Карлик, в свою очередь, никогда не сунется на Донскую. Трудно вам будет встретиться…

– Что предлагаешь?

– Смириться, Никита. Смириться.

– Ты серьезно, да? Просто взять и от всего отказаться? Извини, дорогой и любимый дядюшка, не с руки мне справедливость восстанавливать, сложно это оказывается!

– Молодой, не кипиши. Есть один вариант из области взаимовыгодных, – Володя по-хулигански подмигнул ему. – Смотри, ты в тупике с местью, я в полной заднице со своей спасательной экспедицией, одним словом, мы с тобой братья по несчастью. А братья должны помогать друг другу. Я готов решить твой головняк с карликом.

– Каким образом? – Никита насторожился, не понимая к чему клонит гость.

– Прямым, каким же еще. Есть у меня знакомые люди для грязной работы. Специалисты узкого профиля.

Юноша уставился на визитера так, будто видел его впервые в жизни.

– Я правильно по…

– Все ты правильно по! Хватит бабу из себя корчить, жеманство устроил на ровном месте. Самостоятельно убить карла ты не сможешь, Лесопарковая для тебя сейчас чуть ли не дальше Луны. А я без особых сантиментов с проблемой разберусь.

– Что же взамен? Какую проблему должен решать я? Рекрутировать тебе бойцов в поход?

Володя отрицательно мотнул головой:

– Глухо с рекрутами, совсем глухо, никого ты не наберешь.

– Тогда…

– Мне нужна информация, которой владел твой дядя.

* * *

Голова пухла, трещала и шла кругом. Если Володя не шутил, а ведь он совсем не шутил… Пронырливому гостю удалось узнать о дядином бизнесе многое – особенно в сравнении с Ником, который, получается, о жизни и делах единственного родственника знал чуть ли не меньше всех окружающих. Он больше не злился на скрытного дядю, злость – слишком слабая эмоция. Юношу трясло от обиды и непонимания. Ну почему, черт возьми, все делалось за его спиной?! За столько лет – ни слова, ни намека!

«У твоего дяди был, да и сейчас, наверное, остался схрон с оружием, – объяснял Володя. – Судя по объемам контрабанды – неиссякаемый склад огнестрела. Где все спрятано, что конкретно и в каком количестве – неизвестно никому, твой родственник умел хранить тайны».

Вот это абсолютно точно! Никита стукнул кулаком по столу, лежащие на нем карандаши весело, практически издевательски, подпрыгнули. Хранитель Тайн, Мастер Молчания! Черт, черт, черт!

«На какой-то огромной машине, мой источник слишком молод, чтобы разбираться в древних машинах, оружейный барон Кузнецов доставлял стволы и боеприпасы в заранее оговоренное место, где передавал либо сталкерам Донской, которые затем самостоятельно переправляли запрещенный груз адресату, – как правило, Ясеневской общине, – либо непосредственно заказчику».

Володя был уверен, что машина хранится где-то совсем рядом со станцией, иначе бы одинокий путник слишком сильно рисковал, каждый раз совершая затяжные марш-броски по не самой спокойной местности. Схрон с товаром также не мог находиться далеко отсюда: машина машиной, но есть твари, которых не остановит никакое железо, даже на колесах, а водитель-одиночка слишком уязвим без огневого прикрытия.

«Ник, мне нужна эта тачка! И небольшой арсенал хороших стволов в дорогу. Обеспечь мне то и другое, и мы в расчете. Если удастся вернуться, получишь все назад, обещаю».

Вот так… Склад боеприпасов, оружейный барон, машина. Дядя, ты полон сюрпризов, буквально фонтанируешь ими! Что еще? Самолет, баллистическая ракета, подводная лодка на ходу или МЗКТ[11] с ядерной боеголовкой? «Я уже ничему не удивлюсь».

Никита подпер голову руками и немедленно погрузился в тягостные раздумья. Принять предложение Володи? Начать искать в дядиных бумагах сведения о машине и схроне? Если честно, ему хотелось обнаружить древнее транспортное средство, обнаружить и покататься, как это делал дядя. Хотя бы после его смерти немного приобщиться к тому, чем он занимался.

«Мой дядя – контрабандист и торговец оружием… А кто я? Продавец безделушек в фиктивном магазине? Хватит!»

Приняв решение, Никита тут же успокоился. Его ждет кропотливая работа над архивами, а в перерывах – записи Эль. Скучать не придется, на скуку просто не останется времени. И это, вашу гребанную матушку, круто до умопомрачения!

Глава 11

Осознание

Быть архивным кротом оказалось не так уж и круто. Ник с утра до вечера пропадал в дядином кабинете, изучая бумаги, но единственное значимое открытие он совершил в первый день – ключи от машины нашлись в закрытом ящике стола. Длинное металлическое жало с прямоугольным пластиковым набалдашником, на котором высечен непонятный символ в виде морды то ли волка, то ли волколака. Значит, Володя не соврал!

Первоначальный успех, так вдохновивший юношу, долгое время никак не хотел сменяться новыми достижениями: среди бесчисленных бумажек, испещренных вдоль и поперек цифрами, диаграммами и расчетами, ничего путного не содержалось, сплошная финансовая заумь.

Зато с дневником Эль дела обстояли с точностью до наоборот. Забавные, но совершенно не информативные девичьи переживания, которыми были заполнены последние записи, перешли, наконец, в нечто более конкретное.

– Четверка, привет! Извини, что совсем забыла о тебе… Во всем виноваты мои бесячие мужики, отец и Денис. Они что-то скрывают от меня, оба стали жутко раздражительными, слова без психов не вытянешь. Денис дома через день появляется – я уж решила, что он маромойку себе завел какую-нибудь. Хотела даже скандал с рукоприкладством закатить, но мама говорит, что отца чаще раза в неделю не видит, он круглыми сутками пропадает на Объекте, там сплошной аврал, работа в три смены, без перерывов и выходных. Значит, мой козлинушка там же пропадает. Приползает ночью чуть живой, до кровати еле добирается и тут же вырубается. С утра же сваливает на свой ненаглядный Объект еще до первых петухов… Петухи, Четверка, это птицы такие, с функцией встроенного в одно беспокойное место будильника.

Трудоголики фиговы! Со своим складом дурацким совсем из ума выжили! Я о личной жизни скоро напрочь забуду, суженый трахает работяг, которые «еле шевелятся», и «тупых» начальников участков, ́ а мне что делать? Неделя-другая, и полезу на потолок. Или поддамся на Катюхины уговоры, зависнем в какой-нибудь злачности, и там таких рогов ненаглядному наставлю, чтоб головы поднять не мог, не пробив этот самый потолок.

Но потолок жалко, потому пока держусь из последних сил.

Хоть замысловатые угрозы девушки про злачность и рога прошли мимо сознания Ника, основное было понятно: с таинственным Объектом ее отца (ну и жениха, будь он неладен) что-то происходит или вот-вот должно произойти.

Никите приходилось разрываться между архивами, гнусными в своей безнадежной муторности, и дневником Эль, где определенно намечались весьма активные подвижки. К сожалению, первостепенной задачей значился дядин автомобиль и схрон с оружием, история девушки отодвинулась на задний план. Но…

Особых «но», чтобы оправдать любопытство, у Ника не находилось: как объяснишь занудной совести и вторящему ей чувству долга, что дневник в тысячу раз познавательнее глупых бумажек с глупыми цифрами?

Компромисс, невзирая на происки внутреннего врага, именуемого добропорядочным термином «совесть», нашелся. Сначала Никита перестал дотошно, слово в слово, записывать услышанное от диктофона, затем перешел к вольному и весьма краткому пересказу, а кончилось все тем, что на бумагу теперь переносилось лишь самое важное, содержащее крохи полезной информации. Таким образом, за то куцее время, что было отведено дневнику, он, более не обремененный обязанностями писаря, прослушивал в несколько раз больше записей, чем обычно. И волки сыты, и овцы целы, что в переводе с дядиного на человеческий означало: архив на месте не стоит, и дневник изучается ударными темпами.

– Были вчера у родителей, в это время к ним офицер какой-то нагрянул. Я в родах войск полная дура, в форме не разбираюсь, но сразу видно, серьезный мужик – старый, весь седой, но суровый, ужас просто. Мой Дениска чуть не в струнку вытянулся, да и отец уважительно с ним, хоть и по имени звал, обнимал, но без панибратства, это точно. Давно не видела, чтобы батя на кого-то снизу вверх глядел, он ведь шишка еще та, с министрами за ручку здоровается, но офицер, видать, пошишковитей будет. На порядок.

Заперлись мужики в кабинете часа на три и безвылазно до вечера просидели. Только и слышно было, как военник басит – он, похоже, тихо разговаривать в принципе не умеет… Правда, как мы с мамой ни прислушивались, все равно ни слова не поняли. Я ее потом еще долго мучила, что за гость такой, но та только отмахивалась: то ли из ФСО генерал, то ли из ФАПСИ, а может, и вовсе из СВР. Ну по мне все одно, набор букв какой-то.

Дома погуглила, что за органы такие, только еще больше запуталась: охрана, разведка, связь… Да и ФАПСИ это давно расформировано. Короче, сам черт ногу сломит.

Так вот, когда мои мужики с генералом прощались, на обоих лица не было, да и сам генерал еще суровее стал, хотя дальше, казалось, некуда. Не человек, а гранитный монолит, самому себе памятник прижизненный. Но даже его, каменного, проняло, точно тебе говорю – неспокойный он был.

Такие дела… Тревожно как-то. Может, с бизнесом что не так идет? Надорвались мои на Объекте поганом, деньги кончились?

И Денис, гад такой, молчит, слова из него не вытащишь. «Все нормально, не дергайся, не приставай», вот и все отмазки. За «отстань» он еще, конечно, ответит, совсем попутал, так со мной разговаривать, но… Ох, Четверочка, не знаю я, что и думать…

Эль была права, каждая последующая запись становилась все тревожнее и тревожнее. Ее обычная веселая беззаботность исчезла без следа, а записи превратились в поток жалоб безответной Четверочке.

– Четверка, привет! Буду в тебя плакаться, хоть на жилетку ты слабо похожа. Вообще не похожа. А похожа ты на черную бездушную коробочку, которая никак не хочет пожалеть свою хозяйку!

Четверочка, мне плохо, мне страшно… Катьке хорошо, она с ровного места реветь умеет, а у меня никак не получается, хоть и очень хочется.

Денис пришел в три часа ночи, у меня нервы сдали, набросилась на него, прооралась от души… А потом смотрю, он весь бледный, белее белого, и губы дрожат мелко-мелко, будто еле сдерживается… не знаю, от чего. И меня совсем не слушает, в чем-то своем… трудно сказать, словно здесь человек, с тобой, и одновременно в другом месте, далеко-далеко отсюда!

Обнял меня, прижал к себе, и по волосам гладит, и шепчет – не мне, самому себе! – «вот и все, вот и все, вот и все».

Четверка, меня саму затрясло, от испуга зубы свело. Денис ничего не объясняет и вообще не говорит ничего, лег на кровать и как сознание потерял. Я его как только не тормошила… А потом стонать начал, во сне, да жалобно так, только что в голос не воет!

Четверка, меня такой ужас взял… Сейчас пять утра… нужно кому-то позвонить, но я до шести дотерплю. Надеюсь, дотерплю. Не хочу, как истеричка, людей посреди ночи поднимать… Надо с мамой поговорить, может, ей отец что-то сказал…

Четверка, пожалей меня, успокой, что все нормально будет, иначе за час с ума сойду…

* * *

Шестой день, предпоследний. Без аппетита поглощая легкий утренний завтрак, Ник пришел к очевидному, но совершенно неутешительному выводу: он лажает по всем фронтам, сроки практически сорваны, а результат близок к сокрушительному, позорному нулю.

Нужно срочно включать форсаж, но ни сил, ни резервов для него не осталось. Что делать? Ник не любил вопросов без ответов, но этот назойливый вопрос, похоже, обожал общество юноши и не отставал от него ни на секунду. Попросить у Володи еще времени? И что? Еще неделю просидеть над пыльными архивными папками, а потом вновь развести руками? Так дела не делаются, несолидный подход: есть срок, есть задача, есть обязательство ее решить. Есть все, кроме пути назад. Пусть продавцы плачутся, а он, достойный наследник своего непростого дядюшки, найдет выход!

Накачка помогла, вернула утраченную было мотивацию, возродила желание бороться до конца. Дядя жил ярко, никого и ничего не боялся, особенно трудностей и неразрешимых задач, не будет трусить и он, Никита Кузнецов!

Теперь бы только кипучую энергию по делу приложить… Расхаживая по дядиному кабинету с грудами просмотренных и забракованных папок, Ник четко видел, что выбранная стратегия поиска оказалась ошибочной. Можно до скончания века листать распухшие от обилия бумаги талмуды, но так и не разобраться, что в них зашифровано. Если забыть об этой документации, что останется? Стол, который уже исследован вдоль и поперек, даже на предмет ящиков с двойным дном. Карта – как наиболее интересный предмет изучена на два раза. Познавательно, увлекательно, жаль, для поставленной задачи абсолютно бесполезно. Отметок о местоположении транспорта и схрона нет. По крайней мере, на первый взгляд. И на второй тоже. Попялиться на разноцветные значки в третий раз? Только не сейчас, в состоянии цейтнота, – ситуация требует чего-то более продуктивного. Чего, черт возьми?

А если развернуть картину на сто восемьдесят градусов, посмотреть на все с другого ракурса? Включить, в конце концов, голову, а не уповать на усидчивость и терпение. До сих пор он искал объект и место – машину и, соответственно, схрон. Если оттолкнуться от метода? Отвечать не на вопрос «что», а на вопрос «как»! Как дядя выбирался на поверхность? И как возвращался обратно?

Способа для этого существует ровно два: стандартный, через гермоворота, и нестандартный – вентшахты, тайные ходы, лазы и прочая такая романтика. При стандарте в одиночку покинуть станцию и, тем более, вернуться на нее невозможно. Нужны помощники, кто выпустит-впустит, то есть откроет ворота. Учитывая, что герма – особо охраняемый объект, помощники должны быть из числа охраны, причем, сразу три человека, именно столько дежурит на этом посту. Слишком много для сохранения секрета, а учитывая, что смен у караула далеко не одна, цифра три умножается еще на количество смен. Какие уж тут секреты! Какой вывод следует из всего этого? Простой. Дядя выходил с санкции уполномоченного человека, который ведает допуском к поверхности. «Ключи от внешнего мира, фигурально выражаясь, у начальника станции, только высший чин на Донской владеет столь внушительной и исключительной компетенцией. Вывод из вывода – ́ с Борисычем есть что обсудить!

Нестандартный исход со станции, к сожалению, возможен. Но, уже к счастью, крайне маловероятен. Все ходы, помимо основного, представляют серьезную потенциальную опасность для Дона. Через них может пробраться враг – человек или мутант, про радиацию и отравленный воздух даже не стоит упоминать. Потому все известные нестандарты засыпаются, обрушиваются, баррикадируются и подвергаются прочим деструктивным воздействиям. А то, что засыпать или уничтожить нельзя (например, вентшахты), охраняется не хуже гермы. Конечно, дядя оказался еще тем ушлецом и пару секреток вполне мог держать про запас для своих нужд, но это уже совсем не вязалось с его патриотизмом по отношению к Донской, которую покойный искренне любил и не стал бы подвергать излишней опасности.

Ник приказал себе остановиться, сила мысли гоняла его из одного конца кабинета в другой, заставляя нарезать бесконечные круги по замкнутому пространству. Он, как зомби, вышагивал туда и обратно, в полный голос проговаривая идеи, пришедшие в голову. Хватит метаться, как крыса в клетке («я кормил сегодня Хвоста или нет?»), надо сесть, успокоиться и принять решение.

Юноша сел, постепенно успокоился и принял очевидное решение. У Буйно, который наверняка что-то знает, необходима безотлагательная аудиенция. Об этом Ник спустя несколько минут, которые заняла дорога от квартиры до магазина, и поведал охраннику. Тоном, не терпящим возражений.

Однако толстокожий страж тональность не оценил, к тому же перепутал требование с просьбой. И в том, что он принял за просьбу, по обыкновению отказал коротким «Не велено».

Мнимую просьбу пришлось заменить на долгие уговоры, а те, в свою очередь, подкрепить убедительными «призами и подарками за отзывчивость». Получив незаслуженную девятимиллиметровую мзду в весьма нескромном размере, вертухай смилостивился и действительно проявил отзывчивость и внимание к чаяниям несчастного заключенного, мечтающего поговорить по душам с высоким начальником. Позвякивая выманенными патронами и тряся на бегу жировыми складками, алчный вояка скрылся в направлении начальственных хоро́м. Ник, раздосадованный незапланированными расходами, а больше тем, что дядя в подобном положении, скорее всего, обошелся бы одним добрым словом, без унизительных дополнительных трат, вяло послал в спину «бегуну» пожелание «кончить свои убогие дни так же, как жадная козлина по фамилии Кириленко». Вяло, потому что был воспитанным и интеллигентным молодым человеком, не желающим людям зла. Разве что вяло и неохотно.

Лишние килограммы не помешали хорошо проплаченному курьеру побить мировой рекорд в беге на короткие дистанции с препятствиями и обернуться туда-обратно за фантастические пять минут. Еще никогда в новейшей истории пробег корреспонденции от адресанта к адресату не занимал столь исчезающе малое время. Жаль, но причину подобной резвости Ник установить так и не смог – была это природная исполнительность или боязнь оставить вверенный пост – ближайшую четверть часа он наблюдал безрадостную картину, как толстопузый рекордсмен, мучимый нещадной одышкой, пытался отдышаться. И стоило ли так носиться? Рожденный жрать в три горла, порхать не может, жопа мешает. Народная мудрость в переложении понятно кого.

– Слушай, мечта диетолога, пока тебя инфаркт за филей не схватил, мотни головой, Буйно меня скоро примет? – вежливый юноша не стерпел затянувшейся процедуры восстановительного дыхания.

Охранник решительно мотнул головой и снова закашлялся. Снова надолго. Жирная тварь!

– Он сам тебя навестит, – пояснения все же последовали, хоть и не сразу. – Пока шибко занят. Но к вечеру обещался.

Снова потеря времени, дефицитного и невосполнимого. Непозволительная роскошь.

Освободив себя от работы с архивами, Ник переключился на дневник: в ожидании Борисовича можно посвятить несколько плодотворных часов интересной девушке Эль.

– Меня опередили. Телефон Дениса зазвонил в половине шестого, и мой суженый соскочил с кровати как ошпаренный, будто и не спал только что мертвецким сном.

Личный телефон? Ник завистливо присвистнул: вот уж точно всем роскошам роскошь. Не жирно ли для молодого выскочки?

– Это был Мечтатель. Четверка, я рассказывала тебе о нем? Основной компаньон отца. Не минор, как Дениска, а равноправный партнер. Возможно, даже «равноправней» папы. Говорят, идея Объекта принадлежит ему. Он и весь проект начинал поднимать в одного, отец с Дэном присоединились далеко не сразу, долго не верили в окупаемость и целесообразность склада, считали напрасной тратой бабоса. Тогда и появилось прозвище Мечтатель, уж больно рьяно серьезный, жутко богатый мужик взялся за сомнительное дело. Однако мечтатель мечтателем, а мои скептики теперь все свое свободное и несвободное время проводят на Объекте, они одержимы своим подземным царством! Сумасшествие бывает очень даже заразным.

После звонка Денис, не умываясь и нацепив первую попавшуюся одежду, пулей выскочил из дома. Мне он ничего не сказал, но Мечтатель так кричал в трубку, что я все прекрасно поняла без объяснений: у мужиков намечается срочное собрание. ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ!

И знаешь, Четверка, как бы странно ни звучало, но я успокоилась… Что бы там ни случилось, мои мужчины во всем разберутся, справятся. Раз заседают, что-то решают, значит, не все потеряно. Не буду дергаться и гробить свои девичьи нервы – раз уж сильный пол взялся защищать нас, прекрасных, то пусть и занимается своими прямыми обязанностями! А мне красоту надо беречь, после бессонной ночи выгляжу, как лахудра конченная. Посплю часов двенадцать – семнадцать. И когда проснусь, все проблемы останутся позади – так в сказках положено! Про спящих красавиц – особенно.

Никита усмехнулся. Девчонки – они есть девчонки, всю грязную работу вечно оставляют принцам. Он не верил, что Денис, во-первых, справится с работой, а во-вторых, вообще является принцем. Ботаны на правильных принцев никак не тянут.

– Ну, давай, спящая красавица, послушаем, как твой псевдогерой справился с непонятной бедой, – Ник нажал на «плей».

Следующая запись с первых секунд ошарашила его, настолько она отличалась от всех предыдущих. Привычного голоса не было, только оглушительный вой сирен. Страшный звук, он даже близко не напоминал станционную тревогу, пару раз включавшуюся на Донской в случае крайней угрозы для безопасности жителей. А он-то, наивный, до сегодняшнего дня искренне считал, что ничего более пугающего, чем баззеры тревоги, на белом свете не существует. Даже запись «тех» сирен, переданная диктофоном со всевозможным помехами, заставила Ника мгновенно покрыться холодной испариной. Если у Большой Беды есть голос, он звучит именно так… Нет, поправился Никита, не у беды. У самой Смерти. Старуха, изголодавшаяся, давным давно ждущая щедрого урожая, нетерпеливо взвывала на все лады, предвкушая богатый пир, захлебываясь слюной…

До юноши не сразу дошло, что сквозь адский шум, заполнивший собой все окружающее пространство – и там, с той стороны диктофона, и с этой, реальной, существующей здесь и сейчас, – доносится едва слышный, практически неразличимый шепот. Борясь со слабостью, с трудом управляясь с трясущимися пальцами, Ник перемотал запись на самое начало. Проклятые сирены вновь ворвались в затихшую на мгновение комнату, барабанные перепонки нервно завибрировали где-то в глубине черепной коробки. Черт, аж поджилки трясутся!

Закрыв глаза и, насколько было возможно, отстранившись от ужасающего воя, Ник вслушивался, стараясь вычленить из общей какофонии один-единственный звук – ее шепот. И он смог.

Запись длилась не дольше пяти минут, но чтобы понять все, о чем шептала Эль, у Ника ушло почти два часа. Он вновь и вновь перематывал неразборчивые, заглушаемые творящимся где-то совсем рядом неимоверным адом, слова, пытаясь вникнуть в их смысл.

Смысл оказался простым и описывался кратким, чрезвычайно емким термином – «эвакуация». Денис и отец Эль усадили ее в какой-то автобус (Никита смутно помнил, что это некое транспортное средство, давно не используемое людьми), куда немедленно набилось еще несколько знакомых семей, живущих поблизости. Перепуганные женщины и дети, ничего не понимающие мужчины, их куда-то увозили на огромной скорости, в нечеловеческой спешке. Камуфлированные бойцы ничего не объясняли невольным пассажирам.

До смерти перепуганная Эль насчитала еще несколько десятков таких же автобусов, двигавшихся друг за другом в сопровождении грузовых «Уралов» (Ник сделал себе заметку, узнать, что такое «грузовой Урал») и армейских внедорожников. Ехавший им навстречу транспорт джипы сгоняли на обочину, самых неуступчивых без жалости сбивали в сторону массивными бамперами (здесь юноша поставил аж три вопросительных знака: джипы, обочина, бампер). То же касалось и попутного транспорта, идущего медленнее колонны. Эль с непередаваемым ужасом в голосе уже не шептала, кричала, как «Урал» протаранил маршрутку (еще вопрос!), никак не желавшую уступать дорогу. От сокрушительного удара она слетела с дороги в кювет, где, несколько раз перевернувшись через крышу, загорелась и спустя секунды взорвалась вместе со всеми людьми, находившимися внутри. С этого момента в автобусе, где сидела Эль, поднялась самая настоящая паника. До людей, наконец, дошло. Беда!

На этом запись обрывалась.

В ушах не переставая звенело от грохота, и даже тишина, воцарившаяся после выключения диктофона, ничем не могла помочь. Ник утер пот со лба, осторожными круговыми движениями пальцев помассировал виски. Голова разболелась – и от шума, и от напряжения, и от пережитого вместе с бедной девушкой кошмара. Если ему здесь, в полной безопасности, было жутко до дрожи, а ведь он даже толком не понял, что случилось, до него только долетали обрывки невнятных, трудно представимых, но очень пугающих образов, а Эль оказалась в центре этого… Знать бы еще в центре чего.

Все должно разъясниться, нужно только слушать дальше. Но как заставить себя? Голова не выдержит нового двухчасового испытания, взорвется к чертям собачьим и дымящиеся мозги разлетятся по стенкам. На ум пришел ваххабитский наемник, который ошметками своих куцых мозгов изгадил всю подсобку. Никита поморщился от неприятного воспоминания. На диктофоне ужас, в жизни ужас – где сейчас хорошо? Может, Ольга наслаждается законным браком в Ясеневской общине? Она ведь что-то говорила о детях, глядишь, прямо в эту самую минуту беременеет изо всех сил… Представив процесс, возлежащего на хрупкой красавице ясеневского огра, пыхтящего и похрюкивающего от удовольствия, Ник в сердцах сплюнул. Сомнительное счастье. Зачем он вообще вспомнил об идиотке, променявшей… Ладно, хватит. Разбираться в женского логике – немужское занятие. Ольга, конечно, задела его самолюбие, сделав неадекватный выбор в пользу убогого троглодита, но не более того. Сделала и сделала, теперь пусть пожинает плоды.

Юноша обреченно посмотрел на прямоугольную коробочку, хранящую дневник Эль, перевел взгляд на часы, в очередной раз помянул недобрым словом ускользающее сквозь пальцы время и решительным щелчком включил диктофон.

Сирен больше не было, из крошечного динамика доносилось тихое дыхание девушки. Эль не говорила ни слова, лишь всхлипывала и глотала слезы. Несколько раз она пыталась что-то сказать, однако в последний момент так и не могла решиться. Через минуту запись кончилась.

Ник прикрыл глаза. Бедная, бедная девочка… Кто оказался рядом с тобой в невыносимо сложные мгновения? «Надеюсь, хоть Денис проявил себя принцем и утешил…» Ревность испарилась, осталась только искренняя жалость и забота. Бедная девочка…

Плей.

– Четверка, прости, ты вся в моих слезах. Я два дня пыталась выдавить из себя хоть что-то другое, но словно ком в горле, не могу дышать, не могу говорить. Только слезы текут не переставая… Я слабая дура, которая ничего не может сделать со своими эмоциями… Всегда думала, что сильная, ничего не боюсь, случись что, сумею за себя постоять. Не сумела, сил едва хватило на тихую истерику, да и то быстро задохнулась…

Я жива, Денис твердит, что надо радоваться, отец твердит, что надо радоваться, все друг другу твердят, что надо радоваться. Все пытаются убедить друг друга… Кому-то даже удается. Завидую им, я бы с удовольствием перестала видеть, как автобус, в котором ехала Катька, ее сестра с двухмесячной Соней, вся ее семья, и еще несколько десятков других людей… но они чужие, они не в счет… Их должно быть жалко, я понимаю, но мне не жалко, не жалко и тех миллионов и миллиардов чужих людей, что остались с той стороны… Я плохая, да? Равнодушная? Эгоистичная? Но мне жалко только Катьку и Соню. Когда их автобус не вписался в поворот, я еще не знала, что там Катька и Соня, автобусы шли огромной колонной, они могли оказаться в любом из них, но оказались именно в этом…

Мечтатель и отец всех спасли, весь поселок, до Объекта не доехал лишь один-единственный автобус… Четверка, автобус просто лег на бок и остался лежать в овраге, он не загорелся, как та маршрутка, не взорвался. Кто-то утверждают, что видел, как из окон вылезали люди. Но никто не остановился, не помог, не подобрал их. Дикая, смертельная спешка… Мы все очень спешили. Еще не знали, куда, но неслись так, будто за нами гналась сама Смерть.

Так оно и оказалось, мы играли с ней в догонялки. Горизонт вспыхнул, когда наш автобус только въезжал в распахнутые гермоворота Объекта. Когда последний транспорт влетел в убежище, земля содрогнулась и мир сошел с ума… Одна женщина все время кричала «мир сошел с ума, мир сошел с ума». Наверное, она сошла с ума вместе с ним, никто не мог ее успокоить. А может, никто и не успокаивал, все смотрели, как медленно сдвигаются навстречу друг другу створки гермоворот, закрывая от нас горящее небо…

Когда мы остались в темноте… не совсем в темноте, над головой без конца мерцали красные лампы, они очень сильно давили на глаза, у меня слезились глаза и страшно болели – не от страха или отчаяния, тогда я ничего не понимала – только от монотонного, выжигающего сетчатку мерцания красных ламп. Но в сравнении с тем, как пылало небо, мы остались в кромешной, адской темноте…

Потом… потом земля ушла из-под ног и откуда-то извне пришел гул, сначала негромкий, он все время нарастал! Люди падали на бетонный пол, который беспрестанно дрожал, будто бился в конвульсиях, закрывали уши руками, орали, пытаясь заглушить этот гул. Мне показалось, что я оглохла, но все равно продолжаю слышать его…

Когда пришла в себя, рядом сидел седой старик. Он тыкал кривым пальцем в потолок и повторял: «Солнце взорвалось, совсем взорвалось, я знаю, я видел, Солнце взорвалось».

Знаешь, Четверка, я думаю, он прав…

Вот и все. Можно долго и даже успешно обманывать себя, однако обман не бывает вечным. Однажды приходит пора для сокрушительной и безжалостной стервы – правды. Ник старательно, очень искусно ее избегал, не замечая очевидного, игнорируя реальное. А неизбежная реальность состояла в том, что записи, которую он самонадеянно считал, вернее, заставлял себя считать современной, было почти двадцать лет, она чуть-чуть не дотягивала до страшного юбилея… Уже очень скоро наступит день, называвшийся с легкой дядиной руки Праздником общей беды. И праздник отмерит двадцатилетний рубеж между тем, что только что услышал Ник, и настоящим днем.

Спустя столько времени он стал свидетелем мировой Катастрофы, пережил ее вместе со своей ровесницей, замечательной девушкой Эль. Жаль, что ровесничество это разнесено на целую жизнь…

Несвоевременные мысли. С той стороны диктофона в ужасных страданиях умирала родная планета, а он думает лишь о том, что между ним и Эль разверзлась непреодолимая пропасть длиною не в расстояние, все гораздо хуже – во времени!

Всемирная Катастрофа. Она не могла не поразить его. Чудовищный апокалипсис, посекший судьбы целых народов и государств в мелкую щепу, перемоловший великую людскую цивилизацию в порошок… Однако Катастрофа давно стала частью реальности, история, рассказанная стариками на тысячу разных голосов, слилась в неразборчивый гул из неясных полуснов-полувоспоминаний – как ни цинично звучит, – беда стала чужой. Он – дитя эпохи Атома, ему не дано ощутить сопричастность с болью, с невосполнимой потерей людей прошлого. Чужая беда.

Сегодня он слышал Смерть. Не рассказы о Ней, а Ее саму, голос и дыхание. Прижавшись ухом к диктофону – замочной скважине в ушедшее, он подслушал ее безумный хохот, ее утробное, вечно голодное урчание, подслушал, как она чавкала, пережевывая миллиарды ни в чем не повинных душ… Он не мог не ощутить опустошение и холод. И он ощутил. В полной мере.

Вот только у Вселенской Беды оказался привкус терпкой горечи, остающейся после расставания с той, которую уже не суждено встретить никогда. Двадцатилетнюю Эль…

Глава 12

Неожиданности разного порядка

– Здравствуй, Никита, – Буйно пристально посмотрел на молодого человека. – Надоело начинать каждую встречу с дежурной фразы, но ты, как обычно, выглядишь донельзя хреново. И даже хуже. Раны мучают?

Ник отрицательно мотнул головой:

– Нет, Дмитрий Борисович, с ранами все нормально, заживают потихоньку, не волнуйтесь. Скоро оклемаюсь, обещаю.

– Ловлю на слове. Так и будем стоять на пороге или все же пригласишь внутрь?

– Да, конечно, проходите, – юноша отодвинулся с прохода, пропуская в магазин высокого гостя. – Чай будете?

– Чего ж не буду, буду. Угощай, коль не жалко.

– Для хорошего человека ничего не жалко. Особенно мерзкого чая.

Покончив с приветствиями и наполнив две глубокие чашки дежурным напитком, быстро перешли к делу.

– Дмитрий Борисович, я хотел поговорить о дяде. После его смерти вы намекали относительно нашего семейного бизнеса, настоящего, имею в виду. Однако в тот момент я не был готов обсуждать столь щекотливые темы. Слишком уж…

Буйно понимающе кивнул:

– Теперь готов?

– Теперь сгораю от нетерпения, – без тени улыбки произнес Ник.

– Что конкретно тебя интересует? – а вот Дмитрий Борисович усмешки не сдержал.

– Машина и схрон с оружием.

– Ого! – начстанции выглядел удивленным. – Бьешь не в бровь, а сразу в глаз! Откуда про машину узнал?

– Я вообще исключительно догадливый мальчик…

Буйно буравил его взглядом, но юноша больше ничего объяснять не собирался.

– Ну, хорошо, – Борисыч сдался. – Машина действительно есть.

– Где она?

– Шустрый какой… Машина есть, но мы не можем ее завести, там какой-то хитрый иммобилайзер. Твой дядя умел подстраховываться.

– Где она? – Ник продолжал гнуть свою линию. Дядина «страховка» в виде ключа спокойно дожидалась своего часа в кармане брюк.

– Здесь, на станции.

– Под землей?! – брови у юноши поползли вверх.

Его реакцией старый лис явно остался доволен, уголки губ еле заметно дернулись, намекая на ухмылку:

– Скорее, между подземельем и поверхностью. Она, скажем так, припаркована у самого выхода наружу – за гермой, в переходе.

– Но почему о ней никто не знает? – в голосе Никита послышалось недоверие.

– Ошибаешься, молодой человек. Кому надо, те знают. Другое дело, что тем, «кому не надо», они не расскажут. Проверенные сталкеры, умеющие держать язык за зубами.

– Я могу забрать свою машину? – с нажимом спросил Ник.

– Мешать тебе никто не будет, – немного подумав, ответил Дмитрий Борисович. – Твои права никто не оспаривает. Кстати о правах: ты водить-то умеешь?

Сдерживая раздражение, Никита произнес с каменным лицом:

– Чтобы владеть, не обязательно уметь использовать.

– Не обязательно, но очень желательно, – казалось, Буйно подначивает его.

Впрочем, юноша был не в настроении поддаваться на чужие провокации. Дело прежде всего, потому он предпочел издевку «не заметить».

– С машиной разобрались. А что с оружием, где тайник?

– Ты плохо понимаешь суть взаимоотношений – я говорю про твоего дядю и станцию. Шура любил Донскую – это факт. Сделанное им для всех нас… – Борисыч допил чай и отставил пустую кружку. Ник заметил, что начстанции мучительно подбирает слова. – Он настоящий герой, которому Дон обязан и жизнью, и благосостоянием. Без дураков. Но при всем при этом твой дядя оставался бизнесменом до мозга костей. Он многое делал для станции, но при этом не хотел зависеть от нее или, того хуже, стать нахлебником. Он зарабатывал сам и давал зарабатывать нам – вот его формула.

– Дмитрий Борисович, я действительно плохо понимаю, как это связано с…

– Тайной схрона, вернее, его местоположения, он не собирался ни с кем делиться. «Монополия на товар – основа процветания». Его слова. Шура доверял мне, прекрасно знал, что на Донской его никто и никогда не обманет, но предпочитал все нити держать в своих руках. Да что я тебе рассказываю, сам прекрасно знаешь.

– Получается, что не очень-то и знаю, – Ник сокрушенно развел руками. – О родном человеке узнаю, уж извините за прямоту, от третьих лиц.

– Не извиняйся, все правильно, Шура в делах был до ужаса скрытен и точно так же щепетилен. Потому и берег тебя от… не совсем законных операций, назовем это так. Не сомневаюсь, со временем он передал бы бразды правления в твои руки, но именно времени нам всем и не хватило.

Никита всем пятерней прошелся по волосам, яростно расчесывая затылок. И произнес разочарованно:

– Значит, схрон с оружием так и останется тайной.

– Скорее всего. Только там не оружие, твоя информация не совсем верна. – Предвосхищая вопросы, Борисыч продолжил: – В схроне медикаменты.

Короткий, оценивающий взгляд на юношу, тот выглядел смущенным и рассеянным, что-то явно не складывалось в молодой голове.

– Очень специфическое лекарство. Антирад. Выводит всякую гадость из организма, серьезно пораженного радиационным излучением. До Катастрофы вся партия предназначалась для отправки на Фукусиму. Не слышал о ней? Это в Японии, там после землетрясения и цунами взорвалась атомная станция, перетравив кучу народа в окрестностях. На наше счастье, лекарства застряли где-то здесь, в Москве, неподалеку от Дона.

– Дмитрий Борисович, а как же оружие? Вы же сами говорили…

– Не спеши, молодежь, будет тебе и оружие. Еще раз повторяю, товар специфический, достаточного рынка сбыта для него в столице нет.

– Как же нет?! Весь метрополитен, это же сколько людей нуждается… – Ник буквально задохнулся от глупости начальника станции. Но тот даже слушать не стал:

– Не спеши! И не перебивай старших, иначе в угол поставлю. Усек? – Буйно, похоже, разозлился по-настоящему. – Все, кто получил «дозняк», давно уже отбыли в лучший мир. Оставшимся антирад без толку, мы ж не фоним, в Метро все в пределах нормы. Изредка передоз ловят сталкеры, слишком заигравшиеся на поверхности, торгаши да прочие караванщики, но такого люда в принципе мало, на них особого бизнеса не сделаешь. Другое дело, патроны и стволы – идеальный товар, самый ходовой, нужный всегда, везде и абсолютно всем.

Получивший взбучку Никита еле удержал рвущийся на свободу вопрос, но Дмитрий Борисович заметил его порыв:

– Твой дядя, честь ему и хвала, нашел возможность конвертировать неликвид в… – Буйно потер лоб, нужное слово никак не хотело подбираться. – В ликвид, короче. Антирад не нужен жителям метрополитена, но те, кто выживает на поверхности или в недостаточно защищенных от радиации убежищах, а таких в Подмосковье великое множество, его разве что на завтрак не едят. Иначе никак. В обмен на лекарства «подмосквичи» несут оружие – многие общины буквально сидят на воинских складах. Так что торговля выходит взаимовыгодная, ко всеобщему благу. Теперь уже «выходила»: не стало Шуры, не стало и торговли. Такие, брат, дела…

– Хреновые. – Начстанции замолчал и Ник решился подать голос. – Что же теперь будет с Доном?

– Некоторый жирок за годы процветания мы отложить успели, пока его проедаем. Параллельно ищем схрон с лекарством и выходы на подмосквичей, но, как я и сказал, твой дядюшка все контакты на себя замкнул, монополист хренов… Приходится все с нуля начинать.

– А если схрон не найдете?

– А если схрон не найдем, – Буйно вновь посуровел, – то к тяжелым временам будем готовиться, новую специализацию искать. Однако это крайний вариант: схрон не иголка, должны раскопать рано или поздно. Жаль, опасное это занятие, сталкеры уже гибнут… Дорого станции ваша семейная монополия обойдется.

Упрек? Ник посмотрел на собеседника. Скорее, констатация, нет в глазах Борисыча злости или осуждения. Усталость и… наверное, страх. «Он боится за будущее, он не верит в то, что говорит». Опасная мысль, очень тревожная. Юноша предпочел от нее отмахнуться, слишком много других забот, чтобы забивать себе голову новой бедой.

– Дмитрий Борисович, я не претендую на лекарства, пусть принадлежат станции… если все-таки найдутся. Должны найтись, я уверен. Но хочу попросить вас об одном одолжении.

– Слушаю, – Буйно напрягся, явно в ожидании худшего.

Юноша поспешил его успокоить:

– Ничего особенного. Мне для выхода на поверхность нужно несколько комплектов оружия, соответствующую амуницию, боезапас, ну и все такое. Поможете?

– Помогу, – начстанции даже не думал скрывать облегчения. – Далеко собрался?

– Пока сам не знаю, – чистосердечное признание Кузнецова не вызвало у высокого начальника никакой ответной реакции, в том числе доверия, но углубляться в расспросы он не стал. Всему свое время.

* * *

Вот и все. Никита потянулся, выпрямляя спину и плечи. Задача выполнена. Транспорт найден, оружие тоже. Даже в дневниках Эль он продвинулся дальше, чем хотелось. Первый шок от услышанного уже прошел, но… Думать о событиях двадцатилетней давности Ник себе запретил. Незачем себя мучить. К дневнику он еще вернется, заказ того требовал, но уже с совершенно иным настроением. Это работа, обычная работа. Больше никаких нервов, неадекватных реакций и, упаси Боже, дебильных влюбленностей. Только бизнес.

Осталось с толком провести последний день перед возвращением Володи, и можно отдыхать в свое удовольствие. Ник старательно избегал расшифровки обтекаемого термина «отдыхать в свое удовольствие», решив разбираться с удовольствиями по мере их поступления. К тому же, записи займут еще некоторое время, не давая расслабиться в полной мере, но этот факт настроения уже не портил. Он справится.

Может, отметить маленькую, но целиком заслуженную победу? Девчонки, немного виски, все дела… Или много виски, и ну на фиг этих девчонок – лечь и выспаться по-человечески? Нет, нельзя, сначала надо сдать работу, а потом уж отрываться как душе угодно. Ник похвалил себя за проявленную стойкость в борьбе со сладостными соблазнами и с чувством глубокого удовлетворения отправился на ́ боковую.

Однако глубокое удовлетворение не принесло спокойных снов. Ночь унесла Ника в недра неведомого Объекта, где два десятка лет назад оказалась красивая девушка Эль. Вместе с ней он бродил по темным коридорам, расчерченным всполохами аварийных огней, спускался все ниже и ниже под землю, чтобы укрыться от нестерпимого жара, рвущегося с поверхности сквозь железные затворы и бетонные стены. Но чем глубже они оказывались, тем сильнее вскипала земля под ногами, уплотнившийся воздух дрожал, превращаясь в обжигающее кожу марево.

Никита проснулся оттого, что не мог дышать. Открывая глаза, он боялся вновь увидеть над собой темный силуэт и почувствовать чужие руки на своей шее. Страх удушения проник в подкорку, навсегда засел в сознании.

Никого не было, никто не нападал на него. Лишь сжавшиеся в тугие мешочки легкие никак не желали расправляться, не желали гнать через себя живительный кислород. Ощущение невыносимого жара, пришедшего из сна, охватило юношу, сковало его изнутри. Ник запаниковал, раскрыл рот, пытаясь вдохнуть, пытаясь закричать, и… проснулся по-настоящему. Он лежал в своей постели, а по лицу его стекал горячий липкий пот.

– Вашу мать… – в горле пересохло, и слова, с трудом покидая его, больно резали гортань. Но молчать не хватало сил, необходимо было немедленно нарушить вязкую тишину, затаившуюся вокруг. Она пугала. Она что-то скрывала в себе, неведомую и пока призрачную опасность.

– Вашу! Мать! – крепкие выражения приносили неожиданное облегчение, давая передышку между вспышками молчания. Никита сел в кровати, зажег лампу, стоящую на тумбочке. Ее слабенького свечения едва хватало на то, чтобы осветить саму себя, но и этого маячка в ночи было достаточно – долгожданное успокоение пришло вместе с прорезавшим тьму огоньком. Все нормально. Дурной сон внутри дурного сна. Ничего страшного, это усталость и напряжение, но скоро все окажется позади. Он победит, он справится. Только видений больше не надо, пожалуйста.

Никита не знал, к кому обращал свою мольбу: не так важен адресат, как само послание. Он не хотел видеть страшные сны, не из трусости, его нельзя было в ней упрекнуть, из инстинкта самосохранения. Разрушительный, убийственный морок не должен пересекать границы реальности, не должен проникать в настоящий мир! Сон во сне – это угроза для сознания, для ощущения непризрачности существования…

* * *

К собственному удивлению Ника, утро, немного более позднее, чем обычно, застало его отдохнувшим и довольно бодрым. Вот как благотворно влияет на молодой организм лишний (на самом деле совсем и не лишний!) час сна. Ни тяжести в голове, ни лености во всем теле – такая небывальщина случается по утрам только раз в сотню лет, и то не со всеми!

В отличном расположении духа – о ночных кошмарах в памяти остались только лоскутки воспоминаний – он отправился в магазин, не забыв перекусить на скорую руку. Кипящая энергия рвалась наружу, не давала усидеть на месте и требовала срочно заняться делом. Воистину, удивительное начало дня! Ника будто подменили: вместо привычной утренней зомби-версии, он превратился в неусидчивого живчика, алчущего работы трудоголика.

Впрочем, подмена, несмотря на всю ее иррациональность и невероятность, нравилась юноше – лучше ощущать себя полным жизни неадекватом, чем мудрой, но еле дышащей (да и то – на ладан) сомнамбулой.

Переквалифицироваться, что ли, в «жаворонка»? Провокационная мысль, но не лишенная смысла. Никита уверенно шагал по темному туннелю, соединяющему квартиру и магазин, и на ходу прикидывал прелести и недостатки «утренних бодряков». Сказать по чести, будучи убежденной и даже прирожденной «совой», «жаворонков» он недолюбливал. Его не на шутку раздражали их сонные рожи по вечерам, когда жизнь только начиналась, а уж как бесили радостные физиономии в ранние часы, когда всему доброму и приличному полагается спать крепким и безмятежным сном, а не слушать «треклятые трели» будильника…

Дядя говорил, что вся довоенная цивилизация подстраивалась под распорядок дня именно «жаворонков», вероятно, потому и закончила столь плачевно. Но сейчас, ощущая нездоровую и совершенно несвоевременную бодрость во всем теле, Никита испытывал некоторое подобие зависти к врагам просвещенного человечества – под просвещенным человечеством, само собой, подразумевались добродетельные, исполненные вселенским знанием о смысле бытия, «совы».

Не закончив внутренний спор, Ник добрался до записей Эль и тут же начисто забыл о всем, что не касалось напрямую дневника. Вчерашний настрой на необременительность предстоящей работы, из которой самоудалился элемент глупой и ничем не объяснимой влюбленности, сегодня уже не казался легкой, ничего не значащей прогулкой по широким и безопасным проспектам прошлого. Указательный палец, нацеленный на «плей», дрожал и отказывался подчиняться! Может, влюбленность и ушла, но страх, будь он трижды неладен, остался на месте! Ему до жути страшно погружаться в воспоминания девушки… И непонятно, что хуже всего – страх за себя или за нее…

Записи, сменявшие друг друга на протяжении пары часов, содержали крайне скудную новую информацию, зато с невообразимой силой погружали подневольного слушателя в пучины того отчаяния и безнадеги, что завладели сознанием несчастной Эль.

* * *

Никогда еще с таким облегчением он не отставлял умолкший диктофон подальше от себя. План работ, понятно, не выполнен, но еще и весь день впереди, а пока хватит, нужен перерыв, иначе мозги окончательно съедут набекрень.

Ник выбрался по свободу, которая ограничивалась расстоянием в пару метров от входа в магазин, дальше бдительные охранники его не пускали. Да он и не рвался, кара за нарушение домашнего ареста значительно превосходила тяжесть самого домашнего ареста. Сегодняшний охранник, кажись, его звали Вадимом, помимо обязательной бдительности отличался еще и мрачностью, а также крайним недружелюбием, если не сказать открытой враждебностью. Ник долго пытался понять причину столь явной неприязни, однако ничего, кроме дежурного объяснения – «чересчур тесно познакомился с его подружкой», – придумать не смог. Как бы то ни было, перекинуться парой фраз со служивым не получится, зря только выходил «на улицу».

– Обед скоро? – есть пока Никите не хотелось, но других тем для бесед со злобным Вадимом попросту не существовало.

Вопрос почему-то вызвал у охранника замешательство, тот вздрогнул и заметно побледнел. Затем с заминкой, чуть заикаясь, произнес:

– Ч-через два ч-часа.

Подивившись внезапному не замеченному ранее заиканию, юноша, вздыхая и жалея себя, вернулся к прерванному занятию. «Милая Эль, быстрей бы кошмар для тебя закончился. Ну и заодно для меня».

– Четверка, здравствуй, родная! Отец насильно затащил меня к священнику, отцу Павлу. Я тебе о нем ничего не рассказывала, но что там было рассказывать, если и имени-то его до сегодняшнего дня не знала. Не складывается у меня с религией. Атеисткой проще живется – ни раев, ни адов, ни геенн огненных, греши, сколько влезет, в свое удовольствие. Однако с попом этим пообщались в охотку, нормальный парень, молодой, даже младше Дениски. За религию меня не агитировал, морали не читал, уму-разуму не учил, адекватный, короче, чувак. Знаешь, что мне в нем понравилось? Вокруг люди сходят с ума, – да что люди, весь мир в тартарары провалился! – а он спокойный, доброжелательный, улыбается, слушает тебя внимательно… А кто я ему – чужой человек, сбоку припека, что называется.

Мы разговорились, и я первым делом спросила: как же его Бог такое допустил, за что всю планету, ему подведомственную, жестоко покарал? Думаю, сейчас начнет нести околесицу невнятную, от прямых ответов уходить, непереводимыми цитатами и прочей заумью прикрываться, но нет, честно признался, что не знает. Слишком мало прошло времени с Катастрофы, слишком сильна боль, которая и разум, и веру застилает. Оказывается, отец Павел на Объекте случайно оказался: дом в нашем поселке освящал, когда Эвакуация началась… Его никто не спрашивал, под белые ручки – и в автобус. Вот и получается, спасли попа помимо воли, а он все к семье рвался, в Москву, к жене и троим детишкам… Меня аж в пот бросило, когда он это рассказывал. Я себя жалела, а тут человек, который все потерял, сочувствие ко мне проявляет, и вижу, что искреннее, не показное совсем. Заботится о других, о себе совсем не думает. А если думать начнет, вспоминать, то разума точно лишится, так и сказал. Уважаю честных мужиков, кто слабостей своих не боится.

Не поверишь, Четверка, стыдно мне стало, даже не перед ним, а перед силой его и мужеством. Куда ни плюнешь, один истерики да истерички, а этот стойкий, не только сам держится, но еще и другим помочь норовит… Поставила я за Катьку свечку, научил батюшка. Хотя какой там батюшка, в старшие братья мне годится…

Думаю над его словами: «Раз Господь жизнь тебе оставил, когда все вокруг умерло, значит, растратить этот дар попусту никак нельзя. Живи и о смерти не вспоминай». До сих пор была у меня просто жизнь, а тут вдруг стала волшебным даром… Странно как-то. Но вспоминать о смерти постоянно нельзя, прав он. Ничего в ней доброго нет, только беда и несчастье. Зачем их множить?

Никита посмотрел на часы. Стройная минутная стрелка передвигалась по циферблату с огромным трудом, а ее толстая подруга застряла на одном месте и покидать его, похоже, не собиралась. Дневник отнимал у юноши уйму сил, но время, казалось, издевается над ним – обед, ставший уже вожделенным, никак не желал приближаться.

– Служивый! – юноша окликнул охранника, не выходя из магазина. Наглость, конечно, но злыдень на посту иного отношения и не заслуживал.

– Чего тебе? – злыдень в долгу не остался, вложив в вопрос максимум презрения и ненависти.

– Может, сообразишь обед чуток пораньше? Желудок с голодухи сводит. А с меня магарыч за беспокойство, все как полагается.

Стандартное, совершенно предсказуемое «не положено» послышалось далеко не сразу, охранник, как и утром, замешкался с ответом. Да и сама заученная фраза прозвучала невнятно, без полагающейся резкости. Придурочный этот Вадим, то от злобы пухнет, то мямлит себе под нос.

– Ну, как знаешь, – Никита с нескрываемым разочарованием отмахнулся от неспособного к компромиссам дуболома. – Не хочешь помогать страждущим, черствая ты душонка, и не надо.

Вадим невнятно огрызнулся, но юноша уже утратил к нему всякий интерес. С идиотами каши не сваришь.

– Четверка, привет! Только что заходил отец, просит меня помочь. Мол, вменяемых людей катастрофически не хватает, а от тех, кто нюни до сих пор распускает, толку никакого, один вред и лишние заботы, которых и без того выше крыши.

Кстати, крыша нынче у нас невысокая, вровень с землей. Но это я так, к слову, – учусь себя кротыней ощущать. Или кротессой? Денис настаивает на «кротихе», но сам он кротиха, ничего в изящной словесности не рубит!

На чем я закончила? Так вот, отец уговаривает заняться детьми, у которых родители дурку гоняют. Я с детьми ладить умею, ордой спиногрызов меня не напугаешь, потому согласилась не раздумывая. Все лучше, чем без дела сидеть, депрессией упиваться, да и малышню жалко.

Никита перевел дух. Кажется, Эль потихоньку восстанавливала душевное равновесие. Шутить пытается, на месте не сидит. Хороший знак. Такая девушка не должна пропасть, гонору много, но и стержень в ней чувствуется. Молодец, девка, быстро оклемалась!

Следующие несколько записей только усилили его оптимизм: Эль окончательно победила апатию и с головой окунулась в работу. Ежедневные занятия с десятком малышей быстро сменились заботами по организации детского сада, добровольно взятыми на себя инициативной девушкой. В самые короткие сроки ей удалось сформировать три группы для детишек в возрасте от годика до шести лет и с помощью других активных женщин наладить полноценный «учебно-воспитательный процесс».

Не все шло гладко, пассивная часть убежища, заслуженно прозванная «болотом», в жизни новообразованного сообщества участия принимать не желала. И мало того, что не оказывала никакого содействия в общих делах, так и препятствовала многим весьма разумным начинаниям. Эль жаловалась Четверке, что несколько особо истеричных мамаш наотрез отказались отдавать своих чад в детский садик, хотя детям к тому времени требовался не только вменяемый воспитатель, но и, зачастую, – опытный педиатр. Волевым решением руководства таких детишек отбирали у безответственных родителей силой.

– Н-никита? – негромкий окрик последовал после деликатного стука в дверь. В силу его, стука, чрезмерной деликатности Ник не сразу понял, что это за посторонний шум отвлекает от работы. Охранник Вадим и деликатность совершенно не сочетались между собой, представляя двух полнейших антиподов, потому вертухай в третий раз на дню поразил юношу странным поведением.

– Что тебе?

– Обед п-принес.

Часы на руке засвидетельствовали, что время обеда еще не наступило, Вадим приперся на полчаса раньше положенного срока. Совесть замучила? Совесть и Вадим – еще один оксюморон.

– Сейчас открою.

На весь месяц, что длился домашний арест, охранники получили ключи от магазина, но у Вадима руки были заняты подносом с едой, и самостоятельно одолеть замок он никак не мог.

– Проходи.

Охранник медленно дошел до «обеденной» витрины, служившей Нику столом («суп расплескать боится? Какой заботливый!»), и в таком же небыстром темпе сгрузил на нее три тарелки и одну чашку. Процедура сопровождалась раздражающим лязгом металлической посуды – руки у него дрожат, что ли?

– Приятного ап-петита.

Если слова способны убивать, то это были именно те слова! Удерживая сползающую в сторону пола челюсть, Ник ошарашенно уставился на охранника. Гортань Вадима не приспособлена к подобным выражениям, юноша искренне верил в этот культурологический факт. А вот своим ушам поверить не мог.

Бледный Вадим подозрительно шустро рванулся к выходу, неуклюже задел ногой острый угол соседней витрины, да так энергично, что его форменные брюки затрещали по швам. Но охранник не обратил на дыру ни малейшего внимания, лишь прокряхтел на прощание: «мой сменщик заберет грязную посуду».

– Может, он мне в суп нассал? – юноша искал объяснение неестественному поведению вертухая и не находил. А ведь ничто так не портит аппетит, как непонятки. Особенно непонятки, касающиеся еды. Он обнюхал каждое блюдо, с пристрастием оценил цвет жидкостей и состав баландообразной каши, также довольно жиденькой. Пальцами ощупал каждый гриб, выискивая небольшие иглы или другие острые металлические предметы, – слышал он и о таком способе смертоубийства. Ничего. Вроде бы…

Желудок – непокорный и совершенно неуправляемый орган – бесился от близкого присутствия долгожданной еды, которая по идиотской прихоти хозяина все еще не попала внутрь. Доводы недоверчивого разума с каждой минутой все сильнее заглушались утробным урчанием, однако тандем из брезгливости и инстинкта самосохранения все же перекричал громогласного нарушителя спокойствия и отправил Никиту в поход за хвостатым экспертом в области здоровой пищи и нездоровых ядов.

– Хвост, привет! – юноша извлек из клетки недовольного мутанта, еще секунду назад наслаждавшегося крепким и безмятежным сном. Мини-крыс на своем языке пропищал глупому двуногому все, что он думает о наглых людях, и вновь задремал, совершенно не тяготясь неудобной позой, – мудрое животное может спать даже в ладонях примитивных прямоходящих гигантов.

– Хвост, хорош массу давить, – вернувшись в магазин, Ник вновь покусился на покой зверька и пощекотал ногтем толстое брюшко отъевшегося за последнее время обитателя дядиного кабинета. – Говорят, такие, как ты, имеют хороший нюх на отраву… Правда, я до сих не знаю, что ты за зверь такой, но раз уж похож на крысу, то не откажи в любезности…

Никита поочередно сунул в крошечную пасть Хвоста по кусочку от каждого блюда. Малыш было возмутился столь безапелляционному обращению, однако, распробовав «экзекуцию» на вкус, смилостивился и без лишних уговоров отведал человеческой каши, похлебки и грибов, отказавшись только от напитка. Но отказ сопровождался столь бурной реакцией – мутанта буквально передернуло от одного запаха данного «отвара», – что последние сомнения относительно качества этого продукта исчезли без следа.

– Спасибо, дружище, выручил. Вечером получишь двойной паек, премиальные, так сказать.

Пока юноша относил на место героическое животное, он беспрестанно прокручивал в голове обстоятельства неприятного открытия. Нервозное поведение Вадима – это раз, обед, поданный не вовремя, чего раньше в принципе не случалось, – это два, а три – еду должен был подать заступающий на пост охранник, то есть сменщик Вадима, но никак не он сам. Нестыковочка получается…

– Вадик, дружище, – Ник появился на платформе с чашкой в руке, – отведай вкусного напитка, раздели со мной скромную трапезу.

Охранник отмахнулся от протянутой чашки с такой силой, что она отлетела в сторону метров на десять и со звоном покатилась по бетонному полу. Ник секунду разглядывал перекошенное от ужаса белое лицо Вадима, а затем без замаха ударил его кулаком в челюсть. Хорошо поставленного прямого удара хватило, чтобы сбить вертухая с ног, тот беззвучно завалился на спину. Тут же завозился на полу, пытаясь подняться, но юноша его опередил. Оседлав лежащую жертву, Ник осыпал ее градом ударов: справа, слева, справа, слева, кулаки только мелькали в воздухе, обрушиваясь на отравителя.

Когда прибежавшие на шум дозорные оттащили Никиту в сторону, Вадим, лежащий в луже собственной крови, уже не двигался.

Глава 13

Он сводит меня с ума

– Кузнецов, ты понимаешь, что натворил?!

Дознаватель с именем, которое Никита никак не мог вспомнить, вышагивал вокруг привязанного к стулу пленника, и было по всему заметно, что сдерживается безымянный от привычных методов допроса только благодаря фамилии задержанного буяна. Нельзя на Донской безнаказанно избивать Кузнецовых. Даже младших.

– Он пытался отравить меня…

– Хорош врать, маленький сученыш! Нападение на дозорного при исполнении – этого уже хватит для серьезного наказания, но ты еще и избил его до полусмерти! Это, твою гребанную мать, высшая мера! Расстрел, тупой ты ублюдок! Молись, чтобы Вадика откачали: если он ноги протянет, никакой Буйно от «вышки» уже не спасет.

– Он хотел убить…

– Неважно, кто что хотел! Убил, или почти убил ТЫ! При куче свидетелей! Ты позоришь имя своего дяди. И именем этим уже не прикроешься от заслуженного наказания, даже не надейся! Кончилось веселье за счет станции, ответишь за все сполна, упырек.

Оказывается, список недоброжелателей одним Вадиком не исчерпывался, следак тоже явно имеет на него, Никиту Кузнецова, огромный такой зуб. «Интересно только, за что? Зависть? Или и с его женой я тоже похулиганить успел? Вряд ли, скорее, с дочкой…»

– До возвращения Буйно посидишь в карцере. А там и скорый суд, и быстрая расправа. В смысле, справедливое и объективное рассмотрение дела по существу.

Дознаватель даже не думал скрывать злорадства. Что ж он ему такого сделал плохого? Неужели рога так на мозг давят… Надо завязывать с беспорядочными половыми связями, круг врагов растет на глазах.

– А когда он вернется?

– Торопишься на тот свет? По дядюшке соскучился? Ничего, ждать недолго осталось, скоро свидитесь.

Буйно вернулся наутро следующего дня, прервав официальный визит на Битцевскую.

– Дай слово, что так все и было.

Разговор продлился не более десяти минут. Не разговор даже, монолог: Ник рассказывал, начстанции молча слушал.

– Дмитрий Борисович, я клянусь вам! Именем дяди клянусь, своей жизнью клянусь, своим…

– Достаточно. Я тебе верю. И защищу. В последний раз, – Буйно говорил отрывисто, постоянно прерываясь, чтобы перевести дыхание. – Только пойми, ты всех подставил. Всех тех, кто уважает память Шуры. Он был неприкосновенным, а ты – всего лишь избалованный мальчишка, незаслуженно купающийся в славе героического дяди. Это мнение завистников, а их на станции немало. И ты своим поведением, своим особым положением только множишь их число. Понимаешь? Терпение у них кончилось, они хотят наказать выскочку.

– Неужели Вадим хотел отравить меня из одной только зависти? Не может такого…

– Не может, – согласился Борисыч. – Вадим довольно скользский тип, к тому же не особо удачливый любитель азартных игр. Думаю, Диаспора к нему подход нашла… Их заказ. Только доказать это невозможно. На хрена ты его так отмудохал?! Теперь месяца три не допросишь, если он вообще потом что-то вспомнит.

– Не сдержался…

– Не сдержался! Головой надо думать…

– Дмитрий Борисович…

– Помолчи! Задал, ершь твою медь, задачу! Теперь мне головой думать надо, как из тюрьмы молодого идиота вытаскивать!

Уже прощаясь, Буйно добавил вполголоса:

– Не сберегу я тебя на Донской. Рано или поздно доберутся враги… Уходить тебе надо.

– Но куда?!

Вместо ответа гулко стукнула железная дверь, оставляя в тюремной тиши пугающее многоточие.

* * *

– Повезло, сученыш, таки отмазал старикан от расстрельной команды. Но ничего, добрые люди таких вещей не забывают, припомнят еще Борисычу беспредел этот. Ох, припомнят, по полной программе припомнят, не сомневайся!

У Ника пока был небольшой опыт общения с личными недругами – раньше, до смерти дяди, они предпочитали держать свою неприязнь при себе – но наблюдать за врагом, исходящим на дерьмо от бессилия, ему однозначно понравилось.

– Анус от злобы не треснет? Хороший человек выискался! – юноша ухмыльнулся самой гадостной улыбкой, какую только мог изобразить. Врач Галина Николаевна обнаружила в кармане Вадима пакетик с неопознанным порошком, предположительно – сильнодействующим ядом. И совсем не важно, когда и как он там оказался, главное, что обвинения с Ника автоматически снимались. Надо только не забыть щедро проставиться перед врачихой за столь незаурядную «находчивость».

– Выпускай меня, чучело. И молись, чтобы в следующий раз на мой кулак не намоталась твоя мерзкая рожа.

Не стоило так разговаривать с представителем власти, тем более имеющим определенный вес в обществе, однако охватившая Никиту эйфория неудержимо рвалась на свободу.

В адрес юноши посыпались мегатонны оскорблений и проклятий, но слов Ник не боялся, а на большее дознаватель был нынче неспособен.

У магазина, куда Ника сопроводил конвой из двух угрюмых дозорных, его уже ждали.

– Здорово, мелкий! – Володя обнял юношу и от души хлопнул по спине. – Ни дня без приключений?

– Скучно в неволе, – Никита рассмеялся, он был искренне рад видеть своего компаньона. – Вот и развлекаюсь, как могу.

Они вошли в помещение, Ник прикрыл за гостем дверь.

– От чая, надеюсь, не откажешься?

За несколькими чашками так называемого чая он сдал Володе выполненный заказ и вкратце поведал о злоключениях Эль – по крайней мере, до того момента, до которого успел дослушать.

– Я вчера бы еще много успел, но отравитель хренов помешал. – Ник жалел о напрасно потерянном времени, однако изменить уже ничего не мог.

– Не переживай, юнга, ты и без того потрудился на славу. Молодец, уважаю! – Довольный Володя не скупился на похвалы. – Свою часть сделки ты выполнил, пришла моя очередь. Кончать карла не передумал?

– С какой стати? Я зря, что ли, неделю горбатился?! Месть должна свершиться, убийца должен ответить за все.

– Вот и ладненько, правильно, что тупыми сантиментами не мучаешься. С настоящим врагом, особенно кровным, нельзя миндальничать. Одна к тебе просьба: не хочу я на Донскую голову карлика тащить. Во-первых, это негигиенично, а во-вторых, шмон у вас на входе серьезный, ныкать «котелок» придется не по-детски. Давай без лишних головняков – в качестве доказательства принесу тебе его стекляшки? Очки, в смысле. Так пойдет, надеюсь, поверишь мне?

– Головняк с головой… – задумчиво протянул Никита. – Ладно, неси стекляшки, не похож ты, дядя Володя, на пустозвона. Поверю, куда денусь.

Гость удовлетворенно кивнул:

– Один вопрос решили. Я беру на все про все три дня, с тебя до этого времени более полный отчет о дневнике. Рассказал ты немало, но информации в любом случае нужно больше. Договорились?

– Не вопрос, сделаю.

– Отлично. Еще моментик, тебе на затравку. Сразу отвечать не надо, кумекай, пока время терпит. Я напарника себе нашел. Но, если честно, человек ни то ни се, в разведку с такими, как говорится, не ходят. Беру его исключительно из кадрового дефицита, больше ни одна сволочь идти не подписалась. Ссыкуны, болотца маленького испугались… Короче, я предлагаю тебе поучаствовать в экспедиции. Вдвоем на машине особых проблем быть не должно. Ты парень уже проверенный, я бы с удовольствием заменил ухаря на надежного человечка. Подумай, Никитка, взвесь все. За щедрым гонораром дело не встанет, ты меня знаешь. Проси, чего хочешь, – договоримся.

* * *

Предложение Володи не стало полной неожиданностью. Ник уже некоторое время размышлял об участии в экспедиции, и вчерашнее покушение лишь утвердило его в этой мысли. А памятные слова Буйно «уходить тебе надо» поставили финальную точку под всеми сомнениями-размышлениями.

Многое держало на станции, что и говорить. Дом, магазин, знакомые, любвеобильные барышни… да вся его жизнь завязана на Донскую! Без дяди некоторые вещи утратили смысл, но ведь далеко не все!

Жаль покидать родину… безумно жаль. Однако Борисыч прав, не укрыться здесь от Диаспоры, которая ничего не прощает и не забывает. Мстительные ублюдки рано или поздно доберутся до него – и, судя по участившимся покушениям, скорее рано. Выбирать между жизнью и привязанностью к дому не приходится, ответ очевиден. Но как же не хочется оставлять родные стены… Кстати, надо куда-то пристроить Хвоста!

Вспомнив о мутанте, Ник мгновенно переключился с позорной жалости к самому себе на конструктивный лад. Дом и магазин он, что называется, закроет на клюшку, никто не мешает ему когда-нибудь вернуться на станцию, но что делать с прожорливым зверьком? С собой не возьмешь, придется подыскивать для него «хорошие» руки… ́ У кого из знакомых руки хороши? А кому захочется кормить лишний рот, и так мало кто жирует.

Из всего небогатого выбора кандидатур, пришедших в голову, Ник остановился на Евгении Александровиче, следователе-пенсионере. Пожилой человек, явно скучающий без дела, может, и не откажет, приютит питомца. И старику радость, и другим заботой меньше.

Обрадовавшись удачному решению проблемы, Никита прихватил из магазина стул и выбрался на свободу, где и уселся в ожидании Евгения Александровича. Тот любил гулять по платформе и огромным балконам над станцией, потому ожидание обещало быть недолгим. Хмурый дозорный посмотрел на праздного юношу с недоуменным осуждением, однако вслух ничего не сказал. И на том спасибо. После инцидента с Вадимом надеяться на доброжелательные отношения с охраной не стоило. Ну и плевать, не очень-то и хотелось. Расстраивало другое – круг недоброжелателей постоянно ширился… Еще один аргумент в пользу расставания с родиной, чьи сыны волком смотрят на ни в чем не повинного юношу. Придурки!

На ловца и зверь бежит – достоверность старинного выражения подтвердил Евгений Александрович, разбудивший задремавшего на своем посту Никиту.

– Молодой человек, рад видеть вас в полном здравии!

– Евгений Саныч, – спросонья юноша позволил себе небольшую бестактность, сократив полнозвучное «Александрович» до фривольного «Саныч», – а я вас целый день ищу!

– Чем могу быть полезен?

Никита вкратце обрисовал проблему с домашним питомцем, и старичок с готовностью вызвался посмотреть «несчастную животинку». Сказано – сделано. Уже через пять минут запыхавшийся от бега с препятствиями юноша демонстрировал любезному пенсионеру клетку с мутантом, доставленную из дядиного кабинета.

– Не может быть! – Евгений Александрович долго рассматривал притихшего невольника, но, убедившись, что правильно опознал вид животного, эмоций не сдержал. – Юноша, вы хоть представляете, что это за зверь?

Смущенный Никита пробормотал что-то о декоративной крысе, но старик его перебил, громко воскликнув:

– Мышь! Исчезающий вид! Я не видел их с самой Катастрофы.

– Ну… значит, раритет, ценная зверюга…

– В том то и дело, что бесценная! – пенсионер перешел с крика на возбужденный шепот. – Может, одна из последних мышей на всей планете.

– Это же замечательно… – растерянный Никита никак не мог взять в толк, к чему клонит его собеседник.

– Замечательно-то замечательно, но какая ответственность! Невероятная!

– Ах, вот вы о чем. – Мгновенно оценив причину, мешающую старику принять правильное решение, Ник пошел в наступление. – Но разве ответственность может напугать такого человека, как вы? Евгений Александрович, я потому к вам и обратился: рассчитываю найти ответственного, надежного хозяина для зверюшки, к которой успел привязаться. Редкая она или нет, это вопрос десятый, главное, что любимая. Не откажите, прошу вас. Уверен, лучшего хозяина для Хвоста на нашей ветке метро просто не сыскать!

Польщенный пенсионер еще немного поупрямился, но больше для порядка, а затем со счастливым видом и клеткой в руках чинно удалился. Нику казалось, Евгений Александрович с трудом удерживает себя от того, чтобы броситься бежать со всех ног, в нестерпимом желании быстрее оказаться наедине со зверьком из далекого прошлого. Юноша с улыбкой на губах смотрел вслед удаляющемуся старику – приятно, черт возьми, делать чью-то жизнь чуть лучше и светлее. Он не ошибся с выбором, это точно! Вот они – хорошие руки.

Пристроив питомца, Ник вернулся к дневнику. Последнее обязательство, которое предстоит выполнить перед тем, как покинуть Донскую, – возможно, даже навсегда. Грустно, немного тревожно, но перемены редко бывают иными.

* * *

– Привет, Четверка! У нас тут не убежище, а приют для душевнобольных! Реальная дурка! «Болотные» окончательно с катушек съехали – мало того, что сами не работают, так еще и нормальным людям мешают. Саботируют важные мероприятия, вмешиваются во все подряд, вечно протестуют, выступают, митингуют… Правдоискатели долбанные! До сих пор Мечтателя обвиняли в убийстве тех, кто ехал в перевернувшемся автобусе, а сегодня объявили его не только убийцей, но и узурпатором и теперь отказываются выполнять приказы «кровавого тирана». Требуют немедленного проведения свободных выборов и прочей бредятины…

Ох, Четверка, когда кретины играют в демократию, добра не жди. Ладно, Мечтатель на провокации не поддался, охрана самых ярых крикунов и зачинщиков под замок посадила, но те при задержании сопротивлялись отчаянно, дело чуть до стрельбы не дошло. Неспокойно мне… внутренний враг – только этого для полного счастья и не хватало.

Многих из «болотных» еще по прежней жизни помню, в мирное время вполне адекватными казались, но здесь, когда и без того тошно, словно с цепи сорвались. Если Мечтатель на них быстро управу не найдет… Не хочу об этом даже думать!

Четверка, что-то я заболталась с тобой, пора мне в садик, детишки ждут. До связи!

То, о чем Эль даже не хотела думать, случилось довольно скоро… Никита несколько раз подряд прослушал запись, где девушка сбивчиво, торопливо и не совсем внятно рассказывала о восстании «болотных». Ее эмоциональная речь постоянно прерывалась всхлипами, проклятьями, новыми всхлипами, девушка не могла сдержать слез.

Как понял Ник, у «болотных» нашелся свой лидер. С помощью сочувствующих из числа охраны добыл оружие и боеприпасы. Вооружил беснующуюся толпу, параллельно организовал похищение малолетнего сына Мечтателя.

Когда не подозревающий об измене и передаче оружия «оппозиции» Мечтатель прибыл на переговоры, его охрану буквально смели, сына растерзали на его глазах, ну и самого, понятно, не пожалели. Отец Эль, второй человек на Объекте, с восставшими церемониться не стал, не обученных военному делу «болотных» загнали на нижний уровень убежища, где частично перебили, частично переловили. Над взятыми в плен устроили всенародный суд.

Ник не заметил, как задремал. Голос Эль, поначалу испуганный, но постепенно, с каждым новым повтором становившийся все более монотонным, буквально ввел его в транс. Глаза сомкнулись сами собой, сознание на краткое мгновение провалилось в бездонную пропасть сна, но тут же вынырнуло с другой стороны реальности. Никита четко, как никогда в жизни, ощущал, что спит и видит сон, находится внутри сна, но очнуться не может. Погружение было столь глубоким, что уже не предполагало всплытия…

Однако страх не скрутил юношу, не сковал его мышцы, не лишил разума. Понимание того, что все призрачно, защитило сознание.

Вытянутая в длину комната, в центре огромный деревянный стол, за которым без труда поместятся два или три десятка человек, но здесь всего лишь двое – мужчины, один в дорогом официальном костюме, второй в джинсах и потертом вязаном свитере. Лиц обоих не разобрать, хоть Ник совсем рядом – невидимый бестелесный наблюдатель – но густая дымка прячет их обличья.

Тот, что в костюме, называет собеседника по имени, но оно, как и лицо говорящего, ускользает от Ника.

– … ты переходишь все границы, – голос звучит глухо и безжизненно, сон, который видит юноша, скрывает все интонации. – Снаружи ждет моя личная охрана. Верни сына, иначе…

Мечтатель пришел забрать своего единственного ребенка – это не догадка, чистое знание без сомнений.

«Джинсовый» смеется – по закону сновидения смех лишен эмоций и оттенков. Каркающий звук, режущий по ушам:

– Мечтатель, ты не понимаешь! Нет здесь твоей власти. Я гнул на тебя спину всю жизнь, а в качестве благодарности получил перевернувшийся автобус… похоронивший дочь с семимесячным сыночком в животе, моим будущим внуком. Ты украл у меня это будущее.

– Я не мог спасти всех. Когда время на исходе…

– Теперь время на исходе у твоего ребенка. По-моему, вполне выгодный обмен – нерожденный и неродившая на всего лишь одного мальчугана. Ты же понимаешь толк в коммерции, соглашайся.

– …ты бредишь, – имя «Джинсового» вновь не достигает ушей Ника. – Я даю тебе десять секунд, потом зову своих людей.

– Грозный Мечтатель, – «Джинсовый» в мнимом испуге заламывает руки. – Ты правда считаешь, что еще способен меня напугать?

Безымянный заливается безумным хохотом, и Нику впервые становится страшно – безумие, высушенное сном до полного безразличия, внушает леденящий кровь ужас.

– Ты лишил меня возможности бояться. Все, за кого я боялся, мертвы – благодаря тебе. Жизнь без страха – это особенный опыт, дар, о котором тебя никто не просил. Введите мальчишку! – Безымянный кричит, и дверь за его спиной распахивается. Двое людей держат под руки паренька, который сам уже стоять не может. Дымка, прикрывающая его лицо, окрашена бурым пульсирующим цветом.

Мечтатель срывается с места, он призывает свою охрану, но дверь с его стороны остается закрытой. Из-за нее доносятся сразу несколько автоматных очередей, предсмертные крики быстро сменяются могильной тишиной. Нику кажется, что тишина настолько абсолютна, что можно расслышать звон сыплющихся на землю гильз. Но про́клятое безмолвие сжирает все звуки без остатка.

Мечтатель не успевает, от сына его отделяют доли секунды и жалкие сантиметры, но пуля, выпущенная Безымянным, превращает дымку вокруг головы ребенка в ярко-алую, режущую глаза вспышку. Миг, и вспышка выпита нахлынувшей отовсюду чернотой.

– Мечтатель, справедливость – это неотвратимая сука!..

Ник вскрикивает и дергается всем телом, от резкого движения кружка, стоявшая на краю стола, летит на пол. Ее полет еще длится, а чужие слова в ушах становятся речитативом из сухих пистолетных выстрелов…

«Господи!» – Никита ошарашенно огляделся по сторонам. Магазин, торговый зал, он у себя дома. Ни огромного кабинета с безразмерным столом, ни сумасшедших людей, убивающих… Ник отогнал от себя пугающее воспоминание.

Все настолько реально, от этого не отмахнешься, не спишешь на усталость и стресс. Слишком… Он не подобрал нужного слова. Как описать то, что не понимаешь, во что не веришь, – сны не должны быть такими!

Диктофон продолжал работать, повторяя устами Эль одну и ту же историю. Ник поспешно нажал на «Стоп». Хватит! Все неправильно, все не так! Неужели он настолько впечатлителен? Бред! Толстокожим его не назовешь, но и до невротика далеко. Все неправильно!

Юноша кинул на диктофон неприязненный взгляд. «Он сводит меня с ума». Маленькая черная коробочка с кнопками… Может, сломать ее? Так просто, – один удар молотком, и нет проблемы! Ник представил, как железный набалдашник врезается в хрупкий пластик и приборчик разлетается на сотню обломков, из его останков, хлюпая и фонтанируя крошечными струйками, выливается кровь. Кровь Эль…

Ник вскочил из-за стола, тяжелый стул врезался ему под колени. Морщась от боли и потирая ушибленные ноги, юноша тихонечко, совсем по-животному выл. Неизъяснимый ужас острыми, зазубренными коготками впился в сознание, погружаясь все глубже и глубже, пытаясь дотянуться до скорчившегося, прячущегося где-то внутри беззащитного маленького мальчика.

Видениям из снов нельзя прорываться сюда, на эту сторону! НЕЛЬЗЯ!

– Ник? – озабоченный голос охранника вернул юношу к реальности. – С тобой все нормально?

– Да-да, все хорошо, – Ник отчаянно врал. «Все очень нехорошо, все очень ненормально!»

– Ты уверен?

Черная коробочка на столе подмигнула Нику красным («кровавым!») светодиодом и погрузилась в летаргию. Юноша сдержал крик («визг, парень – будь честен перед собой»), не сам, он бы не смог – судорога сжала мышцы челюсти с такой сокрушительной силой, что клацнули зубы, и предательский звук умер в груди, так и не родившись.

Нужно было срочно ответить охраннику, промычать хоть что-нибудь, но губы словно сковало безмолвием, они больше не подчинялись ему.

Звякнул ключ, торопливо вставленный в замочную скважину, провернулся два раза. Дверь отлетела в сторону, пропуская молодого суетливого дозорного с автоматом наизготовку.

– Кузнецов, ты чего?! – в голосе испуг, так похожий на подступающую истерику. Ник, чьи напряженные до предела нервы странным образом обострили восприятие, отчетливо ощущал его страх и неуверенность. Резкий запах пота, струящегося по спине бойца, ударил в ноздри.

– Извини, Костик, дурной сон…

– Я – Виталик! – обида и облегчение. Все нормально, пленник жив и относительно здоров, врага на охраняемой территории нет.

– Извини…

Слушая отборный мат возвращающегося на пост охранника, Ник проклинал все на свете. Наваждение, невозможное, такое нереальное, наконец оставило его. И душу, освобожденную из плена привидевшегося кошмара, до краев заполнили стыд и раскаяние. Что он за мужик такой! Поддался панике, до усрачки перепугался невинного сна. Слабак и нытик! В контрабандисты собрался, да? Ты мелкий торгаш в мелкой лавочке, вот твое место!

К счастью, самобичевание продлилось считаные секунды: у Ника просто не хватило для него энергии.

«Нервы сдали. Это бывает. Со всеми. Рано или поздно». Необходимое объяснение нашлось и принесло успокоение. Пусть обманчивое, пусть лживое, но большего пока и не требовалось. Он отыщет правильные слова и доводы, только чуть попозже. Чуть позже.

Ник выпил три чашки чая подряд. Что бы ни говорило старшее поколение о вкусе и качестве этого напитка, одно было бесспорно – чай успокаивал. Постепенно перестали трястись руки, зубы больше не стучали, сердечко, наконец, сбавило обороты. Итак, что это было?

В голове порядка пока не прибавилось, самые сумасшедшие мысли свободно курсировали по внутричерепному пространству в поисках утерянного смысла.

Сон показался чересчур реалистичным? Не беда, еще один довод в пользу того, что он обладает развитой и живой фантазией, об этом еще дядя постоянно твердил – правда, больше в упрек, ловя юного племянника на очередной шалости. Но это было давно, впрочем, развитость фантазии с годами не уменьшилась, скорее, только обострилась. Об этом уже твердили девушки – и отнюдь не в упрек!

Ник ухмыльнулся, довольный собой. «Он был неисправимым однолюбом и никогда не изменял красивым женщинам» – очередной перл известного авторства. Да уж, отличная фраза, идеально подходившая любвеобильному дядюшке и доставшаяся по наследству Никите. Красавицы – единственная любовь всей его жизни! Воспоминания о хорошем взбодрили юношу и задали непослушным, хаотичным мыслям правильный вектор. Все нормально. Минутная слабость не сделала его трусом или неврастеником, нужно уметь прощать себе небольшие ошибки. Все нормально. Сейчас он допьет чай, размеренно, никуда не спеша, и, вопреки всем страхам, включит долбанный диктофон. Надо признать, наваждение, причудливая игра разума вывела его из равновесия, заставив потерять на пару минут контроль над собой, однако это не фатально. Отличный урок на будущее, так закаляюся нервы. Верно?

Вопрос, не требующий собеседника, вопрос, отлично обходящийся без ответа. Конечно, верно. Еще чашечка чая, и он прослушает вдвое больше записей, чем обычно! Назло врагам!

Растянув финальную порцию напитка на долгие полчаса, он посвятил остатки незапланированного перерыва анализу ситуации. Посмеявшись над страхами, Ник сосредоточился на том, что происходило в убежище. Не забыв напомнить себе: «двадцать лет назад».

Идеолог всего подземного проекта убит в междоусобице. Детище, в которое несчастный Мечтатель вгрохал неимоверное количество сил и средств, не спасло ни его, ни сына. По дневнику было не совсем понятно, сколько времени прошло с момента Катастрофы, однако по всему выходило, что немного. Счет шел на дни, может, недели – Объект хранил своего создателя очень и очень недолго.

Ник ощущал жалость к этому, наверняка увлеченному, человеку. Мужик спас столько народу, но… Судьба-злодейка оказалась к нему несправедлива, что ни говори.

Мысленно пожурив Эль за то, что почти ничего не рассказала в дневнике о Мечтателе, Ник переключился на ее отца. Тот в критической ситуации проявил себя гораздо жестче, профессиональнее, а главное, эффективнее, чем погибший предшественник. Он подавил восстание всего за несколько часов, метод не отличался гуманностью, зато все потери (весьма многочисленные!) понесли только повстанцы. Среди «лоялистов» больше не погиб ни один человек. Толпу, прорывавшуюся в Центральный Зал, где заседали «управленцы», остановили гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Посеяв среди нападавших панику, проредив и без того нестройные ряды, в дело вступили пулеметы. Прижатые беспрерывным огнем, «болотные» предприняли последнюю попытку – безумную, совершенно отчаянную. Лидер сопротивления приказал оставшимся силам прикрыться щитом из детей и женщин и скомандовал атаку. Отца Эль это не остановило… немногочисленных выживых после неудачной психической атаки рассеяли шквальным огнем. «Болотных» еще несколько дней отлавливали по одному на нижних, самых удаленных уровнях Объекта и либо отстреливали на месте, либо брали в плен, чтобы позже предать справедливому суду.

Кузнецов никак не мог понять своего отношения к новому властителю убежища. С одной стороны, тот показал всем – и своим, и чужим, силу, с другой – невероятную, почти звериную жестокость. Беспощадный тиран или мудрый правитель? Своих «подданных» он, в конце-то концов, сберег, а покарал лишь врагов… Не в этом ли заключается милосердие достойного руководителя? Сложная проблема…

Однако пора возвращаться к работе. Ник в упор взглянул на диктофон, от которого до сих пор старательно отводил глаза. Коварные светодиоды самовольно не мерцали, из щелочек в корпусе не лилась ни чья кровь, а внутри невзрачной вещицы было слишком тесно, чтобы там мог поселиться злобный монстр, наводящий на добрых людей недобрые мороки. Только куда девалась бравада, тщательно культивируемая на протяжении четырех чайных церемоний? Сколько себя ни обманывай, а нажимать на «плей» ой как не хочется.

Настроившись на длительные самоуговоры, Никита перехитрил сам себя: усыпив бдительность органа, ответственного за страх, юноша решительно вдавил в кнопку с треугольником.

Глава 14

Тот самый день

– Четверка, я опять забросила тебя… Даже извиняться не буду, сколько ж можно. Каяться каюсь, но исправится не обещаю. Погрязла в делах и заботах. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет трудоголик. Молчишь? Вот и правильно, я в себе этой болезни вовремя тоже распознать не успела. А теперь, когда инфекция поразила все жизненно важные органы, в основном, конечно, мозг, поделать ничего нельзя. Тружусь круглыми сутками аки большой полосатый мух!

Отца и Дениса практически не вижу, им еще хуже меня приходится. Я отвечаю за вопросы материнства и детства… Прикольно звучит? Если с детством у меня еще более-менее нормально, не так давно проходила через малолетство, да и с мелкими всегда общий язык находить умела, то с материнством полный швах. С другой стороны, отцу верховным властелином всего человечества (на отдельно взятой территории) императорствовать тоже не приходилось, и ничего, справляется, всех в узде держит, железной рукой наводит порядок. Даже Дениска и тот на неведомой ранее ниве тирании неплохо себя зарекомендовал. Батрачит нынче первым заместителем деспота. Окончательно спелись мои мужики, самодурят в полный рост без перерывов и выходных, денно и нощно сосут кровушку трудового народа… Но раз трудовой народ не ропщет, революционных настроений не проявляет, дурью и бездельем не мается, значит, все путем.

После подавления восстания и справедливого суда брожение в умах мгновенно прекратилось. Помянешь Мечтателя убийцей или узурпатором – на первый раз получишь недельный карцер, упрекнешь Управляющего (на людях батюшка так себя величать распорядился) в недемократичности – трудовой норматив увеличивается вдвое, а дневной паек срезается на треть. Повторное нарушение… блин, Уложение о наказаниях изучала, это теперь всеобщая повинность, но санкцию забыла, не в ходу она, строптивым и одного раза для повышения сознательности с лихвой хватает, рецидивисты в нашем зоопарке не водятся…

Голос Эль прервался гулким, надтреснутым басом громкоговорителя:

«Начальник Департамента материнства и детства, немедленно явитесь в Управление, повторяю…»

– Бюрократы хреновы, зачем изгаляться и выдумывать всякие департаменты?! Хочу быть царицею над бабами, отроками малыми, да девчинами неразумными. Четверка, как по-твоему, лучше ведь звучит? Ты пока подумай, а мне бежать надо: ни Тиран, ни его верный Подтиранник опозданий не терпят!

Ник откинулся на стуле и выдохнул с облегчением – казалось, на время, что длилась запись, он забыл о дыхании, боясь шелохнуться и выдать (кому?!) свое присутствие. Однако ничего не случилось, все прошло спокойно. Слава богу! Опасения о повторении печального опыта с трансом и последующим мороком не оправдались, лишний раз подтверждая случайность странного инцидента.

Эль стала большой начальницей… Мысли юноши, свободные от напрасных тревог, вернулись непосредственно к дневнику. Забавно, такая молодая, и уже при власти. И не важно, что дочка Управляющего, добилась-то всего сама, доказала окружающим, что способна в тяжелых условиях, когда даже сильные мужики ломаются, на многое. Ник ощутил гордость за свою… хмм, а действительно, кто она ему? После такого близкого знакомства с личным дневником, которому доверялось многое, чужой Эль точно не была. Странное ощущение: он столько всего знает о ней, а Эль даже не подозревает о неком Никите Кузнецове. Его даже не существовало, когда отважная девушка боролось за выживание…

– Четверка, я начинаю исправляться, с предыдущей записи прошло всего часа четыре. Мне нужно выговориться, а кроме тебя поделиться больше и не с кем. Катастрофа все перевернула с ног на голову – раньше было столько друзей, знакомых, приятелей. Большинство из них никуда не девалось, слава Мечтателю, он спас очень и очень многих, однако невидимая грань разделила нас: нет больше друзей, только коллеги, сотрудники, подчиненные. Мы теперь не общаемся, мы сотрудничаем, работаем вместе. От прошлых отношений не осталось ничего, все выстраивается с нуля. Сын успешного бизнесмена, знатный тусовщик и транжира, стал неквалифицированным рабочим – это такой эвфемизм для самых бестолковых и беспомощных криворучек. Случайно спасшийся вместе со своим боссом водила возглавил важнейший отдел по Хранению боезапасов (его предшественник за передачу оружия «болотным» был приговорен к высшей мере) и в нынешней иерархии занимает место значительно выше того, которое в новой жизни обрел его недавний шеф. Великая социалистическая революция свершилась: кто был никем… ну, и далее по тексту. Естественно, грамотные спецы нашли себя и в новой реальности, а вот иждивенцам и прочим «пассажирам» пришлось тяжко. Нашей семье, считай, повезло… Впрочем, заслуженно, среди нас халявщиков нет.

Но речь не о том, без подруг и товарок пока как-нибудь обойдусь – работа заменяет и тех, и других, а скоро, видать, и любовника замещать начнет – вытрахивает прям до потери сознания. Личной жизни никакой, и, что откровенно пугает, – ничего и не надо, выматываюсь так, что… Блин, че я с мысли все сбиваюсь?!

По существу: отец всегда умеет «порадовать». Только что признался, что в части систем Убежища разбирался только Мечтатель. Объект проектировал и вел на начальном этапе он, потому эта часть знаний о подземелье со смертью главного идеолога оказалась утеряна. Слава богу, не безвозвратно, во многом можно разобраться, что-то восстановить, до чего-то дойти и понять, нужно лишь время, толковые люди, да море усердия. Одним словом, не фатально, хоть гемору на ровном месте много, но нам не привыкать. Беда только с одним компонентом – главные и единственные ворота. Они запечатаны. Доступ к управлению имелся лишь у понятно кого… Сверхзащищенная электронная система, пароли, логины, коды и биометрические данные… Отец неделю бился над этой проблемой и не преуспел. Как и спецы информационного отдела. Мечтатель замкнул герму на себя!

Такие дела, Четверочка. Я давай паниковать поначалу: «замуровали, демоны!», «мы все передо́хнем, как кроты!» и все такое, но теперь, чувствую, немного отошла. Понятно, что само ощущение – быть похороненным заживо – не из приятных. Однако если эмоции задвинуть куда подальше, то переживать особо не о чем: наверху ад, полный и беспросветный, в этом не сомневается никто, и нам, по большему счету, туда на фиг не надо. Автономно мы можем существовать чуть ли не полвека, а то и дольше – запас прочности у Объекта – дай бог каждому, продовольствия, топлива, медикаментов хватит на несколько поколений вперед, так что головняк с неоткрывающейся гермой можно переложить на плечи внуков, пусть в своем прекрасном далеке разгребаются.

Простой трудовой народ пока решили понапрасну не стращать, незачем смуту в неокрепших мозгах разводить. Меньше знаешь – крепче спишь. Все данные о воротах засекретили, несколько спецов, получивших доступ, будут и дальше заниматься проблемой, до полного успеха. Или провала, как уж повезет.

Вот, Четверка, ввела я тебя в круг посвященных, поделилась страшной тайной, и стало мне значительно легче. Только никому ни слова, договорились? Иначе мой суровый батюшка тебя и меня на этих самых воротах и подвесит за болтливые органы! Меня – за язык, тебя – за динамик. Взять бы с тебя подписку о неразглашении, да не знаю, куда бланк засунуть. Никак с твоей механической физиологией не разберусь…

Значит, замурованы… Ник побарабанил пальцами по столу. Экспедиция Володи с этого самого момента находится под очень большим вопросом – если с тех пор ничего не поменялось, то операция по спасению теряет смысл. Герму снаружи не вскрыть при всем желании! Однако что без толку гадать, если все ответы должны содержаться в дневнике Эль.

Зная правильный вопрос, Никита с удвоенной энергией продолжил изучение записей. Роль пассивного слушателя, который тратит невообразимое количество энергии лишь на то, чтобы разобраться в непонятной истории, порядком наскучила ему. Чего нельзя сказать о роли искателя: такая работа, помимо удовлетворения любопытства, обретает дополнительный смысл. От его изысканий зависит экспедиция – быть ей или нет.

К сожалению, девушка из прошлого не спешила облегчать жизнь пареньку из настоящего. Эль рассказывала обо всем: о заботах, маленьких радостях, больших победах и обидных неудачах, но тема запертых гермоворот всплывала исключительно редко и в единственном контексте: открыть их не получалось. Хотя попытки не прекращались…

Жизнь обитателей убежища никак не могла войти в обычный ритм, именуемый буднями и рутиной. Когда произошла Катастрофа, Объект не был завершен – как ни спешили его создатели. Мелкие и крупные недоделки здорово осложняли существование и быт выживших, значительные силы отвлекались на устранение неполадок, либо, если позволяли возможности, на окончание прерванных апокалипсисом работ. Однако борьба с «незавершенкой» оказалась не единственной напастью в новой реальности. Насильственная смерть патологоанатома, замкнутого человека без друзей и врагов, положила начало целой череде жестоких, необъяснимых убийств. От рук неизвестного убийцы гибли никак не связанные между собой люди – специально сформированная следственная группа не выявила ни мотива преступлений, ни их логику. За несколько месяцев расследования в деле не появилось даже подозреваемых, а если кого-то и задерживали, то очень быстро отпускали. Маньяк не оставлял следов и улик, нападал внезапно, в совершенно разных местах, в любое время дня и ночи. ́ И не жалел никого.

– Здравствуй, Четверка! Устала… ты не представляешь, как мне надоело успокаивать людей… Все напуганы, живут в постоянном страхе, но почему они ищут поддержки у меня? Я не железная, не бесстрашная, и Убийцу боюсь не меньше, чем все остальные! Но приходят даже здоровые и сильные мужики… Они просят за своих детей, чтобы я их сберегла, не допустила того, о чем все думают, но больше вслух не говорят. Тихая, безмолвная паника. Могучая охрана с оружием бессильна, народ чувствует свою беззащитность, каждый остался со смертельной угрозой один на один и ждет, когда придет его очередь.

Ты знаешь, я понимаю мужиков… некоторые из них не могут сдержать слез… нет ничего ужаснее для мужчины, настоящего мужчины, чем неспособность защитить свою семью. Они – не способны. Не потому что слабы или трусливы – это неправда, им просто нечего противопоставить тому, кто появляется из ниоткуда и, нанеся убийственный удар, исчезает в никуда.

Но напрасно они ищут утешения у меня… Я, в отличие от них, слаба и труслива, безобразно труслива, зачем обманывать себя и тебя? ́ Я могу соврать, что садик или школа гарантируют безопасность самым важным, самым маленьким человечкам в подземелье, но мы все знаем, что это ложь…

Я все равно вру, а они делают вид, что верят, самым везучим удается поверить по-настоящему. Целительная сила самообмана…

Четверка, вот бы знать, сколько все продлится и сколько мы продержимся? Не думаю, что долго, нервные срывы случаются все чаще, люди вымотаны до крайности…

Убийства, о которых рассказывала Эль, прекратились так же неожиданно, как и начались. Почти целый месяц маньяк никак не проявлял себя, и в душах людей зародилась робкая надежда – неужели все закончилось?

Надежды были напрасными: зло никуда не делось, да и куда ему деваться из замурованного убежища?! Теперь убийца выходил на охоту раз в месяц, в один и тот же день. Следствию, наконец, удалось обнаружить хоть какую-то логику в действиях маньяка – нападения неизменно совершались в тот день, в то число, когда власть подавила восстание «болотных». Месть! Похоже, кто-то из поверженных мстил за себя и за своих родных, пострадавших либо погибших в смуту.

– Стало ли нам легче, Четверка? Теперь страх одолевает лишь единожды в три десятка дней. Наверное, это означает, что легче стало в тридцать раз. Только математика лукавит, ужас не исчез, не растаял, не уменьшился в размерах, он загнан в глубины подсознания, чтобы в Тот Самый День вырваться наружу и сполна отквитать двадцать девять дней пустоты и ожидания.

Лютый ужас, такой, что поджилки трясутся… На долгие, тягостные часы мы становимся стадом беззащитных овечек, безропотно ожидающих, кого же мясник выберет на этот раз? И когда выбор происходит, все выжившие овцы облегченно вздыхают (не вслух, конечно, нельзя в открытую радоваться чужой смерти), они пережили еще один Тот Самый День и до следующего месяца можно вновь превратиться в обычных людей… Одно плохо, Четверка, овца в сознании постепенно вытесняет оттуда человека. Мы – уже не общество, а стадо, мы привыкаем к такой жизни, соглашаемся терпеть и унижаться один день, лишь бы остальное время не испытывать жгучий страх… Жаль, жгучий стыд никто не отменял.

Наступил, Четверка, Тот Самый День – сегодня Убийца заберет свою жертву. Мы в очередной раз сделаем вид, что готовы отразить нападение врага, повсюду дежурят вооруженные отряды, перемещение поодиночке строжайше запрещено, родители запираются с детьми в свои жилища, кто-то прячется в церкви, кто-то в казармах в окружении бравых, но таких же перепуганных, увешанных бесполезным огнестрелом овец. Овца – жертва, в какую шкуру ее ни ряди… Камуфляж не спасает, это факт.

Сегодня я отправлюсь на охоту. Не на овец – на волка, что превратил нас в дрожащих, безвольных тварей. Мне надоело! Если не победить страх, он, в конце концов, победит тебя, а я жутко не люблю проигрывать!

Пришлось пойти на разные ухищрения, зато нынче я экипирована по высшему разряду: легкий броник, пистолет, «укорот», два рожка к нему, десантный нож, ПНВ [12] . Несколько практических уроков с опытным инструктором в придачу. Воительница из меня еще та, зато уже и не овца. Как бы то ни было, яйца любому маньяку оторвать успею!

Пришлось обмануть отца и Дениску. Сказала, что пересижу весь проклятый день вместе с вояками, но это простительная ложь, как считаешь? Узнают – безо всякого маньяка секир башка сделают… а я люблю свою красивую башку!

Ну, давай, Четверочка, пора мне. Надеюсь, еще свидимся. При большой удаче позвеню тебе в микрофон вырванными маньяческими трофеями. Жди меня!

Никита вскочил на ноги и громогласно прорычал совершенно непотребное проклятье в адрес безбашенной девчонки. На крик в магазин немедленно заявился бдительный охранник и, убедившись, что проблемный заключенный дуркует в полном и безопасном одиночестве, выразительно покрутил пальцем у виска.

Юноша, полностью проигнорировав заботливо-оскорбительную пантомиму вертухая, на все нецензурные лады склонял отмороженку Эль. Возмущению его не было предела – так рисковать собственной жизнью! Ну баба – дура! Редкостная, непроходимая и неизлечимая дура!

Слегка отдышавшись, молча и очень-очень осторожно, чтобы не шокировать самого себя, восхитился ее совсем не женским бесстрашием и силой воли. Вот ведь упрямая стерва! Он, парень с восемнадцатилетним стажем, чуть не обоссался после небольшого инцидента с диктофоном, а эта… как ее назвать-то лучше? – фурия, амазонка, валькирия! – чуть не с голыми руками на маньяка пошла. Не девка – кремень, мать ее за ногу!

– Четверка, таких люлей мне еще никогда не навешивали… Вдвоем на одну! Джентльмены, блин! Иногда словами можно отметелить гораздо больнее, чем руками и ногами… Отец и Денис орали чуть не в унисон, аж уши закладывало… Истерики хреновы! Узнаю, какой упырь меня сдал, – кол осиновый в жопу вобью!

И не надо на меня так смотреть, я не из института благородных девиц, блюсти чистоту речи не подписывалась! Узнаю – убью ректально. Так лучше?

Если честно, в глубине души я чуть-чуть, совсем чуть-чуть рада, что патруль меня отловил: сама бы ни за что охоту не бросила… Столько страху натерпелась, пока по туннелям да закоулкам темным шастала, – взмокла вся. Не вру, одежду выжимать можно, вся вонючая, в поту, любой маньячина за версту учует…

И что заботятся обо мне так, тревожатся… Четверка, ты бы видела лица мужиков моих – бледные, без кровиночки, сами орут, голоса срывают, аж колотит их от… бешенства и любви. Классное сочетание? Чистое садомазо… А я… бабы-дуры, что тут еще скажешь? Расплакалась – и от обиды, что охоту завалила, и от счастья, что рядом со мной любящие люди есть… Хреновая я охотница на маньяков, да? Хреновая, знаю.

Правда, с наказанием перемудрили, впаяли три дня тюремного заключения за нарушение особого режима… Ну да я не в обиде, отоспалась зато, мысли в порядок привела, отдохнула даже. Детишки мои навещать приходили… от горшка два вершка, а туда же – ругали меня и тут же жалели. У меня опять глаза на мокром месте, видать, расклеиваюсь. Так и обабиться можно в один прекрасный момент.

Только «откинулась», сразу к тебе, Четверочка, с новостями. Переживала за меня? Спасибо, милая. Нужна я, значит, кому-то: отцу, Дениске, детворе, даже тебе. Может, все не так и плохо?

Про жертву забыла рассказать. Не обошлось и в этот раз. Правда, охранники смеются, что не маньяк нынче позверствовал, а кто-то из своих, – завалили мужика дюже говнистого, которого иначе чем «презерватив» (естественно, в менее литературной форме) не называли. Так что никто особо и не расстроился. У «контрацептива» этого ни семьи, ни детей не было, кручиниться по нему некому. «Ежемесячная лотерея прошла, к всеобщему удовлетворению, успешно».

Я тоже обрадовалась, что незнакомого убили… Малодушно? Я в курсе, на широту души не претендую, до своих дело есть, а до чужих… Не осуждай меня, Четверка, все понимаю, но облегчения сдержать не могу: еще один Тот Самый День пережили…

Никита осуждать девушку точно не собирался, по крайней мере, не за облегчение. Зачем лицемерить? За несусветную идею с охотой она свое получила, и вряд ли в следующий раз мужики оставят ее без присмотра. Инцидент исчерпан.

Судя по следующим записям, жизнь Эль вернулась в привычное русло. Девушка вновь погрузилась в свою ответственную работу, вновь жаловалась дневнику на вечную усталось и еще более вечное отсутствие ненаглядного Дениса рядом. Они не отдалились, как бы того исподволь ни желал Никита, но виделись крайне редко – забот хватало на всех.

Миновало несколько «тех самых дней», гибли люди – разные, и хорошие, и плохие, но Эль и ее семью «лотерея» обходила стороной. Девушка не призналась, но Ник почувствовал, что Убежище постепенно смирилось с безумным ритуалом, он стал частью страшной новой реальности. Его ждали, его боялись, с ним пытались бороться, но восприятие его изменилось. К убийствам стали относиться, как к неизбежному злу, стихийному бедствию, которое невозможно предотвратить.

«Если не в силах победить, прими это, живи с этим» – защитные механизмы организма сработали безотказно. Трусливый, подленький принцип восторжествовал.

Ник и не думал осуждать обитателей Объекта за их смирение. Он не был идеалистом, но отношение к ним невольно поменял. Что-то похожее на разочарование… юноша не имел на него права, но все же ощутил его. Даже сильная духом Эль заставила себя принять чудовищную данность… Люди слабы – неужели так оно и есть?..

Ник слушал диктофон практически без перерыва, только изредка делал пометки, выписывал непонятные слова и фразы, которые позже собирался уточнить у Володи. Калейдоскоп сменяющих друг друга событий из другого подземного мира, называвшегося «Объект» и существовавшего много лет назад… Годовщину подавления восстания «болотных» маньяк «отметил», устроив настоящую бойню. Он вырезал семью из пяти человек в хорошо защищенном жилище, двери которого были заперты изнутри. Следователи так и не смогли объяснить, как убийца проник внутрь, а позже покинул помещение… Беременность Эль, незапланированная и нежеланная, она не хотела давать жизнь человечку, обреченному на вечное заточение, зато Денис прыгал от счастья… Никита стоически перенес эту новость, хотя пропасть между ним и девушкой из прошлого увеличилась до предела… «Это к лучшему, – объяснил он себе, – с необъяснимой, противоречащей разуму, влюбленностью давно пора было заканчивать».

Эль, отлученная от всех дел отцом и мужем (теперь уже мужем, церемонию провели сразу после того, как стало известно о беременности), погрузилась в свои мысли и переживания. Записи в дневнике превратились в настоящие исповеди напуганного, не знающего, что делать, человека. Она много времени проводила в церкви, беседовала со священником, пытаясь найти себя, оправдать то, что «подарит» своему будущему ребенку. «Мир без неба, консервная банка из свинца и бетона».

Вопреки ее опасениям, сын родился здоровым. Изменившаяся, противоестественная среда обитания никак не сказалась на нем – и молодая мама, наконец, обрела себя… Отстранилась от всего, что не касалось маленького и беззащитного мальчугана, жила только им. И лишь одно событие смогло вернуть ее к жестокой реальности.

Глава 15

Открытие

В ночь накануне возвращения Володи Никита спать не собирался. Чувствовал, что записи Эль подводят его к чему-то важному, что-то вот-вот должно произойти… Он позволил себе часовой сон после быстрого ужина – короткий отдых должен был восстановить силы перед ночным «блицкригом». Выпив бодрящего грибного чая, юноша вернулся к дневнику. Его слегка колотило от предвкушения и ожидания, «горячо, уже горячо». Интуиция не обманула.

– Четверка, у нас ЧП! Мы гуляли по верхнему уровню – там недавно оборудовали хорошую детскую площадку, когда внезапно на всем этаже вырубилось нормальное освещение и включилось аварийное. Завыли сирены. Я даже не успела испугаться, Дениска мигом прилетел и вывел нас оттуда… Однако баззеры отлично слышны и в жилых подуровнях. Люди не знают, чего ждать, все встревожены. Авария? Какая? Насколько серьезная? За четыре года такого не было ни разу, с самой эвакуации, – тогда тоже выли сирены и работал красный «стробоскоп» вместо обычных ламп.

Вот оно! Ник догадался, что происходит, раньше, чем Эль, но, боясь спугнуть удачу, радоваться не спешил.

– Четверка, ты не поверишь! Пять минут назад забегал Дениска – на себя не похож, весь растрепанный, взбудораженный, но вижу, что довольный, еле сдерживается. У меня от сердца отлегло, значит, ничего страшного! Он обнял нас, прошептал два слова и тут же умчался куда-то. А знаешь, какие слова? Скажу по большому секрету: «герма открывается».

– Да! – Ник вскочил. – Есть!

Теперь будет, что рассказать Володе. Экспедиция, черт возьми, не бессмысленна!

– Управление спешно собирает группу, наружу отправляют восьмерых человек. Представляю, сколько добровольцев рвется на свободу… Эх, хоть бы одним глазком взглянуть, что на белом свете творится… Да кто ж меня отпустит, я нынче курица-наседка с дитем малым… Готовятся серьезно: антирадиационные костюмы, измерительная аппаратура, вроде бы даже передатчик с собой тащат, связь с внешним миром устанавливать. Интересно, есть еще где-нибудь выжившие? Ведь должны быть, Четверка? Люди ко всему приспособятся, мы тараканам еще фору дадим, у них нашей воли к жизни нет! Я уверена, не одни мы в нашей радиоактивной вселенной…

Никита потянулся к кружке с остатками холодного чая и почувствовал, что не может удержать ее в руке. Пальцы онемели, он почти не ощущал их – лишь легкое покалывание в подушечках. Крепко обхватив кружку, он с все нарастающей силой сжимал ее, словно пытаясь раздавить, смять.

Онемение быстро передалось от руки к плечу, затем к шее, голове и туловищу. Мышцы свела мучительная судорога, но вместо крика боли изо рта вытекла струйка слюны – челюсти не разжимались, неестественно изогнутые губы не двигались. В мозгу, который еще отчаянно сопротивлялся параличу, тревожно билась единственная мысль. В детстве он видел, как умирал старик, которому станционный врач посмертно поставит диагноз «инсульт». Инсульт… сознание вспыхнуло в последний раз и погасло.

* * *

Восемь человек в нелепых, мешковатых костюмах радиационной защиты. Один из них оборачивается и машет рукой. Его одергивают, «оглядываться – плохая примета». В открытых воротах не видно неба, все застилает грязно-желтый туман, надежно скрывающий пространство вокруг. Люди нетерпеливы, четыре года заточения под землей не прошли даром. Они хотят увидеть солнце, облака, горизонт, все, о чем столько лет мечтали. Но проклятый туман, отделяющий от мечты, встал на пути!

Это ничего. В эфире слышны их переговоры, люди шутят, перебрасываются необидными матерками, подбадривают друг друга. Свобода совсем рядом. И никакой Нил Армстронг не чувствовал себя так, как чувствуют сейчас они, вернувшись после долгого отсутствия на Землю, на оставленную когда-то поверхность. Они нервничают, не зная, родная ли планета сокрыта желтой дымкой, но они верят в это! Потому спешат, не в силах больше ждать.

Их фигуры давно пропали из виду, исчезли, поглощенные туманом, есть лишь голоса в радиоэфире.

«Двадцать метров от Объекта. Все чисто, идем дальше».

«Пятьдесят, продолжаем движение. Из-за марева ничего не видим».

«Сто метров, разрешите установить аппаратуру?»

«Фонит от души. Сейчас, секунду…»

Секунда затягивается на минуту, на две, на пять. Убежище вызывает группу, повторяя одни и те же команды. «Приказываю немедленно возвращаться на базу. Как слышите меня? Приказываю немедленно…» Но в ответ только тишина и треск помех.

Пять минут сменяются десятью, на двадцатой раздается приказ: «Аварийное закрытие гермоворот. Повторяю, закрыть затвор в аварийном режиме».

Огромный проем ворот, через который когда-то проезжали груженные до отказа фуры и наполненные топливом бензовозы, дрожит, гигантские створки медленно сдвигаются навстречу друг другу, оставляя поверхность с той стороны реальности. А еще восемь смелых человек, невольно принесенных в жертву… поверхности? свободе?

Ник открыл глаза. Кружка лежала на боку, недопитый чай из нее давно вытек, лужей собравшись на столе. Никита поднес к лицу руку, ту, что не удержала кружку, сжал пальцы в кулак. Разжал, рассматривая изрезанную папиллярными линиями ладонь, вновь сжал. Рука подчинялась. Никакого предательства… Кулак-ладонь, кулак-ладонь. Будто и не было ничего, кроме притаившейся на кончиках пальцев боли.

Диктофон молчал. Нехорошо молчал, как умеют лишь скрывающие забытые тайны предметы. Была в этом молчании угроза и обещание… Ник, хоть и работал в антикварном магазине, не умел подобно дяде разговаривать со старинными предметами, не умел видеть их душу. Какая душа у этого приборчика? Черная и беспросветная, да? «Зачем ты, Четверка, похитила жизнь у Эль, зачем хранишь ее в себе? Кому понадобилось пробуждать то, что покрыто пылью времен?»

Юноша чувствовал себя разбитым, принятое за инсульт наваждение словно вывернуло его наизнанку, пропустив через мясорубку из чужих воспоминаний. Не наваждение – морок. Наведенный морок.

Часы показывали три часа. Сколько же он «проспал»? Много, наверное. В голове вяло роились ленивые мысли, никак не складывающиеся во что-то определенное и целостное. Обрывки сна, чужие недосказанные фразы, пульсирующая боль в истончившихся висках.

Больше никаких записей! Дневник сводит его с ума, лишает настоящего, дающего отдохновение сна, расщепляет реальность на части… Он больше не выдержит. Один раз, когда ему привиделось убийство Мечтателя, – случайность, два – сегодняшнее зрелище – совпадение, но третьего раза, зовущегося закономерностью, разуму уже не пережить, не найти аргументов, способных объяснить творящееся безумие.

Он вышел из магазина. В редкие минуты, подобные этой, Ник жалел, что не курит. «Палочка со смертью» кроме самой смерти способна дарить напряженным мозгам краткосрочный отдых, пока несчастные легкие давятся отравленным дымом. Вот и сейчас он с удовольствием бы затянулся, прочистил голову от всего лишнего. Такой на зависть легкий и доступный способ расслабиться…

Взгляд Ника упал на одинокую фигуру, медленно бредущую по балкону над платформой. Похоже, любитель поздних прогулок совершал ночной променад по опустевшей станции. Не спится же людям! Юноша уселся на «завалинку» рядом с дремлющим охранником. Тот довольно успешно имитировал бодрствование, только полузакрытые, стеклянные глаза совершенно не отражали окружающей действительности. Ник помахал перед дозорным рукой – нет реакции, щелкнул пальцами прямо над ухом – то же самое. Пришлось приглядываться, дышит ли вертухай, но грудь его мерно вздымалась, значит, солдат в полном здравии, коротает время до утренней пересменки. Можно служивого понять, нудное это занятие – целую ночь сидеть на лавочке и высматривать в станционной пустоте врагов. Уж лучше посмотреть свежие сны.

Никита отогнал от себя не вполне взрослую и совсем уж неадекватную мысль – истошно заорать в ухо нарушителю устава, желательно так, чтобы дело закончилось посрамленными от испуга штанами. Однако не стоило из-за сомнительной хохмы обострять и без того непростые отношения с дозорными. Пусть лучше спит, чем копит злость.

Ночной «гуляка» тем временем подошел к магазину и вблизи превратился из безликого силуэта в миловидную девушку.

– Здравствуй, Никита, – стесняясь и бледнея, она поприветствовала его.

– Привет, прекрасная незнакомка.

Девушка вспыхнула, бледность на щеках сменилась румянцем.

– Я – Лена, – в голосе обида, похоже, он должен был ее узнать. Но на губах улыбка, значит, комплимент сгладил неловкость.

– Привет, прекрасная незнакомка Лена.

Улыбка стала шире, больше никаких обид и смущения.

– Ты уже знаешь мое имя, какая теперь из меня незнакомка?

– Все та же – прекрасная.

Смех. Чистый и беззаботный. Стеклянный колокольчик…

– Почему ты редко выходишь из магазина? Я часто гуляю, но тебя никогда не могу застать здесь.

– Я – старый и мудрый затворник, мирская тщета чужда мне.

Снова смех, но не колокольчик, что-то более заливистое и нежное:

– И скоро закончится твой домашний арест, о старый и мудрый затворник?

– А что, все в курсе о моем… хмм… временном заточении?

– Конечно. Старшие девчонки дни считают, ждут возвращения твоих пятничных вечеринок, – улыбка на ее устах завяла, но внимание Ника уже сфокусировалось на другом.

– Старшие девчонки? А ты, выходит, младшая?

– Выходит, – она виновато кивнула.

– И сколько тебе?

– Шестнадцать! – врать Лена не умела, румянец на щеках обрел прежнюю бледность. – Будет! Скоро… В следующем году, – с каждым словом ее голос звучал все тише.

Перспектива более приятного и естественного способа расслабиться – в сравнении с курением – летела на всех парах под откос. Никита враз помрачнел и заскучал.

– Что ж ты – такая маленькая, а по ночам гуляешь, да еще и в одиночку?

– Я не маленькая! – новые интонации, уж не злость ли? – И не одна, с тобой стою, разговариваю.

– Не серчай, Ленка, – Нику вдруг стало неудобно за собственную бестактность. – Подрастешь… в смысле, достигнешь полагающегося по закону возраста – заходи в гости.

– Спасибо, – голос немного смягчился. – По тебе все мои подружки сохнут…

Упрек? Но разве он в чем-то виноват?

– Из-за вечеринок? Или потому что богатый? – вопрос вырвался сам собой, юноша тут же обругал себя за несдержанность и глупость.

– Потому что умный и красивый, а еще благородный. Совсем не похож на других… «Особенный». Так подруги говорят. – Лена хоть и попыталась «прикрыться» подругами, но все равно смутилась отчаянно.

– Благородный? – Ник удивленно хмыкнул. – Благородный…

Трусливый он – диктофона крошечного до дрожи в коленках боится. Часто – беспомощный, а еще – непроходимо тупой. Учиться всему только-только начинает… Впрочем, маленькой восторженной девочке знать этого не положено. Пусть идеализирует, возраст такой.

– Лен, мне пора, работа ждет.

– Конечно. До свидания, Никита. Я приду.

– Что?

– На вечеринку… Когда можно будет.

Она развернулась и неспешно двинулась по балкону в обратную сторону. Никита смотрел ей вслед, и на сердце его отчего-то стало тоскливо. Может, потому что прежних веселых и разгульных вечеринок больше никогда не будет? Или не будет его самого?..

* * *

Володя выглядел еще ужаснее, чем в свой прошлый визит. Опрятная одежда и аккуратная прическа положения не спасали, глубоко запавшие в череп глаза производили тягостное впечатление.

– Что с тобой?

– Бессонница замучила. Думал, избавился от нее, ан нет, снова, сука такая, привязалась. Как сам?

– Эту ночь тоже не спал.

– Погано. Сочувствую.

– Не из-за бессонницы. Я дневник дослушал до конца.

– Я в тебе и не сомневался, – Володя тяжело опустился на стул. Провел рукой по лицу, массируя веки. – Мне еще есть кого спасать? – Вопрос дался ему не сразу, мешало не поддающееся контролю волнение.

– Не тебе, нам. Я с тобой иду.

– Хорошо, я очень рад… – голос Володи звучал глухо, казалось, он из последних сил борется с усталостью. – Многое надо обсудить. Только сначала закончим с этим.

Он вытащил из-за пазухи небольшой мешочек из темной материи, положил его на стол и аккуратно подвинул Нику. «Смотри».

Никита опасливо развязал мешочек, заглянул внутрь. Не разобравшись с содержимым, вытряхнул непонятную железку на стол. Крошечная, чуть ли не игрушечная оправа от очков, с единственной целой линзой.

– Что это? – вопрос еще не был произнесен до конца, когда правильный ответ возник в мозгу. И Володя это заметил.

– Заказ выполнен. Твой дядя отомщен.

Никита покрутил очки убитого карлика в руках, пытаясь понять собственные эмоции. Но эмоций не было. Никаких. Ни радости, ни торжества – ничего. Пустота…

Тогда он бросил оправу на пол и каблуком ботинка ударил по хрупкому предмету. Линза треснула со стеклянным хрустом, дужки изгибались под ногой в разные стороны, но никак не желали ломаться.

– Спасибо, работа принята.

– Вижу, что разочарован, – Володя сокрушенно помотал головой. – Не думай, дело не в том, что месть осуществлена чужими руками… Чужие, свои, разницы никакой… Уж мне поверь, месть не доставляет облегчения. Она и не должна доставлять. Молодец, что не радуешься смерти подонка. Нет в смерти никакой радости, если только ты не полный отморозок. А ты – не отморозок. Но кое-что со временем обязательно почувствуешь – не сразу, не завтра, но ощущение придет. Обещаю.

– Спасибо, Володя. Не твоя вина, что легче мне не стало.

– Легче не станет уже никогда…

Глава 16

Праздник общей беды

– Ворота открылись ровно через четыре года с момента Катастрофы.

– Я так и знал! – несмотря на одолевающую его усталость, Володя вскочил с места. – Я так и знал!

– Как знал, что знал? – реакция гостя потрясла Ника: он столько бился, чтобы вытащить эти сведения из дневника, а заказчик, оказывается, все знал!

– Не грейся, юнга, никто твой труд не принижает. Я знал, но не был уверен. Нужно было точное подтверждение, и ты все подтвердил, за что тебе честь и хвала, а также причитающийся гонорар!

– Володя, я ни хрена не понимаю, давай по порядку? – Никита насупился. Еще бы, столько сил вгрохать и лишь «подтвердить», но не стать «первооткрывателем»!

Володя вернулся на место, нетерпеливо застучал пальцами по ́ столу:

– Кое-что я уже рассказывал в тот раз, когда ты соизволил накачаться до поросячьего визга. Но, по ходу, придется все повторять?

Юноша скромно кивнул, отгоняя позорные воспоминания.

– Ох, малой, есть рассеянный склероз, а есть пьяный… Хорошо, поехали по второму разу.

Я работал в компании, которую возглавляли Мечтатель, отец Эль, ну и Денис подвязывался в то время к руководству. Шустрый был пацанчик – из «золотой» молодежи, но не дебил и не бездельник, ухватистый, фишку, что называется, рубил. Вы с ним чем-то похожи, кстати, только его не жизнь заставила вертеться, а сам он на месте не любил сидеть, обожал движуху, чтобы кровь не застаивалась.

Никита поморщился, его покоробила не столько подколка собеседника, сколько сравнение с персонажем, в чей адрес он посылал тонны проклятий. К тому же выходило, что сравнение не в его, Ника, пользу.

От внимательного Володи гримаса юноши не укрылась:

– Я его тоже с трудом выносил. Из-за Эль. Многие были в нее влюблены, не девушка была – огонь. Даже ураган… Или цунами. ́ Я пробовал к ней подкатывать, но сам понимаешь, дочь босса, да еще и бдительный женишок невдалеке ошивается… Кстати, Эль хоть раз упоминала Володю из Снабжения?

Ник задумался на секунду, затем отрицательно покачал головой. Не хотелось расстраивать гостя, но против истины не попрешь.

– Оно и понятно, – Володя горестно вздохнул. – Вот и говорю, что без шансов… А я до сих пор ее помню. Как услышал голос на диктофоне – дыхание свело, прошлое перед глазами встало… Ну, да ладно, в баню розовые сопли! Как уже сказал, служил я в отделе Снабжения – начальником. Тоже не последний человек в фирме. Ближе к Катастрофе Мечтатель перебросил мой отдел на обеспечение Объекта складскими запасами. По официальной легенде Объект являлся именно складом, перегрузочным центром в подбрюшье мегаполиса. Лажа, конечно, полная, не строят «перегрузы» в жопе мира, вдалеке от нормальных дорог, да еще и без «железки»…

– Железки? – перебил рассказчика Ник.

– Железнодорожной ветки. Это нонсенс – крупный склад без человеческой логистики. Стоп, не грузись, уже не в ту степь понесло. Хочу сказать, склад этот липовый изначально странным показался. ́ А когда мне выкатили перечень закупок, вовсе за голову схватился. Компания много чем занималась, но, например, мёд в промышленных масштабах не запасала никогда! А сколько неликвида пришлось вытаскивать у вояк с СДХ…

Ник деликатно кашлянул.

– Складов длительного хранения, – Володя быстро поправился. – Короче, просек я тему, что Мечтатель, в ту пору он один вел Объект, мутит что-то, и начал копать. И докопался до того, что СБ… служба безопасности за этим не слишком достойным занятием меня и повязала. Предстал я пред светлые очи бигбосса, думал, память мне будут неприятными способами отбивать. А Мечтатель возьми и сказани, мол, раз ты, уважаемый Владимир Аристархович, и так до всего сам дошел, не желаешь ли поработать на благо фирмы в открытую?

«Аристархович», – мысленно отметил Ник. Редкое отчество, но раньше он его где-то слышал. Еще бы вспомнить, где…

– Выбора особого у меня не было, да и не криминал оказался, как я поначалу решил. Не особо законным закупом оружия занимался другой человек, а мне поручили дефицит труднодоставаемый искать, причем – в самые сжатые сроки. Впрочем, меня трудностями и работой не испугаешь.

За все труды обещал Мечтатель мне и моей семье место теплое на Объекте, в Убежище то есть. Кстати, в приватных беседах он Объект иначе чем Обителью не называл… Точно, блин, мечтатель… Хотел оборудовать рай подземный, чтобы с комфортом переждать приближающийся ад земной.

– Откуда он знал, что Катастрофа приближается? Она ведь для всех стала полной неожиданностью.

– Выходит, не для всех. Высоко сидел, далеко глядел… Думаю, кто-то из высших чинов, с кем он общался, шепнул по дружбе. Скорее всего, в самом начале Обитель задумывалась как коммерческий объект, уже потом Мечтатель сориентировался по ветру и ее перепрофилировал.

– Если тебе место в Обители обещали, почему ты здесь?

– Не повезло, – Володя закусил нервно губу. – Точный день не знал никто… Накануне мне позвонили, сказали срочно прибыть с семьей и вещами в поселок, где жило все руководство компании и их приближенные люди, – эвакуация планировалась оттуда. «Велика вероятность удара в течение двенадцати часов» – на всю жизнь эти слова в память врезались… А я в то время в Европе был. Проклятая командировка… Домой вылетел первым рейсом, но время потерял.́ И семью тоже. Они без меня ехать не хотели, ждали до последнего… Мне кажется, до конца и не верили, что такое возможно. А когда началось… Извини, Никитка, тяжело все это… Не хочу лишний раз душу терзать, раны, вроде, и зажили давно, а чуть ткнешь – кровоточат…

– Извини.

– Обитель не так далеко отсюда, правда, дороги нормальной к ней и до Катастрофы не было, успели только гравийку засыпать, но теперь все одно… Напрямки километров десять, не больше. Вкруголя побольше, но не смертельно.

– А что с воротами, ты так и не объяснил…

– Вот неугомонный, у меня уже в горле пересохло. Будь человеком, налей что-нибудь покрепче, – Володя сделал характерный жест из оттопыренного мизинца и поднятого большого пальца. – От чая мерзостного уже тошнит.

– Есть коньяк и виски, – без сожаления предложил Никита. Скоро дом опустеет и пить древний алкоголь станет все равно некому.

– Ого, богато живешь! – гость искренне порадовался проявленному радушию. – Если жаба не задавит, плесни чуть-чуть «конины», век буду благодарен.

Юноша достал из сейфа обе бутыли с предложенными напитками и продемонстрировал ошалевшему от невиданного зрелища компаньону:

– Точно коньяк? – самому Нику хотелось виски, однако пить вразнобой казалось невежливым.

– Ну, даешь! Зеленый змей-искуситель! – Володя продолжал восторженно таращиться на жидкие драгоценности. – Я ж сейчас слюной изойду, ирод ты малолетний. А можно по капле того и другого, а? Иначе от необходимости выбора башню сорвет к чертям поганым!

– Легко. Хоть дядя бы и не одобрил.

– Согласен, но я себе не прощу, что отказался от вискаря, выбрав коньяк. И наоборот.

Никита разлил (а не накапал, как поступил бы более прижимистый хозяин!) по бокалам виски:

– Давай за моего дядю, раз уж мы покусились на его запасы?

– Земля ему пухом!

«Чокаться» не стали, гость жестом остановил Никиту – «не принято». Прежде чем пригубить вожделенный напиток, Володя долго и с наслаждением его обнюхивал, а когда, наконец, отпил, от удовольствия закатил глаза:

– Кайф! Напиток богов… Спасибо, юнга, уважил.

– Если горло промочил…

– Все, рассказываю, слушай. Мечтатель некоторые важные системы Обители замкнул на себя. Таков уж человек был, любил все контролировать, руку на пульсе держать. Но осуждать его не за что, считай, проект процентов на семьдесят – восемьдесят его, отец Эль присоединился лишь на последних этапах. Так вот, открытие гермозатвора относилось к исключительной компетенции Мечтателя. Закрыть ворота можно и вручную, система позволяла, но только не открыть. После его преждевременной кончины допуска к управляющему гермой компьютеру не стало… Как ты мне сам поведал, обойти электронику не смогли, что совсем не удивительно, учитывая, что в Обители все делалось на совесть. НО! – Володя многозначительно поднял указательный палец: – Но Мечтатель учел возможность собственной смерти, подконтрольные лишь ему системы должны были продолжать работать в автономном режиме, без вмешательства извне. Для гермы он в свое время выставил таймер, и автоматика раз в четыре года самостоятельно открывает ворота… Я ответил на твой вопрос?

Вместо ответа Никита разлил коньяк по опустевшим бокалам.

– Продуманный мужик, – задумчиво протянул он, «чокаясь» с Володей.

– Не то слово. Видел бы ты эту Обитель! Отгрохать такое, даже имея денег в достатке, далеко не каждому под силу. Серьезное убежище.

– Надеюсь, еще увижу, – алкоголь неожиданно быстро ударил юноше в голову, подарив сладостное ощущение легкой, ненавязчивой эйфории.

– Ты уже понял, когда Обитель вскроется в следующий раз? – гость крутил бокал с коньяком перед глазами, любуясь игрой света в магическом напитке.

– Это просто. Ворота впервые закрылись в день Катастрофы, значит, открывают в тот же самый день, спустя четыре года.

– Продолжай, – Володя ободряюще улыбнулся хозяину.

– 2017 год, двадцать первый, двадцать пятый, – начал считать вслух Никита, – двадцать девятый, наконец, тридцать третий… До Праздника Общей Беды осталось девять дней. Через девять дней ворота откроются в пятый раз. Мы снова работаем в цейтноте.

– Праздник Общей Беды? – гость многозначительно хмыкнул. – Никогда не слышал, чтобы день Катастрофы так называли… Но мне нравится. Это же из какой-то песни?

* * *

На все сборы отвели ровно два дня. Володя хотел осмотреть машину, на которой предстояло добираться до Убежища, и детально проработать маршрут, исходя из ТТХ[13] транспортного средства. Никита, порядком утомленный непереводимыми аббревиатурами своего гостя, в подробности вдаваться не стал и без лишних разговоров свел его с местными сталкерами. С благословения Буйно те обещали машину показать и с маршрутом подсобить.

Сам Ник занялся «консервацией» жилища и магазина. Ключи от того и другого он договорился передать на хранение начальнику станции – Дмитрий Борисович клятвенно обещал приглядывать за временно бесхозяйным жилищем. Ему же Никита вручил написанное от руки завещание. В случае смерти последнего Кузнецова, все движимое и недвижимое имущество переходило в собственность станции. Бумажка была чистой формальностью, в отсутствие других наследников имущество все равно переходило станции, но этим символическим жестом Ник хотел подчеркнуть, сколь много значит для семьи Кузнецовых когда-то приютившая их Донская. Любимый Дон…

Вопрос с досрочным освобождением из-под домашнего ареста решился довольно просто: остаток заключения Буйно милостиво заменил исправительными работами. Долговременный выход на поверхность – чем не исправработа?

Борисыч осторожно интересовался целями Никиты и его странного компаньона, но юноша определенного ответа не давал. Попробуй расскажи в двух словах, куда они собрались и зачем… Да и смысл в этом рассказе? Предупредил только, что велика вероятность невозвращения. Для хорошего мужика Дмитрия Борисовича последний факт перевешивал всякое любопытство, и, повздыхав о неразумности юного Кузи, связавшегося непонятно с кем, с расспросами он отстал.

Со своей частью дел Ник управился за день, и чем занять следующие совершенно пустые сутки, даже не представлял. Напрасное время… «Долгие проводы – лишние слезы», так, кажется?

Пошатавшись с утра по квартире и не найдя себе никакого занятия, он отправился по обычному маршруту в магазин. Не то что дел там было больше, но все к людям поближе.

Выйдя поздороваться с охранником – пришла Нику на ум нечастая блажь, – он застал на завалинке старичка-следователя, мило беседующего с дозорным.

– Добрый день, Евгений Александрович!

– Здравствуйте, юноша, здравствуйте! А я как раз вас дожидаюсь. Слышал, покидаете нас?

В очередной раз подивившись осведомленности старика – про отбытие Никиты знало всего несколько человек, начстанции да сталкеры, консультировавшие Володю, все не из болтливых, – он кивнул, признаваясь:

– Так и есть, готовлюсь к «отплытию». Зайдете в гости?

Сидя в каморке и попивая неизменный грибной напиток, они обсудили рацион Хвоста и особенности ухода за ним. Старик здорово сдружился с мышом и теперь был жутко благодарен Никите за щедрый подарок. Ник в долгу не остался и поблагодарил отставного следователя за то, что тот приютил животное. От благодарностей перешли к магазину и квартире, старичок взял на себя обязательство дважды в день проверять целостность замков и дверей.

– Евгений Александрович, вы человек сведущий, не припомните некоего Владимира Аристарховича? Я всю голову сломал, вспоминая, где слышал это звучное отчество, но так ничего и не…

– Отчего ж не припомнить, припомню, – довольный тем, что может быть полезен, старик заулыбался. – Это как раз по моему ведомству. Есть такой криминальный авторитет по кличке А´рех, обитает где-то за Ясеневской общиной, точнее не скажу. Считается, что кличка его именно от отчества и произошла.

Ник насторожился:

– Криминальный авторитет? И чем же он знаменит?

– Вменяемостью. Умеет договориться и с отморозками, и с нормальными людьми. Потому и ведет бизнес и с теми, и с другими.

– Так что же в этом криминального?

– В этом – абсолютно ничего. Криминал в том, как он власть свою взял. В той версии, что довелось слышать мне, допекала ясеневских банда братьев-разбойников. Люто они буянили, караванщиков убивали-грабили, торговле здорово мешали. Несколько раз рейды на них устраивали, но без особого результата. Тогда и появился некий Володя Аристархович, который взялся проблему «урегулировать», да так успешно с обещанием справился, что банда эта в один день вдвое сократилась. Бойню, говорят, страшную учинил, форменную мясорубку. Те, кто из бригады выжил, в один миг нового пахана признали.

– Сурово…

– Сурово. Но Община на север теперь исключительно через Ареха торгует, получил он от ясеневских монополию. И свое право Володя этот перед другими авторитетами отстоять сумел, причем уже без стрельбы, дипломатией. Одним словом, на все руки мастер – и врага в капусту покрошить, и за словом в карман лишний раз не полезть…

На прощание старик взял с Ника слово на рожон не лезть и беречь себя, а еще обязательно вернуться домой. Пусть цели путешествия бывший следователь так и не вызнал, юноша сразу же пресек все поползновения, но тревожился за Кузнецова он не на шутку, чем весьма тронул юное сердце.

Оставшись в одиночестве, которое нынче казалось особо тягостным, Ник решился было прогнать последние записи Эль, которые слушал под самое утро, перед возвращением Володи. Эти записи после бессонной ночи воспринимались непросто, уставший мозг буксовал на ровном месте, отказываясь понимать очевидные вещи с первого раза. Однако поглядев на мрачную черную коробочку, юноша от своего замысла наотрез отказался: сил на изнурительную борьбу с собственными фобиями не осталось. Древнего приборчика он, черт побери, боялся – сейчас, когда заказ был успешно выполнен и сдан, признаться в позорном факте стало чуть проще. Боялся. До жути жуткой боялся…

Дневник заканчивался на полуслове, не давая четкого ответа, есть ли у экспедиции хоть какая-то перспектива или нет. В подобных случаях те, кто не ищет оправдания своей трусости, трактуют сомнения единственным возможным способом: раз неизвестно наверняка, значит, шансы есть. Ник осознал далеко не сразу, насколько сильно он рвется в неведомую Обитель, как страстно хочет спасти чужую и незнакомую девушку с красивым именем Эль. Чужую и незнакомую… но – после многих часов, проведенных на дневником, – почти родную.

Незадолго до второго открытия ворот, в тот самый день, когда маньяк приносил жертвы в честь подавленного много лет назад восстания, его безумная жатва выдалась наиболее кровавой и ужасной за все время подземного заточения. Отец Эль и ее муж, а также несколько охранников были перебиты в прекрасно защищенном зале Управления. Никто из крепких, здоровых, хорошо подготовленных мужчин не оказал убийце сопротивления… Оружие не сделало ни единого выстрела, на телах ни ссадин, ни синяков от борьбы, лишь тонкий разрез под горлом. У каждого. Одинаковый, смертельный разрез.

Эль захлебывалась от горя, отказывалась поверить в случившееся. Когда происходила неописуемая, не поддающееся пониманию резня, она спала в соседней комнате с шестилетним Колей, и ни единый шорох или вскрик не нарушил их сна…

Она сходила с ума, разум молодой девушки, в одночасье потерявшей «своих старших мужиков», не выдерживал. Эль балансировала между забытьем и бредом, только изредка возвращаясь в реальный мир, чтобы после очередной истерики вновь погрузиться в пучины одолевающих сознание кошмаров. Эти записи, которые девушка начитывала в совершенно невменяемом состоянии, дались Никите особенно мучительно. Много раз он ловил себя на том, что готов разделить с Эль ее ужас и отчаяние.

Вспоминать больше не хотелось. И переживать вновь – тоже. Если возможно, он спасет ее, а если нет…

Никита не принимал вариант «если нет», не мог диктофон оказаться в Метро просто так, здравого объяснения его появлению в Володином сейфе не находилось, но о случайности речи просто не шло. У истории Эль будет продолжение, и он сделает все, чтобы финал у этой страшной истории был счастливым! Девушка из прошлого, пережив ад, заслужила немного покоя…

* * *

Володя появился под вечер, по его собственным словам – «усталый, но довольный, как пионер после сбора металлолома».

– Юнга, ты знаешь, что за тачанка в автохозяйстве твоего дядьки?!

– Я не знаю, что такое «пионер» и «тачанка». А «металлолом» – это что-то из мародерской терминологии?

Вместо ответа Володя выдал новое, явно оскорбительное непотребство – «ну, тундра, ты даешь!» и без всяких объяснений восторженно выпалил:

– У него, ершь твою медь, «Волк»!

– Животное?

– Никитос, ты сам животное! Темное и необразованное! У твоего дядюшки цельный броневичок, Ленин бы удавился от зависти!

Никита устало закатил глаза, едва сдерживая раздражение:

– «Ленин»-то что за зверь?

– Красная бешеная зверюга. Неужели дядя ничего про Красную Линию не рассказывал? Но к делу это не относится. К делу относится, что машина – нереальная умница и красавица, ты б ее видел! На такой мы влет домчим до Обители, никакой зубастой и клыкастой гадине такое чудо не по… – поток восторгов на миг прервался, Володя перевел сбившееся дыхание, – не по зубам и не по клыкам. И не по когтям тоже. Говорю же, чудо чудесное, я с первого взгляда влюбился!

Гость действительно радовался, как ребенок. Ник с удивлением и недоверием взирал на старшего товарища: видеть его таким еще не приходилось… Словно мальчишка, увлеченно рассказывающий о новой игрушке. Криминальный, блин, авторитет…

– А´рех?

– Что? – Володя автоматически отозвался на кличку, не ожидая подвоха. А сообразив, что попался на провокацию, смачно выругался. – Подловил, значит? Ушлопан! Не вздумай меня Орехом назвать, за это сразу ухи режу!

Он скорчил злобное лицо, но тут же рассмеялся:

– Чего про Ареха плохого слышал? Выкладывай сразу, чтоб после недомолвок не было.

– Бандит. Воровской авторитет. Жестокий убийца.

– Пиар – бронебойная штука! – Володя серьезно покачал головой. – Чего конкретно брешут? Мол, дядя Володя в одну каску шайку братьев-разбойников поголовно вырезал?

– Типа того.

– Прикольный расклад. Герой-одиночка Вовчик супротив тридцати вооруженных рыл…Некоторые мифы с легендами и развенчивать неохота, честное слово. Никитос, скажи, если я для тебя останусь мегакрутым криминальным авторитетом, это сильно помешает нашему совместному предприятию?

Юноша неопределенно пожал плечами. Ему и так слишком долго пришлось привыкать к мысли, что его родной дядя – могущественный оружейный барон и знатный контрабандист. Особо расстраиваться из-за темного прошлого своего компаньона и его морального облика он не собирался.

– Информация совсем свежая, определиться с отношением к ней я еще не успел. Единственно, Владимир Аристархович, хотелось бы знать, чего можно ожидать от такого попутчика?

– Только давай без отчеств, просил ведь уже, – Арех поморщился. – Ничего нового ждать не нужно, как до сих пор работали, так и продолжаем работать. Я – не отморозок, если ты об этом. О ликвидации братьев-разбойников распространяться сейчас не буду, и не потому что стыдно, наоборот – операцию я провернул славную, от редкостных гнид Метро избавил. Но вкратце рассказать не получится, так что давай в другой раз? А пока верь на слово, другого выхода не вижу.

– Ну, в другой так в другой, – Никита настаивать не стал. – Во сколько завтра выдвигаемся?

– Выспимся, перекидаем вещи в машину и с первыми сумерками стартуем. Есть возражения?

– Выспаться – это мы завсегда мастера. Приступаю прямо сейчас!

* * *

День отъезда выдался суматошным. Нужно было получить у начстанции оружие и боеприпасы, на складе продовольствия – сухпаек и воду на несколько дней, у сталкеров – горючку в бак и несколько канистр в запас. Где выдают костюмы радзащиты, Ник и вовсе не знал, что, впрочем, совсем не отменяло надобности в их получении.

На каждом этапе возникли сложности и разного рода «проволочки». Буйно «при свете дня» наотрез отказывался светить оружие на станции. «Зайдешь после общего отбоя, приготовь, во что стволы завернуть, нечего гражданским по Дону с огнестрелом наперевес расхаживать». Завпродскладом раскудахтался, требуя письменных оснований за подписью Борисыча для выдачи пайка сверх установленных нормативов. Сталкеры и вовсе покрутили у виска: «Соляру таскать через дежурящие у гермы дозоры? Они ж не подозревают о существовании броневика! Спалиться хотите?! Чтоб вся станция про чудо-машину узнала? Ждите ночного дозора, там свои люди на пост заступят».

Повезло лишь с радиационной защитой – сталкеры пообещали два костюма в придачу к соляре выдать: «За гермой фон, даже не вздумайте голыми топливо до машины таскать».

– Ишь, как у вас тут все непросто! – неприятно удивился Володя по кличке Арех и тут же укорил своего молодого компаньона: – Тебе, юнга, «минус»: если знал, что у вас сплошь бюрократы сидят и перестраховщики, заранее должен был обо всем позаботиться.

– Я и не знал. Этим всем по жизни дядя занимался, а он дюже скрытный оказался.

– Все равно минус, – гость не думал униматься. – Твоя станция, значит, обязан знать. Невнимательность и равнодушие к деталям ничего не извиняет. Время отбытия ты сорвал, пока после отбоя оружие получим, пока соляру натаскаем да заправимся – уйма времени уйдет. Путешествовать можно только по ночам, а тут полночи волколаку под хвост… По уму, переносить выезд надо на сутки, да только нет этих суток. Сам понимаешь, опоздаем хоть на минуту – опоздаем на четыре года.

– Дядя Володя, без тебя тошно! Местные крючкотворы и так весь мозг вынесли, и ты туда же!

– Не гунди, Никитос, – Арех немного смягчился. – Не идет тебе. В эту ночь выходить надо, выбора не осталось. Только первую ночевку нужно на более раннее время смещать. Я рассчитывал марш-бросок часов на пять, но реально сократимся до двух. Перекумекивать буду первый привал.

– Так ты сам говорил, что до Обители ходу километров двадцать от силы! С какой же скоростью твой броневик ползает? Неужели за один присест расстояние не покроем? – уязвленный юноша пошел в атаку при первой возможности.

– Шустрила Мудрый, – непонятно съязвил гость и, уподобляясь сталкерам, покрутил пальцем у виска. – «Волк» до ста двадцати разгоняется, только это совсем не значит, что мы двести сорок километров на всех парах проскочим. Дорог в прежнем смысле слова не существует, одни только направления, да и те уставлены брошенным и сгоревшим при Катастрофе транспортом. Это раз. Два: ехать придется не по выжженной пустыне, а по густо населенной всякой нечистью местности. И нашему визиту вряд ли кто будет особенно рад. Три: маршрут не знаком ни тебе, ни мне. До войны я, конечно, частенько здесь путешествовал, да, боюсь, вряд ли хоть что-то узнаю. Тем более, срезать лишние километры нам придется по полнейшему бездорожью, такими путями я в прошлом не увлекался, предпочитая ровное шоссе. Четыре: сталкеры в один голос утверждают, что в интересующем нас районе появилась некая труднопроходимая Топь, и я пока не в курсе, как мы будем ее форсировать. В худшем случае – пешком.

– Звучит совсем хреново, – Ник нахмурился, услышанное его напрягло. Похоже, увеселительной прогулки на неуязвимом бронеавтомобиле не получалось.

– Верно замечено, мой торопливый друг. Я рассчитывал добраться до Обители дня за три, с учетом сдвинутого старта, добавляем еще сутки. Оставшееся время идет в резерв, на всякие непредвиденные случаи.

– Счастливого пути, Никита! – Дмитрий Борисыч протянул юноше руку. – Постарайся вернуться, Кузнецовы для Дона не пустой звук… Понятия не имею, как, но Диаспоре мы шею свернем, придумаем что-нибудь.

– Спасибо вам, Дмитрий Борисович, я постараюсь, – Ник улыбался, но на душе скребли доисторические кошки. Родной дом не отпускал его, неслышимыми голосами уговаривая остаться. Расставание обещало быть болезненным. – До встречи!

Часть вторая

Спящая царевна

В осязаемой темноте резок запах, обманчив звук.

Спящий разум рождает свет и летит на него меж грез —

Сам себе кровожадный монстр: саблезуб и головорук.

Ты не бойся его – он съест, но не больно, хотя всерьез.

Что придумаешь – тем убьешь. Что расскажешь, о том потом

Пожалеешь не раз, не два – любит троицу Вельзевул.

Спящий разум рождает дождь и устраивает потоп.

Не советую лезть в ковчег безбилетником наяву.

Баю-бай! Никому не верь. Закрывай насовсем глаза.

Месяц прячет в кармане нож, осчастливленный ядом лжи.

Встали солнечные часы. Время – лучший транквилиза…

Спящий разум рождает смерть, потому что и сам не-жив.

Глава 17

На поверхности

В полутьме перехода юноше никак не удавалось рассмотреть чудо-автомобиль, спрятавшийся в углублении в стене, где до войны располагались небольшие магазинчики. Вначале помешала спешка, с которой они таскали канистры с солярой, курсируя от станции к «парковке» и обратно, затем – накопившаяся после забегов усталость.

– Юнга, не стой истуканом, полезай в кузовок.

– Владимир Аристархович, – Ник мстительно проговорил нелюбимое компаньоном отчество, – давай по-русски уже разговаривать, древние словечки утомили по самое немогу.

– Можно подумать, все древние словечки сплошь на иврите.

– На чем? – автоматически переспросил Никита.

– Вы, дети Метро, словно незнайки неразумные, – Володя натянул на лицо противогаз, и слова его зазвучали совсем глухо. – Кругозор узенький-узенький, знаний хрен да маленько…

– Спасибо вам, пенсионерам цивилизации! Планету угробили, потомков в норы загнали! – Ника взбесил пренебрежительный тон Ареха. – Лучше уж незнайкой быть, чем уродом, просравшим все на свете!

Идеологические конфликты между поколениями периодически вспыхивали: старичье обвиняло молодежь в дремучести и отсутствии «исторической памяти», молодежь посылала «шибко умных» пенсионеров подальше и матом благодарила за оставленное им радиоактивное «наследство». Никита в эти споры не лез, оставаясь в стороне от глупых разборок. Какой смысл разбираться в вечном «кто виноват», если ничего уже не исправить? Только время и нервы тратить. Однако в этот раз не сдержался и поддел наглого представителя поколения «лузеров». И тот предсказуемо окрысился.

– Мелочь, не борзей! Лично я ничего не просирал, Землю не гробил и потомков-неучей в катакомбы не загонял. Сдались вы мне… Не по адресу накат. Зато все твои сверстники по уровню интеллекта не шибко отличаются от морских свинок. Ничего не знают и знать не хотят, деграданты. Ты, правда, поумней – дядюшкина дрессура налицо, да соображаешь неплохо, задатки кое-какие имеешь…

Володя замолчал. Через правую пассажирскую дверь он залез в салон автомобиля (с водительской стороны было не подобраться, левым бортом «Волк» вплотную притерся к стене) и, перешагнув через центральный тоннель в полу, уселся за руль. С комфортом устроившись в кресле, Арех жестом позвал своего компаньона: «Присоединяйся». По этому поводу Ник спорить не стал и без возражений последовал за старшим товарищем.

– Машина сама по себе немного фонит, так что противогаз не снимай.

Юноша понимающе кивнул, шутить с радиацией его поколение не привыкло.

– Движок прогрею немного, и поедем. – После манипуляций Володи по кузову броневика пробежала ощутимая вибрация, а откуда-то спереди раздался металлический рык, постепенно успокоившийся до чуть менее угрожающего воя. «Волк» ожил.

– На чем мы остановились? – Арех повернулся к спутнику. – ́ Я говорил, что ты не такое тупое чмо, как прочие «метреныши». Слышал такой термин?

Уничижительное название того, кто рожден после Катастрофы, слышал в свой адрес каждый человек, чей возраст не превышал двадцати лет. Двадцати лет от конца света… Старики деликатностью по отношению к «новоделам» не отличались.

– Но даже ты, невзирая на совсем не хилый словарный запас, знаешь преступно мало. Своим детям, если таковые народятся, передашь еще меньше, а до внуков дойдут уже совсем жалкие крохи информации, все остальное пропадет за ненадобностью. Накопленное человечеством за несколько тысяч лет безвозвратно сотрется из памяти новых людей за жалкие десятилетия… – Арех окинул взглядом приборы перед собой, постучал по одному из них пальцем. – Через пару минут выезжаем, пристегивайся.

– Это как? – юноша непонимающе уставился на водителя.

– О том и речь, – тот сокрушенно помотал головой. – Информация, не подкрепленная каждодневной практикой, исчезает… В следующем веке будут жить полнейшие троглодиты.

Арех перегнулся через трансмиссионный тоннель и помог Нику сначала найти привязной ремень, а после – защелкнуть его.

Он еще что-то долго говорил, вновь качал головой, раздосадованно жестикулировал, но Никита больше его не слышал. Со щелчком ремня в карабине некий тумблер в мозгу юноши переключился – секунду назад еще пребывал в положении «ВЫКЛ.» и вдруг, совсем неожиданно, принял противоположное значение «ВКЛ». Детская память, хранившая от повзрослевшего хозяина свои тайны, выдала одну-единственную: этот щелчок карабина маленький Никита Кузнецов слышал. Он уже сидел в этом самом кресле, перевязанный не во возрасту большим ремнем, а рядом, за рулем, дремал его дядя, перемазанный кровью – своей и чужой в вперемешку. Маленькому Нику было до жути страшно, что его дядя больше не очнется и они останутся здесь навсегда…

– Малыш, понимаешь, о чем я? – Володя, кажется, закончил затянувшиеся разглагольствования и теперь ждал ответа на неведомый вопрос.

Подавив недостойное желание поддакнуть обидной речи, скорей всего окончившейся еще более обидным и несправедливым выводом, Никита сквозь зубы огрызнулся:

– Ты где малыша увидел, деда Вова?!

Арех безнадежно махнул рукой, пробурчал что-то неразборчивое в свой противогаз, и, наконец, отставив неразумного собеседника в покое, вплотную занялся машиной.

– Ну что, красивая, поехали кататься?..

«Красивая» задрожала всем корпусом, ее железное сердце возбужденно забилось, стрелки на циферблатах поползли вверх. Долгий сон механического зверя закончился, впереди ждала охота!

Выкрутив руль до упора вправо, Володя, осторожно работая газом, сдвинул многотонную махину с места. Та покорно проследовала по заданному курсу, массивный капот за передним стеклом, избежав контакта с боковой стеной ниши, где только что стоял броневик, нацелился на длинный туннель, ведущий на поверхность.

– Могучая кобылка! – Володя перевел дыхание и осторожно провел ладонью по рулю. Словно погладил – нежно и уважительно.

Даже сквозь резиновую маску противогаза было заметно, как сильно волнуется Арех. Он своих чувств и не скрывал:

– Тысячу лет не водил… А уж ТАКОЕ – никогда!

– Какое «такое», дядя Володя? – волнение передалось и Никите. Волнение и нетерпение! Застоялась машина на одном месте, пора ей в бой!

– Непростой автомобиль – по массе, по габаритам, по движку и управлению. Я крупнее и тяжелее «Крузака» ничего в жизни не водил, а тут такой зверь… Страшно, чесслово!

Никита милостиво простил напарнику так и не объясненный «крузак» и даже немного подбодрил его:

– Но ведь принцип один и тот же, верно?

– Много вы, молодежь, в принципах понимаете… Трактор легковушке не ровня… Фуф, хорош рассусоливать, пора делом заниматься. Как думаешь, Никитос, зададим мы жару мутантам поганым на таком-то агрегате?

– А то! Давай, дядя Володя, не трави душу!

– Слушаюсь, товарищ юнга! Есть полный вперед!

«Волк» хищно зарычал и рванул с места! Не ожидавший такой прыти Володя в панике ударил по тормозам, осадив хищный броневик.

– Ох и дура! – в голосе его смешались испуг и восхищение. – Держите меня семеро, на «волчаре» мы таких люлей всем окрестным гадам навешаем, что мама не горюй!

Автомобиль вновь тронулся, на этот раз без резких рывков и судорожных торможений.

– Послушная зверюшка, послушная, – нашептывал Арех себе под нос, по-новому обучаясь работать с газом. – Плавненько, аккуратненько, без фанатизма. Давай, миленькая, потихоньку, помаленьку.

Внезапно движение прекратилось.

– Никитос, будь другом, протри зеркала. Из-за пыли ни хрена сзади не вижу.

– Слушаюсь, капитан! – Ник с преувеличенной готовностью взял под воображаемый козырек, но тут же растерялся, – а где они, кстати?

– Тупизна – друг молодежи, – привычно-невразумительно процедил сквозь зубы Арех и, чертыхаясь, полез наружу.

Одно из зеркал обнаружилось сразу за стеклом водительской двери, именно его сейчас надраивал озлобленный Володя. Точно такой же «лопух» Ник заметил со своей стороны, и, пытаясь загладить вину за свою ненаблюдательность, он, по примеру старшего товарища, приступил к очистке загрязненной поверхности.

– Дядя Володя, а зачем эти зеркала вообще нужны? Мы же вперед поедем, какой смысл задом любоваться? – Никита буквально источал любезность.

– Задом любоваться – никакого! – ворчливо проговорил Арех. – Другое дело, знать, что в тылу творится, не преследует ли кто. Плюс маневрировать придется, машины не только вперед ездят.

Ответ Никиту не удовлетворил. Подумаешь, преследователи, что они сделают бронированному чуду? Необходимость маневрировать тоже казалась надуманной, на таком вездеходе направление движения может быть только одним – прямо к цели. Настоящим героям из кевлара и стали маневры не к лицу! Однако озвучивать свои соображения не стал, чего лишний раз набычившегося компаньона бесить?

– Протер, как полагается, – похвалил Володя каким-то странным тоном, – по-молодежному, через пень-колоду.

Так и не уяснив смысла сказанного, юноша сомнениями мучиться не стал. Ну, любит старичье побухтеть, их уже не переделаешь.

– А как тут свет включается?

– Какой свет?

– Юнга, для тебя этот вопрос – чисто риторический, не грузись, – Арех что-то искал на приборной доске.

– Сам с собой разговариваешь?

– Так, а с кем тут еще разговаривать? Хочешь, могу с тобой побеседовать? Подскажи мне, друг любезный, фары здесь как у «немцев» включаются или как у «японцев»?

– Как у русских, наверное, – Ник не растерялся, хотя сути вопроса не понял совершенно.

– У ВАЗов было, как у «немцев», тумблером сбоку. Здесь пока нужного тумблера не наблюдаю… Есть соображения?

– Предлагаю поискать получше.

– Ценный совет, молодежный.

– Дядя Володя, какая тебя муха укусила?! – взвился парень, уставший от порядком затянувшегося смирения. – Ты водить не умеешь, а виновата во всем молодежь. Так, что ли?

В этот момент туннель осветился ярким светом, и смелое заявление Ника осталось безнаказанным.

– Ура, Никитос, живем! Только все равно что-то не то… Светит неравномерно

– Дядя Володя, сколько можно?!

– А ну, цыц! Доведем машинку до ума, тогда и поедем.

– Ты же со сталкерами с ней весь день возился…

Но Арех уже не слушал, он в очередной раз выбрался наружу и теперь рассматривал передок автомобиля. Ник на месте сидеть тоже не стал.

– Что там?

– Ты оптимист или пессимист?

– Оптимист, наверное…

– Тогда у нас радость: одна фара светит!

– А если бы был пессимистом?

– Тогда – горе: одна фара не светит!

– Это сильно плохо? Только ерничать не надо.

Володя задумчиво почесал закрытый резиной подбородок.

– В городе фары нам, в принципе, не понадобятся. Слишком демаскируют, а лишнее внимание совсем ни к чему. Пойдем на ощупь. ́ А вот за городом без света делать нечего, пропадем… Можно передвигаться и с одной фарой, но если ее потеряем, то кирдык.

– Отремонтировать сложно?

– Тут нечего ремонтировать, поменял лампу, и все. Только где ж мне такую лампу взять? Господин антиквар, не подскажете?

– Вот бы знать! – Ник дернул плечами. – Но если фара поломалась при дяде, и он ее так и не починил, значит, как ты говоришь, кирдык ей пришел. И лампу нужную хрен где найдешь.

– Удобная позиция. В духе современной молоде… – оборвав себя на полуслове, Арех отвернулся от слепой фары и решительно зашагал к кабине. – По коням, юнга! Ты был прав, мы зря теряем время.

Когда оба устроились в салоне автомобиля – со второго раза Ник пристегнулся сам, что вызвало у него законное чувство гордости! – Володя приподнял резиновую маску противогаза и, глядя на юношу, быстро извинился:

– Не серчай, молодой, волнуюсь я, аж колотун бьет. Не со зла на ваше поколение погнал… Не ваша вина, что… Короче, проехали, лады?

– Лады, – не задумываясь согласился представитель незаслуженно оговоренного поколения.

– Вот и славно, – противогаз вновь скрыл сосредоточенное лицо водителя, и тяжелый броневик, освещая себе дорогу единственной фарой, двинулся в путь.

* * *

Первый преодоленный отрезок равнялся нескольким жалким десяткам метров, они даже не выехали на поверхность. Володя остановил машину перед поднимающимися вверх ступенями – именно ими закончился подземный туннель.

Арех пробежался по лестнице вверх-вниз, у выхода на поверхность проторчал несколько минут. Наконец подал сигнал Нику – «поднимайся». Как только Никита показался из салона, тут же услышал Володин крик: «Автомат не забудь!»

Однако же быстро понадобилось оружие – открытие совершенно не порадовало юношу, настроившегося провести весь путь в безопасной утробе бронированного монстра. Вряд ли это была трусость, скорее, некая форма лени во спасение.

Прихватив «калаш», Ник шустро взбежал вверх по ступеням. Суровый взгляд одноглазого «Волка» давил в спину и подгонял. Юноше казалось, что механический зверь насмехается над ним, и, довольно урча мощным двигателем, давится железным хохотом. Неприятное ощущение…

Добравшись до выхода, Ник обернулся, чтобы встретиться взглядом с «Волком», показать, что не боится. Но широкий луч, бьющий из единственного здорового глаза бронемашины, светил куда-то вбок и на храбрящегося юношу совсем не обращал внимания.

– Никитос, слушай свою задачу. Вход заложен металлическими панелями, я их сдвигаю, освобождаю путь нашему танку, ты прикрываешь. Увидишь движение или тень – ори и стреляй, друзей с той стороны у нас нет.

– Понятно.

– Еще не все. Освободим проезд – я возвращаюсь в машину, ты пока следишь за поверхностью. Алгоритм чуть меняется: увидел херню – дал очередь и быстро назад, в броневик. Усек? Если все нормально, ждешь, пока я проеду…

– Ты по лестнице хочешь забираться? – Ник давно и упорно боролся с дурацкой привычкой перебивать старших, но в минуты душевного волнения начисто забывал об этикете.

– Конечно, для «волчары» она не преграда. Глянь, многие ступени сколоты, твой дядя здесь активно катался… Так вот, ждешь, пока я выберусь на поверхность. Затем прикрываешь мой выход. Как только я верну панели на место, прыгаем в броневик и мчимся на всех парах до первого привала. Есть вопросы? Отлично!

Для Ника этот выход на поверхность оказался далеко не первым. Военная подготовка на станции включала несколько обязательных вылазок наверх, да и дядя не гнушался устраивать для племянника небольшие «прогулки». «Нельзя отвыкать от неба» – так он говорил.

Оставшись на поверхности в гордом одиночестве, юноша принялся изучать окрестности. В условиях более чем ограниченной видимости разглядеть удалось немногое. Но самое главное, движения на очень сильно укороченном теменью горизонте не наблюдалось. Любоваться древней архитектурой он будет после, пока нужно ловить врага еще на дальних подступах. Во избежание, так сказать…

Если глаза давали Володе довольно куцую информацию, то уши трудились не покладая… чего могли не покладать уши? Одним словом, им отдыхать не приходилось. Где-то вдалеке выл волколак, в другой стороне раздавались вопли сошедшихся в смертельной битве неведомых существ, где-то совсем рядом жалобно постанывало смутно знакомое существо… «Moscow never sleeps» – Катастрофа сильно изменила столицу, однако новые ее обитатели все так же бодрствовали в темное время суток. Ночь жила, не прекращая течения этой новой, странной жизни ни на секунду. Ночь дышала – опасностью, хищной уверенностью в своих темных силах, дикой необузданной страстью… Снизу чуть громче затарахтел двигатель броневика – Володя пошел на штурм лестницы.

Лестница капитулировала практически без борьбы – тяжелая машина взбиралась по ней уверенно, с вызывающей восхищение механической грацией. Ник не мог оторвать восхищенного взгляда от массивного четырехколесного чудовища, медленно, с достоинством ползущего по довольно крутому ступенчатому склону. Горящая, задранная вверх фара слепила его, не давая рассмотреть боевую машину в подробностях, Кузнецов видел только смутные очертания мощного передка в абрисе яркого света, но вот Володя выключил фару, и древний монстр исчез в наступившей темноте, выдавая свое присутствие только порыкивающим мотором. Притаившийся в ночи хищник, голодный и опасный… какое же счастье, что он на их стороне!

Железная туша преодолела последние ступени и выехала на ровную поверхность.

– Ник, прикрой мне спину! – Арех выскочил из броневика и теперь торопливо устанавливал сдвинутые панели на место, маскируя и закрывая подземный переход к станции Донская. Управился он за три минуты.

– Все, прыгай в кабину!

Просить дважды не пришлось: в сумраке Нику мерещились подступающие со всех сторон тени, замерзшие перед смертельной атакой силуэты. Только захлопнув за собой тяжеленную дверь, он, наконец, перевел дыхание.

– Непривычно в такой темени, не видно ни хрена…

– На поверхности лучший твой друг – это слух. Либо – прибор ночного видения, – Володя хрипло рассмеялся, видать, трехминутные упражнения с металлопанелями не прошли для него даром: повернуться спиной к опасности и полностью положиться в защите своей жизни на необстрелянного молодого бойца – занятие из разряда экстремальных и крайне нервических.

Продолжая смеяться, Арех подтянул к себе вещмешок и вытащил из него… Ник не сразу понял, что это, лишь присмотревшись, охнул от зависти:

– ПНВ!

– Он самый, – довольный произведенным эффектом, Володя нежно погладил драгоценный прибор. – Бешеных денег стоит, и даже за них черта с два достанешь! Пришлось немало побегать за этим экземпляром.

Водрузив себе на голову «редкий экземпляр», компаньон развел руками, не очень убедительно извиняясь:

– К сожалению, всего один. На правах водителя награждаю девайсом себя, любимого, мне оно нужнее.

– Кто бы сомневался! – с затаенной обидой буркнул Ник и отвернулся к своему окну. Рядом с такой игрушкой трудно сохранять хладнокровие, но нужных доводов для мирной, ненасильственной смены владельца чудо-прибора не находилось, отчего обида только множилась.

Не добавляла оптимизма и уныло-однообразная картина за бортом. Непроглядная тьма изредка сменялась сумраком, который, в свою очередь, быстро переходил во мглу, а та, завершая цикл, вновь превращалась в полную темень. Другими словами, все, что видел в окне юноша, – это собственное нечеткое отражение, в редких случаях украшенное смутными силуэтами разрушенных зданий.

Володя напротив весьма активно крутил «башней» – иначе эту конструкцию, состоящую из головы и нашлепки прибора ночного видения, целиком закрывающего верхнюю часть лица, Ник назвать не мог, слишком уж получившаяся композиция напоминала ему башню танка с сильно укороченным стволом-окуляром. Арех усиленно маневрировал по дороге, объезжая невидимые юноше препятствия, а иногда и вовсе останавливался, чтобы сдать назад и по большей дуге миновать нечто, мешающее передвижению. «Охренительная яма», «гребанный разлом», «чертов затор», «долбанный завал» – время от времени скупо комментировал он происходящее, постепенно переходя на русский народный или вовсе выражаясь одними междометьями.

Скучающий Ник, ожидавший от поездки гораздо более вразумительных ощущений, следил за компаньоном, который, несмотря на неудержимый поток мата, выглядел до отвращения счастливым. Респиратор, надетый им взамен мешавшего прибору ночного видения противогаза, не мог скрыть внеземной благости на светящемся от довольства лице. Зрелище чужой радости не принесло обычно независтливому юноше никаких положительных эмоций, и, дабы решительно покончить с унынием, он попросил сквернословящего счастливчика рассказать о «Волке»: что это за агрегат такой, от управления которым взрослый мужик готов прямо-таки обделаться?

– Обделаться, не обделаться, но кайф словить можно, без базара, – приступил к рассказу Арех. – Понимаешь, юнга, настоящему мужику вождение хорошего авто завсегда доставляет удовольствие, ́ а если за руль садишься после долгого перерыва, то кайф увеличивается в разы! У меня водительский стаж прервался двадцать лет назад, так что перерыв получился более чем внушительным… Но это еще не все. Я говорил про управление хорошим авто, «Волк» же – не просто хорошее авто, «Волк» – бог среди машин. Без шуток! До Катастрофы мало кто водил его, все же вещь редкая, можно сказать, штучная, к тому же сугубо военная. В серию, насколько мне известно, запустить его не успели, а жаль – я себе гражданскую версию, будь такая, обязательно бы прикупил! Это не говнохаммер вражеский, а наш ответ Чемберлену!

– Кому? Какой говно… кто?

– «Хаммер» – американский аналог русского «Тигра», прародителя «Волка»… блин, давай оставим эту увлекательную зоогенеалогию, не то совсем запутаешься. Если коротко, «Хаммер» – страшный урод, совершенно ужасная на вид дерьмовозка, дизайнерский аборт. А вот «Волк» – настоящий красавец, после сам увидишь при свете. Я хоть при той жизни ярым сторонником отечественного автопрома никогда не был, но за «волчару» душу бы точно отдал! Без колебаний.

– А сложно… – Ник запнулся, не решаясь задать мучивший его вопрос. Наконец выпалил: – А сложно научиться водить?

Арех усмехнулся:

– Молодец, парень! Значит, не моча в венах, а бензин! Обещаниями разбрасываться не люблю, но если живы останемся, научу. Как тебе такой стимул к победе?

– Спасибо, дядя Володя! Всех победим к едреням собачьим! – восторгу вмиг забывшего о недавней хандре Никиты не было предела. – Разнесем Обитель в клочья, маньяка повесим на тюбинге, освободим и спасем… а сколько нам еще ехать?

– Хмм… – невинный вопрос заставил Ареха задуматься. – Если честно, я тут немного увлекся… за направлением не особо следил… Нужно остановиться, проверить по табличкам на домах, где мы.

– Увлекся?! И старики после этого молодежь дебилами считают? – на этот раз Ник не сдержался.

– Заболтал меня ты, значит, ты и виноват, – но ничего обвинительного в тоне водителя не прозвучало, скорее – плохо скрываемая досада и даже стыд – в легкой форме.

– Или кто-то из древнего поколения заигрался в машинки? – неудержимый юноша продолжил успешное наступление на оконфузившегося старшего товарища.

– Отстань, блин, налетел, как стервятник! Раз накосячил, сам табличку и найду.

Поставив машину поперек дороги, Володя на несколько секунд включил фару. Ее луч осветил фасад ближайшего многоэтажного дома. Не удовлетворившись увиденным, он с замысловатым матерком погасил демаскирующее освещение и с явной неохотой полез наружу.

– Прикрывай, чего пнем сидишь?

Ник покидал уютное нутро «Волка» с еще меньшим желанием, чем его компаньон, – у того хоть ПНВ был, а у юноши только собственные глаза, да мешающие и без того убогому обзору толстые стекла противогаза.

Спускаться на землю он не стал, приоткрыл дверь и занял позицию на высоком пороге. Автомат водрузил на крышу, в такой позе и замер.

Володя свою дверь распахнул пошире и оставил в таком положении – видимо, на случай экстренного отступления, чтобы запрыгнуть внутрь как можно быстрее, не растрачивая драгоценные секунды. Сам он осторожно двинулся в сторону ближайшего дома.

«Умеет старшее поколение создать проблемы на ровном месте… сам за дорогой не следил, теперь героически исправляет дурные ошибки», – Ник осуждающе мотнул головой. А если героя сейчас за жопу кто схватит, что ему, Нику, делать? Запереться в броневике, который он при всем желании с места сдвинуть не сможет, и сидеть в бронированной клетке до скончания века? «Старики не случайно мир просрали. Чертовы эгоисты, о других совсем не думают!»

К Никитиному счастью, Арех покончил с вылазкой довольно шустро. Дойдя до торца дома, он совсем недолго покрутил «башней», затем сфокусировался на одном месте и спустя секунды уже бежал обратно, к машине. Бежал спокойно, без суетливости, значит, все нормально.

Приблизившись к броневику, Арех размашистым жестом пригласил всех присутствующих занимать свои места. Все присутствующие – в количестве двух человек – с нескрываемым облегчением заперлись в кабине «Волка».

– Это мы удачно заехали! – Володя стянул респиратор, чтобы отдышаться после недолгого спринта. – В хорошее место я тебя завел! Старики, даже ошибаясь и сбиваясь с пути, все равно приносят пользу обществу.

– Ну-ну, – Никита скептически хмыкнул. – Слышал я историю об Иване Сусанине. «Куда ты завел нас, проклятый старик?»

– «Идите вы на фиг, – в тон ему отозвался Володя, – я сам здесь впервой».

– Так в чем удача?

– Не одна удача, а целый их выводок! – Арех принялся загибать пальцы. – С дороги мы практически не сбились. Это был намбер ван. Под намбером ту идет то, что мы уже достаточно близко подобрались к Варшавскому шоссе, по нему напрямки пройдем порядка семи километров, неслабый марш-бросок. Но его оставим на завтра. Нумер драй – я нашел, где нам заночевать. Нумеро де кватро – ночлежка совсем рядом, в квартале отсюда. Если мне память не изменяет, а она мне не изменяет, есть там здание с подземным паркингом – для наших целей самое оно!

– Но ведь ночь еще в самом разгаре, можем немало проехать…

– Мистер торопыга, ты ночевать посреди шоссе вздумал?

– Что нам сделается в такой машине?

Володя продемонстрировал юноше свою пятерню, готовый вновь загибать пальцы:

– Все возможные беды перечислить? Или тебе достаточно будет дневного света – давно на Солнышко не любовался, глазастенький?

Железобетонный довод… И не возразишь против него, оказаться в дневное время на улице – врагу не пожелаешь. Никакой броневик не спасет, безжалостное светило сквозь окна доберется до неосторожных путников.

– Ладно, убедил.

Глава 18

Паркинг

До предполагаемой «ночлежки» добрались за несколько минут, Володя больше не расслаблялся и верную дорогу из виду не терял.

– Прибыли. Здание, кажись, правильное. Осталось найти, где у него въезд в гараж, таких интимных подробней я уже не помню.

Арех тут же опроверг собственное утверждение, подъехав с первой же попытки к будке с надписью «Паркинг». Дальнейший путь броневику попытался было преградить покосившийся, упершийся в землю шлагбаум, однако Володя на подобные недоразумения внимание обращать не стал – легонько подтолкнул препятствие бампером, и древний шлагбаум развалился на части.

– Старость не радость, – он негромко прокомментировал собственный акт вандализма и не спеша покатил дальше к темному проему в цоколе здания. А подъехав к нему вплотную, включил фару. Впрочем, помогла она не сильно, луч, прорезав темноту метрах в двадцати, уперся в точно такую же темень за пределами освещенного сектора. Единственное, что смог разглядеть Никита: за провалом дорога резко уходила вниз, под довольно серьезным углом.

– Ссыкотно тебе, юнга? – Арех ткнул рукой в черный провал, ведущий неизвестно куда. Возможно, к самому центру земли. Или в ад. Ник не делал различий между этими двумя абстрактными понятиями – если не можешь себе что-то представить, то о каких различиях вообще идет речь?

– А что там?

– Если по уму, то подземный паркинг. Но тебе, вероятно, слово «паркинг» не много говорит?

– Не много, ага. Практически ничего, – юноша обрадовался простой и неунизительной возможности признать собственную неосведомленность. Надоело выслушивать от «старичья» любого возраста смешки и многозначительные вздохи. Ну, не знает он слова «паркинг», что за беда? Скоро, вероятно, восполнит досадный пробел.

– Большая площадка, на которой люди оставляли свои автомобили. Паркинги бывают… были одноуровневыми и многоуровневыми, то есть – в несколько этажей. Тип этой стоянки не помню, точнее, ведать не ведаю, сюда ни разу не заезжал, только надпись издалека видел. Если нам повезет, данное подземелье окажется одноуровневым – быстро проверим все закутки на предмет ненужного соседства и спокойно запаркуемся. В противном случае…

– Что?

Володя завозился с ненужным более ПНВ, стянул массивный прибор и несколько раз качнул головой из стороны в сторону, разминая уставшую шею.

– А хрен его знает! Проверять несколько этажей – морока страшная. Да и шансы обнаружить что-то недружелюбное возрастают в разы – прямо пропорционально количеству этажей. Честно тебе скажу, устраивать здесь маленькую войнушку мне совсем не с руки. Я жрать хочу, взголоднулось от впечатлений новых, а пиф-пифы устраивать на голодный желудок – дурной тон.

– Так что будем делать? – Никита не мог взять в толк, куда клонит компаньон.

– Не знаю! Не видишь, Чапай думу думает… – раздраженный Арех выдал очередную тарабарщину.

– Есть в «Волке» один косяк серьезный, – начал «Чапай» после паузы. – Косяк есть, а бойниц нет. В кабине, имею в виду. В кузове аж пять или шесть штук, а здесь шиш на постном масле. Вместо бойницы некий дизайнерский мегамозг удумал люк в крыше сделать… Скажи, любезный товарищ компаньон, если придется паркинг зачищать, ты откуда желаешь огонь вести – высунувшись на полкорпуса из дыры в крыше или через небольшие, хорошо защищенные бойницы в кузове?

– Бойницы. В кузове. Защищенные, – повторил Ник, выделяя каждое слово. Торчать из люка, представляя со спины идеальную мишень для любого супостата, ему категорически запретил инстинкт самосохранения.

– Тогда, стрелок Кузнецов, позывной «Кузя», дуй назад и гляди из кузовка в оба. Твоя задача – отстрел противника по бортам. И не торчи только с одной стороны, крути башней, секи обстановку. Андестенд?

– Что?

– Усек, спрашиваю?

– Усек. Разрешите выполнять, товарищ самопровозглашенный командир?

– Слова-то какие знает! «Самопровозглашенный»… а все под дурачка косишь… Только скажи, умник, ты врага как собрался отстреливать? На ощупь или на запах?

– Так фара ведь…

– Так фара ведь вперед светит, – передразнил его Володя, – а ты борта держишь!

– Ну я не…

– Зато я – да! Все за мелких додумывать надо. Бери ПНВ. Пользоваться умеешь?

Получив краткий инструктаж, Ник водрузил на голову вожделенный ПНВ, о котором он совсем недавно мечтал, а теперь побаивался непонятно-тревожной зеленой картинки, выдаваемой чудо-прибором, и отправился в кузов. После непродолжительных мучений устроился возле одной из бойниц, затем кулаком стукнул по переборке, отделяющей кузов от кабины:

– Трогай!

Машина дернулась и покатила куда-то вниз. В неизвестность. Все, что мог видеть Ник, – это стена в полуметре от него. В окне напротив – то же самое. Больше ничего. Странное, жутко неприятное ощущение, когда не знаешь, что творится спереди. Хорошо Володе, он хоть что-то наблюдает в свете фары, смотрит, как и положено человеку, прямо перед собой. Ему же досталось роль… Дерьмовая ему досталось роль, надо было соглашаться на люк, а не на консервную банку с дырками в боку.

«Волк», наконец, выбрался на ровную поверхность, и картина в бойнице немного поменялась – с одной стороны стена отдалилась от Ника, с другой полностью исчезла из виду. Еще некоторое время полюбовавшись стеной – она хоть и отдалилась, но интересней от этого не стала, – юноша перебрался к другой бойнице. Отсюда открывалось более познавательное зрелище – на глаза ему попались несколько приземистых легковых машин и пара высоких внедорожников. Вся техника, покрытая толстенным слоем пыли, казалась совершенно не пострадавшей, и уж точно не шла ни в какое сравнение с теми искореженными и изувеченными остовами, что заполнили все виденные Никитой улицы.

Обычно безжалостное время лишь укутало оставшиеся здесь машины серым саваном из пыли, но металла не коснулась коррозия, никто не покусился на хрупкие стекла, не нарушил прямую линию крыш и капотов. Внутри уснувших автомобилей никто не умирал и не истекал кровью – хозяева оставили их однажды и больше уже никогда не вернулись.

Нику стало жалко брошенных, никому не нужных машин, которым не суждено встретиться с теми, кого они напрасно ждут столько лет. Хозяева не придут, они сгорели в ядерных вспышках, умерли от лучевой болезни, превратились в прах… Умом юноша понимал, что жалости достойны именно люди, а не бездушные железные агрегаты, которых смерть пожалела и обошла стороной. Но люди давно мертвы, а их верные слуги заканчивают свой век в бесплодном ожидании… Было в этом что-то неправильное, неимоверно жестокое! Автомобили на поверхности, ставшие саркофагами для своих хозяев, умерли с ними в один день. Может, в этом заключается механическое счастье – не пережить того, кому ты служишь?

«Сиротский приют». Не дурацкий «паркинг», а последняя обитель для осиротевших механизмов…

Сквозь навязчивый гул двигателя, который в замкнутом пространстве усиливался эхом, Ник услышал посторонний шум. В царстве из металла и бетона, щедро припорошенных пылью, родился совершенно чужеродный звук, не принадлежавший этому месту! Шорох – словно что-то скользнуло по земле, коснувшись бетонной крошки, треск, похожий на трещотку. Никита закрыл глаза, транслируемая ПНВ зелень только отвлекала. Рычащий низкими оборотами мотор, сердитый и недовольный, – человек за рулем не дает ему насладиться свободой и скоростью, по венам топливной системы вяло струится солярка, но этого мало, горючее должно течь стремительной неукротимой рекой, водопадом энергии, двигатель соскучился по адреналину… По гладкому полу однообразно шуршат резиной колеса, тоже на что-то жалуются, но Нику не разобрать их речей… Еще звук, должен быть еще звук! Мотор, колеса, что еще? Шины замолчали, протестующе заскрипели тормоза, двигатель заворчал на холостых оборотах. Стукнула дверь. Володя, стой!

Ник забарабанил по перегородке. Стой! Нельзя! Чье-то осторожное присутствие – здесь, совсем рядом, вокруг…

– Юнга, чего шумишь?

Темный силуэт напротив бойницы с водительской стороны!

– Арех, в кабину! Быыыстро!!!

Торопливый топот ног, щелчок замка на двери, лязг металла, бьющего по металлу – Володя внутри, в безопасности, все нормально!

Ник превратился в слух: шорох снаружи повторился, бетонная крошка, шелест. Тишина. Шорох, хруст крошки, шелест, тиши…

Стук в переборку. Нетерпеливый, настойчивый. «Володя, твою мать, сиди в машине! Не услышит. Наверняка, злится, оглядывается по сторонам, ничего не видит, проклинает дурную молодежь… Ответить на стук? Но как Арех истолкует сигнал? Лучше молчать и ждать, пусть злится, если не дурак, то… Шелест! Рядом совсем рядом! С какой стороны?! Ник бешено вращал головой, пытаясь определить направление. Рядом, но где?! А Володя не унимается, все стучит и стучит, чертов дятел!» Никита сильно ударил по переборке. Один раз, без повторов. Пусть поломает голову, только не мешает.

Двигатель заглох, напористый бас дизеля прервался в один миг. Молодец, дядя Володя! Слушай, что вокруг творится.

Тишина. Абсолютная. Все звуки умерли, даже сердце перестало колотиться в груди. Тишина.

Минуты сменяются минутами, но тот, кто притаился рядом, ничем не выдает своего присутствия. Он – охотник – выжидает, он у себя в логове, и ему некуда торопиться. Ник буквально кожей чувствовал, как вскипает не терпящий бездействия Арех, его терпение на исходе.

Сквозь переборку послышались невнятные звуки. «Что Володя там делает?» Легкое шуршание, звук перемещался: возник с одного края перегородки, сместился к центру, ушел на противоположную сторону. «Что затеял компаньон? Зачем он прощупывает переборку, ищет чего-то?»

Никита повторил маневр Володи, тщательно проверив поверхность переборки. Металлическая стенка с рельефным тиснением, видимо, для усиления конструкции, но ничего такого, что может пригодиться в сложившейся ситуации. Если Арех рассчитывал обнаружить дверку, то попытка не удалась… Стоп! Не дверка, переговорное окно! Ведь должна быть хоть какая-то связь между кузовом и кабиной!

Ник вновь осмотрел переборку. Теперь он знал, что ищет. Увлекшись поиском, юноша едва не пропустил новый посторонний звук. Еле слышный, он пришел спереди, но не из кабины – снаружи. Никита не знал, пригрезилось ему или нет, но на какое-то мгновение показалось, что машина чуть присела на переднюю ось, быстро выровнялась, но не вернувшись в прежнее положение, а уравновесившись с задней! Что-то давило на крышу, что-то чертовски тяжелое! Да что это за херня, которая может заставить многотонный броневик… Движение! Над головой и под ногами! Это прямо под днищем и на крыше! Твою мать, твою мать, твою мать!

Слышит ли Володя? Может, даже видит в окна? В кабине тишина… Ник нервно побарабанил по переборке:

– Володя!

В ответ одиночный негромкий удар, и опять тишина. Черт!

Юноша бросился к одной бойнице, потом к другой, осмотрелся – пустое пространство без намека на чье-либо присутствие. «Ник, без паники, успокойся!» Мантра не помогла, он чувствовал себя зажатым в железную банку, которую вот-вот сожмет в кулаке невидимый великан. Старший, многоопытный товарищ совсем рядом, до него меньше метра, но все, что он может, лишь ударить в металлическую стенку, разделяющую их! Арех, что происходит, да постучи ты хоть в ответ!

«Не дергайся», – приказал себе Никита, в очередной раз обежав все бойницы. Раз Володя затаился, значит…

Машина покачнулась. Ник не услышал удара, но «Волк» дернулся, чуть накренившись на правую сторону. Руки у юноши затряслись, автомат полетел на пол, гулко ударившись об днище. Через мгновение автомат чуть подпрыгнул и заскользил к борту – это пол ушел из-под ног, что-то резко рванулось прямо под ним, заставив броневик податься всем корпусом уже в левую сторону. Ник отреагировал без промедления: подхватил «калаш» и выпустил беспорядочную очередь в бойницу. Выстрелы в замкнутом пространстве прозвучали столь оглушительно, что он на краткий миг «поплыл» – не потерял сознание, но оказался полностью дезориентированным. В ушах звенело, перед глазами плыл зеленый муар, в голове набатом бу́хала пустота. Придя через несколько секунд в себя, он понял, что машина едет. Беззвучно! Не рокотал пробудившийся дизель, не… Твою мать, машина не ехала, она… перемещалась! Вбок! Что-то тянуло могучего «Волка». Стоявшие на его пути машины отлетали в стороны, когда плененный, безвольный бронеавтомобиль, влекомый неведомой силой, таранил их своим мускулистым корпусом.

– Володя!!!

Заработал стартер, движок завелся с пол-оборота. Заревев трансмиссией, «Волк» рванулся что было сил вперед, провернувшиеся на месте колеса засвистели резиной по бетону, пытаясь нащупать точку опоры. Задняя ось подпрыгнула, наехав на неведомое препятствие, под огромной массой броневика что-то зачавкало, захрустело и, наконец, не выдержав напора взбесившегося «Волка», с хлюпающим звуком разлетелось в клочья.

Двигатель, захлебнувшись запредельными оборотами, взвыл, но колеса, обретя сцепление с дорогой, уже понесли машину прочь. «Волка» занесло, Володя слишком резво пошел на разворот, но успел поймать семитонную махину в скольжении, выровнять и пустить по нужному курсу. Ник припал к бойнице, до боли в глазах всматриваясь в темноту, и, когда броневик пронесся мимо того места, где оказался пленен, парень заметил пузырящуюся слизь (кровь?) и стелющийся по земле неясный силуэт. Нечто уползало в глубину паркинга.

Машина на полном ходу влетела на пандус и, не сбавляя хода, отправилась на поверхность. Появление ее во внешнем мире сопровождалось эффектным прыжком – разогнавшись по пандусу, слово по трамплину, она оторвалась от дороги всеми четырьмя колесами, а при приземлении тяжело и совсем не грациозно просела на обе оси. Пока водитель исполнял эквилибр с транспортным средством, совершенно не предназначенным для полетов, Ника тряхнуло так, что он не удержал равновесия, свалился с ног, и его отбросило на задние двери. Контакт с дверьми вышел настолько тесным, что от удара юноша потерял сознание.

* * *

– Очнулся? – Респиратор болтался у Володи на шее, бледное лицо осталось совсем без защиты. – Как ты?

– Паршиво, дядя Володя… – боль сконцентрировалась в затылке и не давала как следует сфокусировать взгляд.

– Башкой приложился? – послышавшееся в голосе Ареха сочувствие быстро сменилось озабоченно-деловым тоном. – Вставай, юнга, некогда разлеживаться. Торчим, как два тополя на Плющихе.

Превозмогая крайне неприятные ощущения в пострадавшей голове, Никита послушно приподнялся на локтях и, ухватившись за протянутую Володей руку, встал. Он все еще находился в кузове, а через раскрытые задние двери виднелся черный провал подземной стоянки.

– Недалеко мы уехали… – укоризненно заметил он.

– Недалеко, – компаньон даже не думал оправдываться. – Зато отсюда хорошо просматривается… – не закончив, он махнул в сторону въезда.

Опираясь на плечо товарища, Ник добрался до кабины и с трудом залез в нее. Голова кружилась, всем телом овладела слабость.

– Больше я в кузов ни ногой.

– Я и в кабине чуть не обосрался, – Володя утешил напарника весьма своеобразно. Сам он позволил себе перевести дух, только оказавшись за рулем. – Гребанные матушки! Вот это усрачка! Вот это я понимаю, выдалось начало пути!

– Удачное место для ночлега, ага, – злопамятный Никита мстительно хмыкнул.

Володя ни оправдываться, ни спорить не стал, после дикой встряски он медленно приходил в себя. Лишь убедившись, что с младшим товарищем все нормально, старший дал волю чувствам.

Юноша сидел в кресле, прикрыв глаза, и терпеливо ждал, когда водитель выпустит весь накопившийся пар. А пар Володя выпускал неизменным способом – через лютый, сложносочиненный мат. Особо забористые фразочки парень пытался запомнить, чтобы впоследствии применить по назначению, но память, как и вся голова в целом, работала из рук вон плохо, изящные словесные обороты исчезали из сознания в неизвестном направлении.

– Сотряса хоть нет? – проматерившись, Володя вновь обратил свое внимание на спутника.

– Бог его знает, диагнозы ставить не умею… дядя Володя, что это было?

– Писец к нам приходил. Пушной зверек с дурным нравом.

– Ты его тоже не рассмотрел?

Арех отрицательно мотнул головой:

– Поначалу решил, что ты дуркуешь, приготовил волшебного пенделя в твой адрес, но когда по капоту прямо передо мной проползло неизвестно что, понял – пендель не понадобится… А уж когда броневик вбок потащило, решил, что дедушка Карачун таки настиг нас с тобою. – Заметив растерянный взгляд юноши, Володя добавил: – Ни о чем подобном даже не слышал. Может, гигантская змеюка, может, с щупальцами кто… В Бутово, молва утверждала, всякие черти обитали, правда, о гадах морских сарафанное радио никогда не упоминало.

– Страшно, – невпопад сказал Никита.

– Страшно, – поддакнул ему Володя. – В Метро хотя бы знаешь, чего ждать, здесь же… – он неопределенно обвел рукой пространство перед собой. – Видать, хреновые из нас сталкеры…

– Раз выжили, значит, не такие уж и хреновые, – теперь Ник успокаивал старшего товарища. Перемена ролей вызвала у Володи нервный смешок:

– Согласен. За то, что исподнее в чистоте сохранили, нарекаю нас героями! Вернемся – за дядюшку твоего свечку поставлю: не будь его тачанки, люлей огребли бы по самое не балуйся…

– Куда теперь?

– Славный вопрос, – Арех пожал плечами. – Точно знаю: больше никаких паркингов! Ни за какие коврижки. А в остальном… В свете последних событий, я бы выбрал открытое, хорошо просматриваемое и простреливаемое пространство. Скажу ересь, но твой вариант с ночевкой посреди Варшавского шоссе – не самый худший вариант.

– А как же солнце? Ты сам убеждал, что…

– Помню. Убеждал. Теперь передумал. Стекла в кабине закроем железными створками, так спасемся от дневного света. «Волка» бросим посреди какого-нибудь затора на шоссе, чтобы не привлекать внимания. Кабина в броневике герметичная, ни одна тварь унюхать нас не должна. Правда, самим надо не задохнуться, придется периодически люк открывать. Что еще?

– Шоссе так шоссе. Все не в городе. Хуже точно не будет.

На том и порешили.

* * *

На Варшавское шоссе выбрались быстро, как и обещал Володя. Однако его уверенность в том, что прорываться придется через сплошные заторы, оказалась напрасной. Попутное направление в самом деле представляло собой сплошную пробку, а вот «встречка» приятно удивила Никиту, Володю же просто поразила до глубины души – одна полоса была полностью свободна для движения!

– Чудеса, да и только, – приговаривал Арех, выруливая на пустую полосу. – Если еще гаишник по пути попадется, расцелую гада! Пусть за встречку права отбирает, слова поперек не скажу.

– Что-то не так, – наблюдательный Никита – страх сделал его таким – ткнул пальцем в соседний ряд. – Смотри, машины, как-то очень странно стоят, сбились в одну кучу, друг на друге висят.

– Ничего странного. Им помогли скучковаться. Помнишь, ты рассказывал, что твой дядя торговал антирадом с «подмосквичами», менял лекарства на оружие?

– Ну, – Никита напрягся, не в силах связать воедино дядину торговлю и странное расположение автомобилей на дороге.

– Я все думал, как же в Москву доставлялось это оружие? Ведь единственный доступный путь забит сгнившим транспортом. Признаюсь, я недооценил «подмосквичей», они решили проблему с дорогой жизни.

– Ну? – Ник успешно справлялся со всем спектром доступных эмоций одним-единственным междометием, которое могло служить утверждением, вопросом или, например, как в данном случае, – нетерпеливым вопросом, побуждающим собеседника к немедленному ответу.

– Баранки гну! – Володя не оценил лаконичности компаньона. – Расчистили они дорогу. Может, бэтэр прогнали, может, грейдер где нарыли, но путь свободен, за что неведомым благодетелям честь и хвала!

– Бэтэр и грейдер! Не объяснишь, что такое? – любопытство пересилило отвращение к непонятным словечкам.

– Юнга, не забивай голову, она сегодня и так пострадала… И не надо на меня смотреть умоляющим взглядом! Ладно-ладно, это техника такая, типа нашего «Волка», только еще мощнее.

– Еще мощнее? – крайнее удивление и обида за ставшего родным «Волка» слились в голосе Ника воедино.

– Ха! Бэтэр – вообще смерть всему живому. Чисто военная машинка, с героической историей, между прочим. «Волчаре» и не стоит равняться на таких дальних родственников, для него ставились иные цели. Не волнуйся, наш зверь еще всем покажет, на что способен…

Несмотря на то что дорога была свободна и позволяла уверенно ехать со значительно большей скоростью, Володя никуда не торопился. Рисковать он не стал и фару не включал, целиком положившись на прибор ночного видения, что уже значительно снизило темп движения. К тому же ПНВ не особо высвечивал неровности на дорожном полотне, Арех же весьма трепетно оберегал целостность колес – пробить резину, хоть и неплохо защищенную, означало лишиться броневика. Поставить запаску в не самых благоприятных условиях, когда голодные хищники рыщут со всех сторон, представлялось совершенно нерешаемой задачей.

Последний фактор, снизивший скорость «Волка» практически до нулевых значений, звучал так:

– Ночевать мы договорились на Варшавке, так зачем теперь рвать жопу и нестись сломя голову, если до ночлега можем добраться спокойно, без лишнего риска и чрезмерного напряжения? С шоссе я все равно никуда не сверну, еще не хватало, чтобы Солнце застало нас где-нибудь в лесу и иной кишащей гадами местности. Так что расслабься, Никитос, и получай от поездки наслаждение. Чем позже приедем к месту стоянки, тем лучше – меньше времени маяться потом в ожидании очередных сумерек.

Так как аргументы Володи звучали логично и убедительно, а свое жгучее желание погонять на чудо-машине во все тяжкие Никита никак не мог облечь в достойную форму, пришлось согласиться с доводами чрезмерно осторожного спутника и «наслаждаться» радостями черепашьего марафона.

* * *

– Скоро рассвет, – со вздохом констатировал Арех, поглядев на часы. – Сон есть хоть в одном глазу?

Ник, которого до сих пор слегка потряхивало от приключений, пережитых на паркинге, мотнул головой:

– Ни в одном.

– Такая же фигня. Еще бы ехали и ехали, в охотку-то оно не обламывает… Минут через десять-пятнадцать начнем искать привал.

Подходящее место для ночлега нашлось чуть раньше: Володя заметил на противоположной части дороги две сцепившиеся в смертельных объятиях фуры. При давней аварии один из грузовиков развернуло и опрокинуло на бок. Получившаяся композиция из сложившихся большегрузов напомнила Нику букву «О» с небольшим отсутствующим сектором с левой, ближайшей ему стороны. Либо перевернутую «С».

– Отличное местечко! Устроимся в лоне парочки слившихся в экстазе «КАМазов». Осталось перебраться на ту сторону… – Володя ́ с неодобрением посмотрел на металлический бордюр, делящий дорогу пополам.

Несколько секций пограничной конструкции пострадало при опрокидывании грузовика, «видать, цепанул шаландой, когда юзом пошел» – непонятно, кому и на каком языке объяснил Арех.

Немного поколебавшись, он все же пустил «Волка» по искореженному бордюру и, то ли молясь за резину, то ли проклиная неведомых «дорожников», перемахнул через разделительную линию. Однако сразу в С-образную площадку заезжать не стал – хитро маневрируя на небольшом свободном пятачке дороги, он так раскорячился, что смог заехать в пространство между грузовиками задом. Теперь Ник оценил, зачем броневику нужны зеркала, а Володиным искусством вождения искренне восхитился.

– Отлично! – не дождавшись вербальных восторгов от юного соратника, Арех похвалил себя сам. – Фуры прикрывают нас почти со всех сторон, а что осталось неприкрытым, заткнем передком нашего броневика. – Он подал машину чуть вперед и загородил ею «отсутствующий» сектор. – Порядок! Считай, мы в домике. Нас не видно, нас не слышно, нас хрен унюхаешь и нащупаешь. А если какой умник все же найдется, мы нажмем на газульку и закатаем подлюку в асфальт – подлезть-то к нам можно только с фронта, тылы в полной безопасности!

– А если сверху… вичухи, например?

– Типун тебе на язык, фантазер недоделанный! – Володя не на шутку разозлился. – Во-первых, наша броня перелетной дряни не по зубам. Во-вторых, сучка летающая скорее выпадение прямой кишки заработает, чем нас от земли хоть на миллиметр оторвет. Мы втроем с «Волком» крепкий орешек! Так что спи спокойно, дорогой товарищ, дядя Володя все предусмотрел.

Дядя Володя лукавил – кое о чем он совершенно не подумал.

Глава 19

Солнечные ванны

Закрыв окна кабины защитными ставнями, путники оказались в кромешной темноте.

– Объявляю двенадцатичасовой отбой, – несмотря на все заверения о сне, которого «ни в одном глазу», Володя вырубился, едва закончив фразу. Его с головой выдал молодецкий храп.

Позавидовав способностям старшего товарища к «управляемой потере сознания», Ник приготовился к длительному и мучительному переходу в блаженное царство сна – неудобное пассажирское кресло не располагало к быстрым перемещениям от реальности к грезам, – но впал в беспамятство, отстав от Ареха на жалкие полминуты.

Двенадцатичасового сна, вопреки приказу, не получилось: гораздо раньше тишину нарушила какая-то возня и скрежет металла по металлу. Недовольный Ник продрал глаза, и первое, что предстало перед его разгневанным взглядом, были ноги Володи. Их обладатель возился с люком на крыше, пытаясь зафиксировать его в полуоткрытом состоянии.

Заметив Никиту, он коротко буркнул «дышать нечем» и вернулся к прерванному занятию.

– Сколько времени? – Нику показалось, что спал он не дольше часа или двух. Уж больно отвратительно себя чувствовал – болела голова, непонятно с чего налившаяся дурной, ничем не мотивированной тяжестью.

– До официального подъема еще восемь часов. Дрыхни пока, не отсвечивай, за ночь надоел, – Володя явно пребывал не в лучшем расположении духа.

– Взаимно! – вяло отпарировал парень и повернулся на другой бок.

Следующее незапланированное пробуждение Ника состоялось минут через сорок – по реальному времени. По субъективному – он даже не успел сомкнуть очей!

– Что за херь? – первый пришедший на ум вопрос адресовался внешнему, совершенно непотребному виду Ареха, на котором из одежды оставались лишь трусы и респиратор. – Зачем ты снял химзу?!

В поспешности и глупости своей чересчур грубой реакции Никита с огромным неудовольствием убедился в течение нескольких секунд. Пока он ждал вразумительного ответа от огорошившего его товарища, собственное тело, мокрое от пота, ответили само: в броневике было нереально душно и жарко!

– Ты печку включил, что ли? – парень блеснул случайным знанием о древних самодвижущихся аппаратах, оснащенных отопительным оборудованием.

– Нет, блин, кондишен только вырубил!

– Какой кондишен? – на этот раз Никита ничего ждать не стал, а сразу последовал примеру Ареха – принялся стягивать химзу, находиться в которой далее было просто невозможно.

– Какой-какой, обыкновенный. Только без фреона… Твой дядя ни фига не позаботился о микроклимате помещения!

– Дядя Володя, по-человечьи скажи, что происходит? – освободившись от удушающего костюма, Ник почувствовал себя чуточку лучше.

– Я – старый идиот, – лаконично выразил суть проблемы Володя и замолчал, отрешенно глядя в сторону.

– Эт я давно в курсе, а можно конкретнее? – не унимался юноша.

С тоской в глазах Арех посмотрел на докучливого собеседника, тяжело вздохнул и вновь отвернулся.

– Блин, че ж так жарко?!

Не поворачиваясь водитель ткнул пальцем вверх, указывая на приоткрытый люк. Несмотря на то что образовавшаяся в крыше щель была совсем маленькой, проникающего внутрь яркого света вполне хватало, чтобы осветить кабину.

– К сожалению, еще не жарко… Самое пекло будет в полдень. Я не думал и не представлял, что солнце может разогреть железо до такой степени… Не вздумай трогать ничего металлического! А поставить броневик лицом на восход – это вообще идея, достойная Шнобелевской премии…

– Чего?

– Премии за самоубийственный идиотизм. Или за такое Дарвиновскую давали? Не помню… Вот сижу я и гадаю: поджаримся мы здесь или запечемся? Как считаешь, камрад юнга?

– Мозги у тебя точно спеклись! – перспектива, нарисованная недальновидным товарищем по несчастью, вызвала у Ника приступ ярости. – Чего делать будем? Дальше в душегубке сидеть?!

Володя на резкость никак не среагировал, только плечами пожал:

– Была у нашего народа многострадального забава такая – баня называлась. Ты – человек темный, да и в силу малолетства вряд ли о ней слышал, но на шкуре своей все скоро ощутишь… Жаль водицы нет, пару поддавать, да веничков дубовых… Садистская такая потеха, я тебе честно скажу, но мужики и даже некоторые бабы это дело до крайности уважали… Я тоже. Одно плохо: станет невмоготу, никуда ты из парилки не денешься, до победного придется сидеть.

– Иди ты! – Никита злился на непредусмотрительного взрослого мужика, который облажался так не вовремя… А можно ли в принципе облажаться вовремя? Риторический вопрос не задержался в голове юноши. – Дерьмовый ты сталкер, дядя Володя.

– Зато хорошо прожаренный, с аппетитной хрустящей корочкой, – без выражения произнес дерьмовый сталкер. – Добро пожаловать в наш микроволновый солярий «Солнышко»! Акция для новых посетителей: закажи восьмичасовой нон-стоп и получи автообугливание бесплатно!

– Древний черный юмор?

Володя едва заметно кивнул:

– Раньше его висельным называли. Но «древний» тоже неплохо звучит.

– Мы не выдержим восемь часов… Нужно выбраться наружу.

– Не очень разумное решение – там мы будем, как слепые котята, совершенно беззащитны. Любой мутант с удовольствием заколбасит неспособного к сопротивлению человека. А стоит открыть один глаз, ласковое солнышко тут же выжжет сетчатку. Захочешь оставшимся глазом проверить, что случилось с первым, – минус оставшееся зыркало.

– Не смешно.

– Я и не смеюсь. При опасности или от испуга очи распахнутся сами собой. Инстинкт, ёшкин кот!

– Может, обвязать голову? Ну, чтоб… – начал Ник, но Володя его перебил:

– На крайний случай, если Карачун совсем одолеет, на пару секунд из машины выскочим, чисто дух перевести. Эту возможность будем иметь в виду. Легче тебе?

Никита с трудом улыбнулся:

– Хоть что-то. Всяко лучше, чем полная безнадега.

– Договариваемся на берегу: у нас есть три выхода, не чаще одного раза в полчаса, каждый выход не длиннее пяти секунд.

– Почему три? Почему полчаса? Почему пять секунд? – изнывающий от нестерпимого жара Никита «врубил» зануду на полную катушку.

Арех выразительно помолчал. Похоже, он считал про себя до некой успокоительной цифры. Затем ровным тоном ответил:

– Свежеиспеченным, извини за каламбур, нудистам местный загар крайне вреден для здоровья. Рак кожи обеспечен через десять секунд, ожог жутко нехорошей степени – через… – Володя потер наморщенный лоб, – короче, тоже весьма шустро. Я не силен в онкологии и ожоговой медицине, как и во всякой прочей эскулапщине, но заслуживающие доверия люди не рекомендовали принимать солнечные ванны.

– «Нудисты» и «эскулапщина»… – Ник больше не спрашивал, просто перечислял непонятности.

– Нудисты – голожопая голодрань, чей гардероб для выхода в свет состоит из одних лишь труселей и противогаза на голое тело.

Про «эскулапщину» коллега по несчастью ничего рассказывать не стал, сразу перейдя к трехразовым спасительным выходам:

– Каждый выход наружу – это серьезный риск, мы можем привлечь совсем ненужное внимание. Потому настоятельно предлагаю количество данных мероприятий сократить до разумного минимума. Волевым усилием, так сказать.

– Садомазо для силы воли?

– Самоограничение для выживания.

– Понятно… – пересохший язык во рту еле ворочался. Беседу оба продолжали, лишь бы хоть как-то скоротать вялое, никуда не спешащее время и отвлечься от тягот температурного режима. – «Не чаще одного раза в полчаса» – тоже из области героического идиотизма?

– Иначе ты будешь скакать туда-сюда, аки горный козел – каждые пять минут.

Тягучий, вязкий разговор под аккомпанемент озверевшего Солнца вымотал обоих. Сил на речь просто не оставалось. Напарники полулежали на своих сиденьях, откинутых назад, и считали сначала минуты, а с приближением полуденного испепеляющего зноя – секунды.

– Дядя Володя, мне выйти надо…

– Не надо! – обрезал Арех. – Нех подходы тратить!

– Подходы? Ты ж вещал о выходах?

– Подходы-выходы… Какая, в нашу баню, разница?! Сиди смирно, дыши ровно. Полный ахтунг еще не наступил.

– Разве? Сколько до полудня? По моим подсчетам, часов пять минуло…

– С последнего раза, как ты на часы мои глядел, прошло тринадцать минут и сорок секунд.

Никите захотелось выкрикнуть что-нибудь жутко оскорбительное и непотребное, но губы слиплись, и разлепить их он не смог – не хватило сил.

– Пить! – первые слова, сказанные юношей за последние восемь тысячелетий, – по летоисчислению нудного Ареха равнявшиеся сорока двум минутам.

– Рюкзак… за… сиденьем…

Несколько веков Ник боролся со слабостью, не дававшей ему поднять руки. На его счастье, жажда все-таки сломила сопротивление врага, одержав убедительную победу в маленькой столетней войне.

– Ты… будешь… – для вопросительной интонации не хватило энергии.

Володя раскрыл затуманенные глаза, которые долго пытался сфокусировать на фляге. А сфокусировав, что-то жалобно промычал.

– Как хочешь, – поняв его по-своему, парень попытался убрать воду в рюкзак.

Кажущуюся вялость компаньона сняло как рукой. Выхватив вожделенный сосуд, Арех жадно припал к горлышку.

– Шутник, твою мать! – едва оторвавшись от фляжки, просипел он. – В следующий раз шутилку сломаю…

– Злой ты, дядя Володя…

Злой дядя Володя облизнул пересохшие губы и, как полагается злобным дядям, зло зыркнул на осмелевшего юношу:

– Силы не трать… скоро самая жопа начнется.

Произнеся безрадостное предсказание, он откинулся на своем кресле.

То, что Арех назвал безобидным термином «жопа», в реалии оказалось адом. Самым настоящим. Температура в кабине поднялась до запредельных значений, тело Ника от корней волос на голове до кончиков пальцев на ногах покрылось горячим, резко пахнущим потом, от нестерпимого запаха которого затуманивалось и без того едва цепляющееся за реальность сознание. Даже собственное дыхание обжигало легкие и горло.

Воду они теперь не только пили, но и поливали себя ею. Никита опасался, что при соприкосновении с кожей или волосами живительная влага начнет шипеть и испаряться, но она пока, слава богу, не вскипала, даря недолгое облегчение перегревшемуся в адской парилке туловищу.

– Володя… я… больше не… пошел…

Арех медленно поднял опущенную на грудь голову, направил мутный взгляд на Ника:

– Ссс… ссс… – Сплошное шипение вместо слов. Потом: – Ссстой… глаза…

Голова старшего вновь опустилась, тяжелые веки закрылись.

Ник мысленно поблагодарил товарища. Глаза, конечно! Их следовало беречь. Навалившись всем телом на дверь, он толкнул ее, та не поддалась. Сильнее! Толкнул плечом, уже сползая с кресла. Без результата. Оказавшись на полу, понял, что не сможет подняться.

Внизу было еще жарче… Кузнецов уткнулся лицом в сидушку и попытался умереть. Нужно только… он не знал, не умел умирать, до сих пор его учили только жить. Какое упущение в образовании… Прежде всего нужно закрыть глаза. И ни о чем не думать. Если долго и старательно ни о чем не думать, то… Он прервал ненужную мысль, освободил мозг.

Без мыслей было очень хорошо, только здорово мешала боль. Эта сука не могла сконцентрироваться в одном месте и терзала все тело, не отдавая предпочтение никакой его части. Тварь! Боль мешала сосредоточиться на смерти, отвлекала старательного юношу.

– Уйди, уйди, лярва! Оставь меня, проститутка!

– За проститутку после ответишь! – у боли оказался очень знакомый голос, он уже слышал этот хрип… – Вставай, юнга!

Володя, шатаясь, сам едва стоя на полусогнутых ногах, подхватил сложившегося на полу Никиту под мышки и рванул вверх.

– Тяжелый сучонок! Да не сопротивляйся ты! – усадив юношу на сиденье, Арех без сил рухнул рядом с ним. – Мудила, дверь забыл, как открывается?

Ник сделал усилие, пытаясь вспомнить. Какая-то ручка… Где и зачем? Вернувшиеся в голову мысли закружились в диком хороводе, они сводили его с ума.

– Не могу больше. Отпусти, дядя Володя.

– Никитка, не… не… – Арех никак не мог прийти в себя, дышал прерывисто и как-то сбивчиво, будто разучился правильно вдыхать и выдыхать воздух. – Ты… молодец… держись… Сможем…

Никита раскупорил последнюю флягу и плеснул в лицо Ареху. Последние сорок пять минут, отмеренные страшно медлительными часами, он не открывал глаз, а дыхание его, теперь уже ровное, казалось юноше слишком слабым – даже для глубокого сна. Или забытья.

– Дядя Володя, очнись.

Ничего.

– Дядя Володя! – Ник тряхнул его сильнее. Компаньон не реагировал.

– Очнись! – осторожные шлепки открытой ладонью по щекам. – Очнись!

Он продолжал тормошить Володю, но все без толку.

Черт! Ник полез в рюкзак, судорожно выискивая походную аптечку.

– Да где же ты? Есть!

Среди бинтов и немногочисленных лекарств склянка с нашатырем нашлась почти сразу. Не теряя времени, юноша сунул открытый бутылек под нос отрубившемуся Ареху. Тот мгновенно встрепенулся и отпрянул подальше от резко пахнущего аммиаком раствора. Ошалело прокряхтел что-то похожее на «твою мать» и бессмысленно уставился на Ника.

– Ч… что?

– Уже ничего, – юноша расплылся в улыбке. – Очнулся.

Арех с неодобрением посмотрел на бутылку с нашатырным спиртом, которую Никита продолжал держать в руках:

– Подобрее способа разбудить не нашел?

– Крики, пощечины и удары по корпусу не помогли, – Ник немного приврал, исключительно для образности.

– То-то у меня все тело ломит… Прикладом, что ли, бил, окаянный? – Взгляд у Володи еще оставался мутным, но сознание, похоже, прояснялось.

– Жара чуть спа́ла, – игнорируя ставшее привычным бурчание, юноша поспешил поделиться с товарищем хорошими новостями.

Тот недоверчиво хмыкнул, но спорить не стал. То ли сил не хватило, то ли запас вредности иссяк.

– Кажись, продержались, дядя Володя!

Арех скосил глаза на часы:

– Расслабляться рано, пик жары прошел, но париться еще долго. Береги силы, Никитка.

– Может, прогуляемся наружу? Один выход точно заслужили!

– Ты вроде бодрядчком?

– Может, второе дыхание открылось, не знаю. Но чувствую себя чуть лучше.

– Раз отпустило, значит, и без улицы пока перебьешься. Не надо транжирить… – Володя устало откинулся в водительском кресле, говорить он больше не мог.

– А ты? Может, стоит…

– Не сто́ит, – одними губами прошептал Арех и погрузился в сон. Или забытье.

Никита проследил, как секундная стрелка совершила три полных оборота по циферблату, и на четвертом круге последовал примеру старшего товарища.

* * *

Пробуждение оказалось значительно страшнее тех кошмаров, что мучили Ника все три часа, проведенные в беспамятстве. Виски́, словно сдавленные раскаленным шипастым обручем из садистских арсеналов инквизиции, трещали от нестерпимой боли. Сотни иголок впились в мозг, насквозь пробив черепную коробку. Юноша хотел застонать, но не смог – в иссушенных легких совсем не было кислорода, он задыхался. Вместе с удушьем пришел страх: лютый, невыразимый ужас заставил сомкнувшиеся в судороге челюсти разойтись. Раскаленный воздух, обжигая гортань, ворвался в трахею, заставил легкие расправиться. Дышать! Дышать! Жить!!!

Он больше не хотел умирать. Он выдержал самые тяжелые часы, не сдастся и сейчас. Собственное ослабшее тело хотело покончить с мучениями тихо, во сне, но разум отказался от капитуляции.

Ему срочно нужно на воздух, на пять секунд, этого будет достаточно. Только перевести дыхание – получить пусть крохотную, но до безумия необходимую передышку. В этот раз он сможет открыть двери: где-то сбоку спрятана ручка, потяни ее – и свобода. Пять секунд свободы и избавления! Еще зрение – защитить глаза, нельзя открывать, нельзя смотреть. Конечно, он закроет глаза и ни за что не откроет, только бы найти ручку…

Пальцы нащупали железную скобу на дверке, глаза зажмурились сами собой. Потянуть ручку на себя, толкнуть дверь плечом, прикрыть глаза. Плотно-плотно! И ничего не бояться!

Запорный механизм замка клацнул, дверка поддалась и чуть приоткрылась, в образовавшуюся щель немедленно ударил дневной свет. Глаза!

Ник закрыл глаза, для верности прикрыв их еще и ладонью. Так, отлично! Осталось спуститься…

Писк. Оглушительно резкий и высокий, бьющий по ушам. Писк множества невидимых существ, которые притаились совсем рядом, которые только ждали, когда неосторожный человек поддастся своей слабости и покинет безопасное убежище.

Никита отпрянул – он испугался, но об опасности ослепнуть не забыл ни на секунду! – потянул дверь на себя. Похоже, прогулка не задалась…

Что-то мешало двери закрыться до конца, он тянул ее и тянул, но заветное «клац», возвещающее о том, что замок сработал, никак не раздавалось.

«Твою мать!» Никита отвел дверку и с размаху захлопнул. Металл оглушительно ударил по металлу, но лязг перекрыли истошные вопли – дверь перерезала и придавила нескольких рвавшихся вслед юноше зверьков. Открыв глаза, Никита сразу же увидел окровавленные мохнатые тушки, перерубленные острой кромкой пополам.

Однако далеко не все вторгшиеся в машину мутанты погибли под «гильотиной» – выжившие копошились на полу, а некоторые уже взбирались наверх по ногам Ника.

Закричав от неожиданности, превозмогая отвращение, он принялся сбивать с себя проклятых животных. Те уворачивались, впивались в плоть зазубренными коготками, пытаясь удержаться на достигнутых «высотах», но неизменно оказывались на полу.

Никита, не прекращая кричать – так он заглушал в себе страх и боль от когтей существ, оставляющих на его ногах глубокие резаные раны, – давил голыми ногами поверженных, пищащих противников. Перед смертью самые ловкие из них вцеплялись в ступни и пятки юноши маленькими, но удивительно острыми зубками.

В пылу борьбы он не услышал скрежета, с которым великое множество когтистых лапок взбиралось по бортам машины на крышу. Лишь когда лавина коричневых мохнатых комочков посыпалась прямо на него – на его голову! – из люка, юноша заверещал от дичайшего ужаса.

– Володя!!!

Володя спокойно сидел в водительском кресле и безучастно смотрел на исчезающего под растущей горой из все прибывающих и прибывающих мутантов юношу. В его пустых глазницах деловито копошились напоминающие Хвоста крошечные звери. Из раскрытого в безмолвном крике рта показалась перепачканная в крови зубастая мордочка.

И тогда Ник заорал – изо всех стремительно покидающих его тело сил…

* * *

– Хватит орать! – громкий шлепок по лицу. – Никита! – еще шлепок, уже значительно сильнее. – Кузнецов, ершь твою медь! – целая серия звонких и хлестких оплеух.

Ник раскрыл расширившиеся от ужаса глаза.

– Дядя Володя? Ты жив? Но…

– Слава небесам, гребанный ты… – Арех запнулся, – гребанный ты гребун, перепугал меня до полусмерти! Орал, как резаный!

– Мыши! Арех, полчища мышей! Они же…

– Нет здесь никаких мышей, крыс и прочих гадов!

– Но… – не договорив, Никита указал на покрывающие его бедра и голени кровоточащие раны.

– Ты визжал, как свинья на бойне, и сам себя полосовал ногтями.

– Дядя Володя, я видел, сотни, тысячи мышей, они были…

– Глюки это были. Юнга, послушай меня: глюки, просто глюки. Обезвоживание, слабость, нервы, все такое. Ты глюканул, бывает, наверное. Я не врач, Кузя, диагнозы не ставлю, симптомы не объясняю… но ничего не было, никаких мышей, никаких мутантов и зверей, только усталость и дурные сны.

– Дядя Вова, я…

– Никитос, тайм-аут на десять секунд, ладно? Один, два, смотри на меня! Три, четыре, молодец, пять, шесть, семь, отлично, парень, ́ восемь…

– Дядя…

– Погоди! Девять и десять. А теперь рассказывай.

Живописуя в подробностях свою неудачную попытку подышать свежим воздухом, Никита не прекращал нервно поглядывать на оставшийся открытым люк.

– Дядя Володя, – взмолился он, наконец, – давай херню эту закроем! Вдруг твари снова полезут…

– Юный мышефоб, я одного понять не могу, – Арех его мольбу демонстративно проигнорировал. – Если ты потоптал кучу злосчастных зверюшек, то где лужи крови, разлетевшиеся по всему салону мозги, сами трупы где?

Юноша опасливо скосил глаза себе под ноги, где, по его подсчетам, должно было остаться целое мышиное кладбище, в крайнем случае, братская могила или курган из мертвых тел. Никаких следов недавней бойни на полу не наблюдалось: ни изувеченных тушек, ни литров крови – ничего.

– М-может, они мертвых с собой утащили? – запинаясь, предположил Ник.

– Ага, и заодно прибрались после себя, говнищу-кровищу стерли, пол вымыли, только пластырь тебе на рану не налепили! Что у тебя с правой пяткой? – перегнувшись через трансмиссионный тоннель, заинтересовался Володя. – Ты с такой силой ножкой по полу сучил, что в кровь разбил? Ну дела, видать, крепко тебя вштырило!

– Я их голыми ногами давил!.. – возмущенно начал юноша, но закончил уже полушепотом. Неужели правда пригрезилось? Не может быть, ведь он собственными…

Мохнатых трупиков не было. Из обеих глазниц Ареха на него смотрели не сожравшие глазные яблоки мыши, а насмешливые буркалы старшего товарища. Да и изо рта его, скривившегося в странной смеси жалости и презрения, не торчало никаких грызунов – только зубы скалились в дурной ухмылке.

«Могут ли зубы ухмыляться?» – невпопад подумалось несчастному растерянному пареньку. Судя по физиономии Ареха – еще как могут! Сволочь!

– Никитос, не пыли. Ничего постыдного нет, сам галюны с голодухи как-то словил… До сих пор трясет, как вспомню. Но есть и хорошие новости: наше солнышко ненаглядное садится… Сдюжили мы, товарищ компаньон, – он протянул руку Никите, – принимай поздравления.

Володя улыбался во все «ухмыляющиеся» зубы. Ник же не верил своим ушам, ведь глаза совсем недавно обманули его.

– П-правда?

– Ты только заикой не останься, – Арех несильно хлопнул его по плечу. – Крепко я виноват перед тобой, дружище, да и перед самим собой тоже, за баньку эту… Лет под сраку, а ума так и не нажил… Прости, юнга, старого идиота. Обещаю, больше ни одного плохого слова про ваше поколение от меня не услышишь. Как тебе компенсация за причиненные неудобства?

– Неудобства? – Никите хотелось бы возмутиться, наорать на «старого идиота», только вместо заслуженных матов в адрес провинившегося героя на свет появилось невменяемо счастливое выражение обалдевшего юношеского лица.

– Ну, удобствами я бы это точно не назвал, – Володя обвел рукой кабину. – Сидеть несколько часов под палящим солнцем, посреди застрявшей навсегда пробки… да еще в одном исподнем… Славное вышло приключение, до смертного одра точно не забуду.

– Ночью косяк с паркингом, днем – с парилой-душегубкой… какие у тебя планы на вечер, дядя Вова?

– Ах ты злопамятный засранец! – деланно оскорбился провинившийся Арех. – Я нам такой насыщенный досуг организовал: подземный дрифт с экзотическими животными, банька, солярий, красочные галлюцинации и незабываемые видения! Только девчонок для полного кайфа не хватает! А ты, обалдуй неблагодарный, не ценишь ничегошеньки!

– Знаешь, Арех, не надо мне девчонок, я как представлю… – но договорить Ник не смог: эйфория, ощущение победы, понимание того, что жизнь здесь и сейчас не кончится, разом нахлынули на измотанного суровым испытанием юношу. Он расхохотался, и смеялся долго, с облегчением, от всей души. А Володя с нескрываемым удовольствием вторил своему юному компаньону. Они выжили.

Глава 20

Огонек в темноте

– Юнга, ты был прав насчет девчонок. У нас здесь такой устойчивый и непередаваемый запах пота, что, боюсь, ни одно прекрасное создание не согласилось бы составить никому из нас пару.

– Не надо прекрасных созданий, сил нет. И желания. Пить хочу, ́ в ванну с холодной водой окунуться хочу. Да просто засунуть голову в ведро с чем-нибудь прохладным и, желательно, утоляющим жажду.

– Эстет, блин!

– У нас точно воды больше нет?

Володя развел руками:

– Ни капли. Недельный запас на себя вылили. – Высунув от напряжения язык, он пытался натянуть костюм химзащиты, но в тесном пространстве кабины это занятие превратилось в изощренное самоиздевательство. К тому же ему здорово мешал руль. – Юнга, да не сиди ты безучастно, помоги! Видишь, маюсь.

– Трудности учат нас терпению, закаляют характер и… – окончание плохо заученной фразы из школьной программы давно выветрилось из головы Никиты, пришлось импровизировать. – И заставляют десять раз подумать, прежде чем устраивать ночлег на адском солнцепеке.

– Поможешь или нет? Довыделываешься, потом в одного будешь с химзой дрочиться!

– Ну, это занятие интимное, компании не предполагающее, так что справлюсь как-нибудь в одного. – Когда жара спала и повеяло прохладой, Никита вновь ощутил себя человеком. Крайне измотанным, уставшим до чертиков, мечтающим о нескольких (желательно многолитровых) глотках воды, но человеком.

– Веселись-веселись, напомню еще про интимные занятия…

Предсказание Володи сбылось. Изрядно намучившийся со своим костюмом, Ник забыл о гордости через десять минут безостановочного садомазо и взмолился о помощи. Злорадствующий Арех, сославшись на недопустимость вмешательства в чужую интимную жизнь, от помощи уклонился:

– Я дрочился, теперь и ты не побрезгуй. Не парное это занятие.

Непонятно, что случилось вперед – то ли сердце Владимира дрогнуло, то ли терпение лопнуло, но на двадцатой минуте он все же вмешался в действо, которое обещало затянуться на всю оставшуюся ночь.

– Вот ведь неловкий! Жаль, я про молодежь зарекся язвить, так бы обязательно заметил, что вы даже рукоблудите через жопу!..

* * *

– В путь? – лицо Ареха вновь скрылось под респиратором и массивной нашлепкой ПНВ.

– Куда мы теперь? Только, если можно, давай без экстрима?

– Вчера я планировал добраться до Щербинки, оттуда – еще несколько километров на юг, а потом уходить на запад, но сегодня возникли сомнения. А что, если после своротки расчищено не Варшавское шоссе, а Симферопольское? Кто знает, откуда «подмосквичи» ездят… Но это мелочь, основное – нам до питьевой воды быстрей добраться надо. Ближе всего срезать дорогу до деревушки Новокурьяново, сталкеры уверяли, что там есть жизнь, в беде не бросят, чарочку чего-нибудь живительного обязательно преподнесут. А за соответствующий «рахмет» еще и помоют, накормят, да спать уложат.

– Кто такой «рахмет»?

Володя в очередной сто первый раз театрально закатил глаза (из-за надвинутого на лицо ПНВ процесс нельзя было наблюдать воочию), подивившись примитивности тех, «кого нельзя называть после неосторожно данного зарока».

– Дословно «спасибо». А еще подарок, подношение, ценный и памятный сувенир. Взятка, откат, бакшиш. Хорошее слово, многозначительное. Дарю, владей!

– Спасибо, но мне до сих пор бесхитростной «платы» с лихвой хватало. Это старым словоблудам лишь бы воду в ступе толочь. – Ник сделал собеседнику предупреждающий знак указательным пальцем, – а ты молчи про молодежь, зарекся – страдай!

– Гад ты малоле… гад незначительного возраста, с нулевым житейский опытом и полным отсутствием мудрости, – дипломатично вывернулся Арех.

Лавируя среди навеки застрявших машин, броневик выбрался с трассы и аккуратно, на предельно малой скорости, выехал на обочину.

– Сейчас проверим внедорожные качества нашего «Волка».

Пока тяжелый бронеавтомобиль прыгал на невидимых Нику кочках – за доро́гой, как и полагается владельцу ПНВ и водителю в едином лице, следил сосредоточенный и вмиг посерьезневший Арех, Кузнецов поинтересовался:

– Дядя Вова, у меня из головы никак не идет… Мы столько времени провели без радкостюмов… Какую дозу могли схватить?

– Толковый вопрос, – Володя и не думал отвлекаться от вождения, хотя заметно напрягся. – Я несколько раз замерял фон внутри кабины, он немного гулял, но в пределах разумного. Считаю, нам повезло. И на шоссе особой радиации не было, все ж от города мы прилично отъехали. Сталкеры с вашей станции много что про «Волка» рассказывали, но я все восторги давно привык вдвое, а то и втрое делить… Однако то, что этот экземпляр автоиспытания в химических войсках проходил, антирадиационную специализацию защищал – сомнений больше не вызывает. Наш «волчара» хорошо приспособлен к новому миру.

– Погоди! – Никита стянул противогаз с лица. – Тогда зачем весь этот маскарад?!

– Не верю я, что стеклянные окна, даже чем-то там армированные и бронированные, могут излучение сдержать. При закрытых ставнях – нет вопросов, в этом уже убедились, а вот за окна шибко я не уверен. Лучше перестраховаться, как считаешь?

Резиновая маска противогаза вернулась на место, скрывая недовольное выражение лица юноши. Иного ответа не требовалось.

– Не расстраивайся, юнга, береженого сам знаешь, кто бережет. Хоть человек уже двадцать лет живет в условиях страшнейшего радиационного заражения, но про саму радиацию мало что знает. Как ни пыжились высокие научные лбы, но так, например, быструю мутацию зверья объяснить толком и не смогли. Или взять ваш Дон – это же чистая аномалия! Всю Серпуховскую ветку размолотило в хлам, про Чертановскую с Южной такие легенды ходят, что волосы на голове встают по стойке «смирно», зато станции мелкого заложения Донской хоть бы хны: жива и здорова, а фон даже пониже, чем у многих. Ни один очкарик не объяснит, как так вышло. Проблеет, промямлит чего-нибудь заоблачно научное, на русский язык в принципе непереводимое, а потом тебя же идиотом и выставит. Мол, посреди «Очевидного невероятного» живешь, а сам ни до чего допетрить не можешь, крестьянин тупорылый.

– Не любишь ученых? – Никита удивился агрессии своего компаньона.

– Мракобесия не терплю, а высокомерное мракобесие так просто ненавижу. Когда незнание маскируют учеными степенями, морщинами на огромном, как у гидроцефала, лбу, заумными бессмысленными речами… Случился у меня давным-давно конфликт с одним яйцеголовым. Лютый такой конфликт, до желудочных колик… Так вот, мой юный друг, не помогли той вражине ни диссертации, ни залысины на гигантской башке, ни…

Машину ощутимо подбросило на не замеченной Володей кочке, и он замолчал, сконцентрировавшись на «бездорожной дороге».

– Дядь Вова, что-то личное? – Ник не понял, что вызвало у обычно хладнокровного, хорошо контролирующего себя Ареха вспышку гнева.

Но тот уже немного успокоился и к болезненной теме возвращаться не стал. Да и движение в тяжелых условиях не оставляло времени на лишние эмоции,

Когда невыносимая скука вновь допекла юношу, он без лишних раздумий прервал утомительное молчание:

– А что в этой деревне, как ее…

– Новокурьяново. Странно, что раньше не слышал. Там железнодорожный испытательный полигон. Был, естественно. Огромное кольцо из рельс, внутри которого и разместилась деревня. Там же рядом НИИ и целый подземный комплекс неизвестного назначения… Секретный объект.

– Не знаю, что такое «НИИ», но звучит интригующе, – чуть подумав, Никита добавил: – Уже не столь оптимистично, – задницей чую, в очередную блуду нас втянешь, Сусанин.

– Санников.

– Что?

– Санников моя фамилия. Не Сусанин.

– Вот и познакомились, – хмыкнул Никита. – А есть разница?

– Есть, – вдаваться в объяснения Володя не стал, все его внимание привлек слабо различимый свет, на секунду мелькнувший вдалеке и тут же пропавший из виду. – Ты видел?

– Показалось… вроде.

– Двоим не кажется. «С ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют», – он явно что-то цитировал, но это «что-то» так же явно находилось далеко за пределами Никитиной эрудиции.

Оба напряженно вглядывались в темноту. Никита в кои-то веки перестал чувствовать себя единственным слепым в команде: чтоб увидеть свет в ночи, ПНВ не нужен.

– Как думаешь, что там было? Свет или огонь – значит, люди?

Арех с предположением юноши не согласился:

– Монополию на огонь люди потеряли… К тому же, далековато еще до деревни. Не знаю, Ник. Моя интуиция советует готовиться к ахтунгу, внутренний голос, задница и подсознание, а также прочие органы, ответственные за предчувствия, ничего доброго от ночных «светлячков» не ждут.

Ник с усмешкой покосился на компаньона:

– У тебя там целый пророческий хор…

– Только не уточняй, где там. Зная твою испорченность, не удивлюсь, если окажется, что внутренний голос вещает из задницы. Я в ответ непременно оскорблюсь, сделаю тебе замечание – кулаком по носу, а затем проведу еще ряд болезненных манипуляций, одобренных постапокалиптической педагогикой.

Развить тему воспитательных упражнений они не успели, одновременно отвлеклись на вновь проявившееся таинственное свечение. В этот раз оно наблюдалось гораздо ближе и не исчезало в мгновение ока.

– Оно движется, – Володя не упускал непонятное явление из виду, по мере смещения света, его голова поворачивалась следом. Когда окуляр ПНВ, указывающий направление взгляда своего хозяина, пересек стойку, отделяющую лобовое стекло от бокового, Никита не выдержал:

– Дядя Володя, ты за дорогой смотреть будешь?

Окуляр описал дугу – от бокового водительского стекла к Нику, затем по обратной полудуге к переднему стеклу.

– Что б я без тебя делал… Не зря это место, – Арех ткнул в сиденье, на котором восседал Никита, – тещиным называют.

– Я слышал наименование «штурманское».

– Все верно, каждая теща рядом с водителем ощущает себя всезнающим и всемогущим штурманом. Скажи мне, юнга-штурман, почему свет двигался так быстро?

– Мы на физике проходили, что свет вообще быстрее всех движется, – с гордостью за не до конца забытую школьную программу заявил бывший ученик.

– Идиот, – веско заключил Арех и погрузился в размышления.

– Свечение не выглядело опасным, – Никита не собирался мириться с бойкотом.

– Ты до путешествия тоже не выглядел опасным, но теперь трещишь без умолку и выносишь мне мозг!

– Невелика потеря! Главное, обитель внутреннего голоса сохранить в неприкосновенности!

Володя неспешно отнял правую руку от руля и продемонстрировал юноше немалых размеров кулак.

Разговор, медленно, но верно приближающийся к хорошей драке, прервался очередным появлением загадочного «светлячка». Тот опять перемещался справа налево, с севера на юг.

– Похоже, огонек кругосветку совершил, сейчас на новый виток заходит, – парень блеснул знанием того, что планета Земля круглая.

– Про виток и кругосветку ты верно заметил, – поддакнул Арех, – только он не вокруг планеты маршрут нарезает.

– Тогда вокруг чего?

– Есть одна мыслишка-догадка. Скоро проверим.

– Поделиться не хочешь?

– Нет, – отрезал Володя, заканчивая разговор.

– Ну и ладно, – последнее слово юноша все равно оставил за собой. Из принципа. Или упрямства. Принципиального упрямства!

* * *

Прежде чем обрести форму и очертания, абстрактный огонек совершил еще три витка вокруг того, о чем отмалчивался злобный старший товарищ.

«Вокруг планеты – не самый худший вариант!» – заключил юный астроном и на этой гипотезе успокоился.

Вблизи огонек совершенно не походил на космическое тело, движущееся по неизменной орбите в гравитации родной для человечества планеты. Темное, сильно вытянутое нечто со светящимся спереди… чем? – тоже «нечтом». Нечто со светящимся нечтом во лбу!

– Дядя Вова, что за хренотень такая?

– Ничего не напоминает?

– Напоминало бы, не спрашивал! Не тяни волколака за яйца, объясни!

– Вот, гляди! Теперь точно ни с чем не спутаешь!

Новый огонек на предыдущий походил мало – тоже святящееся нечто во лбу, тоже сильно вытянутое в длину, но на этом сходства заканчивались. В отличие от предшествующего «светлячка», этот был освещен яркой иллюминацией по всей длине – много-много маленьких огонечков в ряд.

«Получается, не гигантская змея», – невысказанная версия, оставленная Ником до лучших времен, потеряла всякую актуальность.

– Да что же это?!

– Поезд. Конкретно этот – пассажирский. Видишь, окна горят? До него был товарняк.

– Дядя Володя, ты издеваешься? Откуда тут поезд?!

– Я ж тебе говорил, здесь испытательный жэ-дэ полигон. Все оттуда.

– Черт! Я спрашиваю, почему оно функционирует?! – Никита вышел из себя, немногословность обычно разговорчивого Володи начинала не на шутку бесить.

– Вот бы знать… Самому не верится. Предлагаю посмотреть поближе…

– БЛУДА! – детектор беды сработал у Ника со скоростью, значительно превосходящей скорость света.

– Не сомневаюсь. Только я для смеха спросил, выбора-то нет, – рельсы по-любому пересекать придется.

Подъезжая к железнодорожным путям, Арех включил единственную фару броневика. На что Никита, до сих пор злящийся на отсутствие выбора, не преминул съязвить:

– Мы больше не боимся привлекать внимание?

– Никитос, ты от злости тупеешь! – Володя попытался постучать указательным пальцем по юношескому лбу, но Ник увернулся. – ́ В этом месте каждую минуту проносятся поезда, боюсь, на их фоне мы выглядим недостаточно эффектно и привлекательно.

«Волк» остановился в двадцати метрах от железной дороги. Арех не стал глушить двигатель и, подхватив автомат, засобирался наружу.

– Ты куда? – в голосе пассажира послышалась паника.

– Сам же спрашивал, как оно функционирует, – хочу разобраться.

– А мутанты?

– Я быстро. Если забота о моих жизни и здоровье входит в круг твоих бизнес-интересов, от прикрытия с тыла я не откажусь. – Оказавшись на свободе, Володя ехидно добавил: – Но ежли ссыкотно, то сиди в машине, обойдусь своими силами.

– Сволочь! – оскорбление предназначалось беспокойному спутнику, которому никак не сиделось в уютном нутре броневика, однако до адресата оно не дошло – тот уже бодро вышагивал вдоль насыпи и ничего слышать не мог. Трижды обматерив нездоровое любопытство престарелого искателя приключений на свою немолодую задницу, Ник вылез из машины. За Арехом он не пошел, предпочел занять позицию рядом с «Волком» – мало ли что, отсюда и огнем прикрыть можно, и до спасительной брони недалеко.

Поезд приближался. Занятый осмотром окрестностей Никита не сразу его заметил, он-то ждал громового перестука колес, оглушающих гудков и прочих шумовых эффектов, однако состав приближался в полной тишине, не нарушая тягостного безмолвия ночи ни единым звуком.

Ник с мстительным злорадством отметил, что ненормальное поведение поезда произвело на Володю некоторое впечатление. Арех, похоже сам того не замечая, попятился подальше от путей и опомнился, лишь когда оказался рядом с юношей.

– Ссыкотно, дядя Вова?

Тот не ответил. Только недобро зыркнул зеленоглазым ПНВ и занялся своим дозиметром. С чего вдруг старший товарищ озаботился показаниями прибора, Ник не разобрал, но главное, дозиметр молчал, а все остальное – старческая блажь непоседливого криминального авторитета.

Вспомнив о неоднозначной трудовой деятельности своего спутника – а в последнее время этот нелицеприятный факт из биографии Володи начисто выветрился из головы юного Кузнецова, других забот хватало с лихвой, – Ник пообещал себе выведать побольше подробностей из жизни преступного элемента по фамилии Санников.

Его размышления прервал внезапно оживший дозиметр: затрещал с такой силой и громкостью, что Ник вздрогнул и мигом забыл о данных себе обещаниях.

– Что случилось?

– Дуй в машину! Фонит, как в ядерном реакторе!

– А ты?

– Дуй, говорю! – Володя замахал руками. – Я сейчас!

Дождавшись поезда, Арех подхватил что-то с земли – кажется, это был камень – и бросил в сторону проходящего мимо состава. Булыжник беспрепятственно пролетел сквозь грузовой вагон и приземлился на противоположной стороне насыпи. Узнав все, что он хотел, Володя кинулся к броневику.

– Твою мать! – лязг закрывающейся двери не перекрыл крепкий матерок в исполнении старшего товарища. – Твою мать, – повторил он уже в тишине. – Дозиметр чуть с ума не сошел, там форменная Хиросима с Нагасаки в одном флаконе!

– Кто?

– Забей. Ты понял, что мы только что видели?

Ник серьезно кивнул:

– Я слышал о поездах-призраках, но никогда…

– Я тоже. Думал, брешут, болезные. Ну, и как тебе?

Парень неопределенно пожал плечами:

– Хрен его знает. Я в мистике не особо разбираюсь. Если начать о всех этих дурных чудесах думать, то голова вспухнет… Меня, если честно, пока больше жажда мучает. Вот напьюсь, тогда уже мозг ломать буду, что да как.

Володя стянул с лица ПНВ и с удивлением взглянул на молодого товарища:

– Молодец, юнга! Меня в дрожь бросает, а тебе все по боку… В наше время говорили, «респект тебе и уважуха». Без балды. Может, ́ у вас, ну, у тех, о ком я зарекся говорить вслух, иммунитет к подобной херне? Стариков колбасит, а вы…

– Дядя Вова, поехали отсюда, – Ник чувствовал, что восхваляемое Арехом хладнокровие вот-вот оставит его, и торопился покинуть неправильное место.

– Да, конечно. Только давай переждем еще один поезд – очень мне не хочется узнавать, что бывает с теми, кто оказывается на пути призраков, – и поедем.

– Боишься, что он врежется в нас?

– Боюсь – это очень и очень слабенькое слово. А страшно до усрачки – чересчур экспрессивно… Предлагаю компромиссное «опасаюсь непредвиденных последствий», как тебе?

– В меру дипломатично.

Ждать прибытия очередной аномалии долго не пришлось. Едва невиданная ранее спарка из двух электровозов и единственной платформы промчалась мимо путников, Арех направил «Волка» на штурм насыпи. Броневик легко вскарабкался на отлогий подъем, резко перепрыгнул передними колесами первый рельс, миновал второй и вдруг застыл на месте. Что-то щелкнуло под центральной консолью, тут же вырубилась подсветка приборной доски, погасла головная фара. Рычащий дизель умолк на «полуслове».

Никита с Володей переглянулись. Прежде чем прозвучало сакраментальное «едрить!», они несколько мгновений просидели в полнейшей тишине.

– Едрить! – заорал, наконец, Арех. – Заглохли! На самом переезде!

– Так заводи!

– Сучья аномалия! – Володя с размаху врезал кулаком по передней панели. – Даже не крутит!

Насилие ожидаемо не принесло никаких результатов, заглохший двигатель признаков жизни не подавал. Ареху пришлось на ходу менять тактику: он ласково, почти нежно погладил ладонь по рулю. – Давай, «волчара», давай! Не подведи, родной, очень тебя прошу!

– Дядя Вова, призрак! Надо валить отсюда!

Призрачный поезд несся прямо на них. Пока Володя тщетно боролся с зажиганием, Никита, как никогда остро ощутивший собственную беспомощность, в ужасе смотрел на неумолимо приближающийся состав. Немигающий глаз-прожектор гипнотизировал Ника, прожигал его своим мертвенным, давно не существующим огнем – хищник, охотящийся на глупых, самонадеянных людей, угодивших в расставленные сети.

– Арех, уходим! – вместо крика вышел сдавленный шепот. Никита потянул за ручку, запорный механизм клацнул, но дверь с места не сдвинулась. Ловушка! Это ловушка!

– Да заводись ты! – Володя еще не знал, что двери не откроются, он умолял «Волка», угрожал ему, со всех сил бил по панели и вновь просил о помощи.

Сколько до поезда? Триста метров, двести, сто пятьдесят? Расстояние не имело больше значения, огромный механический паук надвигался на обездвиженную жертву, насмерть увязшую в стальной паутине рельсов.

«Надо открыть дверь, надо открыть эту чертову дверь». Никита со всей дури рванул ручку, одновременно наваливаясь плечом на дверь. Клац и… ничего! Автомобиль не желал выпускать своих хозяев, не хотел погибать в одиночестве?

Отчаяние, понимание того, что время вышло, вдавило юношу в сиденье. Он не кричал, не молился, не взывал о помощи. Оставшиеся до столкновения секунды безучастно считал метры, которые отмеряли остаток его жизни. Сто метров жизни – это много или мало? Когда на тебя мчится смерть, замаскированная под скорый поезд, метры приобретают особое значение.

Пятьдесят метров. Володя не сдавался, он орал, требовал от «Волка» послушания… наверное, он даже не смотрел на «приближение»… Никита ему завидовал, он тоже не хотел смотреть, вот только взгляда отвести уже не мог.

Расстояние исчезло. Хищный оскал поезда-призрака заслонил собой все видимое пространство. Вот и все.

Сокрушающего удара не было, машину и запертых в ней людей не смяло, не размолотило в кровавые ошметки. Смерть прошла навылет – Ник почувствовал ее холодное прикосновение, душа превратилась в лед и разлетелась на миллиарды осколков, осыпаясь, поглощая окружающую тьму, они полетели в бездонную пропасть, имя которой ад…

Когда поезд прошел сквозь них – Ник ни за что бы не сказал, сколько это длилось, время и пространство не имели отношения к творящемуся здесь безумию, «Волк» рыкнул движком и тут же завелся, фара вспыхнула, выхватывая из ночи сектор желтоватого света, на приборной доске ожили огоньки. Броневик без усилий переполз через рельсы и медленно спустился с насыпи. Педаль тормоза скрипнула под ногой Ареха, машина остановилась.

– Мы не успели? – Ник едва разобрал вопрос, голос у Володи сел и звучал еле слышно даже в полнейшей тишине.

– Ты ведь сам все знаешь, – произнес юноша. Он говорил громко, перекрикивая пустоту, образовавшуюся у него внутри.

– «Волчара», как же так… не спас… – Володя что-то укоризненно шептал, нес какой-то бред, но Никита не обращал на него внимания, погружаясь в полусонное, бессмысленное состояние, в котором нет места мыслям и необъяснимым ощущениям.

– Поехали, дядя Володя, хватит на сегодня поездов.

– Поехали, – Арех покорно нажал на газ, и броневик покатился вперед, не разбирая дороги.

– Юнга, я ведь ничего не видел… Он несся прямо на нас, а потом ПНВ вырубился, и я ослеп… Только почувствовал, как по сердцу холодом резануло… резануло, а потом будто кто-то сжал его в огромном кулаке и давил, давил, выжимая кровь до последней капли…

– Что теперь с нами будет? – Ник удивился насколько равнодушным, лишенным жизни показался ему его собственный голос.

– Не знаю, Никитка. Не знаю… Суеверные сказали бы, что примета – ощутить прикосновение призрака – хуже не придумаешь, к смерти это. Только ведь мы с тобой не суеверные, верно? Я себя точно хоронить не собираюсь. У меня есть цель и задача, пока их не выполню, помирать и не подумаю, подождет старуха, ничего с ней не сделается. Лет десять от нее еще побегаю. Я быстрый, и не от «таких» убегал…

– Только от поезда не убежал, – Ник не понял, сказал он это вслух или только подумал. Но это и не важно, слова все равно утратили всякий смысл. Плохая примета… Все случившееся – всего лишь плохая примета… постучать по дереву и плюнуть через левое плечо, и оно пройдет…

Никита нервно прыснул, не сдержав истеричного смешка. Арех настороженно посмотрел на него, но ничего не сказал. Наверное, списал выходку на шок.

– Малой, не кисни! – пары минут молчания старший товарищ не выдержал первым. – По моим прикидкам, мы почти на месте, скоро первые дома покажутся, а там будем искать, куда податься.

– Здорово, – Ник безучастно кивнул. Дома его не интересовали, как и их неведомые обитатели. Деревня с вновь забытым названием больше не пугала, все страшное уже случилось.

– Никитос, едрить твою налево, да встряхнись ты! Мы живы, здоровы, нечего раньше времени поминки справлять. В задницу приметы, призраки и поезда, будь они неладны! Сейчас местных расспросим, что к чему и как это лечится. Понял?

– Конечно, – спорить он не хотел, даже просто разговаривать не было никакого желания.

– Вот и отлично…

Глава 21

В кольце

Володины прикидки оказались верными: вскоре он объявил, что видит деревню, а еще через несколько минут силуэты домов в свете фары смог рассмотреть и Никита.

– Вряд ли местные обитают на поверхности, – юноша был настроен скептически, – где мы их найдем?

– Мы их вряд ли найдем, зато они гостей должны приметить…

– Незваных гостей могут и пулей «приметить».

– Что мне в тебе нравится, юнга, так это неисправимый оптимизм и беззаветная вера в лучшее, – старший товарищ ухмыльнулся. – Сталкеры хорошо отзывались о жителях деревни, не отморозки здесь обитают.

– Я от наших вообще ни разу не слышал, чтоб они дальше пары километров на юг забирались, – мстительный Ник не упустил случая, чтобы подвергнуть слова компаньона сомнению. Впрочем, он действительно ничего об этой местности и ее обитателях не слышал.

– Не только твой дядюшка скрытностью отличался, правильный сталкер языком понапрасну не мелет. О, на ловца и зверь бежит! – обрадованный Володя ткнул пальцем в сторону своего окна. По ту сторону стекла кто-то подавал сигналы при помощи фонарика – чертил в воздухе круги.

– Дядя Володя, смеха ради не затяни нас в новую блуду, очень тебя прошу.

– Типун тебе! Я с тобой за день годовой лимит на несчастья исчерпал. Надеюсь, теперь пруха начнется.

Машина свернула налево и поехала навстречу фонарику и его обладателю.

– Их трое, – благодаря ПНВ Арех видел гораздо дальше, чем позволяла одинокая фара. – Все вооружены. Ого!

– Блуда? – насторожившийся Никита ухватился за автомат.

– Не блуда, а собака! С ними собака! Тысячу лет их не видел… Точно не волколак, размерами зверина не вышла… похоже, овчарка. Ё-мое, думал, повымирали друзья человека начисто, ан нет…

– Может, щенок волколака? – не унимался Ник.

– Сам ты щенок… человека, – зло огрызнулся Володя: обломный вариант, предложенный юношей, ему совершенно не понравился. – Говорю же, собака!

Когда в свете фары показались люди и «щенок волколака» (из чистой вредности Никита продолжал именовать четырехногое животное именно так), парень напрягся еще сильнее – ночные путники вели себя вызывающе странно! Убрав за спины оружие, они приветливо, даже радостно махали руками и чуть ли не приплясывали на месте от нетерпения.

– Дядя Вова, чет они странные какие-то… не к добру это.

Арех выглядел растерянным – увиденное напрягло его ни чуть не меньше, чем Никиту.

– О деревенском гостеприимстве ходили, конечно, легенды, но очень-очень давно… Может, пьяные или обдолбанные?

Когда броневик поравнялся с незнакомцами, один из них бросился к водительской двери и требовательно забарабанил по стеклу. Оставшиеся двое, заметив сидящего внутри Володю, замахали конечностями еще активнее.

– Ёршень-поршень! Накаркал ты, Никитка, народ вообще не в адеквате… Я выйду, поздороваюсь, деваться уже некуда, а ты прикрывай… Ежли что… короче, действуй по ситуации. А ситуация у нас, по ходу, дерьмовая.

Поколебавшись, брать ли автомат – дружелюбие незнакомцев действовало в прямом смысле обезоруживающе, – Володя ограничился незаметным пистолетом. Пробурчал что-то себе под нос и с явной неохотой полез на улицу. Открывшаяся водительская дверь едва не зашибла «барабанщика», продолжавшего терзать стекло. Впрочем, тот не растерялся и, легко уклонившись от цельнометаллической опасности, бросился навстречу Ареху. Ник видел, как рука товарища дернулась к кобуре, но было уже поздно – ночной пришелец заключил его в крепкие объятия.

От местного гостеприимства глаза у юноши полезли наружу. Вероятно, схожие эмоции сейчас испытывал и Володя, которого не только обнимали, но и дружески хлопали по спине присоединившиеся к «барабанщиковым» нежностям спутники.

– Мужики, вы чего? – это все, что смог выдавить из себя ошалевший Арех.

В ответ раздался смех, ему что-то ответили, однако Никита слов не разобрал.

По всей видимости, ответ поставил Володю в очередной тупик – местные спецы умели вогнать гостей в шоковое состояние. Пока он обдумывал услышанное, «аборигены» времени не теряли: относительно спокойная парочка (только в сравнении с «барабанщиком», конечно) обошла броневик с тыла и деловито застучала задними дверьми, сам барабанщик совершенно безапелляционно забрался на водительское кресло, но за рулем не задержался, а сразу перемахнул через трансмиссионный тоннель и, потеснив Ника, уселся рядом с ним.

– Здорова! – жизнерадостный наглец стянул с правой руки перчатку и сунул Нику маленькую, но крепкую на вид ладонь. – Ты чьих будешь?

Странно сформулированная фраза почти один в один соответствовала дядюшкиной присказке – «ты чьих, холоп, будешь?»

– Аз есьм царь, смерд ты вонючий! – автоматически откликнулся Никита, повторяя когда-то услышанный отзыв на дядюшкин подкол.

Несмотря на излишнюю эмоциональность отзыва, барабанщик пришел от него в восторг:

– Ха, наш человек! Фишку рубишь! Давай знакомиться, я – Толик, для друзей – Толямба.

– Я – Ник, для «незнакомых» друзей – Кузнецов.

– Кузя? – Толямба даже сквозь противогаз выглядел удивленным. – Черт, точно, он же говорил! – абориген покосился на Володю, до сих пор пребывающего в ступоре. – Ты же его племянник?

– Племянник, ага, – теперь растерялся Ник. – Только не его…

Непоседливый Толик безуспешно попытался осмыслить сказанное, но, похоже, не преуспел.

– Ладно, потом разберемся, кто кому племянник. Поехали к нам!

Володя, к тому времени уже вернувшийся за руль, раздраженно засопел. Ехать к неадекватным людям в гости не хотелось, к тому же дороги он не знал.

– Толямба, ты хоть направление покажи!

– Ну даешь, товарищ дорогой! Память отшибло?

Желая прекратить затянувшееся цирковое представление, Арех снял с головы ПНВ и стащил на шею респиратор.

– Дружище, ты меня ни с кем не путаешь?

– Я не понял, – Толик почесал лоб прямо сквозь противогаз. Опомнившись, он по примеру Володи освободил лицо. За резиновой маской скрывался рыжеволосый круглолицый мужичок неопределенного возраста. – Ты кто? И где Шура?

– Я – Вова, а про местонахождение Шуры…

Никита первым сообразил, что к чему, и, гордый своей догадливостью, коей он обычно не блистал, выпалил:

– Шура Кузнецов – это мой дядя! И машина его…

Мигом насторожившийся Толик грубо прервал юношу:

– Так где твой дядя?

Дружеский настрой обознавшегося аборигена сменился на враждебность и недоверие.

– Дядя умер… Его убили. В Метро. – Ник кожей ощутил исходящую от рыжего угрозу. Вместо объятий в любую секунду стоило ожидать самого худшего. Аборигены на своей территории, к тому же внутри «Волка». – Диаспора наняла убийцу… Мы с Володей отомстили… Броневик достался мне по наследству…

Встревоженные мысли диким роем вились в голове, мешая сосредоточиться, заставляя заикаться и делая речь сбивчивой и подозрительно неуверенной.

Как и следовало ожидать, Толямба истолковал неуверенность людей, оказавшихся в чужой машине, по-своему.

– Рули, рулевой, на перекрестке направо пойдем, а ты, «племянник», не вздумай рыпаться, – рыжий продемонстрировал ему свой ПМ. – На базе разберемся, кто убийца, а кто мститель.

* * *

Ник оказался прав, их ждала очередная блуда. Какая по счету?

Машина недолго кружила по деревне. В конце концов рыжий Толик приказал остановиться у невзрачного двухэтажного домика.

– Глуши мотор, приехали, – злобная версия рыжего нравилась плененным путникам много меньше, чем вызвавший недоумение барабанящий в окно весельчак. – Добро пожаловать, гости незваные-самозваные.

– Шуточки-прибауточки? – совсем нелюбезно, без тени страха переспросил Володя. Его обычная насмешливость никуда не делась и под дулом пистолета.

– Шуточки, ага, – кривая ухмылка Толямбы исчезла под натянутым противогазом. – Топайте, залетные. И не дурите. Больнее будет. – Недоброе обещание прозвучало из-под резинового «намордника» совсем глухо.

Дурить никто не собирался, погибать под пулями переменчивого в настроениях аборигена в сегодняшние планы ни у Ареха, ни у Никиты не входило. Хотя броневик оба покидали с тяжелым сердцем: удастся ли еще вернуться к ставшему родным «Волку»?

– Двигайте ногами, малахольные!

Вылезшие из кузова товарищи Толика – два человека и «щенок волколака» – наблюдали за пленением путников, которых несколько минут назад радостно встречали, с нескрываемым удивлением.

– Толямба, ты чего творишь, рыжий черт? – Один из товарищей, судя по женскому голосу, оказался товаркой.

– Это ни фига не Шура, – в резком указующем жесте Толика читалась нескрываемая враждебность. – Лиходеи метрошные… Пусть Главыч разбирается, что за типы на кузнецовской машине разъезжают, а пока я глаз с них не спущу.

– Параноик, – женщина не одобрила поступка рыжего, но тон ее переменился, удивление сменилось настороженностью. – Не бойтесь, – теперь она обращалась к пленникам, – если вины за вами нету, то и мы зла творить не будем. Но…

Больше она ничего не сказала, однако это веское, многообещающее «но» показалось Нику пострашнее Толямбовского огнестрела. Суровая самка…

Вопреки ожиданиям юноши, в дом их не повели: пройдя через двор с укрепленными металлическими плитами воротами, процессия направилась в подвал. Молчаливый абориген, тот, что до сих пор не проронил ни слова, отбил по наклоненной под большим углом двери сложный условный сигнал, а «волколак» по команде протяжно завыл, выводя нечто тоскливо-собачье («которое бывает только от жизни кусачей» – дядина присказка всплыла в сознании Ника как всегда кстати).

Спустя считаные секунды створки то ли двери, то ли люка разошлись в разные стороны, из образовавшегося отверстия показалась чья-то голова и ствол автомата.

– А хто энто с вами? – похоже, недоверчивость являлась фирменной чертой всех аборигенов.

– Конь в пальто. Даже два коня, – рыжий нетерпеливо махнул караульному. – Ленька, запускай, не тяни резину.

– Пароль! – потребовала голова со стволом.

«Того ли человека назвали параноиком?» – усмехнулся про себя Никита.

– Ихтиандр на толчке, зуб на волоске.

– Рыба на крючке, рот на замке! – и непонятно было, поправлял ли караульный Толямбу, либо произносил чудовищно странный отзыв на не менее экстравагантный пароль. – Заходьте, чего на пороге топчетесь.

– Ихтиандр на толчке, говоришь? – Спускаясь по крутым ступеням мимо привратника, Арех не удержался от вопроса.

– Вы, гражданин задержанный, ходьте по установленному маршруту, как вам и велено, а нездоровые фантазии Толямбы будете обсуждать в свободное от ареста время, – голова со стволом при ближайшем рассмотрении оказалась маленьким кряжистым мужичком, чьи завидного размера усы (видать, их длина компенсировала караульному недостаточный рост) торчали прямо из-под респиратора.

– Слушаюсь, товарищ Буденный!

В отличие от Ника, не понявшего смысл подначки, усатый довольно крякнул:

– За сравнение с комдивом спасибо, уважаю Семен Михалыча!

Никита, сам того не осознавая, внезапно успокоился. Звучавшая в голове тревожной сиреной «Блуда» затихла. Зато пришла уверенность – от этих людей гадостей ждать не стоит. Совершенно нелогичная, не подкрепленная никакими фактами, но уверенность.

Проведя пленников довольно длинным, освещенным немногочисленными тусклыми лампами туннелем, глава «конвоя» – рыжий параноик Толямба (к тому времени он остался один, двое его спутников куда-то исчезли) – деликатно постучал в неприметную боковую дверь, коих встретилось на их пути великое множество:

– Геннадий Главыч, с докладом разрешите?

– Не разрешаю! – послышался командный бас из-за двери. – Проваливай, Толя, без тебя тошно.

Рыжий заметно смутился, но не отступил:

– У меня тут опасный пленный, – и, заикаясь, добавил: – Два. Пленных два. Опасных… оба.

– Да заходи уже, не дрочи!

– Б-благодарствую, товарищ комендант. Извольте сами убедиться, подозрительные типы, судя по внешнему виду, изрядные негодяи! – застрявший на пороге Толямба своей спиной закрывал того, перед кем так отчаянно лебезил.

– Судя по твоему внешнему виду, Толик, ты изрядный идиот. Жаль, за это у нас в карцер не садят. Заводи, не томи.

– Слушаюсь.

Для полноты подхалимской картины не хватало только раболепного «и повинуюсь».

Хозяин комнаты, которую по статусу ее обитателя полагалось называть кабинетом, да только язык у Ника не поворачивался настолько польстить жалкой клетушке три на три метра, восседал за старым письменным столом весьма убогого вида. Седой косматый старик, чья прическа с первого взгляда наводила на мысли о гриве льва, с интересом, лишенным всякой агрессии, рассматривал вновь прибывших.

– И что же в этих достойных людях негодяйского?

– Помыслы! – Толямба, прорвавшись на прием к высокому начальнику, приободрился.

– И что же замыслили наши гости?

– Еще не знаю, – рыжий не смутился. – Но допрос с пристрастием развяжет их лживые языки!

– Зачем же нам слушать лживые языки? – старик, похоже, развлекался, но внимательных, проницательных глаз от путников не отводил.

– Мы заставим их во всем признаться, – Толик напрягся, понимая, что вновь начинает путаться в словах.

– Мужики, – взмолился Арех, – дайте попить, а потом уже допросы чините!

– Сушняк? – львиноподобный начальник усмехнулся в густую, давно не чесанную бороду.

– Карл Маркс, – непонятно обратился к нему Володя, – будь ты человеком, мы из одной передряги еле выбрались, едва от солнца спаслись, а здесь уже люди добивают! У нас обезвоживание дикое, скоро ласты к чертям собачьим склеим!

– Не шуми, – покладисто заявил названный «Карлом Марксом» и приказал рыжему: – Толик, дуй за водичкой и на кухне распорядись, чтобы ужин на двоих персон сготовили.

– Но Геннадий Главыч…

– Дууууй! – протяжно произнес старик и угрожающим жестком руки подкрепил сказанное. Толямбу как ветром сдуло.

– Блин, стулья ведь, охламон, взять не догадается, опять посылать придется… – Главыч сморщился. – Старшо́й, ты присядь, – он указал на единственный деревянный табурет, стоящий у стены, – молодой, вроде, бодрее выглядит, постоит немного.

– Спасибо, – Арех, действительно, плыл прямо на глазах. Только что держался, но, оказавшись в тепле и относительной безопасности, потерял последние силы.

– На Толика не обижайтесь, – казалось, хозяин кабинета полностью расслабился, видать, не разглядел в пленниках никакой опасности. – Он хороший человек. Чудно́й немного, но кто нынче без греха?.. Молодой, если здоровье осталось, – после небольшой паузы пробасил Главыч, глядя на Никиту, – расскажи, чего натворили.

Никита кивнул, немного здоровья у него оставалось, как раз столько, чтобы развеять все сомнения в им мнимой виновности.

– Мы сюда приехали на броневике, – без перехода начал юноша. – Автомобиль это видный и редкий, раньше принадлежал моему дяде – Александру Кузнецову, – но теперь перешел по наследству мне, его племяннику. А ваши люди, узнав «Волка», обрадовались, ожидали увидеть моего дядю, но…

– Стоп! – комендант остановил Ника, подняв ладонь. – Что с Шурой? Мне не нравятся рядом с его именем слова «раньше» и «наследство».

– Мне тоже, – Никита тяжело вздохнул. – Его убили. Заказное убийство. Исполнитель уже наказан, а вот с заказчиком… Если вы в курсе метрошных дел, то знаете про Диаспору. Она нам не по зубам. Ее киллеры охотятся и за мной, и это одна из причин, почему я оказался здесь, – родная станция не в силах меня защитить.

– Дурные вести, – старик откинулся на дряхлом, тут же затрещавшем стуле и горестно прикрыл глаза. Ник был уверен, что собеседник после фразы «его убили» ничего уже не слышал. – Ужасная потеря.

Юноша молча ждал, пока комендант вновь обратит на него свое внимание, но тот погрузился с головой в какие-то свои, явно безрадостные думы и на гостей не реагировал.

Из ступора его вывел рыжий, ворвавшийся в комнату с двумя оловянными кружками, полными воды.

– Принес, Геннадий Главыч! – запыхавшись, выпалил он и передал питье мгновенно оживившимся Володе и Никите.

– Толя, – осипшим голосом прокряхтел Арех. Он осушил неглубокую кружку одним залпом и теперь совал ее под нос «благодетелю», – ты бы еще в наперстке водицу принес! Тащи ведро или бидон, а лучше – цельную цистерну!

Толик оскорбился черной неблагодарности спасенных им людей и покосился на коменданта, мол, уважить наглецов или послать подальше?

Высокий начальник качнул головой:

– И стул заодно прихвати.

Когда рыжий в очередной раз скрылся за дверью, Главыч без тени улыбки буркнул себе под нос:

– Сейчас точно бидон искать бросится… Юноша, тебя как звать?

– Никитой.

– Правильно, Шура рассказывал, но лишний раз проверить не помешает. Ник, значит… Скажи, Ник, ты дело своего дяди намерен продолжить?

Никита смущенно пожал плечами. Очень уж ему не хотелось признаваться, что дядя в свои дела его не посвящал.

– У дядюшки было несколько дел, вы о каком-то конкретном спрашиваете?

– Да, самом что ни на есть конкретном. Он поставлял нам антирад. Мы вынуждены много времени проводить на поверхности, чтобы обеспечить себя пропитанием и всем необходимым. Без таблеток общине придется туго.

Парню совсем не хотелось лишать старика надежды – тот смотрел на него именно с надеждой, осторожной, робкой, но надеждой. Однако, прежде чем Ник успел ответить, вмешался пришедший в себя Арех:

– Геннадий Главыч, нельзя бизнес с кондачка вести, купцы издалека прибыли, натерпелись всякого, устали с дороги. Ты бы первым делом нас напоил, накормил, в баньку сводил (при слове «банька» Никиту передернуло), про спать уложил даже не говорю. А с утра бы все зарешали честь по чести. А сегодня мы на ногах не стоим. На парнишку не смотри, он хоть и храбрится, но от меня недалеко ушел, тоже скоро без чувств свалится.

Как бы ни желал комендант побыстрее услышать ответ на мучавший его вопрос, но Володину правоту вынужден был признать. Законы гостеприимства даже Катастрофа отменить не могла.

– Напоим, накормим. Баньки не обещаю, но помыться сможете. Без койко-места тоже не оставим. Приставлю к вам Толика, раз уж познакомились, он побурчит немного, но быстро отойдет…

Легкий на помине Толик застыл в дверном проеме с металлическим ведром в руке. Аккуратно поставив его на пол, так чтобы не расплескать налитую почти до краев воду, он с криком «я за стулом!» скрылся в коридоре.

Несмотря на всю усталость путников и озабоченность коменданта будущим своей общины, стены начальничьего кабинета сотряс оглушающе громкий хохот.

– Дядя Вова, какие, на фиг, купцы?! – Ник с трудом дождался, пока они останутся одни. Толямба старательно сопровождал напарников во всех пунктах развлекательной программы – от ужина до помывки – и оставил в покое лишь на финальной стадии гостеприимства, именуемой «спать уложите». Правда, по широте душевной он и в сон утомленных путников попытался вмешаться, предложив девок посочнее, да поупитаннее – видать, на свой вкус. Инициатива рыжего у бывших пленников отклика не нашла – с устатку обоим героям компания в постели, мягко говоря, не требовалась. А если говорить грубо, как оно и произошло в реалии: «Толямба, иди ты в задницу со своими свиноматками! Дай, наконец, выспаться!»

– Юнга, и ты туда же! О делах завтра, на свежую голову. Все путем, не дрейфь.

Больше Арех ни на какие вопросы не реагировал, оглашая выделенную им на двоих каморку своим молодецкий храпом.

* * *

Насчет свежей головы Володя очень крепко ошибся. Может, у местного коменданта таковая и была наутро следующего дня, но оба «метрошника» проснулись только к обеду, да и свежести в их черепных коробках за ночь не прибавилось ни на грош.

– Будто неделю запоем пил, – Нику трудно было оценить образность Володиного сравнения – ввиду отсутствия подобного опыта, но себе он поклялся, что пить запоями ни в жизнь не будет, ибо ну его к черту, такие пробуждения! – Что ж так хреново, дядя Володя? Ведь ни капли в рот…

– Отходняк, Никитка. Нам с тобой бурная ночевка под палящим солнцем еще аукнется. Ты молодой, тебе проще, а я свой движок, – Арех выразительно постучал себя по груди, – нормально в «парилке» наджабил. Чуйка подсказывает, предстоит скоро дяде Володе дорога в казенный дом… кардиологам придется сдаваться. Слышал, в Большом Метро есть пара мест…

– Но мы же сейчас не повернем назад? – невзирая на слабость и измученность, Никита к такому готов не был.

– Не, ты че, какое «повернем»?! Нам до цели один хороший переход остался! Сдюжим как-нибудь. Оклемаемся мальца, и в путь-дорогу, без вариантов. Может, в Обители местные эскулапы помогут, кто ж знает…

Юноша на пару минут задумался, хотя трещащая голова всячески этому процессу противилась.

– Ты веришь, что там… – Ник никак не мог сформулировать мысль. Жива ли Эль, что с убежищем, не напрасно ли их путешествие?

– Не знаю, юнга. А когда не знаешь и спросить не у кого, остается только верить. Вот с верой у меня все нормально, не может быть, чтобы диктофон попал мне в руки случайно… Верю, что найдем мы не выжженное пепелище, а… – Володя выдержал небольшую паузу, подбирая слова. – Жива девка, руку даю на отсечение. Не просто так жизнями рискуем. Люди ее породы так просто сгинуть не могут.

– Сколько уж той девке лет? – размышляя о своем, Ник не сдержал тоскливого вздоха.

– Дурной башке – возраст не помеха, – Арех усмехнулся, – взять хотя бы меня… Что мне, старому, в Метро не сиделось? Так нет же, поперся перед самой «пенсией» черти куда и черти зачем… Лежу в чужой кровати, дышу с трудом, сердце в груди через раз бьется, а все одно уверен, доброе мы с тобой дело затеяли. Доброе и нужное. Как считаешь?

Никита считал точно так же:

– У меня и выбора особого не оставалось, на Донской Диаспора покою бы не дала… Так что я уж точно ни о чем не жалею. Да и без Диаспоры этой проклятой не хочу до скончания века за прилавком стоять, дядю своего позорить… Будет возможность – пойду по его стопам.

– Контрабанда и торговля оружием? А что, вполне мужское занятие по нынешним временам. Всяко лучше, чем в дозоре жопу мозолить…

Повздыхав и поохав, Арех сел на кровати. Сейчас он действительно выглядел стариком: бледный, осунувшийся, обычные для него синяки под глазами превратились в набухшие мешки, морщины на лбу и переносице стали глубже и гораздо заметнее.

– Ты тоже лет на восемьдесят выглядишь… – Арех правильно истолковал жалостливый взгляд Никиты и в долгу не остался. – Ладно, надо до коменданта идти, кров отрабатывать. Обещали разговор, теперь не должно обратную врубать. Все равно не отстанет.

Глава 22

Договор

– Толямба, сучий сыч, ты где?! – выглянув в коридор и не найдя там никого, Володя заголосил, призывая рыжего «надзирателя».

Недовольный Толик появился через минуту, но вслух свое недовольство никак не выразил.

– Проснулись? Главыч уже заждался.

– Веди, раз заждался.

Пока они шли вслед за провожатым по коридору, Ник рассматривал окружающую «архитектуру», которая, если честно, глаз совершенно не радовала: низкий, давящий на голову потолок, сам коридор узкий, два человека с трудом разойдутся, в стенах через равные промежутки двери – промежутки-то равные, а двери все разные, сколоченные и собранные из чего попало. Больше смотреть было не на что – потолок, коридор, стены, двери, пару раз навстречу прошмыгнули плохо одетые люди. Все. Небогато жила община Главыча, даже с Метро, которое мало кто назвал бы уютным, она не шла ни в какое сравнение.

– Геннадий Главыч, – Толик постучал в начальственную дверь. – Я пленных… вернее, гостей привел.

– Заходи, коль привел.

Комендант сегодня выглядел гораздо ухоженней, по крайней мере, волосы и борода вспомнили о расческе. Ради пришлых расстарался?

При виде Володи и Ника старик заулыбался, но с места не поднялся, руки для приветствия не подал, что никак не вязалось с вполне дружелюбным выражением его лица.

– Присаживайтесь. Извиняюсь, что по-человечески поздороваться не могу, ноги уже не держат.

Арех, занявший было место на предложенном стуле, тут же поднялся и, подойдя к хозяину кабинета, первым протянул руку:

– Вчера я так и не представился. Владимир. Родом с Ясеневской общины. Бизнесмен.

– Геннадий, – комендант ответил на приветствие и, соблюдая дипломатический этикет, сократил свое отчество. – Начальник местного бардака, раньше именовавшегося деревней Новокурьяново, а ныне просто Кольцом. В честь испытательного полигона.

Никита последовал примеру старшего товарища и тоже подошел к Главычу, чтобы обменяться церемониальными рукопожатиями.

– Выспались нормально? У нас тут все просто, на грани бедности. Никак обустроиться толком не можем, с тех пор, как с НИИ нас погнали…

Никитино любопытство требовало узнать, что за НИИ такое и кто людей Главыча оттуда выгнал, но вмешался менее любознательный Арех с тактичной, но бессмысленной репликой:

– Мы в Метро тоже не жируем. Жизнь кротов для всех не сахар.

– Для кротов нам слишком часто приходится подниматься на поверхность, – старик плавно подвел разговор к интересующей его теме. – Потому и зависим от антирадов значительно сильнее, чем обитатели метрополитена. В общине уклад жизни совсем другой, с подземкой едва ли можно сравнивать.

– Я понимаю, но проблему Кольца в одночасье не решить, – закончив с прелюдией, Володя с готовностью перешел к делу. – Местонахождение склада с препаратами было известно лишь Александру Кузнецову, но он эту тайну унес с собой в могилу. Начальник Донской землю носом роет, разыскивая заветный схрон… Думаю, когда-нибудь нароет, но сколько времени пройдет – никто не знает.

Главыч мрачнел на глазах – не таких речей он ждал от визитеров.

– Но! – ушлый Арех на смену начальственного настроения среагировал мгновенно. – На период, так скажем, неопределенности мы готовы закрыть ваши потребности в антираде.

Никита кашлянул, привлекая внимание Володи. «Что за чушь он несет, какой антирад?!» Однако тот ментальный призыв юноши демонстративно проигнорировал и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Товар при нас. Осталось договориться о цене.

Ледяной взгляд коменданта оттаял, явив собеседникам некое подобие тепла.

– У нас с Шурой существовал четкий тариф, за единицу…

Арех бесцеремонно перебил старика:

– Геннадий, вы меня простите, но то были совсем иные отношения. Меня не интересует обмен товара на товар, если речь идет именно об этом. И патроны на сегодняшний день для нас особой ценности не представляют.

– Владимир, я не совсем понимаю…

– Услуги. Мы можем оговорить обмен лекарств на услуги?

Комендант нервно закусил губу, он не понимал, к чему клонит гость, и ожидал подвоха.

– Какого рода услуги?

– Нам нужны два проводника через Топь.

Главыч нахмурился, отчего его и без того испещренный морщинами лоб покрылся новыми складками, и минуту размышлял.

– Почему именно два?

– Из чистой математики. Предпочитаю иметь запас прочности. ́ К тому же, два дополнительных стрелка смогут защищать оба борта ́ в машине.

– Броневик по болоту не пройдет.

– Этот вопрос я бы обсудил с проводниками, – упрямо заявил Володя.

– Они скажут то же самое, – не сдавался Главыч. – Впрочем, это уже частности. Мою часть обязательств я услышал, теперь хочу увидеть ваш товар.

– Конечно. Вы разрешите моему юному спутнику дойти до машины?

– Вы в гостях, а не в плену и вольны спокойно перемещаться по территории общины.

– Отлично, тогда предлагаю сделать короткий перерыв. Вылазка на поверхность займет некоторое время.

Старик кивнул:

– Нет возражений. Если вылазка краткосрочная – можно обойтись без химзы, фон у нас в пределах разумного. А вот противогаз или респиратор лишними не будут.

Оказавшись в коридоре, Арех, наконец, обратил свой взор на молчавшего в недоумении Ника:

– Юнга, пошукай в кузове «Волка», нычка под вторым сиденьем по правому борту. Сталкеры о ней рассказали. Там большая упаковка антирада. Все не тащи, располовинь, часть нам оставь на черный день. Есть вопросы?

Никита, обрадованным тем, что речи Ареха оказались не пустым блефом, отрицательно мотнул головой.

– Тогда зови Толямбу, пусть наверх тебя ведет. Только тайничок при нем не светани. Не доверяю я этой рыжей морде.

Воспользовавшись советом коменданта, Ник не стал тратить время на химзу. Выпросил у быстро нашедшегося Толика свой противогаз и в компании с подозрительно бдительным рыжим вернулся к одиноко ожидающему своих хозяев броневику.

* * *

Не совсем тактично оставив сопровождающего на улице, Никита после нескольких минут мучений все-таки разыскал небольшой тайничок в указанном Арехом месте и разделил пачку медикаментов со странными незнакомыми символами вместо букв на две примерно равные части.

– Я закончил.

Толямба с излишне активным интересом принялся рассматривать сокровище в руках Ника, но тот на поверхности без химзы чувствовал себя совершенно беззащитным, чуть не голым, и потому стремился попасть в безопасный подвал как можно быстрее.

– Парень, здесь не загаженная радиацией Москва, у нас фон в разы меньше. Знающие люди утверждают, в километрах тридцати, ну, может, пятидесяти отсюда есть целые поселения, спокойно обитающие на земле.

Все это рыжий втолковывал ему, уже идя по коридору внутри подвала, а беседу, не сопровождаемую тревожным потрескиванием дозиметра, Ник был совсем не против поддержать.

– На земле, говоришь… а как же солнце? От него наверху они каким образом спасаются?

К каверзному вопросу Толямба оказался не готов, и беседа, не успев начаться, прекратилась под натужное сопение растерянного аборигена. До самого начальственного «кабинета» рыжий внятного объяснения придумать не смог и, похоже, самолично усомнился в собственных же словах.

Арех ни окончания перерыва, ни возвращения молодого спутника дожидаться не стал и сейчас в обществе отчего-то раскрасневшегося Главича что-то живо обсуждал в его комнате. Причина изменения цвета комендантского лица, не скрываясь от посторонних глаз, возвышалась прямо на рабочем столе: безразмерная бутылка с бледной жидкостью – по всей видимости, самогонка. Торговля между Арехом и Главычем перешла в самую увлекательную стадию – обмыв будущей сделки.

Захмелевшим взглядом косматый старик оценил доставленные лекарства. Долго изучал надписи – неужели он владел этим тарабарским языком? – потом достал из стола пустую обертку и принялся сверять написанное. По всей видимости, сравнительный анализ наименования нынешнего лекарства с уже использованными образцами прошел вполне успешно – после удовлетворенного покрякивания престарелого «фармаколога-языковеда» антирад исчез в недрах стола.

– Все честь по чести, та же японская хрень, что и обычно. Товар Шурика, без сомнений.

– По рукам, Гена? – Арех пил наравне с комендантом, но пьяным не выглядел.

– Дай краба, Вовчик! С тобой приятно иметь дело, – довольные сделкой стороны ударили по рукам.

– Мало́му пять грамм накапать? Для профилактики алкоголизма? – Главыч, нетрезво ухмыляясь, покосился на Никиту.

– Не-не-не, – непонятно на каких правах Володя лишил выпивки своего компаньона. – Ему алкоголь категорически противопоказан!

Никита до сих пор чувствовал себя не лучшим образом, потому на самогонку даже не соблазнялся. Однако слова Ареха его задели, и юношеский дух противоречия заглушил голос разума:

– В гомеопатических дозах он всем показан. К тому же грех за встречу не выпить, еще обижу отказом гостеприимных хозяев. Так что, Геннаний Главыч, капните мне на донышко.

– Ох и шустрая у вас в метре́ поросль! Бери стакан, языкастый, за встречу – точно не грех.

Последнее, что запомнил Никита, было Володино трудноразборчивое «Главыч, мы у тя перекантуем с децл? На улицу собутыльников не выгонишь?»

* * *

– Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный, – Арех с насмешливой жалостью встретил нелегкое пробуждение Никиты.

– Ешкин кот, что ж так паршиво?! Я уже в аду? – чудовищная боль в висках и затылке, а также не передаваемое словами ощущение, будто вероломный волколак нагадил в твоей ротовой полости, сделали это пробуждение воистину незабываемым. – Володя, гад, ты опять меня напоил?

– Устами пьяного младенца истина глаголет всякую ересь… тебя вчера было не остановить! Дорвался ребятенок малый до сиськи с самогонным молочком…

– Твою ж мать… Хоть без эксцессов, ничего лишнего не ляпнул?

– А кто его помнит? Мы с Главычем тоже в говно уделались. Горазд местный староста зеленого змия душить… уж на что я в бизнесе закаленный, но за ним едва поспевал. В три горла наш Карл Маркс жрет…

– Кто?

– Дед Пихто.

– А это кто?

– Конь в пальто.

Беседа, зайдя в неконструктивное поэтическое русло, заглохла сама собой, а вскоре милосердное забытье погрузило измученное сознание Ника в многочасовую лечебную летаргию…

– Никита Батькович, просыпайтесь. Вставайте, – знакомый натужно-вежливый голосок нарушил единение юноши с царством сна. – Комендант ждет. На аудиенцию. – Сквозь вымученную деликатность пробились насмешливые нотки.

– Толямба, уйди! – едва продравший глаза Ник не просил, он стонал. – Будь человеком…

– Не буду.

Упрямство рыжего – тот нудел не переставая – заставило несчастного парня отказаться от дальнейших попыток забыться и потерять сознание.

– Ирод! – Никита с трудом поднялся и уселся на край койки. Его качало из стороны в сторону, перед мутными от вчерашних возлияний глазами все плыло. – Что же за пойло гостям предлагаете?

– У Главыча всегда самый чистый продукт, грех жаловаться. А если кто меры не знает, – неясный человеческий силуэт, скрытый за пеленой алкогольных паров, задрал руку в поучительном жесте, – тот пусть себя и винит. На амброзию нашу целебную напраслину возводить не надо!

– Амброзия? То, что у меня в желудке плещется и обратно изо всех сил просится, бурдой в приличном обществе кличут… Где у вас тут удобства, не во дворе, надеюсь?

– Так вы ж, любезный Никита Батькович, нам все удобства вчера заблевать изволили…

Как ни щурился Ник, так и не смог разглядеть выражение лица своего ехидного собеседника.

Чуть живого, опухшего с похмелья Никиту рыжий под руку привел в новую комнату, ранее юношей не виданную. По размеру она, первая из всех попадавшихся на глаза помещений, могла гордо именоваться кабинетом.

– Зал заседаний, – пояснение, данное Толямбой, слегка противоречило действительности: до зала кабинет явно не дорос, да и спартанская обстановка – огромный самодельный стол в окружении полудюжины кривых, дышащих на ладан стульев – к громким словам не располагала, однако статус и назначение помещения подчеркивало.

В кабинете (льстивое «зал» Ник все же отмел, как непотребное) заседало четверо: косматый староста – его лицо на зависть Никите никаких следов вчерашней попойки не носило, непривычно возбужденный Арех – бодрость компаньона на фоне собственной слабости раздражала ужасно – и пара неизвестных мужиков. Один тощий, со всклокоченной по местной моде кудрявой шевелюрой, другой, напротив, – огромный детина с аккуратно подстриженной головой. Бо́льшего со спины – а «новенькие» сидели спиной к двери – пока разглядеть не удалось.

– Товарищи, – заметив пошатывающегося в проеме Ника, – комендант не преминул его немедленно представить, – это племенник покойного Шуры Кузнецова, Никита. Проходи, хулиган, знакомься с нашими проводниками.

Опираясь на плечо Толямбы и стараясь не завалиться на бок, юноша медленно добрался до ближайшего стула, но прежде, чем плюхнуться на безопасное для вестибулярного аппарата место, поздоровался с проводниками.

– Привет, Никита, – кудрявый протянул руку. – Я – Марча Борода.

Учитывая отсутствие растительности на его лице – трехдневная, торчащая в разные стороны щетина на гордое звание никак не тянула, – юноша настороженно уточнил:

– Борода?

Похоже, вопрос был из разряда риторических, потому что Марча на него даже не отреагировал.

– Здрав буде, Никитка! – здоровяк с аккуратной, окладистой бородкой – вот это точно была она, а не чахлые кустики, как у тощего Марчи, сильно сжал его ладонь. – Дядька немало про тебя рассказывал, приятно свидеться воочию. Меня Ифом кличут.

– Взаимно, – несмотря на излишне крепкое, чуть не до хруста в костях рукопожатие, Иф ему сразу понравился, было в нем что-то от былинных богатырей. И если до Ильи Муромца проводник слегка не дотягивал статью, то за Добрыню Никитича вполне мог сойти. Надежный мужик, с первого взгляда понятно, с таким в походе гораздо труднее пропасть – ценное приобретение! Антирад отдан не зря.

– И кто ж тебя Ифом еще кличет, кроме самого себя? – это подал голос рыжий Толик. – Евпатий он, Колоброд.

– Коловрат, – здоровяк не обиделся, видать, давно привык к насмешкам. Хотя при столь явной разнице в весовых категориях – низкорослый Толямба в пупок дышал высоченному Ифу – Никита бы на его месте поостерегся глумиться над столь внушительным противником.

– Присаживайся, Кузя-младший, – Главыч указал замешкавшемуся юноше на стул. – Пока ты отдыхал, мы тут маршрут в четыре головы накидали. Если есть соображения, можешь присоединяться.

Никаких соображений в звенящей от пустоты больной голове не было, и Ник в этом честно признался:

– Я, Геннадий Главыч, слегка не форме. Потому, как Герасим, на все согласен.

Старинная присказка из дядюшкиного арсенала заставила всех присутствовавших заулыбаться.

– Ну, коль согласен, тады воду в ступе толочь не будем. Перейдем к последнему пункту повестки. Ты меня, друг сердешный, за неспортивное поведение извиняй, – взгляд коменданта вновь уперся в юношу, – однако намедни ты по пьяной лавочке сболтнул, что еще у вас лекарства на борту остались… Мужики, поймите меня правильно, я вам добра желаю и всяческой удачи в вашей тайной миссии, но в успех безумного предприятия не верю… Топь само по себе гиблое место, но то, что за ним… Одним словом, на своих больных коленях прошу, продайте остатки антирада! Чуйкой чую, второго шанса попросить не будет, в один конец вы собрались… Общине выторгованного вчера лекарства при строжайшей экономии хватит, от силы, на месяц. Нам нужно еще хотя бы месячишку выгодать, за этот срок мы либо с Донской на торговлю завяжемся, либо еще что-нибудь придумаем. Но время для нас критично!

Ник виновато взглянул на Ареха. «Язык мой – враг мой». Тот вздохнул с осуждением, но прилюдной экзекуции болтуна подвергать не стал, видать, потом все по полной программе выскажет.

– Слово не воробей, – Володя перебил что-то слабо проблеявшего в свое оправдание парня. – Берегли запас на черный день, но… Раз уж вам нужнее, отдадим без всякой торговли. Забирайте, взамен ничего не попросим.

Аборигены недоверчиво переглянулись, а у коменданта от такой щедрости брови полезли наверх.

– Одна только просьба.

Местные выдохнули, от подарков их жизнь давно отучила, а раз просьба – значит, какая-никакая, но услуга в обмен.

– Именно просьба, – продолжил Арех, – не требование. Уважите – спасибо скажем, не сможете – зла держать не будем.

– Говори, Володя, не тяни.

– Найдите нам путь через Топь на машине, пешком – точно сгинем!

– Володя, – комендант взвился, услышав эту просьбу в сотый раз, – нет такого пути! Нет! Не существует!

– Ночь длинная, покумекайте, посоображайте… А лекарства в любом случае уже ваши, честный рахмет.

* * *

– Дядь Володя, извини за язык поганый, сдуру все выболтал, не нарочно! – оставшись в выделенной им комнате наедине, Ник поспешил извиниться, ему было очень стыдно за свою несдержанность.

– Не переживай, юнга, все в норме. Я знал, что по пьяни ты молчать не будешь…

– Но тогда зачем?!

– Искусство торговли требует нестандартных подходов. Понимаешь, таким людям, как Главыч, бесполезно угрожать, его практически невозможно купить… Ни выпросить, ни вымолить, ни золотом осыпать… Проезд через Топь существует, я это точно знаю, но чтобы им воспользоваться, Главычу придется пойти на поступки, которых он не желает. И дело тут не в жадности. Он не подлый человек, но что-то нехорошее с моральной точки ему сделать придется…

– Что конкретно?

– Это пока неважно, к тому же все на уровне догадок. А важно то, что, сделав такого, как Главыч, обязанным себе, ты можешь добиться от него много большего, чем прямым подкупом или угрозами. Он не любит чувствовать себя обязанным, не умеет получать подарки… Чистая психология и никакого мошенства!

– Так ты использовал меня?! – Ник восхитился подходом старшего товарища, но для порядка не забыл и слегка наехать.

– Это бизнес, небольшая манипуляция партнером не возбраняется, – Арех развел руками и чуть виновато улыбнулся.

– Неужели я такое трепло, когда нажрусь?!

– Ну, не без этого, но вчера тебя долго и упорно пришлось выводить на нужный «слив» информации, ты держался, аки лев! – Володя уже смеялся в голос.

– Хрен я с тобой еще хоть рюмку выпью! – обиженно пригрозил Ник, этой эмоциональной клятвой отпуская себе все грехи вчерашнего вечера. Стыд – такое чувство, что мешает организму и зловредному душевному паразиту – совести – нормально функционировать, потому от стыда нужно избавляться как можно скорее, пока он не нанес твоей психике невосполнимого ущерба. Зарок, данный Ареху, вытеснил из сознания зловредное ноющее чувство, и Никите сразу же стало легче.

– Ну и правильно, я уже говорил, что алкоголь – не твоя стихия. Пить надо уметь, а ты с неизменным упорством каждый раз нажираешься в хлам… Только напитки переводишь, да печенку мучаешь, – Володя скривился. – Однако, и мы это запомним, твой зарок касался только рюмок. Чарочек, стаканов, бокалов и прочих кружек он предусмотрительно обошел, так что еще не все потеряно…

– Да никогда больше…

– Стой-стой-стой! Нужно быть очень осторожным с обетами, данными с бодуна. Давай спать ложиться, завтра нас ждет весьма непростой денек, а к теме борьбы с пьянством вернемся уже в Обители. Договорились?

– За сколько мы планируем добраться до убежища? – юноша заметил, что Арех пытается сменить тему, но на уловку старшего товарища с готовностью поддался. С трудновыполнимыми и обременительными клятвами лучше, на самом деле, не спешить.

– Если все пройдет по-моему, то наш первоначальный маршрут к утру претерпит значительные изменения: «кольцевики» нарисуют обходной путь с учетом наших пожеланий. То есть – для броневика. Это идеальный вариант, но я понятия не имею, сколько времени займет обход… хоть сколько, лишь бы пешком не переться. Что ни говори, а сталкеры мы с тобой не ахти какие. Соответствующего опыта ноль.

– А если не по-твоему?

– Сколько возможно проедем на «Волке», а возможно, к сожалению, очень немного. Дальше на своих двоих. Таким макаром пару дней идти. По говнищу, грязище и болотине. Днем прятаться от солнца в сырых землянках, ночью пробираться по бурелому и топям, кишащим разными тварями. Походная романтика в полный рост…

– Первый вариант порадостнее выглядит!

– Вот и я о том же. Надеюсь на неудержимую порядочность Главыча, халявные лекарства ему все карманы должны прожечь… Ладно, загадывать не будем. Объявляется общий отбой, всем спать и набираться сил!

* * *

Заспанный Никита – во сколько бы ни начиналось утро, хоть в семь часов, хоть в семнадцать, пробуждение давалось ему неизменно тяжело – шел по коридору в поисках «ванной комнаты» (так местные обозначали нечто страшненькое – с умывальником и толчком), ничего и никого не замечая вокруг.

– Ты же племянник Шуры?

Вопрос, возникший из ниоткуда, застал его врасплох, Ник нервно обернулся по сторонам. Неожиданный «раздражитель» нашелся прямо по курсу – перед ним стояла высокая, приятного вида женщина лет тридцати. Незнакомку можно было бы назвать девушкой, но серьезное, кажущееся усталым лицо несколько старило ее.

– Ну да, – юноша кивнул, судорожно соображая, где он мог раньше слышать этот голос.

– Не очень-то похож, – бесцеремонная женщина разглядывала его с ног до головы. – Однако порода чувствуется. Яблоко от яблони… Ничего такой, красивый на мордаху.

Прямолинейность местной жительницы заставила парня покраснеть. Если к благосклонности своих сверстниц он давно привык, то откровенное внимание взрослой женщины его смутило.

– Да не меньжуйся ты, как барышня, не собираюсь я тебя соблазнять. Чай, не педофилка какая-нибудь, – незнакомка чуть раздраженно вскинула голову. – Вы с Главычем все проблемы утрясли?

По-хорошему Нику стоило поинтересоваться, каким боком незнакомку касаются их дела с комендантом, но в реалии удалось только кивнуть и проблеять нечто маловразумительное. Забытое чувство робости перед противоположным полом дало о себе знать в самый неподходящий момент.

– Никита? Правильно ведь? Не стоит вам через Топь идти, ничего доброго за ней нету. Совсем ничего. Оттуда вся живность бежит, самые разные твари – и большие, и малые, и тупые, и те, что поумней. А если кто и уходил туда, то, на моей памяти, никто еще не возвращался.

Ник, наконец, сообразил, откуда знает ее голос, – женщина была из группы Толямбы, именно она урезонивала рыжего, когда тот угрожал пленным.

– Спасибо за предупреждение, но…

– Не веришь мне, поверь своему дяде. Он строго-настрого запрещал всем нашим углубляться в ту степь.

– Дядя что-то знал о…

Женщина, в очередной раз не дав удивленному до крайности парню договорить, перебила:

– Он говорил, Топь – это граница. И, одновременно, стена, защищающая нас от того, что обитает там. Буфер между нами и… ну, и тем, что за Топью.

– Но что конкретно…

Похоже, выслушивать собеседников незнакомка не умела в принципе:

– Понятия не имею! И выяснять не собираюсь. Кому жить охота, к черту на рога не полезет. А уж какая именно там напасть, это дело десятое, мало ли какая дрянь завелась в нашем поганом умирающем мире? Тебе есть разница, как дохнуть: от зубов волколаков или когтей птеров?

Нестандартная постановка не самого обычного вопроса вызвала у юноши замешательство:

– Ну, – промямлил он, – я не знаю…

– И знать не надо! Помирать – не лучшее занятие для молодых и здоровых пацанов вроде тебя. Возвращайся в Метро, трахай смазливых баб, если таковые в вашем гадюшнике еще остались, руби бабло, наслаждайся жизнью. Короче, продолжай дело Шуры – он жить на полную катушку умел, как никто другой! А захочется адреналина, так твой дядя и для таких случаев рецепты оставил: банчи оружием, лекарствами, антиквариатом и прочей такой фигней. Только не суйся за Топь.

Женщина резко оборвала свою речь и, ухватившись рукой за его подбородок, с силой притянула к себе. Страстно, порывисто поцеловала в губы и тут же оттолкнула.

– До Шуры тебе пока далеко, тренируйся. Дома, на Донской. За Топью тренироваться будет не с кем.

Странный разговор был окончен. Не прощаясь, женщина ушла.

Ник некоторое время ошалело стоял на одном месте, приводя мысли в порядок. Те, однако, в порядок приводиться никак не желали, хаотично перемещаясь по черепной коробке безо всякой цели и смысла.

Что дядя мог знать об Убежище? И, главное, откуда? Или все-таки не об Убежище, а лишь о том, что окружает его? «Эх, дядя-дядя, почему ты мне ничего не рассказывал? Почему ты не…»

– Юнга, ты чего? – Володя так и застал его стоящим в одиночестве посреди коридора. – Столбняк напал?

– Что? – парень не сразу вышел из оцепенения.

– Долго, спрашиваю, истуканить собираешься?

– А, да… в смысле, нет. Задумался слегка.

– Неслабо тебя от думок рубит! Качественно.

Нужно было хоть как-то оправдаться за свое неадекватное поведение, и Никита брякнул первое, что пришло в голову:

– Местные Топью шибко стращают, и тем, что за ней.

– На это забей. Обычная история: сказки, враки, пересказы неведомых очевидцев и прочий фольклор. Нечего всякой ерундой мозг себе забивать, особенно сейчас, перед самым отъездом. Лучше скажи, как у тебя самочуха? Оклемался от возлияний? Клятвы о вечном воздержании приносить будешь?

– Вроде, отпустило. С клятвами повременю – до следующего раза, – Ник с усмешкой оценил поговорку, утверждающую, что утро вечера мудренее. Сегодня пожизненный отказ от алкоголя уже не выглядел такой замечательной идеей.

– Молодец. И впредь – имей привычку следить за словами. Очень тебе советую – в бизнесе это первое правило.

– Постараюсь…

– Не старайся – делай! Это второе правило, – Володя наставительно похлопал юношу по плечу и засмеялся. – Довольно уроков на сегодня. Как говаривал один знакомый умывальников начальник и мочалок командир: «Ты один не умывался и грязнулею остался!» Марш в уборную, хватит пугать аборигенов своей вопиющей гигиеной!

Бодрое настроение Ареха невольно передалось и Нику, он задвинул все тревожные думки в глубины памяти и продолжил прерванный поход к «ванной комнате».

* * *

Комендант, привычно пожаловавшись на больные ноги, «не желающие больше носить своего древнего хозяина», провожать отбывающих в дорогу путников отправил Толямбу.

– Удачи вам, мужики и парни! – Главыч по очереди пожал руки Володе и Никите. – Посрамите наш скепсис насчет вашей миссии и возвращайтесь с победой, в чем бы она ни заключалась. До встречи!

– До встречи! – хором ответили компаньоны. – Надеюсь еще плодотворно поторговать с Кольцом, – добавил Арех.

– И отметить очередную успешную сделку, – ехидно произнес старик, и все присутствующие, за исключением сморщившегося Ника, понимающе заулыбались.

Юноша был уверен, что прощальные церемонии успешно закончены, и отправился к выходу, однако Володя считал иначе, а потому уходить не спешил.

– Геннадий…

– Ох и настырный ты, друг Володя! – Главыч понял, чего хочет Арех, с полуслова. – Проводники попытаются провести ваш броневик. Кое-какие мероприятия для этого мы уже подготовили, но обещать ничего не буду – на месте все станет ясно. Доволен?

– Вполне. Спасибо!

Вот теперь можно было раскланиваться.

Глава 23

Топь

Увеличившаяся за счет проводников команда заняла свои посадочные места: Володя, само собой, за руль, тощий Марча Борода – пассажиром. Ник и Евпатий, предпочитавший не вполне очевидное сокращение Иф, в десантном отделении, или, попросту, кузове. Долго не отъезжали, ждали еще кого-то.

«Еще кем-то» оказался Толямба. Рыжий волок по земле что-то объемное и… упирающееся! Живое!

– Мужики, подсобите! Борька, сука такая, упирается! Один не сдюжу.

На выручку непутевому Толику немедленно отправился Иф. Выскочив из машины, он, не особо церемонясь, оттолкнул слабосильного Толямбу в сторону и подхватил упирающегося Борьку на свои могучие ручищи. Так и занес в кузов.

– Толямба, дверки захлопни!

– Щас сделаю, – прикрывая створки, рыжий комично замахал двумя руками на прощание: – Ни пуха, ни пера, народ!

– К черту! Скоро жди обратно.

– Суетной мужик Толямбыч, но душевный, – непонятно зачем пояснил Иф, когда машина тронулась. Нечто, прозываемое Борькой, он из своих конечностей так и не выпустил.

– Иф, а что там? – Никита осторожно ткнул пальцем в неопознанный объект. Что-то явно живое было прикрыто большим куском грязной, истертой во многих местах материи.

– Эт, вашими стараниями, будущая жертва, – в голосе здоровяка послышалось неодобрение. – Наш общинный кабанчик Борис. Герой осеменительного труда, списанный по выслуге лет и за старческую немощь на почетную пенсию. Но теперича не погулять Бориске на заслуженном отдыхе…

– Евпатий, я что-то с жертвой не догнал… зачем нам свинтус в Топях?

– Есть легенда, или примета, а может, и суеверие – но, как ни назови, смысл с того не изменится… Никитка, ты про Хозяина Болот когда-нибудь слышал?

Ник отрицательно мотнул головой.

– А что в Метро вообще про Топь говорят?

– Ничего конкретного. Дурное место, непроходимое, гиблое, и тому подобное. Если честно, я мифологией отдаленных мест и не интересовался толком. Что далеко, то такими враками обрастает… Про Топь узнал совсем недавно, и то с подачи Володи.

В отличие от Ника, проводник пренебрег даже респиратором, потому эмоции на его лице читались вполне отчетливо: Иф словам Никиты очень сильно удивился:

– Для жителя Кольца странно подобное неведение… Для нас Топь проклятие, но она же и кормилица. Непростые у нас отношения с этой беспокойной соседкой, многие жители общины не вернулись с Болота… Но, не будь ее, давно не было бы и общины. Мы охотимся там, собираем самые разные плоды – Топь богата на чудеса. Что-то едим, из чего-то варим целебные настои, многое перерабатываем и продаем. Так и живем… Хуже всего было поначалу… Не с самого начала, а с того момента, как мы были вынуждены покинуть первое прибежище – подвалы испытательных лабораторий в НИИ. Сразу после Апокалипсиса мы там неплохо устроились, можно сказать, с комфортом. Прожили больше десятка лет и протянули бы еще столько же, запасы позволяли, но кто-то или что-то облюбовало наше жилище… Люди стали сходить с ума, без видимых причин. Некоторые умирали во сне – ложились спать и больше не просыпались, другие, доведенные до физического и нервного истощения, кончали с собой…

– Я не совсем понимаю, – Ник энергично мотнул головой. – Как вдруг ни с того ни с сего люди начали сходить с ума?! Ведь должна быть причина, какое-то объяснение…

– Некоторые из наших считают, все случилось из-за одного пропавшего при вылазке в Топь охотника, которого, спустя несколько недель после исчезновения, нашли рядом с Общиной. У него не было видимых ранений или повреждений на теле, но, как мы ни старались, вернуть беднягу в сознание так и не смогли. Впал в кому, уснул беспробудным сном.

Странности начались не сразу: кто-то жаловался на кошмары, другие просто на слишком ненормальные сны, третьи отмалчивались, но тоже явно испытывали волнение. Люди, конечно, нервничали, но без истерик и всякой такой дичи – до настоящей беды прошло несколько дней.

– И что произошло через эти несколько дней?

– Сомнамбулы… Двое наших пошли во сне. Первого поймали, когда он с закрытыми глазами бился головой об стену, изо всех сил стараясь вышибить себе мозги, второго тоже отловили прямо на месте преступления: не приходя в сознание, он тихо и спокойно вырезал всю свою семью. Так и стоял над трупами с ножом, тупо пялясь в никуда. С той самой ночи пошел отсчет мертвецов – безобидные кошмары сменились настоящими ужасами: каждый видел свое, но – нацеленное исключительно на его самые потаенные, загнанные глубоко внутрь страхи. Любимые и родные люди, восстав во сне, могли превратиться в кровожадных монстров… Я помню, как двухлетний малыш… – Иф запнулся на полуслове: – Никита, не хочу… Мы, выжившие, кто сбежал, плюнул на чертовы подвалы и вырвался оттуда, до сих пор ничего не забыли, но не сто́ит… – он осекся и замолчал на несколько секунд. – Не хочу… В Кольце, в деревне, жизнь гораздо беднее и голоднее, однако вряд ли хоть одному безумцу придет в голову вернуться в сытое и теплое НИИ…

– Но при чем здесь найденный охотник? Какие-то сны и…

– Я считаю, ни при чем. Суеверные что-то вопили про тварей, проникающих в чужие сны… Только я знал Пашку, охотника этого, – настоящий мужик, только с такими и ходят в разведку! Тем, кто называл его тварью и напраслину возводили, я бил морду… защищал, пока силы оставались… Но когда сбегал – даже не вспомнил о друге… вообще ни о чем не вспомнил… довоенные фотографии, где все мои, где все мы вместе, и то там оставил… Но даже за таким сокровищем не вернусь. Никогда.

Никита, не о том речь… Из лабораторий мы ушли, сдались. Невозможно противостоять невидимому, непостижимому разумом врагу. Поселились в тех домах в деревне, где были подполы и подвалы, учились жить заново. Унесенные с собой припасы быстро кончились, а шастать в Лабу, чтобы пополнить продовольствие и материалы… люди предпочитали умирать с голода, но в проклятое место не возвращаться. В тот период нашей истории мы и открыли для себя Топь – сначала как охотничьи угодья, а затем в качестве бездонной кладовой, где произрастают всевозможные полезные в хозяйстве ресурсы.

Кабанчик жалобно заскулил в руках Евпатия, и проводник ласково погладил его по прикрытому тканью боку:

– Тише, дружище, не жалуйся на судьбу, она у всех нас одинаковая.

– Все бы хорошо, – проводник продолжил прерванный зверем рассказ, – да только Болото не желало так просто делиться своими богатствами с людьми. Прижимистое оказалось существо… Мы собирали плоды с ее земель, а она – наши дурные головы с плеч!

В первый год погибла половина ушедших. Нельзя во всем винить Топь, были еще болезни, голод, крайняя нищета, но Болото собрало самый богатый урожай – охотников и добытчиков полегло – не счесть!

Однако время шло, нам приходилось искать с этим чудовищем общий язык, ублажать его и угождать капризам. За каждую ошибку расплачивались по самому суровому счету, но если удавалось умаслить Топь, то и она расщедривалась в ответ…

– Евпатий, извини, что перебиваю, но ты говоришь о Топи, как о разумном существе…

– Не знаю, что там с разумом, но «капризное существо» – самое верное определение. Ты прав, Топь – всего лишь место, ни живое, ни мертвое, ко всему безразличное, но тот, кто хозяйничает там, – его безразличным не назовешь… Мы в Кольце так и кличем его – Хозяин Болот. Неведомое существо с очень поганым характером. Никто не знает, кто он или что оно, никогда его не видели, но для того, чтобы верить в присутствие зла, не обязательно видеть его… Теперь мы умеем ладить с ним, усвоили основные правила и стараемся их не нарушать.

Недоверие и едва сдерживаемый скепсис настолько явно читались в глазах юноши, что Иф поспешил успокоить своего слушателя:

– Никитка, я за наши сказки не агитирую. Если не хочешь – и не нужно в них верить. Ты ведь совсем из других мест, чужак, пусть это слово тебя не обидит, и даже не стоит углубляться в наши… хмм… – Евпатий в задумчивости огладил ухоженную бороду. – Верования. Для тебя – это бред и дичь, а что для нас, я уже поведал. Но, чтобы понять, зачем экспедиции Борька, все же необходимо слегка разбираться в нашем… фольклоре.

Задуманный вами поход – это нарушение перемирия с Хозяином, вторжение на его личную территорию. Мы вынуждены идти на это ради лекарств, да и выбора никакого нет – твой друг Владимир выкрутил нам руки… Согласно… эээ… – Иф запустил пятерню в свои короткие волосы, почесал темечко, однако «массаж мозга» в поисках подходящего слова не помог. Сдавшись, проводник повторился, – согласно нашим «верованиям», Хозяин требует за проход через Топь человеческую жертву… Главыч, ты его видел и, наверное, успел немного узнать, на такое не способен. За ним водится великое множество грехов, и больших, и малых, но человеческой крови на руках не было. ́ И не будет. Таков уж он есть и другим не станет. Он приказал принести Хозяину в жертву кабана, Борьку. Авось чудовищу хватит и такого подношения.

Ник с сочувствием посмотрел на укрытого тканью жертвенного свина:

– Теперь, кажется, понимаю… А если Хозяин не удовлетворится?..

– Тогда возьмет жертву сам. И, боюсь, одной жизнью он не ограничится.

На этом разговор закончился. Ник погрузился в тягостные, совсем не радостные мысли, а Евпатий, кажется, задремал. Притих и третий пассажир – горемычный Борька.

Все трое очнулись, когда мерное покачивание автомобиля прекратилось. «Волк» остановился.

– Что такое? – Никита не заметил, как заснул, зато в сознание вернулся с привычной тяжестью в голове.

– По времени как раз должны были достичь границы.

Ник знал, что «границей» местные называют черту между их миром и Топью, чужой враждебной территорией.

В десантный отдел заглянул Володя:

– Выгружаемся. Иф, доставай нашего агнца с пятачком!

* * *

Осматриваться было бесполезно, такая темень царила вокруг.

– Евпатий, здесь опасно? Я не провалюсь в какую-нибудь трясину?

– Не отходи от машины, и все будет нормально, – проводник взвалил жалобно похрюкивающую поклажу себе на плечи и пошел следом за удаляющимися Марчей и Арехом.

Ник не стал спрашивать, куда направилась троица, живой (пока еще живой!) груз на плечах Ифа не оставлял свободы для домыслов. Борьку несли на заклание Хозяину Болот, в существование которого Никита не верил ни грамма. Кровавые обычаи «кольцовских» внушали ему отвращение и брезгливое чувство превосходства над одичавшими жителями Новокурьянова. В Метро суеверий встречалось не меньше, но жертвоприношения не практиковались. По крайней мере, на известных ему станциях.

Появившийся из темноты силуэт напугал юношу, он немедля ухватился за автомат, но вовремя распознал в пришельце Евпата.

– Уже все? Так быстро? – Никита не ожидал, что жестокая, бессмысленная церемония закончится так скоро.

– Еще нет, но Владимир дергается из-за тебя – попросил присмотреть. За тобой, а заодно и за четырехколесным «другом». Управятся и вдвоем, Марче не привыкать.

Проглотив обиду за излишнюю опеку со стороны «дедов», от ехидного замечания Ник все же не удержался:

– Марча у вас за верховного жреца? Главный мясник на бойне?

Вместо ответа могильную тишину Границы нарушили выстрелы: сначала глухие пистолетные хлопки, затем длинная автоматная очередь.

– Едрить! – заорал Иф и бросился обратно во мрак. – А ты не двигайся! – крикнул он на бегу.

Выстрелы раздавались с той стороны, куда чуть раньше отбыла «жертвенная процессия».

Ник отогнал трусливую, но мудрую мысль спрятаться в кабине, усилием воли заставив себя остаться на месте. Особого смысла в этом не было, но отсиживаться в безопасности, пока на твоих товарищей нападают, ему не позволила совесть. Потекли тягучие тревожные минуты ожидания, ничто больше не нарушало мрачную тишину Границы: ни выстрелов, ни криков. Ничего.

– Никита, не стреляй, это мы! – предусмотрительный Евпатий, прекрасно понимая, что сейчас творится с нервами оставшегося в одиночестве Ника, заранее предупредил о своем приближении.

Однако вынырнувший из мрака силуэт на этот раз ничем не напоминал человека – огромное бесформенное нечто медленно двигалось навстречу перепуганному юноше!

– Стой, кто здесь?!

– Никитка, не дури, свои, – нечто с голосом Евпатия остановилось в нескольких метрах от броневика и… распалось на две части! Только спустя мгновение до Ника дошло, что за бесформенную, неразличимую в темноте массу он принял двоих людей, один из которых вел под руку второго.

– Ну, чего пялишься? Помоги!

Преодолев страх, парень бросился на выручку. Тем, кого Иф вел под руку, оказался Володя. Тот с трудом передвигал ноги, а тело его при ходьбе качалось из стороны в сторону.

– Он ранен?

– Не знаю. Давай в кузов…

– Мужики… – Арех впервые подал голос, сбивчиво и бессвязно заговорил, – не надо, мужики, не надо… там… там…

– Владимир, помолчи…

– Не ранен… в норме… дайте отсидеться… кабина…

– Ну, кабина так кабина. Взялись, молодой!

* * *

Володя приходил в себя долго: его била сильная дрожь, а голос не слушался. Он сидел в своем водительском кресле с закрытыми глазами, обеими руками судорожно ухватившись за руль.

– Т-твою м-мать… т-твою мать…

– Дядь Володя, ты как?

– Х-хреново, юнга… Очень хреново.

– Где Марча? Что произошло?

– Ник, не части́, дай отдышаться.

– Нет больше Марчи, – за Ареха ответил единственный оставшийся проводник. – Хозяин Болот сам выбрал себе жертву.

– Он метил в меня… – глухо, едва слышно произнес Володя. – Это болото живое, я видел… Сначала оно поглотило кабана, а потом попыталось утащить меня… Марча бросился на помощь, но… сам попал под удар… не знаю, как это описать… Топь засосала его… я стрелял, но разве можно убить болото?

– Теперь ты веришь? – Евпатий строго, даже с вызовом посмотрел на Никиту. Под его взором юноша смутился и не нашел что сказать. Скомканный рассказ товарища не укладывался в голове. Живое болото – это слишком сложно и невероятно для разума обычного жителя Метро.

– Иф, прости меня за своего друга, – Арех виновато вздохнул. – Жаль, что…

– У Марчи никогда не было друзей. И семьи тоже. Даже оплакать некому.

– Мне жаль…

– Если ты можешь ехать, нужно выдвигаться, сейчас Хозяин доволен, но он очень переменчив в своих настроениях.

– Две минуты, Иф… чертовы руки никак не успокоятся, тремор, как у профессионального колдыря…

Ник остался в десантном отделении один – проводник, как ему и полагается, должен направлять, вести группу, и потому Иф занял опустевшее место покойного Марчи.

Юноша про себя поблагодарил предусмотрительного Ареха за то, что тот выторговал у старосты Кольца двух провожатых. Что стало бы с их экспедицией, останься они в самом начале пути без сопровождения знающего дорогу аборигена?

Периодически Ник в мыслях возвращался к смерти Марчи, пытаясь представить, как болотная жижа утаскивает на дно несчастного человека. Он никогда не видел трясины – откуда ей взяться в метрополитене? – и оттого фантазия его выдавала самые невероятные картины. Наверное, нелепые и совершенно неправдоподобные, но обсудить их было не с кем.

Машина ехала жутко медленно, постоянно маневрируя, поворачивая то вправо, то влево, часто останавливаясь и пятясь, чтобы объехать очередное возникшее на пути препятствие. А был ли вообще этот путь? Несмотря на низкую скорость, броневик постоянно подскакивал на невидимых кочках или проваливался в неглубокие ямы. Несколько раз кузов сотрясался от ударов, однажды сильно накренился на левый борт и не мог сдвинуться с места очень долго. Сквозь охватившую юношу дремоту, – а скука и вынужденное безделье сморили его в считаные минуты, – Нику казалось, что он слышит, как хлопают двери в кабине, но никак не мог заставить себя проснуться. Сознание словно погрузилось в раскинувшуюся вокруг Топь, все глубже и глубже увлекая его в пучины небытия. Когда он забывался особенно сильно, то не мог понять, где реальность, где сон: снится ли ему, что они едут неизвестно куда на старинном военном автомобиле, а может, все, что он считал своей жизнью, лишь пригрезилось кому-то? Например, Хозяину болот… Получив богатое угощение, он отдыхает после обеда и видит странный сон про Никиту Кузнецова, сироту из Метро, отправившегося на спасение загадочной девушки с красивым именем Эль… Но когда голод вновь разбудит ненасытного Хозяина, Никита исчезнет, как…

– Да проснись ты! – кто-то тормошил его за плечо, не давая узнать ответ на незаданный вопрос. – Не слаб же ты поспать, Никитка! Дядя Вова из-за руля восемь часов не выходил, а этот тунеядец здесь массу давит.

Арех не упрекал, а, как обычно, насмехался над своим молодым спутником.

– Что случилось? Где мы?

– Проснись и пой, господин засоня, ты благополучно продрых всю Топь! Мы с другой стороны!

– Так быстро?! – Никита энергично тер глаза, форсируя свое возвращение в мир людей.

– Ни хрена се! – нависший над ним Володя театрально всплеснул руками. – Судя по одометру, мы за эти восемь часов проехали меньше километра!

Ник не знал, что такое одометр, и узнавать в полубессознательном состоянии не стремился – память сейчас все равно пережует старинное словечко и выплюнет за ненадобностью.

– Евпатий – красавец, по такой жопе нас провел! – Арех в отличие от компаньона пребывал в весьма возбужденном состоянии, энергия из него так и рвалась наружу. – Без него я «Волка» утопил бы еще на Границе!

– А где он, кстати?

– Кто?

– Иф, конечно, «Волка» я и так вижу, – дерзить Никита умел и в полностью бессознательном состоянии.

– «Сделал дело – гуляй смело», так и сказал. Вывел из болотины и домой поспешил. Все боялся, что Хозяин проснется и снова жертвы пойдет собирать без разбора.

Ник недоверчиво уставился на старшего товарища:

– И даже не попрощался?

– Ха, будил он тебя, только все без толку. Потом плюнул и чуть не галопом ломанулся обратно. Говорю же, спешил шибко.

Перебравшись в кабину Ник долго и бессмысленно пялился в окно, а потом, не отрывая взгляда от беспросветной темноты за стеклом, снова спросил:

– Ты говорил, что не мог найти в Метро добровольцев, никто не хотел идти через Топь, все боятся ее до жути. Но… так просто… слишком легко… Один восьмичасовой переход, и все!

– Знаешь что, дорогой друг, – эйфория Ареха исчезла без следа, он вскипал от ярости. – Ты забываешь об одном маленьком происшествии – а я, в отличие от тебя, смерть Марчи забуду не скоро, хоть и буду пытаться изо всех сил! Мне это «и все» обойдется очень дорого, от одной мысли колотун бьет…

– Неужели ты веришь в Хозяина Болот, в жертвоприношения и…

– Никита, – Володя говорил спокойно, не повышая голоса, но было видно, что сдерживается он с большим трудом, – мы здесь не обсуждаем вопрос веры. Я видел своими глазами, как Топь забрала сильного и опытного проводника… это не было случайностью, он не поскользнулся, не споткнулся, не прыгнул сам. Болото его проглотило! Целиком. В один миг. Стоял рядом со мной – и тут же сгинул, будто и не было никогда такого человека, как Марча Борода… Я тебя очень прошу, не говори при мне слов «легко» и «просто». Ты всю дорогу просидел в кузовке, тебе действительно все далось легко и просто, но за меня – не говори!

Ник безропотно проглотил обидное и несправедливое обвинение. Он мог бы возразить на лживое «всю дорогу в кузовке», но не стал.

– Извини, дядя Володя, ляпнул, не подумав.

– Я тоже погорячился, – Арех ответил не сразу, ему признание в собственной неправоте далось сложнее. – Прости, юнга, нервы после бессонной ночи ни к черту. Вымотался, как собака. Ничего, скоро отдохнем, совсем немного осталось. Затемно должны успеть.

– Обитель откроется только послезавтра, – угрюмо возразил юноша. – Ты опять предлагаешь дневать под солнцем?

– Ну уж на фиг! «Баней» злоупотреблять не стоит, поищем вариант получше.

Неопределенный ответ не удовлетворил Ника, однако мучить расспросами напарника, и без того порядком утомленного, он не решился.

– Ты узнаешь эту местность? – Никита надеялся, что Володя по прежним временам, когда Обитель только строилась, должен был запомнить окрестности.

– Какое там, идем по приборам! От довоенных пейзажей здесь ничего не осталось. Раньше и болот-то никаких не было – Топь – «подарок» людям от нового, загаженного мира, в отместку, так сказать. ́ К тому же с этой стороны к убежищу я не подъезжал, мы спускаемся напрямую с севера, а подъездные пути шли с большим крюком с востока. В чем уверен, на несколько километров вокруг Объекта был вырублен лес, часть местные пилорамы из соседних деревень загубили, часть мы на древесину для строительства и запасов извели.

– Плохо, я-то рассчитывал переждать день в тени деревьев.

– Ничего плохого, по ровной, нелесистой местности мы лихо доскачем до цели! И уже на месте заныкаемся от солнышка.

– Ох, дядя Вова, давай перед финишем без блуды?! Для разнообразия, смеха ради!

Володя недовольно фыркнул:

– Никакого почтения к старшим! Дядя Вова по болоту, аки посуху проехал, неужто на равнине встанет? Не бывать этому!

* * *

Когда Арех торжественно объявил: «Прибыли!», на горизонте брезжил пока еще робкий, но набирающий с каждой минутой силу рассвет.

Темнота, утратив часть своей непроглядности, с неохотой подняла черную завесу над выжженной, лишенной малейшей растительности местностью. В сумраке Ник различил огромный холм, выросший посреди бескрайнего и такого же голого поля. Подножие холма скрывалось в окутавшем его со всех сторон густом, кажущемся плотным, даже материальным, тумане.

– Мы успеем спрятаться? Я ничего подходящего не…

Довольный собой и тем, что добрались своевременно, до появления солнца во всем его смертельном великолепии, Арех хохотнул:

– У моей бабушки была любимая поговорка – «смотрит в книгу, видит фигу»…

– Что это значит? – Ник напрягся в ожидании очередной насмешки.

– Мы видим с тобой один и тот же пейзаж, но пока ты задаешь глупые вопросы, я со всей очевидностью уже точно знаю, где мы проведем световой день. Если немного пораскинешь мозгами, то и сам…

– Не хочу я раскидываться мозгами, выкипели давно.

– Оно и заметно. Ответ прямо перед тобой – нас защитит туман!

Прежде чем возразить, Ник прислушался к внутреннему голосу. Тот в привычной манере бубнил что-то про блуду, но совершенно без огонька, не проявляя особой настойчивости.

Пришлось подключать разум:

– А если днем туман развеется?

И память:

– К тому же, в дневнике туман упоминался при очень неприятных обстоятельствах, в нем пропала первая разведывательная группа!

– Раз упоминалась в старом, написанном много лет назад дневнике, значит, туман прописался здесь на постоянку. Что касается пропажи – нас защитит броня «Волка». Разведчики, небось, пешком прогуливались?

– Да, – Никита уже сообразил, куда клонит собеседник, но контраргументов придумать пока не мог.

– Ну вот! Весьма неосмотрительно с их стороны. Не дрейфь, юнга, пересидим сутки с комфортом!

Приставучая «блуда» зазвучала в мозгу сильнее. Обычно таким бодрым тоном Володя заводил их крошечную группку в жуткие неприятности. Пора было брать инициативу в свои руки.

– Дядя Вова, я против! – решительно заявил парень.

– Предлагаешь разделиться? Распределить риски на двоих? Трусоватая бизнес-стратегия, но пятидесятипроцентный результат гарантирует, – Арех расплылся в садистской полуулыбке-полуухмылке. – Так как я единственный, кто умеет водить машину, придется мне на «Волке» в туман ехать, у тебя же выбор гораздо шире: хочешь, закапывайся в землю, только не как Саид, не нужно, чтобы башка торчала наружу, и не как страус – это небезопасно и с сексуальной точки зрения, – кто знает, может, здесь водятся мутировавшие элбэгэтешники, не к ночи будут помянуты! – и с кулинарной – задница вместо хрустящей аппетитной корочки может обуглиться до совершенно непотребного состояния…

– Да ну тебя на фиг! Я же серьезно!

– А если серьезно, то времени на демократию не осталось: солнце вот-вот встанет, придется, как обычно, устраивать водительскую деспотию! – заурчав дизелем, броневик покатился к холму, и уже через минуту предрассветный сумрак за окнами сменился желтоватой непрозрачной дымкой.

– Отбой на судне, всем разойтись и отдыхать до первых завтрашних петухов.

– Петухов?

– Это такой лютый пернатый зверь, прообраз элбэгэтэшника! Бойся его.

– Блин, а элгэ… элбэтэгэ… тьфу, ты! это что за мразота?

– Верно поставленный вопрос – залог правильного ответа. Именно мразота. В терминах твоего дядюшки – это те, кто говорят «о’кей»…

Глава 24

Что скрывал туман

– Пора?

– Пора, Никитка, пора.

Зажегшаяся фара расширила видимое пространство на несколько метров, однако за пределами освещенного сектора туман оставался все таким же непроницаемым.

– Дядь Вова, а как мы через такое поедем? Как ориентироваться будешь?

– По звездам точно не получится, – Арех невесело улыбнулся. – В детстве был такой мультик «Ёжик в тумане», так этот ёжик звал на выручку лошадку… Я вот думаю: если и нам покричать, что за парнокопытное на зов откликнется?

– Ёжик – это…

– Утомил, Незнайка! Ёжик – это ёжик, в вашем сумасшедшем доме аналогов нет. И слава богу! Иначе бы такой монстр получился… Пробираться будем без затей: упремся в холм и вдоль «стеночки» пойдем потихонечку, вот и вся недолга.

Никита успокоенно кивнул, чем проще план, тем он надежнее.

Дизель, утомленный многочасовым бездействием, рыкнул, и броневик тронулся. Ничто не мешало добраться до гермоворот Убежища и раньше, но Володя, как только заехал в туман, объявил, что должен выспаться, иначе… Что «иначе», Ник так и не узнал, потому что его компаньон вырубился, так и не закончив фразы.

Когда старший товарищ вернулся в мир бодрствующих, то вновь отказался двигаться дальше – сослался на нехорошие предчувствия относительно «тамошнего» радиационного фона, а также «местных ёжиков, застрявших в местном тумане». Измученный бездельем Никита пытался спорить с упрямым компаньоном, но не преуспел: против монопольного умения Ареха водить машину противопоставить ему по-прежнему было нечего.

Весь световой день и почти всю ночь «Волк» простоял на периферии затянутой туманом области и лишь ближе к рассвету, за час до предполагаемого открытия ворот, двинулся в путь.

Вынужденное ничегонеделанье вымотало юношу, но к этой беде вскоре добавилась новая. Обитающие в тумане неведомые существа заметили незваного механического гостя – по крыше и бортам заскребли чьи-то когти, застучали лапы, заскрежетали клыки. Ужасающая какофония не умолкла больше ни на секунду. Даже сейчас, когда броневик поехал, Никите слышались шорохи и неясные шумы, приходящие с той стороны.

– Нервничаешь? – Володя не мог не заметить его состояние.

– Наверное. Но не из-за Обители, о ней я буду беспокоиться, когда попадем внутрь. Если честно, она мне до сих пор кажется страшной сказкой, существующей лишь на диктофоне… А туман вокруг, звуки… это реально.

– Вот тварь! – Арех вздрогнул от неожиданности, когда рядом с его окном мелькнула темная тень, по крыше, стуча когтистыми лапами, пронеслось что-то тяжелое и быстрое. – А тебя отлично понимаю. Если бы я не видел Объект до Катастрофы, не участвовал в его обустройстве и снабжении, не знаю, как бы воспринимал его. Может, тоже, как сказку… Знаешь, Мечтатель ведь и задумывал подземный комплекс в качестве оазиса среди всеобщего хаоса и запустения. Сказка посреди кошмара… Жизнь после смерти…

Ник удивленно взглянул на Володю. Тот хоть и выглядел сосредоточенным, полностью сконцентрированным на управлении броневиком, однако глубокая складка, пролегшая на его лбу, выдала задумчивость и напряжение.

– Не очень у твоего Мечтателя получилась. Эль счастливой в его сказке не стала.

– Не очень. Очень не очень… – пробормотав странную фразу, Арех не сказал больше ни слова до самого прибытия к цели их путешествия.

* * *

– Вот они! – голос Володи звучал торжественно, правда, Нику послышались и настороженные нотки, а может, его взбудораженное сознание приписало старшему товарищу страхи младшего. Неуверенность, граничащая с неконтролируемой паникой, и дурные предчувствия одолели Никиту, заставив уставиться в одну точку. Он искал взглядом гермоворота, искал, но не находил.

– Я ничего не вижу!

– Гляди, холм здесь резко изгибается и под прямым углом уходит влево. Ворота через двадцать метров, в углублении.

– Может… – трусливые слова застряли в горле испуганного юноши, он был не в силах совладать с дрожью, бившей его тело.

– Я тоже боюсь, юнга. Не стоит этого стыдиться. Неизвестность страшит всех, человек слаб. Однако тот, кто сумеет преодолеть свою слабость, обретет силу. Кто-то из умных сказал. Мы преодолевали самих себя и свои слабости всю дорогу, глупо остановиться на самом финише.

– А если…

– Скоро все узнаем. Там Эль, там новый мир, совершенно другая жизнь… Я ощущаю себя космонавтом, который вот-вот должен ступить на неведомую планету, – на губах Ареха появилась немного растерянная улыбка. – Я ужасно горд собой, что добрался досюда, но при этом стараюсь не обосраться от избытка эмоций. Неудобно будет перед зелеными человечками.

Ник тихонечко рассмеялся: образ обделавшегося в скафандр космического путешественника показался ему жутко забавным.

– Да уж, Эль не придет в восторг от дурнопахнущих спасателей.

– Поехали?

– Поехали, дядя Володя.

Как и обещал Арех, ворота показались через несколько метров. Огромная темная плита, вмурованная в холм. «Дверь для гиганта» – мелькнуло в голове неожиданное сравнение. Действительно, какая исполинская сила может сдвинуть с места, открыть этот многотонный монолит, накрепко засевший в глубине рукотворного кургана?

– Десять минут.

– Что?

– Если мы все правильно рассчитали, ворота вскроются через десять минут. Но мы столько ждали, что жалкие десять…

Страшный удар заставил броневик покачнуться.

– Твою!.. – Володя ухватился за руль и судорожно закрутил головой, пытаясь определить источник опасности. – Держись, какая-то хероза с твоего борта…

Новый удар, но не откуда ждали люди – что-то толкнуло машину сзади, заставив ее присесть на переднюю ось.

Времени на раздумья больше не было. Арех за считаные мгновения проехал оставшееся расстояние до гермоворот, врубил заднюю передачу и, выжав газ до упора, бросил бронированный автомобиль на невидимого агрессора. Тяжеленный снаряд с форсированным двигателем не пролетел и двух десятков метров, со всей дури налетев задний бампером на нечто огромное, но податливое. После контакта «Волк» не застыл на месте – проворачивая в грязи все четыре колеса, он пер и пер назад, преодолевая живое препятствие.

Когда движок взвыл от натуги, а колеса свободно провернулись в воздухе, Володя бросил машину вперед, на ходу, разворачивая махину на сто восемьдесят градусов. Для маневра ему совсем чуть-чуть не хватило пространства, и «Волк» в продольном скольжении впечатался своим железным боком в высоченный земляной вал – стесанную грань холма. Выкрутив руль, Арех вернул броневик на нужную траекторию и вновь отправил верный автомобиль в атаку, теперь уже метясь передним бампером-тараном в неведомого врага.

– Держись!

Разогнавшись на первой передаче до внушительной скорости, насколько позволяло расстояние до цели, «Волк» всей бронированной тушей врезался в своего обидчика. Не пристегнувшийся вовремя экипаж бросило вперед: Володя грудью и животом налетел на руль, а Ник с размаху приложился головой о переднюю панель.

* * *

Забытье не было долгим – надрывный рокот мотора и стоны Володи вернули Ника в сознание. «Волк» стоял на месте, упершись во что-то темное, неразличимое в тумане, но Арех по инерции продолжал давить на педаль, выкручивая обороты до металлического звона.

– Дядя Вова, отпусти газ!

Арех послушался, убрал ногу с педали и выключил передачу. «Волк» с облегчением замолк.

– Юноша, и ты хотел здесь ночевать?! – Володя выглядел ужасно: побледнел, весь сморщился от боли, но даже в таком состоянии продолжал язвить.

– Дядя Вова, ты как?

– Грудина… паре ребер точно абзац приснился… Зря они подушки в военные машины не суют…

– Какие подушки, что приснилось, ты бредишь?!

– Юнга, иди ты в жопу со своими расспросами! Бредишь ты, а я на жизнь жалуюсь. Дай чуток отсидеться… Как думаешь, затоптали мы супостата?

– Раз снова не нападает, значит, затоптали. От нашего «Волка» никакая дичь не уйдет!

– Что ни говори, а все же эффектно мы прибытие отпраздновали. Даже ударно. Возвращаемся на прежние позиции?

– Пора бы уже.

Немного сдав назад и посетовав на то, что с переломанными ребрами крутить руль уже не так задорно, Володя заметил отсутствие зеркала заднего вида со стороны пассажира.

– Эх, нехорошо получилось… Извиняй, дружище «Волк», в пылу боя подранили тебя. Неудачно мы о холм приложились, – с искренним раскаяньем произнес он. А когда начал выруливать передом, то обнаружил, что единственная фара больше не светит, и обложил это неприятное открытие трехэтажный матом.

– Взял Вовочка танчик покататься! – с нескрываемой досадой и злостью на самого себя Арех заехал кулаком по собственной ноге – похоже, в приступе самобичевания, чего раньше за ним не наблюдалось. – В косяке я перед твоим покойным дядюшкой и его наследником. Придется машинку починять, приводить в товарный вид.

Ника не расстроила потеря «товарного вида», однако без головного света видимость в тумане сократилась до неприличия. Они практически ослепли – и вот это пугало по-настоящему. Ворота могли находиться в жалких пяти метрах от них, но…

– Черт, а хреново на ощупь-то ползать! – Арех разделил опасения молодого компаньона. – Направление, вроде, правильное, сильно промазать не должны… Надеюсь.

Истерично заскрежетав железом, «Волк» уткнулся во что-то «носом» и застрял. Передний бампер уперся в массивную темную кучу, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении… автомобилем с точно таким же бампером! Только встретившаяся на пути машина не стояла на колесах, а лежала на боку, отчего из сошедшихся в ударе бамперов образовался символический крест, возвышающийся над могилой погибшего броневика.

– Это же «Волк»! Один в один с нашим! Дядя Вова…

– Вижу, – Арех неотрывно всматривался в туман. – Пассажирская дверка распахнута. И люк… экипаж пытался спастись…

– Как ты думаешь…

– Нет, не успели, вся кабина в крови, там натуральная мясорубка.

Никита вглядывался в мрачный силуэт мертвого «Волка», но напрасно – деталей он рассмотреть не смог. Похоже, его молодое зрение уступало по остроте Володиному.

– Но…

– Не знаю, Ник, не спрашивай. Все ответы ждут внутри Обители. И чем быстрее мы туда попадем, тем целее будем! – Арех сдал назад, нарушая целостность креста из бамперов, и теперь с растерянным видом крутил головой по сторонам. – Мы чуть плутанули, пока суть да дело, я немного потерял ориентиры…

– Что?! В двух шагах от…

Договорить возмущенному Нику не дал оглушительный лязг железа и надсадный гул механизмов, приводящих это железо в движение.

– Ворота открываются!

– Шум оттуда, с твоей стороны, – Никита уверенно ткнул рукой, указывая куда-то за водительское стекло. – Быстрей!

– Не глухой, – не огрызнуться Арех не мог. Его заметно потряхивало, резкие, порывистые жесты выдавали сильнейшее волнение. – Давай, «волчара», нам нельзя ошибиться!

Целую вечность, вряд ли замеченную замерзшей секундной стрелкой, они ехали в полнейшей тишине. Сакральное безмолвие нарушали только тяжелое дыхание Володи и недовольное порыкивание дизеля на малых оборотах.

Арех вел машину вслепую, ориентируясь лишь на звук, идущий извне. Чужой звук, не принадлежащий тиши, воцарившейся внутри броневика.

– Братец Волк, нам нельзя ошибиться, – словно мантру, одними губами повторял он. – Нельзя, братишка!

Огромный проем в холме возник прямо перед ними. Казавшаяся монолитной плита ворот разделилась на две части, и обе створки, разошедшиеся в разные стороны, почти исчезли из виду, прячась в углублениях в скале. Когда «Волк» поравнялся с затвором, створки уже замерли, безропотно ожидая следующего сигнала таймера.

– Обитель! – благоговейно прошептал Арех. – Юнга, это она!

* * *

Туман не нарушил границы между внешним миром и тем, что назывался Обителью. Робко остановился на пороге, не решаясь пересечь некую грань.

Убежище встретило путешественников мерцающим красным светом аварийного освещения. Лампы под сводом, что уходил ввысь на несколько метров, и на стенах, разнесенных между собой на огромное расстояние, будто подмигивали новоприбывшим, приглашая, заманивая внутрь, заставляя людей удивляться исполинским размерам «прихожей», ведущей в глубину сказочного комплекса.

«Волк» проехал мимо целого ряда одинаковых автобусов, выстроившихся в единую колонну. Транспорт, двадцать лет назад эвакуировавший сюда людей, покрылся пылью и ржавчиной, осел на спущенных, потерявших форму колесах. Никто не воздал заслуженных почестей героическим машинам, их использовали и бросили умирать… Кладбище автобусов…

Напротив автобусов стояли броневики, удивительным образом напоминавшие «Волка», но при этом обладавшие немного иной внешностью.

– Это «Тигры», близкие родственники нашего «Волка», – Володя подтвердил невысказанную догадку юноши. – Машины сопровождения. В тот самый день они вели за собой колонну автобусов, расчищая им дорогу и защищая их от встречного транспорта.

Что-то подобное Ник видел в своих снах, но деталей вспомнить не мог, как ни старался.

– Но «волчара» гораздо круче любого «Тигра»! Мы можем гордиться нашим четырехколесным другом.

Никита хотел бы гордиться дядиной машиной, столько раз спасшей им жизнь, вот только мысли его, как и глаза, разбегались в разные стороны, не в силах сконцентрироваться на чем-то одном. Лишь однажды взгляд Ника задержался на причудливых механизмах, похожих на безногих, безголовых лошадей, чьи туши покоились на металлических траках.

– Снегоходы. Мечтатель не исключал наступление ядерной зимы, потому заготовил приспособленный к снегу транспорт. А на случай всемирного потопа, – Арех хохотнул, – где-то в местных пампасах запрятаны плоты, скутеры и моторные лодки. Была даже идея обзавестись мини-субмариной, но подрядчики, суки тормозные, заказ к сроку не выполнили.

– Дядя Вова, из всего сказанного я понял только про лодку, остальная хрень…

– Извини, Незнайка, в следующий раз буду объяснять все на примере дрезины. Скутер – дрезина для езды по воде, субмарина – дрезина подводная, снегоход – дрезина для… Юнга, ты в курсе, что такое снег?

Никита на поддевку никак не среагировал: Володю он попросту не слушал.

– А это что за уродцы? – палец юноши уперся в маленькие самоходные тележки, обваренные со всех сторон железными рамами.

– Багги. Сверхпроходимые дрезины для любого типа местности. Быстрые, маневренные, но в условиях сильного радиоактивного заражения бесполезные… Один из многих просчетов, допущенных Мечтателем. Но он хотел охватить как можно больше средств передвижения. Прогнозы об изменении климата после ядерной войны сильно разнились между собой, часто полностью противореча друг другу, приходилось запасаться на все случаи жизни.

Ник недюжинным усилием воли заставил себя оторваться от разглядывания диковинных механизмов:

– Нам нужно спешить, пока ворота не закрылись…

– Юнга, я понять тебя не могу! – Володя грубо перебил его. – Обитель приспособлена для комфортного выживания своих жителей: здешний воздух гораздо чище метрошного, а вода не пахнет болотиной и ее можно пить сырой! Я видел сметы – за навороченные системы фильтрации Мечтатель выложил целое состояние. Тут вкусная и полезная еда – не пища, не пропитание, а ЕДА! Чувствуешь разницу? У каждого комфортное жилье с индивидуальными ванной и туалетом. Местная библиотека ломится от книг, репертуара кинотеатра хватит не на одну сотню лет непрерывного просмотра. Спортзалы, тренажерные, солярий, бассейн, несколько саун… Нищебродам из Метро даже не снилось подобное раздолье! Обитель – это рукотворный подземный рай, оазис той жизни, к которой человек привык. Не приспособился, как в бомжовнике-метрополитене, а привык! – здесь не выживают, здесь живут!

Разгоряченный собственной речью Володя заводился с каждой секундой, лицо его покраснело, глаза заблестели.

– По записям Эль не скажешь, что она была шибко счастлива, – Ник все же решился прервать слишком увлекшегося товарища.

Тот с неожиданной злобой выпалил:

– Она была слишком избалованной девчонкой, чтобы…

– Почему «была»?!

Вопрос застал Ареха врасплох. Он с неодобрением покосился на сидящего рядом парня и после небольшой паузы ответил:

– Потому что она давно уже не девчонка! Все, приехали, выгружаемся.

Броневик затормозил прямо перед лежащим на пути перевернутым инвалидным креслом. Заглушив двигатель, Володя легко выскользнул наружу – затекшие от долгого сидения в одной позе мышцы требовали немедленной встряски. И покинувший осточертевшее рабочее место водитель сейчас с удовольствием махал конечностями (ногами активно, а руками – с великой осторожностью, чтобы лишний раз не потревожить пострадавшие ребра), восстанавливая нарушенный кровоток.

Никита задерживаться в машине тоже не стал, его мускулатура нуждалась в физических упражнениях не меньше Володиной.

– Приятно снова очутиться на твердой земле, – не прекращая совершать забавные телодвижения, проговорил чуть запыхавшийся Арех. – Чего столбом встал? Это гимнастика, повторяй за мной!

Окончательно выдохнувшись через минуты три, старший компаньон поднял кресло-каталку на колеса и, недолго думая, уселся в него.

– Уф, руки и ноги отваливаются, а задница – сплошная мозоль. Тяжела работа сталкера-дальнобойщика.

– Сталкера кого?

– Забей. Лучше принеси из бардачка – знаешь, что это? Отлично! – прямоугольную пластиковую коробочку. Внутри шприцы и ампулы.

– Зачем тебе?

– Не мне! Вернее, не только мне, нам обоим. Неси, по ходу все расскажу.

В быстро нашедшейся коробочке валялось два шприца и три ампулы без маркировки, одна из которых уже была пуста.

– Держи, дядя Вова.

– Спасибо.

– Так что это? – не унимался Ник.

– Антирад твоего дядюшки. Мы за путешествие дозняк неслабый хватанули. Особенно лютый фон, как я и предполагал, здесь, в тумане. Надо дерьмо повывести, чтоб не окочуриться прямо в раю, – это было бы совсем обидно! – набрав прозрачную жидкость из ампулы в шприц, Володя поднял насмешливый взгляд на слегка оробевшего юношу. – Уколов боишься? Снимай химзу, не позорься. Поставлю без лишнего эротизма – не в полужопицу, а по-боевому – в плечо. Оголяй торс, не робей – всеобщая вакцинация грядет! С тобой отмучаюсь, сам себе дозу снаркоманю.

Повздыхав больше для вида, Ник последовал инструкциям новоявленного «вакцинатора». Без громоздкой и неудобной химзащиты дышалось гораздо веселее, вот только длинная игла не на шутку пугала не привыкшего к «укольным» экзекуциям парня.

– Никитос, отважный покоритель поверхности и подземного мира, ты чего трясешься аки бабец при виде… Нет, это слишком взрослое сравнение, не дорос еще! Падай в кресло, закатывай рукав. – Володя энергично освободил «пытошное» место. – Если совсем ссыкотно, разрешаю закрыть глаза, но опосля молчать об этом позоре не буду, не проси!

Противно хохотнув, Володя усадил насупившегося юношу в инвалидную коляску и великодушно помог ему освободить плечо от мешавшей процедуре одежды.

– «Прививок бояться – с гриппом валяться», – Арех с довольным видом процитировал древний плакатный лозунг. Игла, не причинив со страхом ожидаемой Ником боли, вошла в мышцу, поршень в шприце плавно вогнал лекарство под кожу.

– Вот и все, – шприц и опустевшая ампула полетели на бетонный пол. Ампула хрустнула и разлетелась на тысячу осколков.

Никита хотел отчитать старшего товарища за то, что тот мусорит в подземном «раю», да только не смог вымолвить ни слова – язык вдруг перестал его слушаться!

* * *

– Доверчивость и глупость – сестры-близняшки, – Арех укоризненно покачал головой, – две дурнушки на одно лицо.

Он пристально взглянул в Никитины глаза:

– Не буду извиняться, поскольку извинения подразумевают раскаяние… Я сожалею, что именно ты стал моим билетом на свободу, но раскаиваться не собираюсь. Свобода – штука исключительно дорогостоящая… Однако мне искренне жаль тебя. – Володя поднялся на ноги. – Спасая себя, приходится переступать через многих. Твоего мнимого дядю я знал тысячу лет, он верой и правдой служил мне еще до Катастрофы – и, стреляя ему в спину, я ничего, кроме сожаления, не испытывал… Жалею Евпатия – хорошего, надежного мужика, который лежит сейчас в землянке парализованный, – Арех вытряхнул из коробки со шприцом пустую ампулу и бросил ее на землю, по соседству с уже разбитой. – Ему, как и Марче, предстоит стать жертвенным агнцем для Хозяина Болот… Совершенно не хочу его убивать, но иначе гребанную Топь не пройти, не вернуться обратно в Метро.

Бывший компаньон зажал между большим и указательным пальцем последнюю оставшуюся ампулу и посмотрел сквозь нее на просвет:

– Это тоже твоя, Ник. Не парализатор и не яд – не бойся. Всего лишь снотворное. Оно пригодится чуть позже, мы немного поболтаем, и уж тогда… – Арех обошел кресло и, взявшись за прорезиненные ручки, покатил его вглубь ангара. – Черт, с переломанными ребрами трудно работать санитаром! Я слегка тороплюсь: доставлю тебя до места и тут же займусь нарисовавшимся форс-мажором. На слепом «Волке» в обратный путь не двинешься, придется новую колесницу подыскивать… Эх, раньше «Волков» в гараже аж пять штук водилось, но почти все при прорыве сгинули в Тумане, лишь один счастливчик тогда на волю вырвался. Теперь и его черед настал – пора на почетную пенсию уходить, по состоянию здоровья в целом и зрению в частности. Обидно, я ведь рассчитывал на него… Что ж, придется довольствоваться «Тигром», приводить в чувства кого-то из семейства кошачьих.

Коляска медленно ехала по идеально гладкому бетонному полу, ангар казался нескончаемым.

– У нас с тобой совсем немного времени, даже не знаю, на что его с толком потратить, на какой из миллиона мучающих тебя вопросов ответить… Вокруг младшенького Кузи всегда было довольно много лжи и полуправды, взять хотя бы твое имя – Шура переврал его. Конечно, не со зла, посчитал, что Ник это Никита, хотя родители нарекли своего ребенка Николаем. Нравится тебе быть Колей? По мне, так очень неплохо звучит, нисколько не хуже Никиты.

Это случайная, непреднамеренная ложь. То, что Саня Кузнецов назвался дядей, твоим единственным родственником, – тоже ничего криминального, понятная, оправданная ложь, во благо мальчишки, враз лишившегося и дома, и настоящих родных.

Но скрывать от тебя все остальное – например, свой реальный бизнес или правду о твоем детстве – ложь другого порядка, не такого уж и безобидного. Я бы назвал ее недоверием и оправдывать не стал. Намерения благие, это без сомнения, но чрезмерная опека и защита сыграли в нашей истории совсем не на твоей стороне… Кузнецов вырастил тебя хорошим и достойным человеком, но не подготовил к реалиями паскудной жизни. Ты не умеешь почувствовать и распознать обмана, в тебе совершенно нет подозрительности, а ведь наш мир построен на паранойе.

Моя ложь не встретила должного отпора, у тебя не оказалось к ней иммунитета. Никакого, ни малейшего… Я победил, но вряд ли эту победу могу поставить себе в актив, ведь противник почти не сопротивлялся.

Подослать в ваш антикварный магазин криворукого воришку, которого даже немощный старик способен свернуть в бараний рог, подкинуть линзу от очков карлика на место убийства дяди, заплатить лесопарковой шпане, чтобы она прикинулась отмороженной Диаспорой, – все это не составило особого труда. Ты послушно заглатывал одну наживку за другой, хоть и не всегда совершал те поступки, которые я ждал от тебя. Неожиданно перестрелять всю гопоту – ты заслужил мои аплодисменты! Снести башку подосланному якобы от Диаспоры душителю – шесть баллов за технику и артистизм! Отмудохать до зеленых соплей охранника-отравителя… в тот момент я окончательного зауважал маленького Кузю. Пусть твои выходки немного нарушили мои планы – предполагалось, что в последний момент я приду на помощь и заслужу пожизненную благодарность юного дончанина, а искреннюю благодарность легко конвертировать в любую нужную «валюту», – но в такие моменты мне действительно становилось интересно, игра приносила нешуточное удовольствие. Жаль, что в общем и целом – если не брать этих приятных исключений – ты шел на убой, как послушный телок. Слишком подвержен манипуляции, слишком доверчив… Шура чувствовал опасность и подставу на уровне инстинктов, ложь распознавал на счет раз. Жаль, чутье – не антикварная лавка, в наследство не оставишь…

Ангар закончился небольшими то ли проходом, то ли проездом, перегороженным металлическими воротами. «Когда герма открыта, внутренний шлюз автоматически перекрывается» – объяснил Арех, останавливаясь.

– Давай прощаться, Ник. Оставляю тебя здесь. Когда-то я любил это место, считал своим… «Земля Санникова» – так и называл. Но Обитель дважды отказалась от меня, дважды предала… Созданная для жизни, она вымерла, никто из людей больше не живет в ней. Не сбежали, не думай, все тут: некоторые стали пеплом в крематории, другие гниют на дне лифтовых шахт – я сам сбрасывал их туда. Не людей, всего лишь их трупы! Да, я убил несколько десятков местных жителей, лукавить не буду, однако мне далекого до той, что с нетерпением ждет тебя. Вот она собрала действительно богатый урожай… Тысячи душ…

Володя отломил кончик последней ампулы и наполнил шприц бесцветной жидкостью.

– Еще один укольчик, совсем-совсем последний. Знаешь, немного послушав ее дневник, я понял… Она не случайно стала тем, кем стала. Что-то было в ней от мифической сирены… только услышав ее голос, ты влюбился, ведь правда? Она знала, что сумеет заманить тебя сюда… все мои уловки, попытки манипулировать тобой ничего не стоят в сравнении с ее чарами. Сирены пели, а она просто наговаривала дневник – только волшебство от этого слабее не стало. Ты ведь видел странные сны? Она это умеет…

Глава 25

Страшная память

Удивление, испуг, отчаяние, – все они, сменяя друг друга, сдались и уступили вероломному, коварному забытью. Сонливость, с которой невозможно бороться, сомкнула веки, отрава, проникнув в организм по стремительным венам, ввела его тело в тяжелый, тягучий транс. Непослушное, парализованное ядом тело больше не принадлежало своему хозяину, совершенно не слушалось его панических, исполненных ужаса команд.

Оказавшись по ту сторону реальности, он, словно прыгун в воду, миновал ее зыбкую грань, чтобы вынырнуть в иной «зазеркальной» плоскости, но не почувствовал облегчения. Наведенный химией сон не увел Ника в неведомые, сказочные дали, он все еще находился в ангаре, видел, как суетливый Арех тщетно пытается завести неожиданно погрузившегося в летаргию «Волка», видел инвалидное кресло, с застывшим в нем бледным, перепуганным юношей. Самого себя… «Зазеркальный» Ник ничем не отличался от настоящего, вот только рука его, не подчиняясь охватившему тело параличу, перемещаясь в дерганом, роботоподобном ритме, юркнула механической змеей за пазуху и извлекла на свет черную коробочку диктофона. Конвульсивным движением бросив его на ничего не чувствующие колени, рука тут же обвисла безвольной плетью.

Диктофон ожил сам по себе, ни мало не заботясь отсутствием батареек. Яростным красным светом замигал диод:

– …ица убивает, медленно, он никуда не торопится. Закрываю глаза и смотрю на собственные веки изнутри. Та же темнота, что и вокруг, но теперь она в плену моих век. Жаль, что кожа так тонка…

Это была самая последняя запись в дневнике, Ник сразу же узнал ее.

Из крошечного динамика раздался режущий, оглушающий треск помех. С каждой секундой становился все громче, заставляя барабанные перепонки биться в истерике. Прошла целая вечность, прежде чем хаотичный набор шумов обрел упорядоченность и вновь превратился в такой знакомый, но теперь совершенно лишенный интонаций голос. Это была она!

– Ты сам решишь, что сделать с предателем…

Арех находился далеко за спиной юноши, и Ник не мог его видеть. Но он видел. Отчетливо и ясно, будто стоял рядом.

– Ты сам решишь, что сделать с предателем, – повторил диктофон.

Ангар наполнился движением, укрытые пылью машины помолодели и лишились своего серого, старческого покрова. Вокруг них суетились люди, совершая сложные и совершенно непонятные Нику манипуляции с еще живой и вполне послушной техникой.

– Две тысячи двадцать первый год. Канун Праздника Общей Беды. Завтра закончится Второй Цикл, и ворота вновь откроются.

Ник внутренне содрогнулся, услышав слова, когда-то принадлежавшие дяде. «Праздник Общей Беды». Очередная годовщина Катастрофы!

– Жители убежища готовят побег из ненавистной им Обители. Пять тяжелых «Волков» отправятся в путь, чтобы разведать местность и найти безопасный маршрут отхода, а затем вывести за собой всех желающих на менее защищенной технике.

Картинка меняется. Теперь ангар виден под другим углом: перед самыми воротами замерли пять броневиков, красавцы «Волки». Изображение нечеткое, сильно размытое, к тому же лишено ярких цветов, будто состоит из разных оттенков серого. Все видится так, словно наблюдатель находится на потолке ангара и оттуда подглядывает за происходящим. «Видеокамера» – подсказка сама собой рождается в мозгу.

К последнему стоящему в ряду «Волку» подбегает человек, судя по хрупкой фигуре – женщина или девушка. С ней ребенок, не малыш, но и не подросток, точнее его возраст определить трудно. Женщина долго о чем-то разговаривает с водителем – Ник ничего не слышит, его видение лишено всякого звука и даже малейших шумов, – яростно жестикулирует, видимо, уговаривает или угрожает. Внезапно изображение расчеркивают яркие всполохи. Это включилась аварийная сигнализация, отголоски тревожных баззеров, наконец, нарушают тягучее безмолвие. Мама и сын (Ник откуда-то знает это) в первое мгновение пугаются, оглядываются по сторонам, но уже через несколько секунд девушка подхватывает ребенка на руки и, обежав броневик спереди, стремительно проникает через пассажирскую дверь в кабину. Захлопнутая дверка однажды распахивается, женская рука тянет ее обратно на себя, но кто-то невидимый, вероятно, водитель, пытается высадить незваных пассажиров наружу. Силы явно не равны, но на помощь девушке приходит гермозатвор – задрожав, створки ворот приходят в движение, медленно расходятся в разные стороны, пропуская внутрь Обители желтоватый туман. Борьба в машине прекращается сама собой – нельзя, чтобы отравленный радиацией воздух попал в салон, где теперь находятся люди без химзащиты. Колонна военной техники – броневик за броневиком – выдвигается за пределы Убежища.

Перед тем как «Волки» окончательно растворились в тумане, ракурсы несколько раз успели смениться, Нику казалось, что неведомый наблюдатель в доли секунды перемещался в удаленные точки в ангаре: он успел рассмотреть колонну сзади, сбоку и даже зависая над ней сверху. Внезапно картинка рассыпалась на десятки, а может, сотни отдельных изображений, собранных в единое целое, – эпическое полотно, сотканное безумным мастером из разрозненных, не подходящих друг другу кусочков ткани. Каждый мозаичный элемент жил своей жизнью, заключал в себе людей, занятых своими делами, и механизмы, монотонно повторяющие одни и те же заданные раз и навсегда движения, старательно фиксировал безмолвие пустых помещений… Фасеточный глаз гигантского насекомого, в котором отразилась вся Обитель… «Это мониторы наблюдения».

Колонна из пяти «Волков» выезжает из Обители, но строй быстро рушится – в плотном тумане невозможно держаться друг за другом. Впрочем, рации работают, пусть и с сильными помехами. Эфир взрывается криками и грохотом выстрелов практически мгновенно, туман чует богатый улов… Эль – это была она! – прижимает себе шестилетнего Колю, водитель по имени Шура сыплет проклятьями, его машину со всех сторон атакует невидимый противник. Многотонный автомобиль мотает из стороны в сторону, он практически неуправляем, сокрушительные удары сотрясают бронированные борта, грозя смять защищенный корпус, как консервную банку. Машина ревет мощным движком, захлебывается оборотами, но уже не двигается с места. Шура Кузнецов пытается уйти на задней передаче, и «Волк», кряхтя от натуги, сдает немного назад, когда исполинский по силе удар отправляет броневик в нокдаун, – вращаясь вокруг своей оси, он отлетает вбок, поднимается на два колеса и неудержимо кренится на левый борт. Водитель в последний момент «ловит» машину и, отчаянно выкручивая руль, ставит ее на все четыре колеса. Однако перевести дух экипаж не успевает, резкий толчок снизу подбрасывает переднюю часть автомобиля, отрывая ее от земли. Не достигая поверхности, бампер зависает прямо в воздухе, будто неведомый гигант держит его в своих руках. Задние колеса впиваются грунтозацепами в почву, пытаясь вырваться из мертвого захвата, но почти трехсот лошадиных сил недостаточно. Надежный, безотказный «Волк» ничем не может помочь своему экипажу… Из бойницы десантного отделения разносится стрекот автомата – стрельба беспорядочная, целиться не в кого, врага на линии огня не видно, грязно-желтое марево надежно скрывает своих обитателей.

Ускользающе краткий миг, что остается у людей до последней атаки чудовища, каждый использует по-своему: водитель Шура не выпускает бесполезный руль и продолжает давить на газ, оставшийся в строю боец в кузове – два его товарища уже лишились жизни, у одного сломана шея, у другого разбит череп – убивает свои страх и беспомощность очередями из «калашникова», маленький мальчик Коля безуспешно борется со слезами, захлебывается собственным криком. Только Эль сидит безучастно и смотрит в окно перед собой. Она знает, что делать, на все уже решилась, но отведенное ей мгновение тратит на мольбу. Обращенную не к богу – к водителю Шуре Кузнецову: «Защити моего сына!» Когда время выходит, гулко хлопает дверь за покинувшим борт пассажиром, мальчик Коля шепчет испуганное «мама!» тому месту, где она только что была, водитель Шура с облегчением и торжеством ощущает, как «Волк» всеми четырьмя колесами вгрызается в землю и, набирая скорость, рвется сквозь туман. Он еще не думает о том, что сумасшедшая девушка отвлекла внимание на себя, обменяв свою жизнь на жизнь своего ребенка, а заодно – неизвестного ей водителя. Он не знает, что без устали выкрикивающий «мама, мама, мама» пацаненок скоро станет ему племянником, не настоящим, но горячо любимым, не знает, что маленький Ник – то ли Никита, то ли Николай – на целых два года потеряет речь, а память о так страшно закончившемся детстве утратит навсегда. Александр Кузнецов не знает, что им предстоит чудовищно тяжелая дорога – которую не одолеет безвестный солдат из десантного отделения – до станции метро Донская, где вдоволь наиздевавшаяся судьба наконец смилостивится и подарит новый дом. Но за выживание которого еще предстоит новая борьба с бушующей там эпидемией…

Не знает… пока он наслаждается движением, головокружительным бегом вырвавшегося из объятий смерти механического зверя…

* * *

– В тот день ни один броневик так и не вернулся. Через несколько часов ворота закрылись, обрекая оставшихся внутри людей на долгие четыре года нового заточения. Начался Третий Цикл. Уже без Эль, – диктофон умолк, словно переводя дух.

Ник вновь видел Ареха, тот безуспешно возился уже с другой машиной, тщетно пытаясь реанимировать «Тигра». Аура безудержного страха – пульсирующая, синевато-алая дымка вокруг всего тела – исходила от него.

– Страх смерти. Панический, животный страх. Он похож на огонь, который разгорается все сильней и пожирает самого себя… Этот человек привык держать в страхе других, он наслаждался своим умением, наслаждался той властью, что дает страх.

Фасеточный глаз… Десятки мониторов наблюдения, в которых отразилась вся Обитель, перед ними один-единственный человек. Арех. Только значительно моложе, чем запомнил его Ник.

– Это две тысячи восемнадцатый год. Один из Тех Самых Дней.

Из дневника Эль Ник очень хорошо запомнил те самые дни, что держали в страхе всю Обитель.

– Эники-беники ели вареники – Арех водит указательным пальцем от монитора к монитору. – Эники-беники – клец! Вышел советский матрос, – палец застывает перед движущимся изображением какого-то мужчины в рабочей униформе.

– А вот и победитель нашего ежемесячного конкурса «Отдай жизнь за Обитель!», безвестный трудяга с технического уровня, – Арех разочарованно откидывается в высоком кожаном кресле. – Ну, раз победитель не внушает никакого трепета, придется напрячься с процедурой награждения… Чтоб всех «зрителей» до косточек пробрало.

Смещение времени и кадра. На мониторе крупным планом кричащая женщина, на полу в луже крови четвертованный «победитель»…

* * *

– Вновь две тысячи двадцать первый год. Незадолго до второго открытия ворот.

Просторный, богато обставленный кабинет. Картины на стенах, яркие светильники из хрусталя, массивный деревянный стол на резных ножках, по разные стороны два «директорских» кресла – кожаные троны. Одно совсем необъятное и донельзя роскошное, другое скромнее – и отделкой, и размерами. Похоже, гостевое – для дорогого гостя, но имеющего меньший, относительно хозяина кабинета, ранг. Вдоль стен несколько стульев, на вид обычных, без намека на излишества.

За столом заседают два человека: на месте хозяина – представительный мужчина с первой сединой в темных волосах, напротив него, в качестве гостя, – чрезвычайно серьезный человек чуть более юного возраста – до седины ему еще лет десять, но, судя по глубоким складкам на лбу, молодость его давно прошла.

– Дениска, по пять капель будешь? – пожилой усиленно трет виски, морщась от мучительной головной боли.

Названный Дениской – уменьшительная форма имени совершенно не подходит его серьезной внешности – выглядит напряженным. Его пальцы без устали выбивают чечетку по деревянной поверхности «царственного» стола.

– Игорь Андреевич, давайте моих дождемся? Пока никакие «капли» в горло не полезут.

Проговорив это, молодой оборачивается к ожидающим в глубине кабинета охранникам:

– Сколько можно ждать? Где моя семья? Я отправил за ними десять минут назад…

– Милый, чего шумишь? – в открывшейся двери появляется девушка. Она тащит за руку недовольного, упирающегося ребенка лет шести. – Получи своего ненаглядного Колю Денисовича и распишись. Он мне весь мозг выклевал: пока всех его «ковбойцев» не нашли, из дому не вышли…

– Эль, какие ковбойцы?! В Обители объявлено чрезвычайное положение…

– Любимый, это ЧП объявляется каждый месяц уже почти восемь лет, может, стоит попроще…

– Попроще?! – в семейную перепалку вмешивается пожилой. – Ты помнишь, как отправилась на охоту за маньяком, когда было «попроще»? В вопросах безопасности не смей перечить мужу!

– Отец!

– Не отец, а господин Управляющий! У тебя сын растет, вон какой пацан вымахал, а сама, как дите малое! Слушайся мужа, это приказ!

Девушка хмурится, в глазах разгорается огонь.

– Ник, закрой на минутку ушки, – не дожидаясь реакции сына, сама прикрывает его голову руками. – И вы, вся королевская рать, – теперь она смотрит на охрану. – Захлопните ушные раковины. У нас тут нарушение субординации намечается.

Раздав распоряжения, Эль поворачивается к отцу и мужу:

– Уважаемый господин Управдом и его верный цепной песик Дениска, идите вы оба в жопу со своей заботой! Орите на своего маньяка задолбавшего, а меня дрессировать не надо! Сама, кого хочешь…

Не договорив, она легко подхватывает совсем не легкого Ника на руки и с угрожающим видом удаляется в крохотную смежную комнату. Клацает замок. Через дверь слышится предупреждающее:

– У нас фиеста с последующим сон-часом, кто нарушит покой и уединение матери с ребенком – выцарапаю глаза.

– Вся в покойницу мать, – пожилой беспомощно машет рукой и откидывается на спинку кресла. – Чем красивее, тем больше дичи… Катастрофа, не катастрофа, а женщины ни фига не меняются.

– За это и любим, – от прежнего напряжения на лице Дениски не остается ни следа, глубокие морщины на лбу и переносице разглаживаются, он облегченно улыбается. – Ну, теперь, когда все в сборе, можно и по пять капель!

Пока руководство Обители угощает друг друга раритетными напитками, охранники занимают новые позиции – двое выходят из кабинета и остаются сторожить вход с внешней стороны, один дежурит у двери, где закрылась Эль с ребенком, трое рассредоточиваются по разным углам кабинета. Они уверены, что защитят первых лиц Убежища в очередной тот самый день.

Никто из них не замечает, как через вентиляционные отверстия в помещение проникает газ. Он бесцветный и совершенно лишен запаха, и у людей нет ни единого шанса распознать приближающуюся опасность. Сам газ не опасен, от него всего лишь смежаются веки и тело незаметно погружается в глубокий, но не смертельный сон. Смертельным его сделает человек, по-настоящему опасный человек.

Голова в противогазе появляется прямо из пола – небольшая его секция аккуратно сдвигается вбок, впуская человека в кабинет с уснувшими людьми. Убийца никуда не спешит, он деловито перерезает скальпелем горла охранникам, у «хозяйского» стола задерживается, терпеливо ожидая, пока секундная стрелка на старинных напольных часах совершит полных три оборота по циферблату с римскими цифрами, и, наконец, стягивает резиновую маску с лица.

– Надеюсь, друзья мои, не надышусь с вами этого умиротворяющего газа? – молодой Арех приветливо улыбается, разглядывая бесчувственных людей. – Я посчитал невежливым резать добрых знакомых, не снимая головного убора.

Он подносит скальпель к шее Дениски:

– Ты никогда мне не нравился… что поделать, не люблю выскочек! Я сам из таких, но предпочитаю быть единственным уникумом в нашем тесном подземном коллективе.

Скальпель, бурый от крови охранников, вновь омывается красным.

– Теперь ты, Игорь Андреевич, – вытерев скальпель об одежду уже мертвого Дениса, убийца обходит стол. – К тебе всего одна претензия: ты начал делиться своими догадками насчет маньяка с окружающими, начал усиленно копать в совершенно ненужную сторону, а в прошлый раз дошло до совершенной дикости – твои ищейки чуть было не схватили меня! Разве это по-товарищески, Андреич? Нельзя подозревать мертвых, тем более устраивать на них охоту! Мертвые должны мучить живых, но никак не наоборот!

Острое железо вновь вгрызается в плоть.

– Я не хотел твоей смерти, жаль, что пришлось…

Арех направляется к запертой комнате, где остались Эль и ее сын. В свободной от оружия руке появляется огромная связка самых разнообразных ключей, однако нужный находится почти сразу. Тихонечко скрипнув, дверь отворяетcя перед убийцей.

Мать и сын спят, свернувшись на крошечной кушетке. Их сон безмятежен, им неведомо, что случилось всего несколько минут назад.

Арех долго и очень внимательно рассматривает девушку:

– Эль, красивая ты сучка! В такую красоту разве воткнешь нож? Мое прирожденное чувство прекрасного совершенно против такого варварства… Сексапильных ведьмочек убивали только просвещенные европейские инквизиторы – изнеженные западенцы всегда тяготели к педерастии… Что ж, живи пока, милая Эль…

* * *

Картина из прошлого блекнет, истончается на глазах, Ник снова здесь, в ангаре, в инвалидном кресле. Диктофон шипит, сквозь помехи наружу рвутся какие-то слова, но не могут пробиться сквозь шум. Обессилев, приборчик замолкает, красный диод больше не мигает, раздражающе яркий огонек угасает с каждым мгновением. Спустя секунды диод начинает мерцать зеленым светом.

– Мы остались с Колькой одни.

Единственная фраза режет тишину ножом. Это Эль, ее настоящий голос, живой, таким Ник запомнил ее, когда слушал дневник. Эль!

– Отца и Дениса больше нет. Он всех убил. Он всех убьет…

Ник слышал раньше эту запись, она была почти в самом конце дневника. Эль, медленно сходящая с ума от страха и обрушившегося на нее горя. Некому утешить, некому защитить. Через несколько дней отчаяние погонит ее прочь из Обители.

– Я должна увести отсюда Колю… Не оставлю здесь… мой последний мужчина… маленький шестилетний мужичок… Остальные мертвы. Ты один…

Помехи и шумы. Ему показалось или он слышал всхлипы? А потом:

– Две тысячи тринадцатый год, спустя несколько месяцев после герметизации Обители, – голос Эль вновь звучит из динамика. Мертвый, высушенный, пустой голос. Другой.

Темное помещение, лишь всполохи фонариков здесь и там. Четыре фонарика, четыре человека, что-то ищущие в темноте.

– Может, крысы? Не мог же кабель сам по себе накрыться!

– Ты обрыв найди, а кто кабель накрыл – пусть инженеры разбираются. Наше монтерское дело маленькое…

– Но…

– Ищи!

– Так ищу…

– Вот и не трынди! Достало уже впотьмах возюкаться!

Резкий треск рации прерывает затянувшуюся перепалку:

– Парни, что там у вас? Свет скоро дадите?

– Шеф, мы в процессе, как только…

– Я уже в третий раз слушаю задолбавшее «кактолько»! Шевелите задницами!

Переждав положенную инстинктом самосохранения паузу после отключения рации, монтер смачно материт надоедливое начальство.

– Достали сраные командиры!

– Точно! Умники траааххххыы… – второй монтер захлебывается собственными ругательствами и замолкает на полуслове.

– Ты чего рычишь? Подавился, что ли?

Но «второй» не отвечает.

– Хорош придуриваться! – луч фонарика нервно скачет по стенам. – Мужики, че за байда?

Оставшиеся три фонаря смотрят в разные стороны – один в потолок, другой в пол, третий вообще еле виден, освещая крошечный пятачок земли прямо под собой.

– Че молчим?! – «первый» явно начинает нервничать. – Шутки вздумали шутить? Мигом пайки урежу, шутники гребучие!

Угрозы не действуют, ответа нет.

– Ну сейчас кто-то огребет! – монтер быстрым шагом направляется к ближайшему световому лучу, он полон решимости надрать кое-кому задницу за неподчинение требованиям начальства.

Сдвинутая на лоб каска второго монтера не дает рассмотреть его лицо. Он стоит, прислонившись к стене в неестественно расслабленной позе, будто готов в любую секунду сползти на пол, однако какое-то досадное препятствие мешает ему осуществить задуманное. Первому приходится подойти почти вплотную к нему, чтобы, наконец, заметить это препятствие: шея товарища пробита насквозь огромным железным болтом и он буквально пригвожден к стенке!

Первый не кричит, сдерживается, как может, только сипло матерится себе под нос. Нужно посмотреть, что с двумя другими, нужно посмотреть, что…

Тело третьего ремонтника лежит ничком на земле, фонарик на каске почти упирается в пол… Первый не знает, что с ним, но достаточно увидеть поблескивающую лужу крови под свежим трупом… наверняка трупом… столько крови…

Четвертый… Монтер не доходит до последнего товарища, прямо перед ним из темноты возникает искаженное гримасой ненависти лицо. Оно застывает в луче света на один крошечный миг – но этого достаточно, чтобы заметить налитые красным, сумасшедшие глаза – в следующее мгновение острый скальпель, с размаху вогнанный в горло, снимает все вопросы.

Как и несчастный ремонтник, Ник видит убийцу не дольше доли секунды – его трудно узнать, настолько облик искажен лютой, нечеловеческой злобой. Но Ник узнает молодого – «здесь и сейчас» ему на двадцать лет меньше, чем будет в тридцать третьем году, – кровожадного и совершенно безумного Ареха… Монстр в обличье казавшегося знакомым человека.

Ужасное наваждение тает, рассыпается прахом далекого прошлого, но калейдоскоп чужих воспоминаний продолжает свое безостановочное движение, кадры проносятся, без устали сменяя друг друга. Убийства, безумие, отчаяние… Ретроспектива с начала новых, проклятых времен до… цепь воспоминаний прерывается в двадцать первом году, словно рвется пленка в древнем кинопроекторе. Вместо изображения белый шум и что-то неуловимое на заднем фоне, второй план, на котором никак не может сфокусироваться взгляд. Наконец сквозь рябь помех проступают силуэты, сначала совсем туманные, но быстро обретающие четкость.

Это дом. Обретенный и покинутый…

* * *

– Две тысячи тридцать третий год, станция Бульвар Дмитрия Донского, – отчетливо проговаривает диктофон. Таким много лет назад пассажирам объявляли остановки в вагонах метро. Ник не мог этого слышать – последний поезд в метро замер, не достигнув следующей остановки, за два года до его рождения, но он все равно знает… это чужое знание, ставшее своим.

Юноша с первого взгляда узнал родную станцию, узнал он и дядю, неспешно идущего по платформе. Тот резко поднял голову, увидев кого-то, стоящего на балконе, и тут же что-то закричал, приветственно махая руками. Дядя выглядел до крайности удивленным, но одновременно обрадованным. Он заметил в толпе «мертвого» человека, считавшегося погибшим почти два десятка лет назад.

«Мертвый» человек отпрянул от балконных перил и тут же исчез в толпе, оставив Шуру Кузнецова в полном недоумении.

– Этот же день, спустя несколько часов, – услужливо пояснил диктофон.

Быстро идущий по неосвещенному туннелю человек. Ник видит его со спины, но даже несмотря на темень перехода, знает, кто это.

Вспышка и оглушительный звук выстрела. Александр Кузнецов умирает мгновенно. Тело еще валится на землю, но оно уже мертво…

Убийца, резко возникая из тьмы, склоняется над жертвой. Ему нужно убедиться, что ранение смертельно.

– Извини, Шура, – убийца прикладывает пальцы к шее Кузнецова, пытаясь нащупать пульс. – Мне нужен твой племянник. А ты бы стал мешать… Прости, что так исподтишка, но разве с тобой по-другому сладишь?

Пульса нет. Убийца, чье имя отлично известно Нику, поднимается, на ходу пряча пистолет за пазуху. Дело сделано, Арех может быть доволен собой, но впереди его ждет много работы: с молодым Кузнецовым придется немало повозиться, чтобы подтолкнуть к самоубийственному походу в Обитель… Арех спешит, он должен сделать все в срок…

Глава 26

Тварь не должна проснуться!

– Осторожно, двери закрываются! Следующая – конечная. – Это снова Эль, настоящая Эль!

Ангар вспыхивает красным мерцающим светом, тревожные баззеры взвывают оглушительной какофонией. Равнодушный механический голос вещает со всех сторон:

– Аварийное закрытие гермоворот, повторяю, аварийное закрытие гермозатвора. Всему персоналу…

Это не видение и не чужое воспоминание – все происходит прямо сейчас!

Дикий крик Ареха не может заглушить усиленный десятками громкоговорителей голос, но он заглушает…

– Ссссуууука!!! Сука! – он грозит кулаком куда-то вверх. Невозможному здесь небу? – Спящая, лживая ты сука! Поганая тварь!!!

Арех, не глядя на «Тигра» с открытым капотом – скалящийся хищник, которого так и не удалось приручить, – сломя голову несется к закрывающимся створкам гермозатвора. Ворота движутся очень медленно, он успеет!

– Останови его! – шепот Эль, требовательный и… молящий. – Ты сумеешь. Просто прикажи.

Володя замер на месте, когда оказался на линии ворот. У него отказали ноги – словно приросли к полу. «Стой здесь!», прозвучавшее в его сознании, лишило контроля над собственным телом. Арех давно привык к голосу Спящей в своем сознании, она приходила во снах и превращала их в кошмары… Но сейчас он не спал… и голос не принадлежал той, что когда-то звалась Эль…

– Будьте вы прокляты! – Арех смотрел широко распахнутыми глазами на неотвратимо приближающиеся створки ворот.

«Ты не можешь идти вперед, но можешь вернуться».

Он кинул быстрый взгляд через плечо – насколько смогла вывернуться шея. Ангар был заполнен людьми, все они вышли, чтобы попрощаться с ним. Молчаливые и бессловесные, они ждали. Знакомые и давно забытые, десятки и сотни мертвых, потускневших взглядов… Все, кого он убил.

– Я не вернусь сюда!!!

«Выбирай».

– Я не сплю, я не могу видеть их, я не…

«Твое тело в силах сделать шаг назад. Ты еще можешь спасти его».

Арех отвернулся. Он закрыл красные, усталые от вечной бессонницы глаза и вытянул руки в стороны, словно пытаясь остановить движение многотонных железных плит.

– Есть вещи поважнее тела… Передай это Спящей.

Седая голова опустилась на грудь.

– Я не…

– Прислушайся к его памяти! – оглушительный шепот Эль раздается прямо в голове Ника. – Быстрее, ты должен успеть!

Память… Цвета блекнут, все становится черно-белым. Тот же самый проем гермоворот, но створки еще закрыты. В ангаре множество людей, они возбуждены и с нетерпением ждут, когда Обитель откроется в третий раз. Четыре года назад пять мощных броневиков выехало наружу в поисках безопасного пути на свободу. Ни один из них тогда так и не вернулся, но ведь есть надежда, что кто-то выжил и сейчас обязательно спасет несчастных обитателей чертового подземелья.

По воротам пробегает заметная дрожь, они приходят в движение. Толпа затихает.

Арех пристально смотрит в экран. Он не может быть там, среди людей, считающих его мертвым, но тяжелое, недоброе предчувствие заставляет его вместе со всеми вглядываться во все увеличивающийся проем между створками.

В образовавшемся просвете ворот кто-то или что-то есть! Маломощная оптика камеры неспособна дать четкую картинку, и Арех видит лишь хрупкий человеческий силуэт, застывший на пороге Обители. Вопреки здравому смыслу он узнает этого человека, но не может поверить самому себе!

Толпа, в первое мгновение почти прижавшаяся к гермозатвору, резко сдает назад. Люди в ангаре тоже не верят своим глазам, они растеряны и напуганы. Пройдет минут десять, прежде чем самые отчаянные смогут приблизиться к нежданному гостю, так и стоящему на границе между убежищем и той стороной.

Они что-то спрашивают у новоприбывшего, но тот недвижим, словно изваяние. Еще спустя пять минут молчаливого посетителя подхватывают за ноги и за руки и несут внутрь Обители – пусть врачи разбираются с тем, кто так неожиданно вернулся.

Арех терпеливо ждет, пока процессия остановится у внутреннего шлюза на границе гигантского гаража и нулевого этажа убежища. Камера, закрепленная на потолке, жадно всматривается в лицо бессознательного человека. Седая, растрепанная женщина в лохмотьях вместо одежды. Плотно закрытые глаза на бледном лице… На бледном лице Эль! Это не может быть ошибкой! – Арех в упор приникает к экрану. – Невозможно! То же красивое лицо, что и четыре года назад, когда он смотрел на нее спящую. Кажется, это было в кабинете ее отца, в день, когда тот стал покойным отцом…

Арех нервно хихикает, вспоминая детали последней встречи, но смех не может скрыть нервозности – он напуган! Он, привыкший контролировать все и вся, растерян: ничто не может объяснить подобных возвращений. Ничто!

Путь до минус шестого этажа, где расположен прекрасно оборудованный медблок, не близок, однако скоростной лифт в считаные секунды доставляет женщину и ее спутников до места назначения. ́ В стерильно чистой больничной палате медицинский персонал спешно готовится к приему странной пациентки.

Анализы, обследования, снова анализы, консилиумы в перерывах между процедурами. Врачи не могут поставить диагноз, они не могут лечить «больную», все жизненные показатели которой в норме. Ее единственное заболевание – она никак не может проснуться.

Арех неотрывно дежурит у своего «фасеточного глаза», но из всего множества камер его интересует лишь единственная – та, что транслирует застывшее изображение красивой женщины, лежащей «в комнате с белым потолком». Ее бездвижное тело обвито проводами, датчиками и капельницами, в изголовье кровати сложные приборы эпохи До мигают цветными огоньками и чертят на экране причудливые ломаные линии.

Идут дни и недели, медики появляются все реже и реже, отчаявшись раскрыть тайну необычной летаргии. Только Арех ждет, когда она проснется. Он слишком доверяет своим предчувствиям, чтобы забыть, как все остальные, о гостье из внешнего ниоткуда.

Арех проспит тот момент, когда зрачки спящей придут в движение. Глазные яблоки беспокойно забегают, вычерчивая хаотичные траектории на внутренней поверхности плотно сомкнутых век. И что-то чужое впервые коснется безмятежного сознания… Он почти сразу очнется – усталый и разбитый, – не понимая, что привело его в чувства. Не столько восприимчивые обитатели убежища проснутся чуть позже. Никто после этой ночи не почувствует себя отдохнувшим. Но забытые под утро кошмары не причинят особого вреда – дурным снам нечего делать с этой стороны реальности.

Бессонница, странные видения, нервные срывы станут первым звоночком в разворачивающейся драме. Но люди слишком беспечны, чтобы обращать внимание на зловещие театральные звонки.

– Я отрубился сегодня прямо посреди трудовой смены. Какой день не могу нормально спать, от кофе в глазах троится, а у рук такой тремор, будто я не кофе литрами пью, а водку – бутылками! Доктор, пропиши мне снотворное, – то ли упрашивает, то ли приказывает дежурному врачу бледный, устало выглядящий посетитель. – Только чтобы напрочь мозги вышибло, без всяких голосов и видений, а то спасу от тех и других уже нет.

Дежурный врач, утомленный нескончаемым потоком жалующихся на бессонницу посетителей, без лишних разговоров ставит перед больным маленький стеклянный пузырек с таблетками и бурчит недовольно:

– Сильнодействующие! Больше одной в течение двенадцати часов не принимать! Две – уже передоз. Ясно?

Пациент энергично кивает, но врач настойчиво повторяет:

– Одну таблетку на ночь! Больше нельзя. Категорически!

Доктор врет, снотворное практически безобидно, если забыть о девяти лежащих в реанимационном отделении безумцах, каждый из которых уничтожил по целой упаковке выписанных лекарств. Массовость странного заболевания и однотипность симптомов указывают на эпидемию, вот только какую – никто из специалистов определить не может.

Он сам сидит на энергетиках вторые сутки, но иначе нельзя, его сменщик объелся «колес» и сейчас отдыхает в палате интенсивной терапии, а сменщик сменщика в смирительной рубашке обдумает предложенную заботливым психиатром мысль о тщете и дурости суицида.

От несвоевременных мыслей его отвлекает мигающий на селекторе красный огонек вызова.

– Док, срочно бригаду на минус второй! Здесь пара тяжелых, еще один хрен проссышь какой, в полном неадеквате. Плюс два трупа. Повторяю, минус второй, отдел персонала…

На минус втором этаже крики и суета. В отдаленном крыле рядом с жилым блоком толпятся взбудораженные охранники.

– Док, сюда!

Периодически врач бывает на этом уровне – естественно, по служебным надобностям. Сам он живет на престижном (ну, почти престижном!) минус третьем, потому осматривает достаточно скромную комнату с плохо скрываемым превосходством.

– Они… – зеленый, едва сдерживающий тошноту охранник машет рукой вглубь помещения. – Они все там, в спальне.

Они – это семья работяг из пяти человек. Мать – она без движения лежит на полу в луже крови, рядом с ней совсем крохотное тельце, тоже без признаков жизни. Двое детей постарше тоже в крови, но они живы и даже в сознании. Отец семейства… отец семейства не мертв, мертвые не сопротивляются сразу троим охранникам, нападающим с разных сторон, но вот сознание…

Доктор с интересом рассматривает лицо слетевшего с катушек бедолаги – трупам и рекам крови он будет удивляться позже, пока же профессиональный интерес превыше всего. Убийца отмахивается от наседающих бойцов огромным тесаком, чье лезвие окрашено в свежий бурый цвет… Движения его вялы, лишены намека на скорость и резкость, но охрана, получив приказ брать преступника живьем, осторожничает. Возможно, они боятся его закрытых глаз и непредсказуемых действий.

– Он спит, – врач в этом совсем не уверен, но в голосе слышна командная твердость. – Похоже на сомнамбулизм… Мы должны разбудить его! Выстрел в воздух, живее!

С открытими глазами убийца уже не кажется таким зловещим. Его потерянный, ничего не понимающий взгляд блуждает по комнате и постепенно переполняется глубочайшим ужасом. – Моя семья!!! – Он не верит, только истошно кричит…

Этим интересным медицинским случаем доктор так и не успеет заняться, как того требует научное любопытство. Уже через несколько часов вызовы последуют с других уровней – престижных и не очень, жилых и обслуживающих… Страшные убийства и необъяснимые самоубийства… Сам он через несколько дней разобьет голову любовницы о деревянное изголовье кровати, а в собственную глазницу вгонит толстую металлическую спицу. Среди множества других смертей никто и не заметит гибели еще двоих людей… «Сны сводят с ума». Надпись, сделанная на запотевшем зеркале в ванной, растает, едва пережив начертавшего ее врача…

* * *

Арех стоит на пересечении двух подземных улочек, стилизованных под древний город. Это минус пятый этаж – его любимый уровень, его любимое место. Сказочная роскошь, недоступная никакому иному подземелью, – изящные фонтаны, затейливые клумбы всевозможных форм и размеров, миниатюрные купели, когда-то заполненные теплой, благоухающей изысканными ароматами водой, широкие улицы под искусно нарисованным небом на уходящем в высоту потолке, вдоль улиц – манящие витрины магазинов и живописные фасады увеселительных заведений – все вокруг имитирует прежнюю жизнь. Не хватает лишь ее самой – запустение, пронзительный запах тления и умирания, вездесущая терпкая пыль, назойливо лезущая в ноздри. Здесь нет людей, покрытый серым пеплом асфальт не сохранил их следы, бездвижный воздух уже не помнит ничьего дыхания, навсегда застрявшее в зените солнце слепо таращится в никуда…

На стене дома яркой краской выведено: «Нельзя спать, кошмар убье…» Окончание фразы исчезает за углом, но Арех все знает и сам. Кошмары убивают его уже почти четыре года. Четыре года на грани безумия – или уже далеко за гранью?

– Эль! – он поднимает с земли небольшой камушек и швыряет в окно на втором этаже. – Эль! Я не смог пробиться к тебе в медблок – ты, ушлая сука, заблокировала весь уровень, но теперь я здесь, у твоего дома! Я сожгу его! Слышишь меня, Спящая? Я сожгу твой дом. Начну с фотографий… Твоя мама, она будет первой! Или пропустит вперед папочку? А может, Дениску? Или Ника? Ты только скажи, я сожгу память о них в любом удобном тебе порядке.

Арех универсальным ключом открывает входную дверь и неверной походкой поднимается вверх по лестнице. Дверь в спальню приоткрыта, внутри все в пыли, но даже она не может скрыть оставшийся здесь много лет назад беспорядок.

– А ты неряха! Кто бы мог подумать… В таком бардаке будет непросто найти семейные снимки, но я постараюсь, я очень постараюсь!.. Погодите, а что у нас прячется тут? – он снимает со стены картину и рукой очищает с нее серые хлопья. – Море и далекий берег. Как романтично, Эль! Отличная картинка! Твой муженек неплохо умел малевать, и это несмотря на общую криворукость. Нет, правда, здорово нарисовано!

Щелкает зажигалка.

– Поджигаю и пла́чу! За три года, проведенных в твоем обществе, я стал настоящим плаксой… Сентиментальность красит настоящего мужчину! Или это о шрамах?..

Арех вновь сидит на лавочке и любуется вырывающимся из окон квартиры пламенем.

– Не знал, что работать поджигателем так непросто. Но терпение и трут все перетрут! Особенно если добавить немного бензина. Гори-гори ясно, чтобы не…

Он вертит в руках украденный из жилища Эль диктофон.

– Что здесь, милая? Что-то интимное и сокровенное? Я люблю интимности и сокровенности… эх, жаль батарейка сдохла…

Арех трет глаза, он не спит уже третьи сутки. В Обители нельзя спать, это очень вредно для здоровья! Алюминиевая банка с энергетиком громко хлопает, выпуская наружу томящийся в шестнадцатилетней неволе углекислый газ. «Произведено в 2012 году» – отличная выдержка для настоящего напитка!

Слабость, копившаяся сутками, подкрадывается незаметно: ничего не меняется, просто рука, с зажатым в ней энергетиком, никак не может дотянуться до алчущего влаги рта. Секунды невидимой борьбы идут и рука с каждым мгновением опускается все ниже… Хлоп, и металлическая баночка, разбрызгивая содержимое, катится по мостовой. Но Арех этого не видит и не слышит, он спит.

Не пройдет и десятка секунд, как человек окажется на земле. Он будет кататься по асфальту, разрывая легкие в оглушительном крике боли. Обхватит голову руками в тщетной попытке раздавить черепную коробку, чтобы добраться до терзаемого кошмаром мозга. Он давно бы разбил ее обо что-нибудь твердое – так поступили многие счастливчики, враз избавившись от невыносимой муки, – но тот, кто повелевает снами Ареха, имеет на него свои планы. Последний живой человек в Обители должен еще послужить своему хозяину…

Многочасовая пытка закончится, и Арех проснется со словами «я все сделаю» на пересохших губах. Он ужасно выглядит – такие сны не приносят отдохновения, в глазах исступление и животный ужас… а еще покорность.

Постыдные чувства истают, вернется озлобленность и решимость бороться до конца. «Тварь, тебе не сломать меня!» Арех ошибается и прекрасно об этом знает, но пока он выиграл для себя еще трое суток, до следующего раза, когда измученное бодрствованием сознание вновь окажется в тисках живодера-сна… Удастся ли дотерпеть до открытия гермы? Можно долго обманывать себя, но Спящая с каждым разом становится все изощреннее и настойчивее… эта дама не терпит отказов.

* * *

Трупы, горы трупов… Арех стаскивает тела умерших к лифтовым шахтам и сбрасывает их на самое дно. У него очень много работы, ведь когда-то Обитель населяло несколько тысяч человек, и останки всех их нужно упокоить в «братской могиле». Это приказ Спящей, перед открытием ворот она распорядилась «прибраться здесь», и Арех – смертельно уставший, измученный до предела – сдался.

Открытый зев лифтовой шахты. Арех провожает взглядом летящее вниз тело. Его глаза закроются прежде, чем очередной труп присоединится в сотням своих мертвых предшественников. Ареха выгнет дугой, судорога враз сведет все мышцы, нервные окончания вспышками дикой боли оповестят о приходе Спящей. Он вновь в ее власти, ведь в Обители позволено безнаказанно спать лишь ей.

– Ворота откроются! – Арех кричит, повторяя вложенные в уста чужие слова. – Возьми диктофон. Иди в Метро. Найди моего сына. Верни!

Это приказ, которого нельзя ослушаться… Когда настанет время покидать Обитель – он ждал этого момента четыре долгих года, но не знал, что Спящая не оставит его в покое и далеко за пределами уничтоженного рая, – Арех уйдет из убежища. Хранимый злой волей поселившегося в Обители монстра, он доберется до Метро. Найти беглецов – «дядю» и «племянника» – не составит никакого труда. Самим сложным будет затаиться в ожидании следующего открытия ворот… Когда в твоей голове каждую ночь слышатся отголоски кошмара, поселившегося в Обители, время тянется очень и очень медленно…

* * *

Время Ареха вышло. Ворота не заметили вставшего на их пути человека, его захлебывающийся крик, быстро сменившийся хрустом сминаемых в прах костей, не остановил их. Нить памяти оборвалась…

Кем. Он. Был. Сознание Ника свободно от паралича, сковавшего тело, но мысль никак не желает обрести форму вопроса. Кем. Он. Был. Кем. Он…

– Мечтатель, – на незаданный вопрос диктофон дал простой ответ. – Его не добили во время восстания. Он очнулся на столе у патологоанатома и, взяв с того обещание молчать, втайне отлеживался в крематории. Когда врач проявил чрезмерную настойчивость в лечении, желая показать тяжело раненного и скрывающегося от всех пациента профильным специалистам, скальпель Убийцы нашел свою первую жертву. Мечтатель – тот Мечтатель, что создал чудесный подземный мир для нескольких тысяч избранных, – потерял рассудок. Смерть сына и предательство неблагодарных спасенных подкосили его. Он мечтал стать божеством, Спасителем для счастливчиков, переживших апокалипсис, а закончил… Мечтатель принялся мстить, убивая всех подряд. С его знанием Обители можно было безнаказанно проникнуть в любое место убежища и так же уйти, не оставив никаких следов. Позже, насытившись кровью и местью, он решил вернуть власть в свои руки – честолюбивцу без нее долго не прожить. Не имея возможности вернуться в открытую, Мечтатель решил править через страх – и это ему удалось. Ритуальные ежемесячные «жертвоприношения» сломали людей, сделали их податливыми. Стадо покорилось мяснику…

Диктофон мигнул диодом и затих. Безжизненный ангар, полный ржавой, бесполезной техники. Баззеры умолкли, освещение выпито подземной тьмой без остатка. Тишина, безмолвие погоста, вместившего несколько тысяч душ. Избранные и счастливчики, все здесь. ́ В пепле, рассыпанном по всему крематорию, в зловонных кучах на дне лифтовых шахт, в кровавых потеках, струящихся по плотно сомкнутым гермоворотам. Все вернулись домой. Пятый цикл закончен. Впереди четыре года тишины и ожидания.

– Как тебе история жизни и смерти создателя Обители? Неподражаемого Мечтателя, Убийцы, Ареха в одном лице? – Насмешливый голос Эль в голове. – Ты казнил его, и одним монстром на земле стало меньше.

– Как я это сделал? – тело Ника по-прежнему бездвижно, однако разум свободен от оков.

– Сноходец… та тварь, что поселилась здесь… воспользовавшись мной… Ты станешь таким же, только более могущественным, более жестоким – мутации во втором поколении проявляются значительно сильнее. Ты сможешь управлять людьми безо всякого сна, твоих способностей хватит, чтобы дотянуться до Метро, покорить и уничтожить… только если, ты не…

Голос исчез, зато ожил диктофон:

– Я жду тебя.

Сознание Ника покинуло беспомощное тело и устремилось внутрь Обители. Беспрепятственно миновало закрытый шлюз, понеслось по нескончаемо длинному коридору, через огромный склад, заставленный бесчисленными коробками, вниз по переходу до следующего этажа, где без остановки работали неведомые механизмы, – они трещали, гудели, скрипели и шелестели. Еще ниже, через жилой блок, затем еще один, прошел насквозь через этаж, стилизованный под настоящую улицу, – здесь даже было небо, прекрасная имитация безграничного пространства. Ему на миг показалось, он видит выгоревший двухэтажный дом, пришедший из воспоминаний Ареха, но полет или падение было столь стремительным, что пожарище могло только померещиться.

Вниз-вниз, все время вниз! К центру Земли, куда-то ниже рукотворного ада… Нисхождение закончилось гораздо раньше, он оказался в стерильно белом медблоке. Здесь единственный пациент, весь опутанный датчиками и капельницами, – седая женщина с молодым, красивым лицом. Неподвижная, словно статуя. Глаза закрыты, на них печать глубокого покоя. Еще не смерть, уже не жизнь. Все меняется, когда зрачки под тонкой кожей приходят в движение. Лицо преображается, на нем тревога и непереносимая боль… и невозможность проснуться. Ужас и боль навсегда.

– Я жду тебя!

– Эль?

– Уже нет, – диктофон не подавал признаков жизни, голос раздавался в его собственной голове. – Я погибла, чтобы спасти своего сына. Пусть теперь он спасет меня… Ты помнишь, я читала тебе сказку о спящей царевне? Сказка оказалась былью, и царевна уснула на долгие годы… Но она уже давным-давно мертва, и нельзя, чтобы прекрасный принц ее разбудил. Некоторых царевен стоит усыпить навсегда… Когда ты вернешься в сознание, когда паралич отступит, нужно покончить с затянувшимся кошмаром. Ты казнил одного монстра, но настоящее чудовище живет внизу. Эта тварь не должна проснуться!

Эпилог

Ник открыл глаза. Что-то разбудило его, какой-то шум, который нарушал загробную тишину этого склепа. Шепот, доносящийся со всех сторон. Но звуки никак не желали складываться в слова, порождая лишь бессмысленное бормотание…

Он попробовал пошевелить пальцами. Те не послушались, однако чувствительность к ним возвращалась – легкое покалывание в подушечках обнадеживало. Глаза долго привыкали к окружающему мраку, в казавшейся непроглядной тишине появились первые просветы – «ночники», дежурные лампочки – тусклые, почти ничего не освещающие, но дающие уверенность в том, что зрение он не потерял.

Это, как и прежде, ангар, исполинский гараж для древних машин. Ник не мог увидеть, просто знал. Он был там, где оставил его предатель Арех. Домечтавшийся Мечтатель…

Он больше не спал, действие снотворного закончилось, отступал и паралич. Пройдет еще час или два, и к телу вернется прежняя подвижность. И что тогда?

Бормотание сделалось отчетливей, похоже, слух обострялся. Теперь можно было разобрать отдельные слова. Очень скоро слова сложились в осмысленные фразы, а те превратились в повторяемое без остановки стихотворение:

У спящей царевны режим простой – с одним только пунктом: «сон».

В пещере порядок, в гробу – простор и мягких подушек сонм.

Сломался будильник, погас ночник, но правда иным темна:

У спящей царевны во сне – наш мир, в котором была война.

Закончился жизни счастливый фильм. Последние титры. Стоп.

И кажется раем – для простофиль – царевны роскошный гроб,

Ведь им невдомек, что же там, внутри, – какая творится муть.

И каждый хотел бы – на раз-два-три – в подобном гробу уснуть.

И длится кошмар, и хиреет явь – царевны безумный трип.

Нас всех потихоньку сжирает хлябь, в которую мир наш влип.

И страшно представить, куда еще, в болота каких геенн,

Царевны фантазия потечет, прервись этот сонный плен.

Разбудит ее поцелуй в уста – исчезнут ли зло и мрак?

Куда там! – царевна не так проста – опасный/прекрасный враг.

Отчаянный рыцарь, забудь любовь и жалость забрось в сердцах!

Царевна не стоит ни снов, ни слов – лишь нескольких грамм свинца…

Эль – прежняя и настоящая, исчезнувшая много лет назад, прорвалась сквозь время и оставила ему инструкцию…

Динамики заработали еще громче и последний раз настойчиво повторили:

«Царевна не стоит ни снов, ни слов – лишь нескольких грамм свинца…»

Когда все звуки умерли в тишине, Ник тяжело поднялся на ослабших, почти не слушающихся его ногах и неверной походкой побрел вглубь Обители. Его ждала Спящая Царевна…

От автора

Здравствуйте, зовут меня Андрей Гребенщиков, родился я в городе Свердловске в последней четверти прошлого века. Преданные читатели серии «Вселенная Метро 2033» знают меня по книгам «Ниже ада», «Изнанка мира» и по сборнику «Последнее убежище». С удовольствием представляю вашему вниманию мой новый роман «Обитель снов».

Заканчивая работу над совместным проектом «Вселенная Метро 2033: Изнанка мира», я услышал от лидера проекта Элоны Демидовой такую фразу: «как тяжело, оказывается, написать книгу…» Обычные слова, констатирующие всем хорошо известный факт, однако запомнились они надолго, и я частенько их вспоминал, когда писал «Обитель снов».

Что особенного в этой прописной, в общем-то, истине?

Смотря на чужое творчество со стороны, я считал безумно сложным занятием подбирать красивые, правильные слова и конструировать из них предложения, абзацы, главы, наконец, целые книги. Выдумать сюжет элементарно, только включи ненадолго фантазию, проблематичнее придать идее литературную форму, перенести абстракцию, живущую в твоей голове, на бумагу. Так я (наивный!) искренне полагал. И укрепился в своем мнении, когда начал писать сам. Непослушные слова и их сочетания с садистской изощренностью измывались над неофитом – прыгали, скакали, глумились и гримасничали, никак не желая складываться во вменяемый текст, буквы цеплялись друг за друга, образуя чудовищные, нечитаемые нагромождения, знаки препинания исчезали в неизвестном направлении, реплики главных героев тонули в какофонии косноязычных и глупых фраз.

Шло время, уставшие от непослушания единицы речи становились покладистей, запятые и точки возвращались на насиженные места, персонажи умнели, постепенно осваивая внятную человеческую речь. Укрощение строптивых символов не превратилось в простое и незамысловатое действо, но уже и не пугало с прежней силой. Оказалось, броуновское движение элементарных частиц русского литературного вполне поддается дрессуре и даже подчиняется некоторым скрытым от простых смертных сакральным правилам.

Дальше больше – я осмелел настолько, что начал присматриваться к речевому эквилибру – жонглированию словами, балансированию на грани аллитерации, акробатическим этюдам со сложносочиненными предложениями и прочему интеллигентному экстриму. Ощущение того, что свободолюбивые лексические символы проявили по отношению ко мне некую, пока еще весьма условную покорность, стало первой, весьма неожиданной наградой. Когда собственноручно написанный текст нравится тебе самому – это кайф почище прочих. Первый поцелуй не так волнует, честное слово! И не надо крутить пальцем у виска!

Время все шло, шло и шло, творческие «поцелуи» начинали приедаться, как и положено, захотелось чего-то большего! Таким большим оказалась первая, безумно желанная и при этом совершенно нечаянная (такое бывает) журнальная публикация. Гордости и счастью не было предела.

Впрочем, и журнал постепенно покрылся пылью, а затем и вовсе куда-то сгинул за древностью лет, но запретный, единожды вкушенный плод покоя больше не давал. Однако новой взаимности с печатным словом все никак не случалось… Писать в стол рука быстро устала, мечта, не успев толком родиться, зачахла и на долгое десятилетие оставила своего «носителя».

Желание тряхнуть стариной возникло внезапно. Полюбившаяся книга «Метро 2033» привела меня на одноименный портал, и в литературном разделе его я поселился на многие годы. Сначала написал и выложил на всеобщее обозрение повесть о родном Свердловском метрополитене, затем несколько рассказов; познакомился и даже подружился с интересными, талантливыми людьми. А в один прекрасный день… получил приглашение в литературный Хогвартс имени Дмитрия Глуховского! Именно в Хогвартс… Оказаться одним из авторов самого популярного книжного сериала России – уверяю вас, Гарри Поттер испытывал схожие чувства, поступив во всемирно известную магическую академию. Писатели для меня всегда являлись кастой небожителей, обитающих на облаке, питающихся исключительно вдохновением, а в перерывах между утренним и полуденным сочинительством пьющими нектар из всеобщего восхищения и преклонения. Человеку, обитающему в далеком от облака Урале, питающемуся страстно любимыми, но совершенно приземленными уральскими же пельменями, а в перерывах между рабочей неделей и выходными предпочитающему вкусное, но не очень полезное пиво, когнитивный диссонанс был обеспечен. Шок – это по-нашему, по-метрошному…

Дебютное «Ниже ада» не прибавило ощущения реальности происходящему. Да, в Хогвартс меня зачислили, познакомили с другими студентами, магами-преподавателями, с ректором-редактором Вячеславом Бакулиным и даже с Самим… Но вернуть в чувства смогла лишь вторая «курсовая» работа под названием «Изнанка мира». Моя часть проекта, написанная в рекордные, истинно студенческие сроки, заставила поверить, что какими-то зачатками магии я все же обладаю. Четверть книги за две недели – волшебная палочка чуть не отсохла, а головной мозг, на протяжении четырнадцати дней бесперебойно трудившийся в запредельных для человеческого разума температурных режимах и нагрузках, едва не взорвался от напряжения… Сдюжил, справился и… опьянел от ни с чем не сравнимого ощущения. Хорошо выполненной – с полнейшей самоотдачей – работы.

Книга, которую вы держите в руках (в эпоху цифровых копий это выражение стремительно теряет свой смысл, но я позволю себе немного консерватизма), написана без всякого цейтнота и прочего, портящего кровь экстрима. Я спокойно трудился над ней шесть месяцев – ни спешки, ни маячащего перед глазами дедлайна, ничего такого, что давило бы на психику и раздражало расшатавшиеся после «Изнанки» нервы. И, тем не менее, «Обитель» далась мне несравненно тяжелее своих предшественниц. Ответственность – эта самка собаки изводила меня без перерывов и выходных! Одно дело сдать первую курсовую работу – к дебютантам отношение особое, им, как ни крути, многое прощается, – но сейчас-то я уже без пяти минут старшекурсник Глухогвардса (да простится мне подобная словесная вольность!), и спросят с меня за годы обучения в академии по полной программе. Никаких поблажек, снисхождения и прочих радостей литературного «детства»… Оно кончилось, защитное заклинание «Это-моя-первая-книга!» утратило силу и больше на читателя и экзаменатора в едином лице не действует. Все в одночасье стало по-взрослому.

С таким душевным мандражом я и приступал к созданию «Обители. И чувство это не оставляло меня на всем пути, целых полгода…

Тяжело ли написать книгу? Да, очень. Но при этом безумно кайфово. «Мыши кололись, плакали, но продолжали жрать кактус»: мыши – это авторы, а кактус, соответственно, книга. Данное выражение прекрасно отражает суть писательского процесса – кактус вкуснейший (с аллюзией на текилу) суперприз, к которому приходится пробираться через чертову уйму колючих терний. Лень, усталость, отсутствие вдохновения, снова лень; беспомощность, когда упираешься в непроходимое место в тексте, ярость, порожденная беспомощностью, лютая злоба на тупящего себя, второй час буксующего на одном непобедимом абзаце, наконец, умственное и физическое истощение в качестве капитуляции. На завтра долгая моральная подготовка (в народе именуемая «самоуговором») к штурму неприступного абзаца, стремительный блицкриг, двухминутная эйфория и крик (а то и визг) отчаяния – за только что взятой высотой открывается вид на новый, прекрасно укрепленный Эверест с мощнейшей ППО – противописательской обороной.

Полгода изнуряющей, пото– и кровопролитной войны (в том числе с самим собой) – вот что такое для меня книга! Книга – это промелькнувшее мимо лето, это не выпитое с друзьями пиво, непосмотренный фильм, пропущенный хоккей, укоризненные взгляды жены и дочки, бессонные ночи, отсутствующие выходные и праздники. Собственный День Рождения воспринимается как досадная и непростительная помеха на пути к заветной цели… Вам жалко меня?

Ну и зря! Если помимо обязательной программы (извиняюсь за банальность) – постройки дома, рождения сына и посадки дерева – ́ в твоей жизни есть книга, значит, ты везунчик. А если книга еще и хорошая, то…

На «Обитель» возлагаю особую надежду, со своей стороны я сделал все, чтобы она стала «хорошей». И сейчас мне немного жалко расставаться с ней… С трепетом и волнением передаю ее в твои руки, читатель. Удачного чтения!

А теперь благодарности.

Самая большая – любимому читателю! Спасибо, что купил эту книгу. Спасибо, что не «спиратил», спасибо, что обратил внимание, спасибо, что прочитал. Спасибо, что вообще читаешь книги, – хорошее это занятие!

Спасибо Маше и Марине за долготерпение, спасибо Майку Зиновкину за прекрасные стихотворные эпиграфы, спасибо Ольге «Скарлетт» Швецовой за неоценимую помощь в работе над книгой (надеюсь, смогу вернуть этот долг!), спасибо Элоне Демидовой и Анне Калинкиной за ценные советы, спасибо ректору Глухогвардса Вячеславу Бакулину – огромному и непререкаемому авторитету в области литературной магии – за наставничество и веру в меня. Спасибо Андрею Дьякову и Сергею Кузнецову за то, что поддержали абитуриента Гребенщикова, когда он делал свои первые, робкие шаги.

Спасибо, Дмитрий Алексеевич, что пригласили в книжное зазеркалье, что дали увидеть сказочный мир фантастики изнутри, спасибо, что вручили волшебную пишущую палочку…

Спасибо, друзья!

Сестры печали

Посвящается Марине, Полине, Маше

У реки, где со смертью назначена встреча,

У моста, где готовятся к страшным прыжкам,

Кто-то нежно кладет тебе руки на плечи

И подносит огонь к побелевшим губам.

Это сестры печали, живущие в ивах,

Их глаза словно свечи, а голос – туман,

В эту ночь ты поймешь, как они терпеливы,

Как они снисходительны к нам,

К грешным и праведным нам[14].

Путешествие из Екатеринбурга в Москву

Докладная записка Вячеслава Бакулина

Давным-давно, в 1790 году, служащий Санкт-Петербургской таможни Александр Радищев инкогнито опубликовал и запустил в народ сочинение, прославившее его имя, по меньшей мере, в границах отечественной литературы. Названо оно было без особых изысков – «Путешествие из Петербурга в Москву».

Книга, над которой Радищев работал аж десять лет, моментально стала, как сказали бы сейчас, абсолютным бестселлером и must read для любого просвещенного человека. Настолько смело и откровенно о крепостном праве и всех прочих печальных реалиях современной автору российской государственности тогда писать было не принято. Неудивительно, что очень скоро «Путешествие» легло на стол императрицы Екатерины Великой. При всей своей либеральности и склонности к «вольтерьянству», «матушка» в восторг от прочитанного отнюдь не пришла. «Бунтовщик похуже Пугачева!» – припечатала она и приказала разыскать анонимного автора, взять под стражу, а после учинить над ним самый суровый и пристрастный суд. За «покушение на государево здоровье», а также «заговоры и измены» автор книги, «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и наконец оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской», был приговорен к смертной казни. Позже Екатерина милостиво заменила ее десятилетней ссылкой в Сибирь, ее сын разрешил «бунтовщику» вернуться в родовое имение под Калугой, а внук не только полностью амнистировал Радищева, но и включил его в состав комиссии по составлению законов. Но разговор сейчас не о том.

По прошествии более чем двухсот двадцати лет писатель-фантаст Андрей Гребенщиков подарил всем читателям «Вселенной Метро 2033» еще одно путешествие. В чем-то ничуть не менее значимое и новаторское для нашей серии, чем сочинение Радищева – для российской литературы конца XVIII века. И ничуть не менее «бунтарское». Путешествие длиной в две тысячи километров по изуродованной Катастрофой России две тысячи тридцать третьего года. Путешествие из Екатеринбурга в Москву.

Казнить и ссылать Андрея за его роман мы, разумеется, не станем. Но все же я считаю своим долгом предупредить поклонников «Вселенной»:

если вы выбрали «Сестер печали» в качестве легкого развлекательного чтения;

если считаете, что книги «Вселенной Метро» – это когда суровые мужики (лысые и не очень) много бегают и часто стреляют в мутантов и в других суровых мужиков;

если сомневаетесь, что в постапокалиптике уместны мифы и фантасмагории, выворачивающие обыденность наизнанку;

если думаете, что герой – это именно герой, поэтому «плохишом» он быть не может ну никак (а героиня – и подавно);

если не любите книг резких, откровенных, бескомпромиссных, порой шокирующих;

если не понимаете, как можно писать полноценную трилогию в произвольном порядке частей и связывать их друг с другом не напрямую, а исподволь, намеками и второстепенными персонажами;

если, наконец, вы читали «Ниже ада» и «Обитель снов» и вам не понравилось или, наоборот, слишком понравилось и теперь хочется чего-то такого же…

Ну, вы меня поняли.

Всем остальным советую выдохнуть и проверить ремни безопасности. Ваше приключение начинается прямо сейчас!

Пролог

Стена из пепла и тумана. Серое безмолвие, поглотившее пространство и заставившее само Время замереть в почтительном испуге. Здесь страшно – в пяти шагах от неизвестности. Если обернуться, наверняка можно рассмотреть тихую улицу, обрамленную двухэтажными развалинами. Но в пяти шагах от Стены только безумец повернется к ней спиной, она поглощает все внимание, ее нельзя упустить из виду даже на кратчайший миг – смотри не моргая, не дай векам лишить тебя зрения!

Тихий посвист ветра, гоняющего мусор по растрескавшемуся, провалившемуся во многих местах асфальту; кажется – это смех призрака, он дурачится, уговаривая тебя прислушаться к его бесплотному шепоту, притворным вздохам и слезливому дождю.

Дождь. Соленой влагой стекает по щекам… Неужели реален? А быть может, это плачу я… Возвращаться к местам скорби и памяти тяжело даже таким безнадежным любителям смерти.

Все, что отделяет меня от Стены, – пелена, сотканная из живущего своей жизнью, завихряющегося в причудливые водовороты воздуха. Он настолько плотный, что им трудно дышать, я почти чувствую его тяжелый вкус на языке. Кисель из праха – нелепая и несвоевременная мысль.

Пять шагов. Пять лет назад мне их не хватило. Но сегодня я пройду – с той стороны Стены меня ждут.

Глава 1

Перемена имен

Темный зал с редкими всполохами тусклых керосинок расплывался перед глазами. Ряды наезжающих друг на друга деревянных столиков, неудобные лавки, разномастные стулья, грязные занавески на фальш-окнах, пыльные, прожженные в сотне мест скатерти, звон жестяных бокалов и алюминиевых тарелок, пьяные крики и невнятная брань – все смешалось в единую сумасшедшую круговерть и взорвалось в голове устало выглядящей девушки. Она протяжно вздохнула и привычными круговыми движениями пальцев потерла саднящие от боли виски.

«Завтрашнее похмелье уже сегодня…» Девушка ощупала свое затянутое в камуфляж тело, разыскивая что-то в бесчисленных карманах. На стол посыпались патроны, тюбики с помадой, огрызки карандашей, мятые клочки бесчисленных бумажек и прочая мелочь. Отыскав в образовавшейся куче пудреницу, она щелчком раскрыла ее и опасливо уставилась в маленькое зеркальце.

«Так и есть, нажралась». Красивые сине-серые глаза потеряли свой обычный блеск и теперь тупо смотрели на свою хозяйку из зеркала. И если бледность кожи считалась обычной для каждого обитателя московской подземки, то нездоровая синева век (и тушь здесь ни при чем) была именно нездоровой. Усталость, помноженная на опьянение, – равно унылый внешний вид, минус здоровье и…

Девушка вновь взглянула в зеркало. Осторожно, словно боясь увидеть там легендарного зеленого змия. «Минус здоровье и природное очарование». Щедрая природа и давным-давно погибшие родители наделили ее красотой, а денежная профессия позволила эту красоту холить и лелеять. Однако сейчас ни природа, ни дефицитная в метро косметика не могли вернуть измученному лицу ни свежести, ни привлекательности.

«Напилася я пьяна, не дойду я до дома». Пудреница захлопнулась и исчезла в недрах камуфлированного костюма, сшитого на заказ.

– Димасик, давай еще по одной! – ей совсем не хотелось домой, благо и старинная песня намекала на бесполезность подобного похода. Лучше свалиться замертво здесь, Димасик, хозяин кафешки, свою вип-клиентку всяким уродам в обиду не даст, кроватку расстелет, спать уложит, а с утра еще и опохмелит, если совсем туго придется.

– Что празднуешь? – стеклянный бокал (такую посуду здесь подавали исключительно випам), наполненный до краев ярко-красной жидкостью, возник перед ней на столе. Доставивший вино официант участливо улыбнулся.

Хорошая улыбка, но Гоша или Миша, девушка никак не могла вспомнить его имя, относился к вымирающему племени жеманных меньшинств и потому не представлял для нее ни малейшего интереса.

Проигнорировав вопрос и самого вопрошавшего, девушка в очередной раз обвела зал мутным взглядом в поисках того, кто поможет скрасить ей затянувшийся вечер. «Вонючий сброд» – а в эту категорию попало сразу девяносто процентов посетителей – оказался отметен сразу, «не на помойке себя нашла». Представительный мужчина в сталкерской униформе за соседним столиком выбыл в полуфинале, его спутница – потасканного вида блондинка – вряд ли одобрила бы притязания на своего кавалера. В финал вышли сорокалетний дядька с весьма сексуальной залысиной в обрамлении длинных, зачесанных назад волос (он показался девушке похожим на какого-то из довоенных актеров, чьи фотографии продавались у местного антиквара по десятку патронов за штуку) и коротко стриженный шатен лет двадцати пяти в спортивном костюме («одежда дерьмо, но мордаха не противная!»).

Шатен заметил разглядывающую его особу и призывно улыбнулся в ответ. Щербатая улыбка тут же исключила молодого человека из списка соискателей. «Изо рта, поди, еще воняет».

Девушка ухватилась за край стола и попыталась подняться, чтобы выказать псевдоактеру свою благосклонность, но не смогла: ноги не слушались, а в подрагивающих от напряжения руках уже не хватало силы поставить свою хозяйку на непослушные ноги.

– Черт!

Она обессиленно сползла обратно на мягкий, обитый кожей стул (тоже из реквизита, предоставляемого наиболее ценным клиентам) и коротким матерным словом подвела неутешительный итог сегодняшнему вечеру.

– Привет, Ашвария.

– Айшвария, твою мать, – беззлобно, скорее по привычке, поправила девушка и подняла взгляд. Перед ней стоял высокий, породистый мужчина, одним своим видом легко бьющий несостоявшихся финалистов. Одежда обыкновенная – джинсы и простая черная кофта – однако эта обыденность не могла обмануть наметанный глаз. Баснословно дорогие часы на запястье, довоенные, но находящиеся в прекрасном состоянии ботинки, ухоженное лицо с чистой кожей, подчеркнуто небрежная, но при этом аккуратная небритость, белые, здоровые зубы и, конечно, глаза – глаза уверенного в себе матерого хищника – все в этом человеке говорило о благополучии и силе. А что еще требуется бедной девушке в обездоленном мире? Портило благостное впечатление лишь одно – он назвал ее кодовым именем. А значит, «кина не будет», это не мужчина, это – заказчик. «Что за непруха…»

– Присаживайся, гость незваный.

Просить дважды не пришлось. Услужливый официант тут же принес еще один вип-стул и оставил карточку с куцым меню.

– Хреново выглядишь, госпожа Рай.

«Айшвария» поморщилась:

– Хреновые у тебя комплименты, господин…?

– Имя у меня обыкновенное, без всякой азиатской экзотики. Я – простой русский Володя.

«Ага, простой ты, как же».

– И что привело простого русского Володю ко мне, непростой индийской девушке Айшварии? – она потянулась было к бокалу с вином, но вовремя передумала. Наклевывалась работа, слабо совместимая с алкоголем. – Димасик, кофею мне сообрази по-быстрому!

– Ты вообще как, в адеквате? – Владимир изучающе смотрел на нее. Пристально и внимательно. К сожалению, исключительно по-деловому. – Не забудешь через час о…

– Не забуду, – отрезала «индийская девушка». – Рассказывай.

На стол легло несколько рисунков, выполненных на манер фотографии. Одно и то же лицо с разных ракурсов. Но как ни верти – лысый боров, бандитская рожа весьма похабного вида.

– Зря на рисунки разорялся, этого типа я и так знаю. Сиропчик. Для своих – Женя Наган.

– Жендос, он самый, – гость немного успокоился, поняв, что девушка, может, и не в трезвом уме, зато в сознании.

– Трудная мишень.

– Зато хороший гонорар.

– «Хорошего» мало, тут нужен «отличный». А «отличный» вдвое больше «хорошего».

Володя крякнул:

– Может, оплату по трезвяни обсудим?

– По трезвяни дороже. Пользуйся моментом, пока я пьяная и добрая.

Женоподобный Миша (или Гоша) принес Айшварии большую чашку дымящегося кофе и вопросительно уставился на гостя:

– Что-нибудь выбрали?

Манерный голос «заднепроходца» произвел на Володю такое неизгладимое впечатление, что он поперхнулся и тут же яростно замахал руками:

– Пошел отсюда! Развелось мразей! Нормального мне пришлите. А не…

«А не…» с витиевато-нецензурным продолжением столь живописно раскрывало глубину падения существ, подобных Мише/Гоше, что всем выжившим извращенцам столицы в эту минуту икалось с необыкновенной силой и энергией.

Зато Айшвария смеялась от души:

– Ну, ты конкретно злой! Я тоже недолюбливаю всяческих полупокеров, но по сравнению с тобой я полная толерастка! Пожалуй, выпишу тебе небольшую скидку за прямоту характера. Красавец!

– Скидка – это хорошо. Жаль, гнус безвозвратно испортил мне аппетит, – если на местной кухне обитают такие же, ноги моей больше здесь не будет.

К счастью, после изгнания нечистой голубой силы встреча продолжилась, а затем и благополучно закончилась без каких-либо «аморально-сексуальных» эксцессов.

* * *

«Вот я на всю голову долбанутая», – девушка застыла с карандашом над крохотной записной книжкой и, до крови кусая губы, вспоминала детали минувшего вечера. Она помнила абсолютно все, в малейших деталях, но две неразрешимых вещи не давали ей покоя. Какого рожна она сменила удачливый, хорошо зарекомендовавший себя позывной – надпись «Айшвария Рай» в записной книжке была перечеркнута толстой карандашной линией – и каков, черт побери, новый?

Конечно, все эти позывные были чистым ребячеством, понтом или фирменным стилем, если по-научному, но ей нравилось привносить в свою суровую работу элемент веселого идиотизма. За каждым прозвищем тянулась определенная история:

«Пенелопа Крус» – здесь сразу все не задалось. Словила сквозное пулевое в мягкие ткани, поломала ребра.

«Виктория Кастро» – долгий и мучительный период без заказов и, соответственно, без работы и денег.

«Дженифер Лопез» – несбывшиеся надежды, но время веселое.

«Сальма Хайек» – ни то ни се, полоса белая, полоса черная.

Наконец, «Айшвария Рай» – поперла везуха, а с нею и богатый клиент. Четыре подряд выполненных заказа без срывов, форс-мажоров и, как следствие, ранений и прочих неприятностей. Зато с внушительными гонорарами, позволяющими вести тот образ жизни, о котором девушка мечтала. На «Айшварии» она себе и заработала имя, чуть ли не бренд, за который готовы платить внушительные суммы. А теперь с пьяных глаз она, идиотка набитая, самолично отказалась от удачи… Зачем? Впрочем, это уже риторический вопрос. Практический – каким новым позывным она назвалась клиенту?

Вместо того, чтобы заниматься заказом, она сидит и тупо перебирает имена никогда не виданных ею довоенных актрис. Когда перебор в уме – а с похмелья это занятие совсем не банальное – закончился ничем, девушка обратилась к первоисточнику: набору карточек с телами и лицами див ушедшего прошлого. С тоской поглядела на индийскую красавицу Айшварию Рай – ее экзотическая внешность действовала возбуждающе отнюдь не только на мужчин. Красота есть красота… С неохотой отложила фотографию в сторону, для верности «рубашкой» вверх – чтобы больше не отвлекала. Дальше шли уже отработанные актрисы – знойные красавицы Крус и Хайек. Карточки с англосаксонскими дамами были отвергнуты без колебаний, их имена «Айшвария», рожденная в московском метро, никогда не использовала, это казалось скучным и неоригинальным. На руках осталось всего четыре фотографии: Лусия Мендес, Моника Белуччи, Летиция Каста и Люси Лью.

Итак, кто из них? Память ответила насупленным молчанием, лобные доли, ответственные за логику, развели воображаемыми руками, мозжечок, ухмыляясь, приказал указательному пальцу покрутить у виска, все остальные органы чувств вопрос демонстративно проигнорировали. Особенно тихо вела себя интуиция. Вашу мать…

Одна из лобных долей осторожно предложила решить проблему лотереей – просто ткнуть пальцем в случайную карточку, но была грубо прервана внезапно проснувшейся совестью, настойчиво требовавшей поиметь ее. Куда ж без этой нимфоманки, самое время иметь совесть, других-то забот нет.

Закончилось дело компромиссом. Без каких-либо объяснений бывшая Айшвария занесла в блокнот «Летиция Каста, коротко Лю». До «Лю» сокращалось (при должном приложении фантазии и неких вольных допусках) три имени из четырех, а это уже неплохой расклад. «Летиция» же была выбрана за звучность. Вот такие чудеса девичьей логики.

Разобравшись с самоидентификацией, новоявленная Лю засобиралась, наконец, в дорогу. Предстоял не слишком хлопотный переход с Лесопарковой на Новоясеневую, однако все усложнялось необходимостью пронести через строгую и дотошную лесопарковую таможню «рабочий инструмент»: два пистолета «Стриж», взрывчатку и три гранаты – дамский набор в дорогу. Все это добро она приобрела у местного «антиквара» весьма широкого профиля. Мерзотного вида карлик за нескромные деньги снарядил ее всем необходимым и даже свел с «либеральным» таможенником, готовым за весьма неусловную мзду обеспечить «свободу передвижения без границ и бюрократических препонов».

За «Стрижами», собственно, она и поперлась в такую даль (и дырень). Коллеги без устали нахваливали восемнадцатизарядные машинки отечественных оружейников, и женское любопытство не выдержало напора. Однако беда в том, что «либерал» заступал на свою смену только завтра, времени же на заказ оставалось впритык. Что такое три дня для подготовки серьезной операции? Ни-че-го.

Можно было махнуть до тайника с оружием на бандитской ветке, но это опять непростительная потеря дефицитного ресурса на букву «В»…

Летиция затянулась дорогой сигаретой, изготовленной московскими мастерами из некого эрзац-табака, выращиваемого, согласно рекламе, «в экологически чистом районе столицы». Она любила дорогие вещи, но с эрзац-табаком пообещала себе заканчивать. От капли постъядерного никотина гибли не только лошади – вичух наверняка разрывало в клочья. Сигарета в самодельной пачке была предпоследней, и сейчас Лю не столько наслаждалась запретным плодом, сколько уничтожала запасы дурной отравы.

Курево, несмотря на всю его тлетворность и пагубность, навело на дельную мысль: кто, как не хозяин (он же бармен) увеселительно-горячительного заведения, должен знать все ходы-выходы на станции, подходы и поткаты к нужным людям! Грех не воспользоваться ценным знакомством.

* * *

– Димасик, ты же не откажешь даме в сущей малости?

Лысый Димасик лет шестидесяти от роду с готовностью улыбнулся:

– В моем почтенном возрасте не принято отказывать дамам, тем более таким…

Летиция не стала дожидаться окончания комплимента:

– Похмельным и опухшим! Эх, Димочка, неважный из тебя льстец. Но не о том тебя прошу, проблема посерьезней будет. Нужно мне ствол через таможню протащить. Два ствола… и немного взрывчатки.

С каждым словом улыбка на устах престарелого льстеца блекла все сильнее. На фразе «ну, еще плюсом граната, отечественная, три штуки» превратилась в нечто совершенно жалкое и кислое.

– Госпожа, вас посетило удивительно несвоевременное желание! Со вчерашнего дня все посты усилены, до начальства дошел слух, что с Донской ожидается большая партия контрабанды…

– Так то с Донской, а мне в противоположную сторону! На Новоясеневскую.

– Усилены все посты, – упрямо повторил Димасик. Потом смягчился: – К моему глубокому сожалению.

– Я слышала, некоторые – вполне определенные – таможенники проявляют похвальную гибкость в щекотливых вопросах, – Лю и не думала отступать, ее Димасиковым упрямством не перебьешь.

– Проявляют, – бармен кивнул и тут же без перехода отрицательно замотал головой. Удивительный дар! – Но только не в подобных ситуациях. Госпожа, не спешите, погостите на Лесопарке еще несколько деньков, и кипиш прекратится сам собой…

Нескольких дней у нее не было. Даже часы и те находились в серьезном дефиците! А цейтнот, как известно, требует быстрых и резких решений. Она любила быстрые и резкие решения. Минимум расчета, голые инстинкты и госпожа Удача вторым пилотом – вот это правильная движуха! Драйв, кровь и рок-н-ролл.

Значение последнего термина она понимала смутно, но причудливое звучание ей, несомненно, нравилось. Как нравился ей и новоявленный, не менее причудливо звучащий позывной «Летиция Каста». Не может такое чудо быть нефартовым!

– Эх, Димасик, толкаешь ты меня к крайним мерам… Боюсь, на вашей станции свидимся мы нескоро.

Предчувствуя потерю ценного клиента, лысый бармен искренне и горячо отговаривал Летицию от необдуманных шагов. Напрасно тратил время – девушка была непреклонна.

* * *

– Людмила… э-э… – дружелюбный таможенник мельком глянул в паспорт, – Валерьевна, запрещенные товары с собой имеете? Наркотики, оружие, экстремистская литература?

Людмила Валерьевна Прокофьева, 2003 года рождения, гражданка Ясеневской общины, скромно потупила взгляд.

– Мы обязаны досмотреть личные вещи и багаж, – таможенник не очень правдоподобно изобразил на лице сочувствие. – Но не волнуйтесь, это чистая формальность.

Людмила Валерьевна со вздохом неодобрения протянула свою ручную кладь представителю Лесопарковой станции. «Творите свое бесчестье, презренный чинуша», говорил ее исполненный горечи взгляд.

– Таков порядок, – работник таможни принял поклажу – обычный рюкзак, и, заглянув внутрь, тут же обнаружил ярко-желтую резиновую уточку с надписью «Сожми меня» на боку. – Какая прелесть, у меня в детстве была такая…

Уточка в сильной кисти таможенника протестующе крякнула, но ее податливое, деформированное наглым человеком тело так и не успело вернуться в свое обычное состояние – на руку «агрессора» легла хрупкая рука Людмилы Валерьевны.

– Не стоит разжимать, – проговорила она одними губами. – Чревато.

Свободной рукой она извлекла из кармана старенькой, поношенной куртки карточку с написанным от руки текстом и сунула опешившему от такого напора мужчине.

«Молодец, мину отлично взвел!» – гласила пожухлая картонка.

«Отпустишь – рванет, дрочилу отфигачит по локоть» – уведомлял ее оборот.

Таможенник ошалело поглядел на интеллигентного вида гражданку Прокофьеву, вновь перечитал угрозу для «дрочилы» и раскрыл рот для чего-то громкого и призывного, но и здесь ясеневская женщина его опередила:

«Вякнешь, урод, мину сама активирую», – мелькнула новая карточка, а затем перед глазами застыл крошечный кулачок с зажатым в нем продолговатым темным предметом, увенчанным сверху красной кнопкой. Щелк! Большой палец вжал кнопку, и внутри предмета что-то затикало.

Перепуганный, растерянный лесопарковец поводил головой в поисках поддержки, но его сослуживцы занимались своими прямыми трудовыми обязанностями – очередь из путешественников была внушительной – и немую сцену попросту не замечали.

– Считай до ста, – женщина наклонилась к его уху и доверительно зашептала. – Отойду от станции достаточно далеко, цепь разомкнется.

На непонимающего, белого как мел таможенника было жалко смотреть. Прокофьева легко подхватила увесистый рюкзак и расплылась в лучезарной улыбке:

– Один!

Мужчина проводил ее долгим, щенячьим взглядом и, словно под гипнозом, продолжил отсчет:

– Два.

Оказавшись в туннеле, Людмила Валерьевна бросилась бежать со всех ног, неучтиво расталкивая многочисленных путников. Юрисдикция станции Лесопарковой заканчивалась через пятьдесят метров, дальше шла нейтральная зона. Но остановилась беглянка, лишь преодолев внушительный трехсотметровый рубеж. Юрисдикция юрисдикцией, а взбешенный дурила, осознавший, что его обвели вокруг пальца, вряд ли удовлетворится компенсацией в размере одного безобидного утенка. В прошлый раз от мстительного полицая пришлось уходить чуть ли не до следующей станции… Женщина несколько секунд пристально вглядывалась в темноту туннеля, прислушивалась к его тишине. Удостоверившись, что погони нет, перевела, наконец, дух.

– Больше гражданке Прокофьевой ходу на Лесопарк нет, – с деланой обидой проговорила она вслух, стягивая с головы рыжий кудрявый парик. Густой грим с лица удастся смыть позже – нужна, как минимум, вода; раковина и зеркало тоже приветствуются. И мешковатую, безвкусную одежду придется терпеть вплоть до самой Новоясеневки. Образ тридцатилетней Людмилы Валерьевны был с успехом отыгран (уже не в первый раз), но межстанционный туннель слабо подходил на роль кабинки для переодевания. Успокаиваться рано, таможня – не единственная угроза в местных краях.

Летиция – а под париком и толстым слоем «Людмилы Валерьевны» скрывалась именно она – похвалила себя за блестяще разыгранный номер «Напористый бред со взрывчаткой под аккомпанемент легкого гипноза» и продолжила прерванный путь в гораздо более естественном темпе. В свои мнимые способности гипнотизера она не верила, предпочитая версию с чрезмерной внушаемостью попадающихся ей время от времени индивидов, но название – а Летиция была падка на звучные названия – ей однозначно нравилось: «… под аккомпанемент легкого гипноза». Супер! Хоть сейчас на театральную (в крайнем случае, цирковую) афишу и в триумфальную гастроль по серой ветке московского метрополитена.

От приятных мыслей отвлек посторонний звук. В абсолютной тишине туннеля любой звук помимо собственных шагов становится посторонним и – что хуже – опасным. Конечно, это мог быть и обычный путник, коих бродит от Лесопарковой до Новоясеневской и обратно немалое количество, но интуиция и природное чувство опасности потребовали удвоить бдительность. И Летиция безропотно им подчинилась.

Голос, тихий-тихий голос и шелест. Что-то очень знакомое – бумага? Шелест перелистываемых страниц!

«Тут-то волк и прыгнул на поросеночка, чтобы съесть его».

Лю отчетливо разобрала тихие, вкрадчивые слова.

«Да поросеночек оказался проворней – схватил мешок и набросил на волка».

Снова шелест.

«Волк не успел опомниться, как оказался завязанным в мешке».

Девушка двигалась осторожно, боясь выдать свое присутствие. Налобный фонарик погашен, неудобные громкиетуфли «Людмилы Валерьевны» сняты и спрятаны в рюкзаке, в правой руке заряженный «Стриж», в левой – выключенный до поры до времени светодиодный светильник-карандаш. Его ярким белым светом хорошо пугать не ожидающих нападения врагов. Враг ли впереди? «Скоро узнаем».

«Поросеночек выбросил мешок на двор, а сам побежал за кипятком».

Голос совсем рядом, метрах в десяти. А еще чье-то сопение. Зверь? Или ребенок?

«Стал он поливать мешок кипятком и приговаривать…»

Летиция застыла на месте, но слова становились все громче и громче и, наконец, превратились в надсадный хрип:

«Шпарь серого кипятком! Шпарь серого кипятком!»

Светодиод вспорол темноту неестественно белым лучом, прорвался сквозь разделявшие девушку и источник звука метры и… уперся в пустоту, в голую, покрытую трещинами стену. Никого. Ничего. И снова тишина, ни сопения, ни шелеста, страниц, ни…

Что-то было у нее за спиной – чужое, необъяснимое присутствие! Разворачиваясь, Летиция уловила встречное движение, кто-то невероятно быстрый приближался к ней из темного, уже пройденного туннеля, летел прямо на яркий свет фонаря.

«Шпарь!!!»

Женщина, укутанная с ног до головы в черное. Длинное платье, накидка на плечи, платок на голове – все словно плывет, вздымается на ветру. Вместо лица черный провал, тень, за которой пустые глазницы и безгубый оскал. Рядом силуэт поменьше, черт не разглядишь. Бесформенный абрис в светодиодном свете.

Секундная стрелка часов замерла. В межстанционном перегоне Лесопарковая-Новоясеневое на мгновение остановилась вся жизнь, и лишь давно умершие не подчинились всемогущему времени.

«Шпарь!!!» – выкинув вперед левую руку, женщина метнула в неподвижную Летицию детскую книгу. Шелестя страницами, словно набирающая высоту птица, книжка устремилась навстречу девушке. «Шпарь!»

Секундная стрелка дрогнула и рванулась вскачь, нагоняя упущенное. Лю, прикрываясь, инстинктивно вздернула руку, и зажатый в ней пистолет часто-часто застучал выстрелами, пули, царапая стены и пол, с визгом рикошетили, искрами исчезая во мраке. Девушка, не удержавшись на ногах, упала назад. Падая, она выронила фонарик, и тот со смачным стеклянным хрустом врезался в землю. Извечная подземная ночь вступила в свои законные права.

Интермедия I

– Мастер Вит ожидает вас, – мертвый голос с той стороны тумана лишен интонации и малейших эмоций. Констатация факта. Мастер Вит. Ожидает. Меня. Приглашение для гостя, которому не рады, но без которого… Я не знаю, зачем понадобился своему врагу-благодетелю.

Жду, когда Стена расступится передо мной. Зря, ничего не происходит. Туман клубится под ногами, монолит, разделяющий мир здесь и там, недвижим. Поднимаю глаза к невидимому небу, укрытому куполом из грязных облаков и вязкого, бурого смога, – кажется, Стена прошивает небесный свод насквозь и уходит за пределы напитанной радиоактивным ядом атмосферы. К самому Богу…

– Мастер Вит ожидает вас, – в стерилизованном голосе слышится нетерпение? Ничего, подождет. Я ждал пять лет, секунды и мгновения уже не имеют значения.

Преодолеваю метры до Стены и касаюсь ее рукой. Вместо ожидаемой холодной тверди чуть теплое, податливое желе – оно неприятно колышется под ладонью, не в силах противостоять силе. Миг – и нерушимая преграда поддается моему напору, рука по локоть проваливается в серую массу. Мерзкое ощущение, словно угодил в гигантский холодец. Однако отступать не собираюсь, Мастер Вит, будь он неладен, ждет меня. И его треклятый Пояс Щорса не посмеет задержать дорогого гостя.

Погрузившись всем телом в мерзостную слизь – она еще и хлюпает или это мое воспаленное воображение? – слышу тот же безжизненный голос.

– Закройте глаза, это облегчит путь.

Что я могу разглядеть в вашем кромешном тумане?

Иду, ничего не чувствуя, – даже ноги не ощущают гравитации и притяжения земли. Я вышел в открытый космос? Распахнуть бы послушно закрытые очи, да веки не слушаются. Интересная форма повязки – собственные веки…

– Мы пришли, – торжественно объявляет голос. – Можете смотреть.

Я в комнате или, скорее, помещении, чьи стены и потолок ускользают от моего взора, – но они должны быть, интуиция настаивает на этом! Зато под ногами твердая поверхность. Спасибо и на этом.

Человек в темном бесформенном балахоне (нет, существо в балахоне) терпеливо ждет, пока я осмотрюсь.

– Мастер Вит?

Плотный, натянутый на глаза капюшон бездвижен, но утвердительный кивок невидимой головы я отчетливо представляю. Не вижу – представляю!

– Моя покойная супруга передает вам нижайший поклон, – заготовленную много лет назад фразу я произношу без дрожи в голосе, почти равнодушно. Столько раз представлял эту встречу, что горькое обвинение в смерти моей жены утратило силу, острые грани разящих слов затупились и потеряли прежний блеск.

– Зато ваш сын чувствует себя прекрасно, – парирует Мастер Вит. Неужели он улыбается? Или все только кажется?

Пять лет назад Пояс Щорса принял моего умирающего от лучевой болезни ребенка, а Лену, беспомощную, лишенную в борьбе со смертью последних сил, Стена отвергла. Еще четыре дня – вот все, на что хватило моей Елены. Она ушла спокойно, благодаря Пояс за спасение сына, но я простить не могу…

– Почему вы не взяли обоих? – притихший, но не угасший до конца гнев помогает преодолеть усталость и внезапно нахлынувшую апатию. Я слишком давно хотел задать этот вопрос.

Мастер Вит приглашает пройтись, и мы медленно бредем по пустому пространству, окруженному со всех сторон клубящейся непроницаемой для взгляда дымкой. Если это все-таки комната, то она безразмерная.

– Пояс Щорса слишком странное место, чтобы подчиняться человеку, – задумчиво произносит мой собеседник и тут же поправляется: – Или тому, кто когда-то им был… Я выполняю его волю.

– Удобная позиция, оправдывающая любое убийство…

Мастер Вит примиряющим жестом останавливает меня:

– Мы здесь не для оправданий. Твоя боль слишком велика, чтобы уменьшить ее словами, просто знай: Пояс не излечивает больных, только останавливает течение смертельной болезни. Твоя жена навсегда бы зависла над краем пропасти, осталась в пяти минутах от предначертанного ей. Было уже слишком поздно! В тот раз Пояс поступил гуманно, не обрекая несчастную женщину на бесконечное умирание.

– Это… – я захлебываюсь режущими горло словами, гуманность палача слишком сложна для моего понимания!

– Один человек ушел, другой – получил право на жизнь. Это больше, чем ноль, жизнь – весомее смерти. – Мастер Вит останавливается и смотрит на меня в упор. – Ты должник Пояса Щорса. И он призвал тебя, чтобы взыскать этот долг.

Глава 2

НЯшка

Непроглядная темень перехода. Со всех сторон чернильная вязкая ночь, отсутствие света и малейших звуков. Ни шороха, ни дыхания. Летиция все летела и летела вниз, не в силах достичь дна, ощутить спиной честную твердь бетонного пола. На сетчатке ее глаз отпечатался лик той, что лишена всякого лика. В ушах – сквозь абсолютную тишину – звон неумолкающего крика. «Шпарь!»

Наконец через века – долгожданное приземление, мгновенная, пронизывающая боль в пояснице и лопатках. Удар затылком о землю.

– Твою мать!!!

Из глаз брызнули слезы вперемешку со звездами, зубы оглушительно клацнули, чуть не перерубив пополам язык.

– Твою мать!

Превозмогая дикую боль, Лю принялась нашаривать пистолет. Он был где-то рядом, не мог отлететь далеко! Ну же, быстрей! Вот он – нащупала, схватила и выпустила во мрак перед собой всю оставшуюся обойму. Выстрелы заглушали ее испуганный рев. Когда патроны кончились, крик эхом ушел по туннелям, напрасно пытаясь догнать отзвуки пистолетных выстрелов.

Щелк! Дрожащий большой палец вдавил переключатель налобного фонаря. Лампочка мигнула, полыхнула и… загорелась подслеповатым желтым светом. Близорукий луч, едва ли способный победить темноту на расстоянии больше пяти метров, панически запрыгал по стенам и сводчатому потолку.

– Эй, что там у вас?

Все кончилось. К ней бежали люди – живые, обычные, – напуганные криками и стрельбой в спокойном, считающемся безопасным туннеле. Летиция судорожно хватала ртом воздух, который никак не желал попадать в легкие, застревая в горле, обжигая трахею. Она старалась выровнять дыхание, дать передышку колотящемуся в диком темпе сердцу – бум-бум-бум, кровь кипит и рвет сосуды, кажется, бешеный насос сейчас взорвет грудную клетку изнутри.

Страх – это часть ее работы. Лишая жизни других, будь готова однажды лишиться жизни сама. И бояться следует не столько смерти – путь к ней может оказаться в разы страшнее плачевного, но неизбежного для каждого исхода. Она видела, во что превращают тела пойманных киллеров родственники и друзья свежепреставившегося объекта… Месть – воистину пугающая штука, способная на самые изощренные зверства. Месть – святое и справедливое дело, однако наемникам с отрезанными конечностями и содранной заживо кожей трудно оценить ее священную природу.

Лю знала оборотную сторону своего ремесла, боялась ее, но внутренне принимала возможность самого неблагоприятного исхода. Страх – да! Сильный, временами даже лютый, но всегда понятный и предсказуемый. Этот враг известен в лицо… Но то, что случилось с ней минуты назад, выходило далеко за пределы ожидаемых и понятных страхов. Когда не знаешь, чего конкретно боишься, – худо-бедно контролируемый страх превращается в животный, неудержимый ужас. Кошмар, воплощенный наяву…

– Я в порядке, – способность врать вернулась к Лю вместе с дыханием. – Мутант напал… не разглядела… отстреливалась… не ранена… убежал… туда… нет, спасибо, сама доберусь…

Ей нечего было сказать всем этим людям – надоедливым зевакам, охочим до кровавых подробностей, и искренне сочувствующим, проявляющим вполне натуральную заботу. И те, и другие рассказ о призраках восприняли бы однозначно – как неутешительный диагноз для чрезмерно впечатлительной женщины. А Летиция не любила, когда на нее навешивали ярлыки, тем более с ошибочным диагнозом.

Покидая «место преступления» в большой компании новоприобретенных попутчиков, Лю поискала глазами маленькую книжку, которой в нее запустила напоследок женщина-призрак (или кто она, черт ее разбери?!). Черной книги в черной же комнате ожидаемо не нашлось. И дело было, в общем, не в окружающей непроглядной темени, которая не по зубам любому фонарю, скорее сработал неизвестно кем изреченный постулат: «Призрачное должно оставаться призрачным». Незамысловатому детскому «Серому волку» в пяти историях и твердой глянцевой обложке – глазастая Лю кое-что успела рассмотреть – не место в мире живых.

* * *

Новоясеневская встретила стандартным блокпостом, шестью неулыбчивыми дозорными в форме Общины и пристрастным допросом о подробностях несчастного туннельного случая. Пришлось отделываться повторением мантры: напал-мутант-отбилась-убежал-в-неизвестном-направлении. И тремя «нет» на утомительные: «вам удалось его разглядеть?», «вы ранены?», «вам требуется какая-либо помощь?»

На платформе было непривычно тихо для этого времени суток. Лю никак не могла привыкнуть к железной дисциплине и патологическому порядку, царящим на вверенной солдафонам из Ясеневской общины территории. Здесь даже дети ходили молчаливым строем, лишь изредка, строго по команде затягиваясь бодрой песней, – причем в жутко тоскливом, под стать самой Новоясеневке, исполнении.

Летиция не раз и не два посещала станции Общины – заказов здесь не брала и не выполняла, предпочитая отсиживаться у военников после особо резонансных дел, – однако принять местные порядки так и не смогла. Муравейник со строгим разделением труда и еще более строгой ответственностью за полученный результат – вот что такое «НЯшка» (кстати, это сокращение тут под строгим запретом!).

Унылая казарма с унылыми распорядками и замученными до зеленой тоски в глазах людьми. Не только солдаты страдали от вездесущего Устава, жизнь женщин и детей регламентировалась с не меньшим тщанием. Существование по команде «ать-два, левой»…

«Ну и придурки», – Лю сплюнула (мысленно, конечно, иначе неминуемый штраф, плюс исправработы!), причудливая смесь презрения и жалости заставила ее лоб покрыться мелкими, неглубокими морщинками – глубокие были не по возрасту, да и следила она за своей кожей с невероятным вниманием. Не то, что местные солдатки… Изможденные и вечно усталые.

Во избежание нового нервного потрясения («отойти бы от туннельных встреч») девушка поспешила в «транзитную зону»: резервацию для приезжих и проезжающих мимо. Здесь располагались вполне уютная гостиница (совсем не казарменного типа), бордель со страшненькими солдатками для обслуживания местных высших офицеров и небрезгливых туристов (брезгливые свой моральный облик без труда блюли до более вменяемых станций, с менее затраханными – во всех смыслах этого слова – шлюхами) и приличный по любым меркам ресторан.

Заказанный деловым Володей объект находился либо в гостинице, либо в ресторане, иных возможностей попросту не существовало. Судя по времени подземных суток, ресторанный вариант представлялся сейчас наиболее вероятным. Потому Летиция направилась прямиком в «номера» – отдохнуть после волнительного пути, а заодно и раньше времени перед объектом не засветиться.

Расчет оказался верным, гостиница в этот час пустовала, все постояльцы активно трудились в общепите ложками-вилками, многие и стаканами. Кое-кто из породы непритязательных наверняка напрягал чресла в «общетрахе» – терзая костлявые тушки ясеневских ночных (на самом деле, круглосуточных) бабочек.

Лю оплатила одноместный номер с кроватью, электрическим освещением, свежей няшной периодикой (от данного обязательного пропагандистского бонуса не освобождались даже люксы) и небольшим зеркалом на стене. Последнее являлось по-настоящему приятным дополнением, целые зеркала встречались в Метро не так уж и часто, а потому стоили серьезных денег.

Стоило подумать над свежим образом, гражданка Прокофьева Людмила Валерьевна («тоже, кстати, Лю! Ну разве это не знак?») для Общины не годилась в принципе, к тому же успела изрядно наследить на Лесопарке. Нужен кто-то поизящней, помоложе. Но все потом, сначала непродолжительный целебный сон, желательно без видений и кошмаров! Летиция отмерила себе два часа беспамятства и с готовностью закрыла глаза, ожидая немедленного погружения в сладостную пучину небытия. Не тут-то было, на полпути к пучине на нее ринулась приснопамятная туннельная дева с книжкой наперевес. И, как ни гоняла ее Лю из своего подсознания, навязчивое страшилище в покое так и не оставило. Ни на секунду.

«Вот дрянь недобитая!» – девушка села на кровати. Выматерилась от души, потом еще раз и еще, постепенно повышая градус непристойности. Ноль эффекта, сон не шел, дохлая сука, наоборот, не уходила.

– Выспалась, вашу мать! – Лю гневно тряхнула головой, отчего ухоженные темные волосы красиво взвились в воздухе. Порывисто поднялась на ноги. – Девочке Летиции срочно нужно выпить! Утопить потустороннюю гниду в живительном спирте.

Повязав черный платок на голову – так делали вдовы сталкеров – и намалевав под глазами синюшные тени, великовозрастная девочка Летиция отправилась в бар. Образ вдовы должен был защитить ее от назойливого мужского внимания, а заплаканные глаза – отвадить даже самых бессовестных самцов. На этот день нужно стать незаметной и никому не нужной, освободить голову и время для размышлений.

Ресторан «Ивушка» представлял собой стандартную конструкцию, популярную на многих станциях: переделанный под нужды общепита вагон метро. Все боковые сиденья убраны, окна занавешены, под теми из них, что выходят на платформу, выставлены неширокие столы и скамьи. Оставшееся пространство использовалось для прохода официантов и посетителей.

Но были и отличия от ресторанных клонов с других станций. Например, богатое убранство салона, дорогая отделка «стен», тщательно подобранная мебель, свежие и совершенно целые скатерти – без дырок и сигаретных прожогов – на столах. Улыбчивый обслуживающий персонал. Сносящий голову аромат блюд… Здесь подавали не крысятину и осточертевшие грибы, это точно!

Цепкий взгляд Лю отметил и еще одно немаловажное отличие – вагон был не один! Его брат-близнец стоял тут же по соседству, только не у платформы, а внутри туннеля. Оба входа в него охранялись: у дальнего дежурили два мордоворота, явно бандитской наружности; у ближнего скучал одинокий солдатик в форме Общины.

Вип-вагон, вот что это такое! Скорее всего, разделен попалам, в одной части сейчас отдыхают офицеры, в другой – братва.

«И даю голову на отсечение, мой Сиропчик резвится в эти секунды в том вагончике-загончике». Открытие расстроило Летицию. Наблюдать за объектом из обычного ресторана невозможно, да и с платформы весьма затруднительно – не стоит мозолить глаза вертухаям, мигом заинтересуются не в меру любопытной дамочкой. Что же делать?

«Думать, родная, думать!» – Лю уселась за свободный столик, не глядя, пролистала трехстраничное меню.

– Уважаемый, – она жестком поманила официанта. – Что-то у вас тут шумновато, не могли бы вы накрыть мне в соседнем вагоне?

– К сожалению, оба кабинета в данный момент заняты, – немолодой официант источал наигранное сочувствие.

– А как скоро освободятся?

– Не могу точно сказать, один снят на целых четыре дня, в другом празднуют рождение ребенка, и праздник может затянуться на неопределенное время.

Лю недовольно поморщилась:

– Жаль, очень жаль. Хорошо, принесите мне ваше фирменное блюдо и какой-нибудь аперитив. Только слабоалкогольный.

– Один момент!

Момент затянулся на пять минут, именно через столько подали янтарного цвета настойку и закуску к ней. Горячее – пахнущее воистину бесподобно – принесли спустя полчаса.

Все это время Летиция, неспешно дегустируя довольно приличный на вкус напиток, размышляла о заказчике. Импозантный Володя интересовал ее не меньше самого Объекта.

«Итак, мотив: месть или корысть? Явно корысть, скорее всего не простая, а связанная с борьбой за что-нибудь. За власть, за передел собственности или сфер влияния, за рынки, заказы и прочую бизнес-требуху. Что ж, выглядит достоверно.

Какие общие интересы могут столкнуть отморзка Сиропа и серьезного дядю Вову? И случайно ли Сиропчик завис в НЯшке на целых четыре дня – не тут ли собака порылась? Вероятно, очень даже вероятно!»

Лю затянулась последней оставшейся у нее сигаретой, забыв ритуально обматерить вредительскую гадость.

«Общее – это география интереса. Ясеневская община. Бандитские станции активно торгуют с военниками. Может, Володя борется с Сиропчиком за какой-то контракт, причем мерзкое рыло его сильно обходит в этом деле? Нет, стоп! Всю бандитскую торговлю с общиной не так давно прибрал к рукам некий Арех, хрен с горы, нарисовавшийся неведомо откуда. Шустрый малый, монополизировавший… Стоп, стоп и еще раз стоп! Как зовут-то этого Ареха? Отчество дурацкое, его помню, Аристархович, а имя?»

Летиция потерла переносицу:

«Не Владимиром, случаем? Точно, Вова-Вовочка… Прикольный расклад: пока дядя Володя блюдет свою неестественную монополию, гражданин Сиропчик договаривается за его спиной с ясеневскими бонзами. Лю, девочка моя, как тебе такой мотив – приструнить зарвавшегося конкурента путем усечения головы по самый копчик?»

Девушка удовлетворенно крякнула и подняла бокал в свою честь:

– Какая я у себя умница и красавица! Мое здоровье.

К несчастью, зеркальце в пудренице титул красавицы начисто опровергло. Чрезмерная бледность (результат встречи с туннельным призраком) и от души намалеванные тени под до сих пор красными с похмелья глазами тянули на менее соблазнительный эпитет – «опойка». Помятая и несвежая. На ум Летиции пришло любимое ругательство сожженной заживо коллеги по киллерскому мастерству: «какашная». Вот такая она теперь какашная красавица…

«Ну и черт с вами. Можно недолго и уродицей побыть для полноты жизненных ощущений. Выпьем, страшила, – завтра я тебя вымою, причешу, накрашу, приведу в порядок, и ты сдохнешь в неописуемых муках. Зато на твоем хладном трупе родится красотка и сексапилка Лю. Пора выводить ее в люди».

Весь оставшийся день Летиция слонялась по станции, разведывая местность и подыскивая реквизит для предстоящего «спектакля». Несколько раз она фланировала вдоль ресторана, изучая вип-вагон и охраняющих его морд. До слуха долетали пьяные крики из офицерского кабинета – солдафоны в званиях резвились на всю катушку, бандитский же закуток хранил несвойственное ему целомудренное молчание. Лю отметила, что випов обслуживала одна и та же официантка, наряженная в откровенную вариацию солдатской униформы – урезанная до неприличия юбочка цвета хаки и обтягивающий военный китель, выгодно подчеркивающий ее богатые формы.

«Красивая грудь», – без всякой зависти подумала Летиция и по-обещала себе на досуге обдумать, не переметнуться ли ей в нежно-розовый стан лесбиянок. Но, заметив выходящего из кабины видного молодого офицера, правда находящегося не в лучшей форме и оттого раскачивающегося во все стороны на негнущихся ногах, остановилась на компромиссном бисексуальном варианте. К тому же чистая арифметика подсказывала ей, что бисексуалкам достается вдвое больше радости и разврата. Радостного разврата и развратной радости. На том и порешила.

* * *

Утро следующего дня началось с обещанных процедур возвращения увядшей было красоты. Три часа восстановительных процедур изменили вчерашнюю невзрачную «вдову» до полной неузнаваемости. Никаких косынок и мешковатых асексуальных платьев, нет синякам под глазами! «Даешь здоровую кожу, манящий блеск очаровательно-загадочных очей, стройные, максимально оголенные ноги и неудержимо соблазнительное декольте».

Сказано – сделано. На поздний завтрак, плавно переходящий в обед, Летиция отправилась во всеоружии. Сегодня ее выход, и она не завалит предстоящее дефиле!

Официант вполне ожидаемо не признал в эффектной красавице скромную вдовушку, питавшуюся здесь накануне. Лю с комфортом расположилась в опустевшем после офицерских празднеств кабинете, где тут же припала ухом к переборке, перегораживающей вагон на две части. Неудача! Звукоизоляция оказалась гораздо лучше, чем надеялась девушка, из-за стенки доносились только приглушенные и совершенно неразборчивые «бу-бу-бу».

Ощупала окна – стекол не сохранилось, но все проемы были тщательно заделаны (где-то деревом, где-то металлом и пластиком) и задрапированы толстой тканью. Тоже плохо, гранату в такое окно не кинешь…

Красивая грудастая официантка принесла меню – уже четырехстраничное, випам предлагался расширенный ассортимент блюд и напитков. С интересом посмотрела на одинокую девушку, занявшую весьма недешевый кабинет.

– Вы ждете гостей?

Летиция отрицательно мотнула головой:

– Нет, хочу посидеть в тишине и спокойствии.

Грудастая не поверила – в таком откровенном наряде время в уединении не коротают, – но свои сомнения благоразумно оставила при себе.

– Что будете пить?

– Вашу фирменную настойку. И два бокала принесите, пожалуйста.

– Значит, гость все же будет? – официантка, гордая своей наблюдательностью, торжествующе улыбнулась.

– Нет. Это бокал для тебя, – Летиция доверительно подмигнула ей и ненавязчиво перешла на «ты». – А ты здесь совсем не гость.

«Негостья» заметно смутилась. Ее недельной зарплаты не хватало даже на пятьдесят граммов «фирменной», но…

– Нам нельзя пить на работе… запрещено… строго, – по растерянному лепету официантки Лю поняла, что находится на правильном пути.

– Тогда заканчивай смену, – Летиция высыпала перед ней горстку автоматных патронов. – Тебе есть кем подмениться? Мне очень нужна компания: посидеть девочками, поболтать о том о сем.

Заметив колебание – последнее перед неизбежной капитуляцией, – Лю подтолкнула к грудастой меню:

– Закажи, чего хочешь, сегодня гуляем. Угощаю.

Последний бастион сомнений бесславно пал под натиском напористой вип-клиентки.

– Я сейчас!

– Только не вздумай переодеться! – крикнула Лю вслед быстро удаляющейся, вихляющей соблазнительными бедрами официантке.

Интермедия II

– Я бы сказал, что Пояс просит вернуть долг, – в голосе Мастера Вита появляются новые нотки. – Однако он никогда ничего не просит.

Слова Вита меня пугают. Боюсь не за себя – за себя давно отбоялся, страшно за сына. Шантаж – верное средство в нашем случае.

– Чего желает от меня его абстрактное величество?

– Послужить на его благо, – Мастер Вит раздражающе лаконичен, когда дело касается серьезных вещей.

– Какую конкретно службу? И что будет, если я откажусь? – стараюсь сохранять внешнее спокойствие, хоть сдерживаться становится все труднее.

Глава Ордена Зеркала пожимает плечами:

– Ему еще никто не отказывал, но… думаю, убьет. Вас. За сына переживать не стоит, он верен Ордену, а верных слуг Пояс бережет.

Немного успокаиваюсь, такой расклад меня устраивает:

– Так что за служба?

– Вы должны возглавить экспедицию, которая через час отправится в Москву.

– Надеюсь, это шутка? – от Екатеринбурга до столицы две тысячи километров. Огромное расстояние по меркам довоенного мира, астрономическое и невозможное – для сегодняшнего дня.

– У Пояса крайне туго с чувством юмора, – Мастер Вит неожиданно останавливается и указывает рукой куда-то в сторону. Присмотревшись, понимаю, что там окно. Стен по-прежнему не видно, но зависшее в воздухе окно выглядит почти материальным. – У вас есть две минуты.

Не даю глупому вопросу вырваться наружу, молча иду в указанном направлении. Оказывается, стены есть, но они настолько прозрачны и невесомы, что кажутся иллюзией. За окном с криками носятся дети, самые обыкновенные дети – и совсем маленькие, и уже почти подростки, – только все, как один, лысые.

– У всех лучевая, – поясняет из-за плеча Вит. – Все под защитой Пояса. Ваш вон там, видите?

Вижу, конечно вижу. Илюшка сильно вымахал за это время, но остался таким же болезненно худым. И, конечно, бледным. В нашем мире все бледные… Слезы мешают, перед глазами все плывет.

– Я могу…

– Нет, он вас не услышит, – Мастер Вит серьезен. – Это часть сделки. У воспитанника Илии нет других родителей, кроме Пояса Щорса. Нет прошлого, нет воспоминаний до четырехлетнего возраста. Такова плата за спасение – ребенок безраздельно принадлежит Ордену.

– Чего хочет от меня Пояс? – я снова родился, снова жив, но понимаю, если отвернусь, если потеряю из вида Илюшку, то… Умирать второй раз страшнее вдвойне.

– Вы пойдете в Москву, – терпеливо повторяет наставник. – Вас будут сопровождать животное по имени Зверь и Сумасшедший Люк. Люк кататоник и шизофреник, крайне редко приходит в сознание. Впрочем, это только к лучшему.

Глава 3

Деловые знакомства

– Лето, – Летиция протянула руку растерянной официантке.

– Что?

– Зовут меня так. Лето. Родители были большими оригиналами.

– Ааа… Я – Катя. Мои фантазией не отличались.

Девушки засмеялись. Лю была довольна только что придуманным производным от длинного «Летиция», Катя же мысленно благодарила отца с матерью за проявленное милосердие.

– За знакомство?

Хрустальные бокалы громко звякнули.

– За знакомство!

Сменщица Кати – обладательница гораздо менее выдающейся внешности, обычная солдатка, разве чуть более ухоженная, чем остальные няшные женщины, – принесла салаты и закуски, при этом ни на секунду не прекращая пялиться на Летицию (с любопытством) и на грудастую официантку Катю (с завистью и неприязнью).

– Скажи, Катерина, – Лю вновь наполнила бокалы, когда завистливая солдатка покинула помещение, – как среди местных уродок оказалась такая красотка?

Красотка на мгновение вспыхнула, но тут же взяла себя в руки. Она давно привыкла к комплиментам и вниманию мужчин, но от женского пола до сего дня не слышала ничего приятней «сисястой шлюхи».

– Вы, наверное, плохо знаете историю Общины…

– Не «вы», а «ты», отставить официоз в девичьей компании!

– Извините… Извини, Лето.

– Извиняю. Так чего с историей?

– Новоясеневская пережила эпидемию… Вернее, не пережила. В том году зараза подкосила весь юг нашей ветки, сильно досталось и Донской, и Лесопарку, но им как-то удалось спастись. Ясеневка же вымерла полностью, – Катя пригубила обжигающую настойку, с удовольствием ощутила умиротворяющую теплоту внутри пищевода. Напиток с непривычки дурманил, но дурман казался сладостным, с оттенком чего-то маняще-запретного. – Свободным квадратным метрам в Метро никто пустовать долго не дал. Община опасалась, что Лесопарк будет претендовать на свято место, потому по-быстрому заселили, как они называли, «территории». Сюда отправляли ссыльных, провинившихся, проштрафившихся, короче, всех подневольных. Так и повелось, по доброй воле в НЯ никто не едет.

– И сексапилки типа тебя тоже? – догадалась Летиция.

– Смысла нет. Местному офицерью карьерный рост заказан, успели так набедокурить, что перспектив практически никаких. А кто из нормальных за бесперспективного пойдет? Ну и тюремно-казерменные порядки мало какой девочке понравятся.

– Ясно, – Лю понимающе кивнула. – Тебя как угораздило?

Катя помрачнела:

– Жених удружил. Подрался мой ревнивец не с тем, с кем нужно, и тут же заработал «путевку» сюда… стремительное повышение, блин. Я, как декабристка, за любовью своей ненаглядной прицепом пошла… никто моего желания особо и не спрашивал.

Неудачливая невеста залпом осушила бокал:

– А тут на безбабье мужики с ума сходят, мне проходу ни один не дает. Этот козел блатной, – она повела глазами в сторону соседнего кабинета, – уже всю излапал. Иду туда каждый раз, как на казнь, все «износа» жду… Они пока, слава богу, не бухают особо, встречи с новоясеневским начальством ждут, но если подопьют, все, хана мне!

– Так я сегодня, подруга, спасла твою задницу? – Лю хохотнула.

Катя ее веселья не разделила:

– Так и есть. И задницу, и передницу, и оральницу! Здесь, считай, вот-вот по кругу пустят, а еще дома потом рогатый ревнивец отыграется… Хлебом его не корми, дай только Отеллу врубить.

Летиция сочувственно погладила официантку по руке. Правда, фразу про Отеллу она не поняла, списав на ясеневский фольклор, но уточнять у расстроенной подруги ничего не стала, лишь подлила в опустевший бокал настойку.

– А что за хмырь к тебе вяжется?

Катя несколько секунд помолчала, словно собираясь с мыслями:

– Да с бандитских станций он, авторитет какой-то. Его шобла в лицо Наганом называет, а за спиной Сиропчиком… Вроде, знаменитая сволочь, слышала о таком?

Лю мысленно поздравила себя с первой настоящей удачей за день, местную резиденцию Объекта она вычислила верно, но на вопрос ответила не сразу, взвешивая различные варианты лжи.

– Так я по его душу сюда и явилась. Этот сучонок поматросил меня всяко-разно, наобещал золотые горы, а сам нежданно-негаданно свалил в вашу Общину. Я за ним полетела, думала, к лярве своей сбежал…

– Лето, ты не подумай, ничего не было, – Екатерина поменялась в лице, побледнела. – Щипал только, шутил похабно, но не…

– Расслабься, подруга, что я, кобеля своего не знаю? – Летиция примирительно хлопнула разволновавшуюся девушку по плечу. – Ни одной юбки не пропустит. Но мне на его верность плевать, лишь бы болезнью поганой не наградил, утырок блудливый. В нашем мире правит бабос, – Лю доверительно провела пальцами по щеке Кати, наклонилась к ее уху и зашептала одними губами: – За гребаные патроны все и терплю, мразь эту конченую ублажаю. Противно, а куда деваться.

Катя понимающе затрясла головой, возникшее было напряжение исчезло без следа:

– Эх, Лето, все мы мучаемся. Погано в нашем мире без хрена, только ублажать козлов и остается, иначе не проживешь.

Лю отметила про себя, что психологический барьер «богатая посетительница – услужливая официантка» снят, Катя теперь считает ее за ровню, значит, стратегия выбрана верно.

– Давай, красавица, бахнем за тяжелую бабскую долю.

Бахнули, бокалы со звоном сошлись, рубиновая настойка в них заколыхалась, едва не выйдя из хрустальных берегов.

– Кать, ты как, не разомлела еще от вашей фирменной?

– Не, пока держусь. Хорошая настойка, жаль, раньше не пробовала… видать, что-то доброе есть даже на сраной Няшке!

«Сраная Няшка», – Лю поставила себе еще один плюсик. – «Клиент готов, девочка страх окончательно потеряла». Пора было осторожно переходить к кульминации.

– Ты завтра работаешь?

Катя обреченно кивнула, но тут же пьяно ухмыльнулась:

– С обеда! Успею в кондицию вернуться. Может, еще по маленькой?

«Дорвалась девонька до выпивки».

– Конечно! Только ты коллегу свою страхолюдную позови, пусть нам еще графинчик накапает.

Грудастая Катя с видом триумфатора вдавила звонок, прикрепленный к стене прямо над столом, и не отпускала кнопку, пока в кабинет не забежала ее запыхавшаяся сменщица.

– Ща, Леточка, все будет. Ира, повтори нам «фирменной». И закусь сообрази свежую. Да поживей!

Похоже, официантка Екатерина роль хозяйки примеряла на себя не раз, столько торжества и напускной вальяжности было в ее голосе.

«Бедная дурочка, – Лю позволила себе на миг жалость. Тут же поняла, что коварная настойка действует и на ее закаленный дорогим алкоголем организм. – Родная, ты сама не вздумай нажраться, пора уменьшать дозу».

Последующие тосты проходили в неравной борьбе: Летиция безбожно переливала напиток захмелевшей подруге – в два, а то и в три раза против своего, но та не возражала, накачиваясь с космической скоростью.

«Время пошалить, – Лю плотоядно оскалилась. – Немного шоковой терапии для быстрого, но непродолжительного протрезвления нам обеим сейчас не повредит».

– Кать, у меня есть для тебя маленький подарок. Придется закрыть глазки и чуть приоткрыть свой сексуальный ротик.

– Что?

– Доверься мне, подруга.

И подруга доверилась.

Летиция – к тому времени девушки давно сидели на одном диване – осторожно коснулась своими губами алых, пухлых губ Кати, игриво провела по ним языком.

Офицерская невеста распахнула глаза, зрачки ее расширились:

– Лето, что ты…

– Тсс, верь мне, просто расслабься и не думай ни о чем.

Губы Екатерины не сразу, но ответили на настойчивый поцелуй Летиции. Два горячих дыхания превратились в одно, девичьи языки сплелись, дразня и лаская друг друга.

Лю нащупала пуговицы на кителе официантки и расстегнула их – одну за другой, ловко и умело. Коснулась пальцами обнаженной Катиной груди, провела по набухшему соску, на секунду задержала ладонь у сердца – оно бешено колотилось.

Отметила про себя: «Истосковалась девочка по нежности» и, отключив, наконец, голову, полностью отдалась запретной страсти. Она долго целовала красивые груди Кати, нежно покусывая твердые, чуть пульсирующие от притока крови соски, гладила ее плоский живот. А сама опускалась все ниже и ниже.

– Леточка, дура… – Катя задыхалась, неровное, сбившееся дыхание мешало ей говорить. – У меня же свадьба через неделю…

– Какая свадьба без девичника? – Лю сама не на шутку завелась, слова теперь казались глупыми и ненужными. – Я немного раскрепощу тебя перед первой брачной.

Интермедия III

Животное по имени Зверь выше меня раза в три, а весит, наверное, целую тонну… В детстве мне нравились рисунки Валеджо[15], иллюстрировавшего книжки в стиле фэнтези. Атлетичные, перекачанные стероидами герои верхом на сказочных чудовищах, и обязательно в обнимку с полуголыми красавицами. Вместо полуголой красавицы у меня в команде дрыщ-шизофреник в потертой одежде, а вот бестия вполне аутентичная, «валеджовая»! Гигантское нечто о четырех лапах-столбах, с огромным многометровым шипастым хвостом. Шеи у мутанта нет, тело плавно перетекает в несимметричную шишкообразную голову, увенчанную небольшими, но многочисленными наростами-рожками. Сначала не вижу ни пасти, ни глаз, уродливая башка кажется монолитной каменной глыбой.

– Не делай резких движений, – поучает меня Мастер Вит. Он держится от нас со Зверем на удалении – и трудно упрекнуть его в трусости, скорее в мудрой осторожности. – Это девочка, думай о том, какая она красивая и грациозная… Главное, громко думай, она должна почувствовать, услышать твои мысли!

Охренеть! Вашу гребаную мутаматушку, уважаемый господин Вит! Когда все твои помыслы направлены на то, чтобы сохранить исподнее в чистоте, очень сложно, знаете ли, думать о красоте и грации. Особенно применительно к уродливой «девочке», весом в тонну!

Зверь недовольно мычит, качает из стороны в сторону безразмерной черепушкой. Господи, какая же ты страшная… и страшно вонючая! Голова бестии раскалывается на две части – а вот и пасть! Верхняя челюсть ее утыкана острыми сталагмитами (или сталактитами – вечно их путаю) зубов, внизу же некое подобие жевательных пластин. Зря я тебя назвал вонючей, вонючий – это скунс или клоп… безобидные создания… А запах из твоего рта способен убить…

Новый рык, и земля трясется, тварь идет прямо на меня.

– Думай о… – надрывается где-то сзади Мастер Вит, но слова тонут в грохоте, ноги-столбы выколачивают пыль из планеты Земля.

«Ты красивая, – если можно кричать мысленно, то я ору: – Ты прекрасна, никто не сравнится с тобой. – Незакрывающаяся пасть, с которой обильно стекает ядовитая слюна, маячит передо мной буквально в метре. Как же трудно в таких условиях настроиться на комплименты! Уже не ору, визжу от ужаса: – Ты волшебна!!!»

Земля под ногами затихает, поток вони, лишающий меня сознания, чуть уменьшается. Неужели милая зверюшка прикрыла свой благоухающий хаваль… ротик? Хочу открыть глаза, но не могу, кажется, это полный паралич. Неудивительно.

Успокаивая бешеный круговорот перепуганных мыслей, стараюсь думать о чем-то нейтральном. Почему-то в мозгу возникает образ стоматолога. Вооруженный огромным буром, он… высверливает зловонный кариес в зубах Бестии! Твою ж налево! Отставить кариес!

«Милая, любимая, родная. – Так, это хорошо. – Красавица, белочка, ласточка, зайчик». Небольшой зооперебор, но лучше так, чем со стоматологом-метростроевцем.

– В жмурки играешь? – незнакомый звонкий голос с той стороны век сбивает меня с правильного настроя.

От неожиданности глаза распахиваются сами собой. Чертов дрыщ-неврастеник – или кто он там по диагнозу?! – мутными зыркалами рассматривает меня в упор, совершенно не обращая внимания на переминающуюся рядом с ноги на ногу (удивленную?) зверюгу.

– Что? – слова даются мне нелегко.

– Сулюк, – дрыщ протягивает болезненно худую косточку-руку. – Су-люк. Сумасшедший Люк.

Нашел время для знакомства… Надо поздороваться, но мышцы не слушаются.

– Дай, друг, на счастье лапу мне, – то ли подбадривает, то ли поторапливает назвавшийся Сулюком. – И мы подрочим при Луне!

Преодолевая ступор, оборачиваюсь к Виту, спрашиваю одними губами:

– На арене сегодня клоуны и дрессированные бронтозавры?

Зверь совершенно не походит на доисторического бронтозавра, но сейчас мне не до точностей и образностей.

Мастер Вит смеется в ответ:

– Ты забыл об укротителе… с чуть влажными штанами!

– Неправда!

– Главное, ты понравился бестии! Она родилась здесь, она порождение Пояса, плоть от плоти… и она признала тебя. ОН признал тебя!

Пытаюсь искренне порадоваться душеспасительной новости, но вновь отвлекает дрыщ, он панибратски обнимает меня за плечи и шепчет загадочно:

– Как ты относишься к «голландскому штурвалу»?

Все, на что меня хватает, это очередное глупое «что?».

– Все просто: ты передергиваешь мне, а я тебе! Если же достопочтенный Вит присоединится к нашему рукоположенному кругу…

Когда смысл сказанного доходит до моего все еще чуть затуманенного сознания, с силой отталкиваю извращенца:

– Я тебе этот штурвал сейчас знаешь куда засуну!

– Тихо-тихо, – настоятель Ордена Зеркала больше не опасается прирученной зверюги и подходит ближе. – У Сумасшедшего Люка очень своеобразное чувство юмора, не стоит тратить на него свои нервные клетки.

– Вы посылаете меня в жопу вселенной в компании с ископаемым ящером и дебилом-задротом?! Мастер Вит, я был о вас лучшего мнения. Это шапито, а не команда, день открытых дверей в кунсткамере!

– Маркиз де Шиз, – невпопад вклинивается в разговор Сулюк.

– Что?! – кажется, меня клинит на этом вопросе. Нервы ни к черту.

– Сегодня я маркиз де Шиз, – с блуждающей по бледному лицу улыбочкой поясняет дрыщ. – Не Сумасшедший Люк, не дебил-задрот, а маркиз…

Вит правильно расшифровывает выражение моего лица и энергично оттаскивает готового к немедленному насилию меня в сторону. Мы находимся посреди пустыни, устланной туманом, но даже здесь «можно отойти в сторону». Сулюк и Зверь скрываются в непроглядной дымке.

– Только Зверь может пройти по фарватеру Мертвой реки, только ты можешь укротить Зверя, – Мастер Вит уже пытался объяснить эту белиберду, но лучше я послушаю его еще раз, чем буду перебивать понапрасну. Впрочем, все равно не сдерживаюсь:

– Про свои редчайшие ментальные способности и возможность управлять Зверем я худо-бедно уразумел. С Мертвой рекой дела обстоят хуже, но речь сейчас не о ней. На кой нам сдался онаношизофреник, любитель голландских штурвалов?!

– Люк сыграет свою роль в конце путешествия, – Мастер Вит удивительно терпелив. – Он что-то наподобие живого датчика… Именно ему предстоит разобраться с «ситуацией» на месте.

Поразительный дар – объясняя, запутывать еще сильнее!

– Я ничего не понял, – честность – моя природная черта.

И Мастер Вит объясняет – во второй и в третий раз. Не знаю, чье терпение лопнуло бы первым, но на помощь нам обоим приходит время. Пора выступать.

Глава 4

Романтика для бывшего

– Что ж ты, сучка, наделала? – Катя, без сил откинувшись на спинку дивана, блаженно улыбалась.

– Неужели совесть уже проснулась? – Летиция курила, ее руки все еще немного тряслись.

– Какая к чертям совесть! До сегодняшнего дня, я была вполне счастлива в постели, считала своего ненаглядного суженого… ну, будущего суженого, весьма ловким малым в этих вопросах.

– Малым? Это оговорка по Фрейду?

Катя захохотала:

– Не малым, нормальным, чего за слова цепляешься? Растлила невинную девочку перед свадьбой! Научила плохому! Как я теперь буду? Три минуты вялых фрикций, затем пятнадцатисекундный финиш с продырявливанием меня насквозь – это, скажу я тебе честно, после сегодняшнего марафона не канает!

– А что, твой съуженный, – Лю осклабилась, – языками не владеет?

– Языками он только анус начальству вылизывает, моей голодной киске уже ни хрена не достается! Вернее, хрен только и достается.

Теперь смеялись обе. Беззаботно и слегка ошалело.

– Все, решено, на фиг свадьбу, ухожу в лесбиянки! – Катя решительно махнула и чуть не опрокинула полупустой бокал с фирменной настойкой.

– Э-э-э! – Лю бурно запротестовала, но без угроз для целостности посуды и дорогого алкоголя. – Даже не вздумай! Была я у так называемых амазонок, там лесба на лесбе, ибо мужиков всех повывели. Так зрелище душераздирающее: мужеподобные бабы – это полнейший ужас! Только в легендах все красиво и возбуждающе, в реале же – тошнота тошнотная! Не должны девки жить с девками. Легкий би раз в год – одно, а конченые лесбы с заскоками на всю голову – совершенно другое!

– Легкий би? – неудавшаяся лесбиянка удивленно выгнула брови. – Ну, я с тебя, родная, худею… Легкий би…

Летиция наполнила бокалы до краев и насмешливо провозгласила:

– Давай, красотка, за тебя! Считай, дебют на ниве женской сексуальности удался на славу. Бутон непорочности и чистоты раскрылся в аккурат перед Мендельсоном!

– Я ни фига не поняла, что ты сказала, но про бутон мне понравилось, – Катерина пьяно ухмылялась, посвежевшие от неожиданного приключения мозги снова заволакивались алкогольными парами. – За бутон!

– За бутон!

Летиция чувствовала себя отлично. Снятое напряжение больше не давило на психику, разрядка помимо самой себя принесла еще и весьма чувственные ощущения. Конечно, Катя любовницей была неумелой – откуда взяться мастерству без опыта, – зато весьма страстной и ненасытной. В процессе их затянувшихся игрищ Лю показалось, что двери в кабинет раскрывались, наверняка сменщица приходила навещать дорогих гостей (пригрезился ей испуганный крик или шокированная страшилка действительно пустила петуха?) – но это лишь добавляло пикантности происходившему. День удался, осталось лишь довести до конца основное. Дело. А тело уже в полном порядке.

– Катерина, ты поможешь своей секс-наставнице в одном пикантном деле?

– О, моя прелестная гуру желает новых ласк? – у полуобнаженной невесты – китель так и остался лежать на полу – игриво сверкнули глаза.

– Катя, твой горячий темперамент начинает меня пугать! Я искренне сочувствую твоему жениху: со скорострельной палкой-кончалкой такую бестию ему не удержать, – Лю притянула Екатерину к себе и чмокнула в губы. – Но разврата на сегодня довольно! Пора вновь становиться приличными девушками, скромными и, по возможности, целомудренными.

Официантка прыснула, однако возражать не стала.

– Как твоя гуру, ответственно заявляю: миром правит гармония! Нужно соблюдать вселенское равновесие, блюсти баланс, – Летиция сколько можно крепилась, пытаясь сохранить серьезный вид и не рассмеяться, но не выдержала, губы сами собой расползлись в улыбке. – Если сегодня ты налесбиянилась от души, то завтра будь добра, пройди очищение мужским началом… ну или концом!

Лю придвинулась вплотную к Кате и просительно зашептала:

– Подруга, мне нужно сойтись с моим ненаглядным Сиропчиком. Переспать с ним срочно, вернуть прошлое через пи… через женские чары! Ну что я тебе объясняю, организуй свиданку, а потом он хрен вырвется из моих цепких ножек.

– Но как?!

– В этом вся и сложность, – Летиция демонстративно погрустнела. – Я так просто перед ним нарисоваться не могу, там же друганы безвылазно рядом, кореша его сраные, перед ними западло с бывшей мутить, «не по понятиям». Нужно внимание Женькино привлечь, просто знак дать, мол, твоя ненаглядная здесь, рядом, спит и видит, как с благоверным радости плотской любви разделить.

– Записку, что ли, передать? – открытый лоб Екатерины разрезала длинная, непривлекательная морщина.

– Нет, Кать, с таким в лоб нельзя, только шансы последние под откос пускать. Хмырь этот закуску «по-сибирски» в моем исполнении обожает, только я ее готовить умею. Семейный рецепт, естественно, с послевоенными вариациями, половину оригинальных ингредиентов уже фиг где достанешь. Я сготовлю завтра, а ты ему подашь в качестве комплимента от шеф-повара, – Лю выразительно постучала кулачком по накрытому огромной выгнутой крышкой подносу, стоявшему на столе. – Хмырь, как закуску увидит, вмиг просечет, что к чему!

Задумчивая складка на лице официантки стала еще глубже:

– Лето, а ты, случаем, не травануть его удумала?

– Сдурела?! Кто ж дойных коров-то колбасит!

– Кого?

– Да никого! Ну хочешь, сама сготовь, мне главное внешний вид похожий придать, чтобы Сиропчик не усомнился в авторстве. Он даже жрать закуску не будет, сразу меня искать кинется.

– Уверена?

– Ну, не бросится, а мирно и степенно выйдет в одиночестве до ветру…

– До чего?

– Катя, тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Понятно… короче, сделает вид, что в туалет, а сам ко мне. И за отведенные мне минут пять я должна ублажить милка так, чтоб он ни о чем и ни о ком другом думать уже был не в состоянии.

Катя вздохнула, почесала затылок, вновь вздохнула, наконец кивнула:

– Я в тебя верю, за пять, не за пять, но минут за пятнадцать ты точно свое счастье бандитское уработаешь до полусмерти… в самом перспективном смысле слова… Помогу, конечно, только давай уже бахнем – от твоей романтики бл…дской башка трещит.

Глава 5

Скачка в ночи

Глаза Зверя… Они размером с крошечные пуговицы. Не удивительно, что рассмотреть их удается далеко не сразу. Бестии приходится несколько раз ткнуться в меня своей мордой – я стоически переношу эти звериные нежности – прежде чем понимаю: черные навыкате бусинки по бокам уродливого черепа и есть незамысловатые органы зрения современного динозавра. Природа ржала во все свое дарвиновское горло, когда наделяла столь крупное создание такими скромными очами.

«У тебя очаровательные глазки, любовь моя», – уже привычно вру я и ласково поглаживаю ее по… назовем это щекой. «Девочка» довольно мурлычет. Женщины любят ушами… где они, кстати, у нее?

Не верю своему преображению. Пять лет, проведенных практически в могиле, в ожидании смерти… Но стоило на несколько секунд увидеть Илюшку – и жизнь вернулась! Я, вашу мать, жив. Помню об умершей жене, за которой всегда хотел последовать, ждал лишь повода, но думаю только о сыне… Жизнь весомее смерти! Горькой памяти не заткнуть, не перекричать радостных возгласов очумевшего от счастья сознания.

Счастье… Господи, какое забытое слово.

Ночь трепещет перед двумя всадниками, оседлавшими адского скакуна. Зверь срывает ее покровы, с диким шумом прорываясь сквозь темное, замаскированное под черный саван пространство. Что она видит в этой темени своими игрушечными глазками? Наверное, ничего. Но ей не нужна дорога, с такой силищей и с такими габаритами можно сокрушать горы, так некстати оказавшиеся на пути. Прошьем ли мы Уральский хребет насквозь? Да, ставлю на это все свои патроны.

– Сулюк, где это мы мчимся? – стараюсь перекричать завывающий в ужасе ветер.

Мой спутник, сидящий позади меня, молчит. Наверное, впал в кататонию – по словам Мастера Вита, это его обычное состояние. Или дикий свист ветра лишил его слуха – я сам себя слышу с трудом.

Смеюсь без особой причины. Сумасшедший Люк вряд ли осудит меня – ему ли говорить о признаках дурачины! Полуночная скачка пьянит, скорость – пусть я не вижу окрестностей и не могу ее оценить по достоинству – наполняет кровь бурлящим, словно шампанское, адреналином! Постапокалипсис, трясись, сраная ты эпоха, перед нашей поступью! Свердловский цирк выезжает на свою первую с тринадцатого года гастроль! Потрепанные афиши обещают треш и угар – и никто не уйдет обиженным!

* * *

Деревянный помост, который мы с неким, весьма условным, комфортом делим с самозванным маркизом де Шизом, ворчливо поскрипывает на загривке несущегося галопом (или чем там носятся «бронтозавры») мутанта, выражая свой протест. Ему, помосту, не по душе столь вопиющее нарушение правил внедорожного движения.

– Сулюк, – я делаю новую попытку, – ты представляешь, где мы?

В напрасном ожидании ответа шокирую сам себя запоздалой мыслью: я начисто забыл о противогазе!

Скачка длится уже минут десять, но ни я, ни шизанутый маркиз даже не вспомнили об обязательном атрибуте поверхности! Резиновый намордник на фейсе, дозиметр на поясе, в руках «калаш», за спиной рюкзак – дресс-код неизменен последние двадцать лет. Ну ладно Сулюк, ему простительно, но о чем думал я?!

Трясущимися руками лезу в рюкзак, краем глаза ловлю насмешливый взгляд де Шиза.

– Не ссы, солдатик, мы в Фарватере!

Солдатик? Не успел я в солдатики, если честно, Конец света наступил чуть раньше неизбежного после института призыва. Но придурка это не касается, мои же мысли заняты упомянутым «фарватером».

Несколько долгих секунд изучаем друг дружку: мои светлые очи полны брезгливой ярости и слегка озадачены, инвалид умственного труда излучает довольство и трудно объяснимую радость.

– Ну и? – первым, как и положено, не выдерживает адекватный член общества. Я кричу и требую объяснений.

– Мы в Фар-ва-те-ре, – нараспев повторяет Сулюк и, как ни в чем не бывало, укладывается на помост. Судя по уютно подсунутым под дурную голову рукам – спать!

Сучонок! Я громогласно награждаю его целым рядом хлестких психиатрических диагнозов, аккурат до тех пор, пока натянутый на лицо противогаз не лишает меня радостей медико-ораторского искусства. Так-то лучше! В тишине, да не в… А почему не трещит дозиметр?

Прибор невозмутим и подозрительно тих, а демонстрируемые им показатели смехотворно мизерны и наверняка лживы. На поверхности не бывает таких «цифр»! Два десятилетия уже не бывает!

– Чудо – лишь одно из проявлений истины, – негромко, но отчетливо выговаривает Сулюк, не меняя своей эмбриональной позы. – Да здравствует ноль микрорентген в час и…

Что и – остается тайной, Зверь резко останавливается, и мы с дебилом едва не слетаем с помоста.

– Граждане, пристегивайте привязные ремни, – хохочет Сулюк, скользя мимо меня и неуклюже хватаясь скрюченными пальцами за плохо обструганные доски. Но впивающиеся под кожу и ногти занозы не в силах успокоить жизнерадостного рахита (термин из детства – медицински не совсем верный, зато эмоционально точный!). – Летайте самолетами Аэрофлота! Покупайте билеты сберегательного…

Непонятная жалость (или сталкерские инстинкты?) заставляет меня ухватить неадеквата за руку и спасти от неминуемого полета к неблизкой земле. До нее лететь метра три, вполне достаточно, чтобы свернуть буйну головушку. На окончательный и не подлежащий обжалованию «бекрень».

– Ты редкостный отморозок! – моя фраза чудесна, в ней нет ни матерного слова, ни подзаборной брани. Дивлюсь сам себе.

Сам я держусь за веревочный поручень, надеясь на тех безвестных мастеров из Ордена Зеркала, кто собирал этот хлипкий на вид помост и всю положенную ему атрибутику. Между тем деревянная плоскость продолжает с геометрическим упорством стремиться куда-то строго вниз – мне не видно, но предполагаю, что Зверь вынюхивает на земле что-то одному ему ведомое. Мой вестибулярный аппарат требует возвращения на исходные позиции, но мутант, на чьей спине раскинулся чудо-помост, глух к его и моим призывам.

– Солдатик! – Сулюк остервенело дергает меня за кисть. – Вытащи из моего рюкзака противогаз!

Маркизу не дотянуться до своих вещичек, он болтается в самом низу нашего насеста, практически упираясь ногами в «гриву» Зверя. Куда же девался твой жизнерадостный хохот и неземное довольство?

Подражая ему, вывожу протяжно:

– Не ссы, лошара, мы в Фар-ва-те-ре!

Сулюк демонстративно закатывает глаза и одними губами кроет меня трехэтажным непотребством, но вслух просит вполне дипломатично:

– Служивый, мы обязательно поговорим об этом, только, пожалуйста, давай начнем наш разговор с выдачи средств индивидуальной защиты, лады?

Звучит слишком разумно для полоумного Люка, но я поддаюсь магии слова «пожалуйста». Однако, протягивая средство индивидуальной защиты страждущему, не забываю вовремя придержать руку:

– Подарки в обмен на объяснения, лады?

Сулюк рычит нечто утвердительное и торопливо выхватывает противогаз. Успокаивается лишь покрыв свое худое, плохо выбритое лицо спасительной резиной.

– Тебе идет, – киваю я и помогаю горе-компаньону занять более удобную позицию на накренившемся вслед за «вьючным животным» помосте. Когда же Зверь уже закончит свои наклонные изыскания?!

– У меня есть история специально для нашего случая, – голос Сулюка в маске глух, но если напрячь слух, расслышать вполне возможно. – До войны – я был тогда молод и по-настоящему безумен – мы с друзьями увлекались моржеванием. Ну как увлекались, друзья с криками и визгами ныряли в прорубь с ледяной водой, я же свой кайф получал от созерцания и радости, что все это не со мной. Кутаясь в теплую шубу, очень приятно наблюдать за игрищами двинутых «моржей». Но!

Сулюк сделал многозначительную паузу и со вздохом продолжил:

– Но однажды эта дурь не обошла стороной и меня. Вечные подколы – «ты боишься застудить придатки?», «будь мужиком, сунь свои яичники в воду» и прочая подобная херь заставили, наконец, принять спор: за ящик не самого дерьмового вискаря окунуть тестикулы в прорубь. Тебе знакомо слово тестикулы?

– Я не идиот, – отвечаю без особой обиды, история внезапно разговорившегося Сулюка обещает быть интересной.

– Так вот… Я был не шибко трезв. Нет, я был исключительно, чертовски шибко не трезв – и это хоть немного объясняет мой поступок. Я стащил с сиденья одной из машин мохнатку. Помнишь, раньше некоторые водилы вместо чехлов использовали такую мохнатую накидку, чтобы жопа зимой не пристывала к «коже»?

Я помню.

– Кинул я мохнатку на лед, в аккурат рядом с прорубью, стянул портки и, раскорячившись, как горный орел или козел – уж не знаю, кого из них так корячит, – макнул свое драгоценное хозяйство прямо в местный ледовитый океан. Кажется, дело на Шарташе было, впрочем, это не важно. Макнул и сижу, выполняю условие спора – минуту нужно было продержаться. Весь алкоголь из башки мигом выбило, матерюсь про себя, кляну собственную тупость, а в голову все сказка не самая подходящая лезет, про то, как волк хвостом в проруби рыбачил. «Ловись рыбка большая и маленькая» – помнишь?

Со смехом подтверждаю: помню и это!

– Там в оконцовке у дебильного животного хвост в полынью вмерз и наутро его мужики всем селом отдирали… Уж не знаю, в каком смысле слова… Однако перспектива в любом случае незавидная! Еще и друзья кругом с мобилами носятся, на камеры мой подвиг снимают, обещают ютуб в клочья порвать… Когда чертова минута прошла, извлекал свою драгоценную пару с превеликой осторожностью, чтоб самому ничего не отодрать…

Помост вслед за телом Зверя дернулся и вернулся в полагающееся горизонтальное положение. Наш бронтозавр нерешительной поступью двинулся куда-то вбок. Таких приставных шагов я в жизни не видел! Преодолев столь странным способом десяток метров, мутант удовлетворенно хрюкнул на всю округу и с довольным урчанием рванул вперед, снова набирая крейсерскую скорость.

– Умница! – непонятно за что похвалил его Сулюк, подкрепив похвалу нежным тычком в загривок. – На чем я остановился?

– На извлечении замороженной яичницы.

– Точно, – маркиз быстрым движением сдернул с себя противогаз и жестом предложил мне последовать дурному примеру. Пришлось отчаянно крутить головой, отказываясь от неумного действия. Настаивать Сулюк не стал, только вздохнул с осуждением. – Вытаскиваю причиндалы и едва не кричу от ужаса. Мои роскошные, практически бычьи тестикулы сжались до размеров зеленого (или в данном случае синего!) горошка. Кроооохотные шарики в заиндевевшем кожаном мешочке!

Сумасшедший Люк настолько живописно и отчаянно врет, демонстрируя размеры «до» разведенными в стороны руками, а «после» – миллиметровым зазором между сложенными в кольцо большим и указательным пальцами, что сдержать хохот у меня нет ни малейших шансов. Раскачиваясь на помосте из стороны в сторону, судорожно нащупываю веревочные поручни – только бы не свалиться с нашего четырехлапого ночного экспресса!

– Зря заливаешься, солдатик! Хочешь докажу?

Сквозь слезы и душащий смех без промедления капитулирую: верю, верю!

– Вооооот! В рот компот, – замысловато протягивает владелец бычьего хозяйства, превратившегося в горошинки. – В чем мораль поведанной мною бы́ли?

– Мораль в баснях!

– Не умничай, служивый, мораль – она повсеместна. Она витает вокруг нас, заставляет атмосферу искрить молниями, безграничный космос наполнен ею до предела, все сущее есть лишь форма ее…

Чувствуя, что Сулюк начинает заговариваться, возвращаю его на прежние «рельсы»:

– Хорошо, в чем же мораль твоей бы́ли?

– Ты запомнил размер моих горошин после водных процедур? – и не дожидаясь ответа маркиз машет перед моим защищенным противогазом лицом сведенными в кольцо пальцами. Расстояние между большим и указательным пальцем значительно меньше диаметра среднестатистического гороха, по крайней мере того, что сохранился в моей памяти.

– Миллиметры и микроны! – Сулюк горячится, древняя история заводит его. – Вот эти самые карликовые яички по массе и объему в разы превосходят массу и объем мозга нашего Зверя! В разы! – Люк потрясает вытянутым указательным пальцем, окольцованный союз с большим пальцем распадается за ненадобностью. – Зверь непроходимо туп, охренительно, непередаваемо туп! У тебя не хватит воображения, чтобы представить, насколько он туп! Так вот, это все чистая ерунда, настоящая беда в том, что твой мозг в сотню раз меньше звериного! – Сулюк срывается на крик. – Солдатик, ты тупее паровоза, четырехлапая котлета с клыками по сравнению с тобой гений чистой красоты!

Неожиданный поворот истории ставит меня в тупик. Хмурюсь под плотно облегающей резиной маской – вот все, на что хватает моей обескураженной реакции. Легкий ступор… Но кулаки на всякий случай сжимаются – это в битву вступают безотказные рефлексы.

Замечаю, что кулаки в полной боевой готовности и у моего разгорячившегося оппонента. Его угловатое, какое-то острое лицо – обтянутые кожей скулы, чуть вытянутая вперед нижняя челюсть (возможно, таковой она кажется из-за эспаньолки а-ля Политическая Проститутка Троцкий), нервно изогнутые тонкие губы, высокий, испещренный переменной глубины морщинами лоб, впалые глазницы – словно состоит из одних углов. Топорщащаяся во все стороны многодневная щетина лишь добавляет геометрической фигуре гротеска: бородатый треугольник с диагнозом. На «диагноз» работают сверкающие из-под куцых бровей глаза – вот там пылает настоящий огонь, цельная мартеновская печь! Не представляю, как она выглядит, но для красного словца…

– Ты форменный дебил! Увидел сынка и поплыл, как сучка! Включай мозг, мы посреди радиоактивного зоопарка, где обитают весьма злые гориллы, крокодилы и бармалеи! А если ты сдохнешь, Зверь в ту же секунду сожрет меня!

– Слышь, Чуковский, завязывай с истерикой, – не терплю визгов и ора, да и градус беседы пора сбивать. – Я не разобью тебе едало, если ты в течение трех минут объяснишь мне тихим и спокойным голосом суть произошедшего. За «форменного дебила» получишь волшебного пенделя в любом случае, но пищеприемник имеешь реальную возможность сохранить в неприкосновенности. Время пошло.

Сулюк недобро ухмыляется, отчего губы его изгибаются совершенно неестественным образом, так и гляди, треснут на множество малых губешек и подмножество наногубешек. Я – дитя несвершившейся нанореволюции, глупая приставка «нано» паяльником впаяна в прошивку моего головного мозга. Здравствуй, рыжий дедушка Чубайс, надеюсь, черти, что жарят тебя в эти секунды, не носят…

Не успеваю додумать, шипение маркиза заставляет забыть о предприимчивом нанодеятеле эпохи До.

– Ты хорошо слушал, о чем тебе втолковывал Витас? И, главное, хорошо УСЛЫШАЛ?!

Вопрос не в бровь, а в глаз. Слушать-то я его слушал, вот только думал все время о сыне… «Поплыл, как сучка?» Ну да, расклеился слегонца. Впрочем, посыпать голову пеплом перед надоедливым сумасшедшим – привычки не имею. Потому меняю тему:

– Витас – это Мастер Вит по-вашему, по-шизоидному?

Сулюк сплевывает:

– Мастер-ломастер Виталька… От вопроса не уходи, про мертвую реку понял что-нибудь?

Вот упертый баран!

– Зверь чует безопасный фарватер подземной мертвой реки и тупо бежит по нему до упора, до Москвы то есть. Я нахожусь с животным в ментальной связи и потому могу управлять…

– В анальной ты связи с животным! – Сулюк снова срывается на подвизгивающий крик, видимо начисто забыв о моих угрозах. Я не гордый, могу еще раз и напомнить. – Вообще ни хера не понял, горный ты удод!

Замахиваюсь, решаясь сэкономить бесполезные напоминания, но шизоид настолько потешно прикрывается зажатыми в кулачок грязными, измятыми клочками бумаги (и откуда только их вытащил? Надеюсь, моя испорченная фантазия ошибается в своих предположениях), что ударить юродивого никак не получается. Добрый я… есть такая слабость характера.

– С-специльно д-для тебя записал, п-простыми с-словами, – перепуганный, вмиг присмиревший Сулюк жмурится и заикается. Мне почти жаль поганца.

– Давай сюда свою писанину, писатель драный! – превозмогая брезгливость, протягиваю ладонь. Почти жест мира.

Он мнется в испуге сам и мнет без того измятую до безобразия бумагу. Наконец решается: «Держи!»

Кончиками пальцев осторожно берусь за уголок сулюковой рукописи и… пропускаю удар в челюсть. Гаденыш кидается на меня и тут же заваливает на спину. Вероломно! Не успеваю среагировать, как ощущаю прижатое к шее лезвие ножа. Оно наверняка холодное – так пишут во всех книжках, – но толстый резиновый ворот химзы лишает меня возможности проверить данный тезис. Приходится верить графоманам на слово.

– Еще раз вздумаешь угрожать мне, отрежу ухо! – Сулюк брызжет слюной, заплевывая мои окуляры. Хорошо, что я в противогазе! Надеюсь, слюна не ядовитая и не проест стекло…

– Солдатик, я псих, у меня и справка есть, – самозваный маркиз шипит уже по-новому, с противным прихрюкиванием. Похоже, это смех. – Один глазик выколю, другой останется, чтобы знал, говно, кому кланяться!

– Да понял я! Слезай! – пытаюсь представить Сулюка с балалайкой, наигрывающего шариковские куплеты. Получается откровенно плохо, шиз слишком интеллигентен для трехструнного народного инструмента, ему больше пошла бы виолончель. – Почитаю на ближайшем привале твои каракульки. Кстати, скоро привал?

Псих как ни в чем не бывало возвращается на свое место и, не глядя в мою сторону, пожимает хилыми плечами:

– Ты же у нас управляешь Зверем, вот и решай.

Управляю. Наверное… Мысленно отдаю мутанту команду остановиться. В ответ только свист воздуха да ветер в лицо. Наше необычное транспортное средство продолжает скакать неизвестно куда в кромешной ночи. Звучит красиво, дамам наверняка понравится: ветер в лицо, дикий, необъезженный скакун под седлом, прошлое далеко позади, а впереди лишь неизвестность да непроглядная завеса тьмы… Вот только я ни фига не романтик, темноты боюсь, неизвестности опасаюсь, дикий скакун воняет так, что режет глаза, а верный мой спутник Санчо Пансо – патентованный шизофреник с членовредительскими наклонностями.

Предпринимаю еще десяток тщетных попыток связаться со Зверем по ментальному каналу (термин богатый, мне нравится, только «ментало» вот-вот взорвется от напряжения), затем ору на него нечеловеческим голосом. Все без толку, нашему мутанту-паровозу нет никакого дела до горе-машиниста. В сердцах сплевываю (мечусь в спину Сулюку, но в последний момент воспитание сбивает прицел) и с разобиженным видом… сдаюсь. А что еще остается? Вожжей у меня нет, шпор тоже, ментальный канал связи забит помехами (в голове уже шумит, ага), орально-кричальная система связи не работает – Зверь, сука, глухой и тупой! Сда-юсь. Ты неси меня, река (мертвая), за крутые берега!

Глава 6

Сиропчик в собственном сиропчике

Сны не были похожи на возбуждающие воспоминания. Стройная грудастая Катя не попала в грезы, уступив место страхам и гнетущим кошмарам. Поутру Летиция не помнила, что ей привиделось, но тревога после пробуждения никуда не делась. Вязкая, тяжелая, она преследовала девушку и с этой стороны реальности.

«Словно и не спала», – разочарованно пробормотала Лю, поглядев на часы.

Полутьма гостиничной комнаты ответила ей напряженным молчанием. Даже разговорчивая скрипучая кровать притихла, присоединившись к общему бойкоту.

Шершавый, неровный пол ожег голые ступни неуютным бетонным холодом. Заспанная Лю поморщилась, на секунду замерла, сидя на кровати. Решительно поднялась на ноги, от души потянулась. Растревоженные быстрым пробуждением косточки и суставы недовольно защелкали.

Девушка нащупала в темноте выключатель и зажгла тусклую, мерцающую от любого вздоха лампочку под невысоким потолком. Крохотная комната залилась блеклым, безжизненным светом, а Лю спросонья зажмурилась. Свет, хоть и слабый, больно резанул по глазам.

Нужно было одеться и плестись в общую уборную, где, не дай бог, придется отстоять очередь из таких же утренних доходяг. Лю вяло понадеялась, что постояльцы еще спят и столпотворения в туалете удастся избежать, еще более вяло позавидовала обитателям люксов, эти счастливчики наслаждались умывательно-полоскательными радостями в гордом одиночестве.

Натягивала одежду, стоя напротив зеркала и внимательно оценивая свои «прелести». Заспанное, немного опухшее лицо, спутанные волосы, осоловелый взгляд – нет, не любила она рано вставать! – но при этом красота никуда не девалась, здесь она, притаилась, ждет расчески, освежающей прохладной воды, баснословно дорогого крема из каких-то растений-мутантов, легкого массажа кончиками пальцев…

Чуть вытянутое лицо с тонкими чувственными губами, большие сине-серые глаза, аккуратненький носик, длинные, до плеч темные волосы и ее гордость – чистая, ухоженная кожа без малейших следов сыпи. Бледновата, конечно, но не той мертвенной белизной, что уродует большинство метрошных женщин! Ходили слухи, что где-то на востоке метро работал солярий, сохранилась с довоенных времен кабинка, и умельцы даже смогли ее запитать надлежащим образом… Попасть бы туда, вот на что не жалко никаких денег…

«Разберусь с Сиропчиком и отправлюсь в солярийное паломничество, пусть делают из меня негру». – Лю слабо улыбнулась своему отражению:

– Красивая ты, сучка, но дурнааая!

Прежде чем скрыть обнаженную грудь под одеждой, еще немного покрутилась перед зеркалом. Неплохие титьки, но до четвертого размера Катерины далеко… Полноценный, с соблазнительными формами второй размер, жаль, чуть не дотягивает до уже самодостаточного третьего. Раньше, ей рассказывали, женщины могли увеличивать свое парное достоинство хоть до коровьего вымени, только плати бабос!

«Мужики, твари вы последние, на кой ляд такой мир сгубили?! Сделала бы себе сейчас вожделенную троечку… или сразу охренительную пятерку?» – Лю нахмурилась в расстройстве, бесплодные мечтания ее не возбуждали, но тут же расправила кожу на лбу и погрозила отражению пальцем:

– Не вздумай мне фейсик портить! Наморщилась она…

А еще был чудо-ботокс… Летиция с видом мученицы закатила глаза и решительно двинулась навстречу «уничтоженному мужиками» миру.

* * *

Спустя час, с минимумом макияжа на лице, в скромной походной одежде, состоящей из камуфляжных штанов и куртки цвета хаки, Летиция отправилась в гости к Екатерине.

Подруга встретила ее тяжелым похмельным взглядом, в котором последовательно отразились удивление, испуг, стыд и, наконец, неискреннее раскаяние с легким оттенком озорства.

– Катерина, зафиксируй это выражение лица! Развратный блеск в глазах гораздо живописнее стыда.

– Леточка, шлюха ты растакая, – хозяйка огороженной пластиковыми панелями клетушки пять на три метра приветливо махнула гостье рукой, приглашая внутрь.

Внутри приобняла и целомудренно чмокнула в щеку.

– Я все еще пьяная! В жизни так не напивалась… еще и в компании с растлительницей практически уже замужних дам!

Летиция окинула взглядом жилище офицерской невесты. Заметив в дальнем углу шкаф с мужской форменной одеждой, поправилась: «жилище молодой пары, офицер плюс официанточка».

Небогато. Чистенько, аккуратненько, но на грани бедненько.

– Ты еще скажи, что тебе не понравилось? – Лю, наконец, отвлеклась от осмотра. Придала голосу обиженно-возмущенные нотки: – Ни за что не поверю!

– Не верь… – Катя потупила взор. – Так хорошо мне еще никогда не было!

– Замечательно! Однако теперь должно последовать разоблачительное «но».

– Но теперь, – девушка послушно кивнула, – я чувствую себя грязной, будто изменила любимому человеку…

– А ты раньше ни-ни?

– Ну… – Катя замялась, глаза ее, до сих пор сверлившие пол, испуганно уставились на гостью. – Пара дружеских мине… петтингов ведь не счет?

Летиция усмехнулась про себя, «молодой офицер у нас уже вполне зрелый рогоносец с незавидным стажем».

– Не в счет, – Лю старалась быть убедительной. – Да и наши вчерашние посиделки не измена. Отнесись ко всему, как к тренировке, я помогла тебе раскрыть собственную чувственность, ощутить себя женщиной – сексуальной и привлекательной. Наши маленькие девичьи хитрости сделают вашу постель чуть более страстным местом. Согласна?

Девушка неуверенно кивнула.

– Катя, изменяют не писькой, а сердцем, запомни это. Я твое сердце не крала – подумаешь, чуть помассировала эрогенности, – и оно по-прежнему принадлежит твоему ненаглядному.

Новый довод показался Катерине более убедительным, она улыбалась гораздо уверенней.

– Спасибо Лето, это как раз то, что я хотела услышать.

– Вот и славно. Тебя успокоили, можно и моей персоной заняться. Ты не забыла, о чем мы вчера договаривались?

– Не забыла. С тебя рецепт, с меня блюдо. Попрошу девчонок на кухне, они твой эксклюзив в два счета сварганят.

– Отлично! – Лю тут же принялась записывать придуманный на ходу рецепт. – Однако перед тем, как ты подашь блюдо, я хочу внести в него пару «внерецептурных» черточек. Милый должен получить не просто угощение, но и послание…

– Лето, мы договаривались, никакого яда! – Катерина посерьезнела.

– Катя, клянусь, никакой отравы, слово даю! – Летиция придала лицу максимально честное и чуть обиженное выражение. – Соусом свои инициалы нанесу – своим же почерком, и даже тугодум Сиропчик мигом просечет тему. Я действую наверняка, второй попытки никто не даст.

– Хорошо, – сдалась официантка. – Пришлю кого-нибудь в твою комнату, доставят тебе блюдо для кулинарного автографа.

– Договорились. Я планирую снять второй вип-кабинет, там тебе расписное кулинарное чудо и верну.

* * *

Распрощавшись с подругой, Летиция отправилась к вип-вагону. Предстояло убедиться, что клиент в урочном месте. Клиент был где положено, мордовороты из охраны красноречиво торчали у входных дверей в кабинет. Однако сегодня компанию им составляло трое солдат в военной форме. Вывод из увиденного следовал простой: переговоры начались, местное начальство в эти минуты заседало с бандитами, обговаривая свои темные совместные делишки.

Лю крепко выругалась: заказ был на Сиропчика, но ясеневских бонз трогать при этом наверняка не стоило. Придется ждать, мужики любят почесать языками, а потом еще и обмыть то, что успели «начесать». Проклятье! План требовал пусть небольшого, но все же изменения: до того, как сиропчики расстанутся с руководителями станции, подавать «подарок» нельзя! Нужно довести это до сведения Катерины, чтобы не дергалась раньше времени.

Летиция вспомнила, что в вип-кабинете есть кнопка для вызова официанта. Нажал, и тут же получил ненаглядную Катю, просто и никакого гемору! Однако и здесь ждал облом – на сдвижных дверях кабинета висела табличка «Спецобслуживание», что в простонародье именуется однозначным «Занято».

Впрочем, табличка девушку не смутила, охраны у входа не было, и ничто (кроме предупреждающей надписи) не мешало целеустремленной Лю проникнуть внутрь помещения. Там в интимной полутьме отдыхала немолодая пара – кавалер в парадном кителе со множеством наградных планок и дама в аляповатом цветастом платье довоенного производства – дорогая вещь, но совершенно безвкусная. Что у них нынче? Юбилей свадьбы, день рождения пожилой солдатки (вернее, офицерки), обычный романтический ужин (время было еще обеденное, но фраза «романтический обед» вызывала у Летиции стойкое лингвистическое отторжение) при вонючих самопальных свечах?

– Извините, граждане, проверка коммуникационного оборудования, – Лю с деловым видом протиснулась рядом с замершей от неожиданности женщиной и вдавила кнопку звонка.

В ожидании Кати девушка вызнала у отдыхающих предполагаемую длительность их предпенсионного досуга, совершенно не удовлетворилась прозвучавшим «часа три, не меньше». И предложила освободить кабинет за нескромную взятку в несколько десятков патронов.

Мужчина долго артачился, поминал красный день их супружеского календаря, бросал презрительные, исполненные брезгливости взгляды на патроны, рассыпанные по столу, но конец напыщенным стенаниям положила его спутница:

– Бери патроны, старый дурак. – У женщины оказался командный голос, по силе многократно превосходящий мужнин фальцет. – В задницу день такого знакомства! Всю жизнь с гулящим козлом промучилась, пока, наконец, блудливый йонг не отсох у него от беспрерывного бл…ства! Теперь на романтику его потянуло, впервые в жизни дату знакомства вспомнил! Не позорился бы!

Громко препираясь, супруги покинули кабинет. Естественно, не забыв от вознаграждении. Семейные склоки семейными склоками, а денежки любят счет.

Появившаяся в проеме Екатерина удивленно проводила согбенные спины удаляющейся восвояси парочки, но, заметив в кабинете Летицию, все поняла и от ненужных вопросов воздержалась. Умничка, а не официантка!

– Что-то рано ты… случилось чего?

– Катюш, мой ненаглядный с местными набольшими заседает, ты уж будь ласка, с «угощением» не торопись, – Лю опустилась на диван, нервно застучала пальцами по столу. – Сиропчику до конца переговоров точно не до меня будет. Придется ждать.

Официантка с готовностью кивнула:

– Конечно, что я, не понимаю, что ли. У таких дело на первом месте… Кстати, тебе блюдо сюда принести? Девчонки его уже готовят.

– Да нет, давай в гостиницу, как договаривались, все ингредиенты там. Только кабинет для меня придержи, я закончу и сюда переберусь – поближе к суженому.

* * *

Как Лю и просила, блюдо было сервировано на подносе с крышкой. Девушка вилкой подцепила кусочек кулинарного шедевра, изготовленного по ее экспромт-рецепту. На вкус «экспромт» получился гадостным («на особого любителя», по дипломатичному выражению Катерины), но удивляться этому не приходилось: среди множества разносторонних талантов Летиции готовка никогда не значилась.

Без колебаний избавившись от несостоявшегося угощения, Лю принялась готовить «начинку» по настоящему рецепту, которому ее обучили наставники по киллерскому мастерству. От прежнего блюда остался только ресторанный колпак (Катерина открыла ей правильное название подноса с крышкой) в роли троянского коня. Бойтесь данайцев, комплименты от шеф-повара приносящих… Древние греки были бы ею довольны!

Управившись с «готовкой» за полчаса, Летиция озадачилась достойным названием своему кулинарному рецепту: в голове вертелись дикие «Фарш кровавый а-ля Лю», «Сиропчик в собственном сиропчике», «Взрывная-отбивная-отходная», но ничего эпичного – для послужного списка, так и не родилось. Пришлось принять банально-созерцательное: «Катюшкины забавы, смертельные подставы».

Девушка с нежностью погладила вновь закрытый ресторанный колпак и хищно улыбнулась своему искаженному отражению в отполированном металле. Улыбка вышла что надо, почивший Голливуд обзавидуется!

– Милый-мерзкий Сиропчик, моя стряпня – чистый отрыв башки. А также конечностей, кишок и прочей требухи! Настоящий фейерверк вкуса, прощальный бигбадабум для всех отбывающих на небо! Хотя нет, дружище, тебе ведь предстоит иной маршрут, в противоположную сторону… Кому лестница в небо, а кому и прямая дорога в ад!

Лю было немного жаль Катерину, та «попадала» в любом случае, но войны без жертв не бывает.

– Эх, какие титьки пропадают.

* * *

Долгое томительное ожидание угнетало, даже уютный вип-кабинет вскоре перестал казаться таковым. Летиция не настолько давно была в профессии, чтобы не волноваться перед операцией. Она боялась, ее ощутимо потряхивало. Чертов мандраж! Но прошел час, за ним другой и третий, а развязка все откладывалась и откладывалась.

Уставший нервничать девичий организм заскучал. Скука сменилась злостью, злость унынием, а потом крайне несвоевременно вспомнился призрак женщины с ребенком из туннеля. Что она там визжала? Шпарь серого кипятком? Садистская, видать, сказочка, волконенавистническая… И, как показала практика, до добра подобные истории не доводят.

Что сгубило несчастную мать и ее вряд ли счастливого детеныша? Кто убил их и за что? И почему они явились ей, Летиции? «Чертова чертовщина! Тоже мне спокойный туннель!»

Лю заказала легкий ужин (от алкоголя благоразумно отказалась – не время и не место), есть не хотелось, кусок, что называется, в горло не лез, но поковыряться в местной грибнице с полчаса – чем не развлечение?

Летиция полюбовалась своими изящными тонкими пальцами – мама называла их пальцами пианистки, но кто видел в метро хоть одно пианино? – произнесла привычное многозначное «эти руки не для скуки» и устало зевнула. День непозволительно затягивался, а заказанный ей клиент все еще напрасно переводил кислород. «Сиропчик, ты живешь в кредит! Дурень, уходи красиво, не тащи долги на тот свет».

Катерина появилась только под вечер:

– Лето, начальство свалило, но и бандюки твои не засидятся, по койкам собираются. Устали, горемычные, языками чесать.

– Ну наконец-то! – Лю нецензурно, зато емко обрисовала свое отношение к болтливым мужикам.

– Слушай, а ты чего как халдейка вырядилась? Все походное, страшненькое, ни титек не видать, ни задницы – на такой прикид у твоего блатного жеребца вряд ли встанет!

– Не то что встанет, вскочет так, что лоб береги! Он же с малолетства по колониям да тюрьмам – у него после Катастрофы в жизни ничегошеньки не изменилось, как были четыре стены вокруг, да небо в клеточку, так все и осталось, – Лю понизила голос и подмигнула подруге. – Он же меня только в ватнике и жучит, причем строго сзади, и приговаривает: «Ничего, браток, ты потерпи немного, зато на воле девок будем щелкать».

Неизвестно, слышала ли Катерина этот анекдот раньше, но заржала она оглушительно, с не замеченным до того умилительным подхрюкиванием.

– Лето, с тобой не соскучишься!

А просмеявшись, заявила уже серьезно:

– Все, родная, наводи марафет на свою кулинарию. Даю тебе минуту, а сама пока гляну, чего у бандюков творится.

Вернулась Катерина практически мгновенно, гораздо раньше обещанной минуты. С шумом разъехались двери, и официантка с криком «шустрей, красавица, твой хахаль счет просит!» тут же унеслась обратно с закрытым подносом в руках. Лю, мысленно посчитав до десяти – в таких случаях бесконечно трудно держать необходимую паузу, – подхватила рюкзак и устремилась за официанткой. Время, совсем недавно бывшее вязким и тягучим, пустилось вскачь.

Теперь события могли развиваться двумя возможными путями:

Катя ставит «комплимент от шеф-повара» на стол и уходит, предоставляя посетителям возможность самим поднимать крышку с блюда; либо выпендривается и с услужливой улыбкой проделывает все это за них. Для дела разницы никакой: прикрепленные к крышке чеки от гранат, которые, в свою очередь зафиксированы на подносе, вызовут неизбежный взрыв с многочисленными и, по большей части, желательными жертвами среди немирного населения. Но в первом случае красивая девочка Екатерина останется жить (по крайней мере, до суда и приговора за пособничество в убийстве), ей всего лишь нужно покинуть помещение до…

Оглушительный взрыв заставил вагон покачнуться на рельсах, заделанные чем попало окна вылетели наружу и разлетелись от удара о бетонную стену тоннеля. Из кабинета повалил густой едкий дым, показались первые языки пламени. Криков и стонов не было, никто не метался по развороченному салону, никто не звал на помощь, только охранники, дежурившие у дверей и оказавшиеся после взрыва на полу, исступленно таращились туда, где секунды назад заседал их могучий шеф с сотоварищами.

Летиция несколько мгновений оценивала картину побоища, взвешивала, кинуть ли еще «контрольную» гранату – последнюю, оставшуюся у нее, – но рисковать не стала. Охрана хоть и контужена, но отнюдь не слепа… а погоня в планы Лю совсем не входила, да и зачем раскрывать себя, сколько пройдет времени, прежде чем местные следаки свяжут залетную девицу с убийством? К тому времени она будет нежиться в солярии, спуская направо и налево шальной гонорар.

– Убивают! Помогите! Пожар! Горим! – истошно вопя, Летиция бросилась в глубь туннеля, мимо безработных теперь вертухаев, навстречу несущимся с поста дозорным. – Мальчики, спасите! Это что же такое делается, люди добрые?!

Суровые дозорные пронеслись мимо истеричной, заламывающей руки бабы, не обращая на крикунью никакого внимания. Что-то серьезное случилось в ресторане, где сегодня отдыхало все станционное начальство с гостями с бандитского севера! Какое им, доблестным постовым, дело до перепуганной тетки, когда дело пахнет «международным» скандалом, а то и войной.

Между тем «перепуганная тетка», миновав опустевший пост и не задержавшись там ни на секунду, как сделал бы любой законопослушный гражданин Общины, опрометью бросилась бежать дальше, прочь от Новоясеневской.

Лю праздновала очередную, уже пятую победу подряд. Удача не отвернулась, узнала в новоявленной «Летиции» бывшую фартовую девочку Айшварию, а значит, все еще только начинается!

* * *

Бег по темному туннелю быстро вымотал Летицию. Она была тренированной киллершей, но темнота умеет иссушать даже подготовленных людей.

– Катя, Катя, дурочка ты беспросветная, – Лю спросила себя, жалко ли ей так и не вышедшую замуж за рогатого офицера девушку. Но ответа не дождалась: совесть угрюмо молчала, как и всегда, сердце натужно стучало – но кто поймет его морзянку? – разум же упивался эйфорией. Она смогла, хрупкая девушка отправила на тот свет полудюжину отморозков… и доверчивую дурочку.

С Общины нужно уходить, но и на бандитских станциях нельзя задерживаться, может выйти боком… очень серьезным и фатальным боком… Куда отправиться одинокой, но совсем не бедной девушке? Где она еще не успела наследить? Неплохой вариант Ганза, там умеют ценить женскую красоту по достоинству, а она обладает выдающимся талантом в области траты чужих денег… Или податься сразу в Полис, говорят, там интересно, к тому же самолично выданный квест на солярий нужно непременно выполнить. Как пить дать, кабинка спрятана именно в этом легендарном месте!

Домечтать Летиция не успела, ей на голову упала невесть откуда взявшаяся сеть, а кто-то тяжелый, но при этом невероятно быстрый, сбил девушку с ног.

Глава 7

За кордон

Родной город, опасный, исполненный коварства и ожидания. Я так привык ждать смерть за каждым углом: приняв форму мутанта или другого человека, она выскочит, выползет, ринется с неба, догонит тебя свинцовой пулей в спину – на поверхности ты всегда в опасности, любая секунда может стать последней. Здесь нельзя расслабиться, нельзя ощутить спокойствие, нельзя быть ни в чем уверенным. Радиация, визгливо стрекочущая дозиметром, – еще один враг, вездесущий, неутомимый, следующий по пятам… Наше место под солнцем занял кто-то другой, мы обрекли себя на медленное и мучительное умирание в темных сырых подземельях, выпивающих жизнь по капле! Убежища, подарившие нам кров и многометровую бетонную крышу над головой, – тоже враги. Милосердные и заботливые – они не убивают, как пуля или радиация, изо дня в день они потихонечку лишают надежды, приучают к земле, стирают из памяти звезду по имени…

Солнце. Еще один враг. У нас не осталось друзей и союзников, мы вымираем по одному – в полнейшем одиночестве.

Я прощаю себе охватившую меня эйфорию. Впервые за двадцать лет я забыл о страхе! Вышел на поверхность и ни секунды не готовился к смерти, не ждал ее, не умолял об отсрочке. Ночной променад верхом на огромной бестии… оживший после тысячелетней спячки «динозавр» защитил меня, успокоил, подарил пусть обманчивое, но незабываемое ощущение силы! Я прощаю себе эйфорию, она опьянила сильнее любого вина, она наградила бесконечно веселым безумием – лучшие мгновения за многие-многие годы!

Но эйфория, как и любое опьянение, не может длиться вечно, я чувствую, что раскаяние – это проклятое похмелье для совести – совсем близко, почти настигло меня. Пора вновь быть серьезным и сосредоточенным, ждать беды со всех сторон, готовиться в очередной раз отбить атаку настырной старухи с косой… Я бы лучше опохмелился, честное слово!

Во что я ввязался? Шизик прав, стоило увидеть сына, и я ослеп и оглох от счастья. А еще совершенно отупел. Пересечь полстраны с востока на запад верхом на черт-те ком, да еще в компании черт-те кого, а на финише сделать черт-те что – это, без сомнения, конгениально! Конечно, Мастеру Виту не откажешь, но хоть задание можно было толком послушать ради приличия. Такого авантюризма (вообще-то идиотизма) я от себя не ожидал.

Что теперь? А теперь нужно успокоиться и включить мозг. Поработать с дебетом-кредитом… Броненосец по прозвищу Зверь – это явный плюс, такая мощная дура на твоей стороне, что еще нужно в радиоактивном мире для счастья? Ну, разве что управляемость этой дуры… Тут проблема, дура совершенно непослушна и, похоже, обладает самонаведением. Но Мастер Вит обещал: проблем с навигацией и спортивным ориентированием на пересеченной местности не будет. Значит, пишем в плюс.

Теперь компаньон, шизофреник с нерусским именем Люк. Характер у шизика, как и положено, премерзостный, наклонности маниакальные, помыслы… Помыслы-помыслы, какие могут быть помыслы у помешанных? Конечно, коварные и вероломные. Жесткий минус: постоянно ждать от единственного гуманоидного соратника подляны и подставы, хуже не придумаешь. Легкий, ненавязчивый плюс: Сулюк владеет хоть какой-то информацией, в отличие от меня. Клинический идиот на службе идиота обыкновенного… Будет у меня за аналитику отвечать, осуществлять информационную поддержку трансконтинентального тура Азия—Европа. Смешно.

Само задание. Поди туда – не знаю куда (в Москву, но не в саму, а в какие-то окрестные пикули), найди то – не знаю что (тут все строго по сказке: цель поисков неизвестна. Шизоид якобы на месте должен разобраться… тоже смешно).

Может, напиться в дугу? И ну его в баню, это путешествие из Екатеринбурга в Москву. Зверь довезет, Шизя на финише все сделает. Стоп, а я тогда зачем вообще нужен? Вит сказал, что я управляю зверем, но это не очень похоже на правду, мут не слушается меня совершенно. С другой стороны, на людей же скотинка не кидается, значит, какая-никакая, но польза от меня есть. Осталось прочистить ментальный канал (я прям тащусь от этого термина!) и… Что и? Направлять Зверя, получается, никуда не надо, он сам, как танк, прет к цели. Ну хоть «старт-стоп» командовать – все буду при деле!

Мастер Вит еще про «узлы силы» какие-то упоминал и отчеты о них требовал. Однако тут темный лес, прослушал я гражданина начальника, прохлопал ушами, Илюшку своего вспоминая… Будем считать, что Сулюк в курсе вопроса и просветит, когда время придет. Надо будет еще его бумажульки почитать, чего-то же он конспектировал для меня! Эх, быстрей бы привал, все мышцы затекли, седалищная – в особенности.

– Солдатик, налево погляди, – компаньон прерывает мой затянувшийся брейншторм.

– Ничего не вижу.

– Подожди немного. Вон, вспышку видел?

Я ничего не вижу. Дурак дуркует или зрение меня подводит? Тупо таращусь в темноту в ожидании озарения. При околонулевой видимости – а я различаю только то, что творится у меня перед самым носом, – трудно оценить скорость Зверя, однако складывается впечатление, что он уже некоторое время как перешел с галопа на рысь, по крайней мере, помост болтает значительно меньше.

– Сулюк, мы останавливаемся?

Он только кривится:

– Понятия не имею, у меня спидометр в жопу не встроен.

В моей кобуре изнывает от затянувшегося безделья двадцатизарядный Стечкин. Лишь огромным усилием воли заставляю себя не прибегать к его услугам. «Не стоит убивать юродивых в первый день знакомства, это невежливо». Повторяю мантру двадцать раз – по числу патронов в стальном магазине – и вместо отповеди хаму отвлекаюсь на короткое, быстро гаснущее свечение слева по борту. Это не вспышка, как утверждает компаньон, свет виден пару секунд. Не очень яркий, но достаточный, чтобы заметить его на не очень большом расстоянии. «Маячок» метрах в ста от нас, максимум в ста пятидесяти.

– Это сталкерский знак, нас осторожно «пеленгуют», просят откликнуться, – хотя зачем объяснять что-то шизофренику, включаю фонарь и рисую им концентрические круги в воздухе. Общепринятый отзыв на любой запрос. В данном случае на ненавязчивое прощупывание. Кто-то с той стороны заметил странное движение и, прежде чем предпринимать активные действия, опросил цель. Цель благоразумно ответила.

Реакция той стороны оказывается несколько иной, чем я ожидал. В глаза бьет сразу четыре мощных прожектора, в ту же секунду мы слепнем.

– Твою мать!!! Что это за херня?!

Хороший вопрос, заданный несколько истеричным, перепуганным тоном. Вернее, криком. Вероятно, под эвфемизмом «херня» невидимый крикун подразумевает наше гужевое транспортное средство.

– Не стреляйте, – стараюсь быть громким и убедительным. А если не получится, нас снесут ураганным огнем – повезло же напороться на заставу! Попутно удивляюсь выдержке местных вояк, при виде Зверя лично я начал бы палить без всяких предупредительных «твоюматей». – Животное ручное, а мы люди, путешественники.

– Руки подними, путешественник! – охранник разнообразит свое требование целым каскадом цветистых прилагательных, описывающих, какой я путешественник. По всему получается, что путешественник я неважный, еще и подвергнутый многократному сексуальному насилию. Не люблю лжи и оскорблений.

– Эй, пехота, драть тебя в три рота, – в литературном переложении моя реплика теряет значительную часть экспрессии и наделяет охранника странной физиологической особенностью (может, он мутант?), но разрядить накалившуюся обстановку все же удается. Кто ж в России не ценит увесистого доброго слова.

– Откуда же вас, залетные, принесло? И что за чудище?

Последние годы я провел в добровольном отшельничестве и порядком истосковался по радостям живого общения. Мается от скуки и мой собеседник.

– Чудище безобидно, покуда под моим присмотром, – отвлекаю его внимание от первого вопроса двусмысленным ответом на второй. Намек на угрозу – безотказный прием, пусть поломает голову, мнимая она или реальная. Мне же нужно шустро сообразить, «откуда нас, залетных, занесло». Правда нынче не лучший вариант, скажи, что мы с Пояса Щорса, и проблем не оберешься. Во-первых, многие напрямую враждуют с Орденом Зеркала, а кто не враждует, тот, как минимум, недолюбливает обитателей странной зоны, разделившей город на две неравные части. Другого варианта не дано. Во-вторых, зачем мне лишние расспросы, если вообще не допросы? Служителей культа вояки с удовольствием покрутят на предмет тайн и загадок Пояса. Необходимо географическое происхождение позаурядней. Тут тоже не все просто: брякну, что с юга, со станции Ботаническая или Чкаловская, – и тут же получу: «Оп-па, родной, а как же ты здесь оказалси, как через непроходимую Щорсу пробралси?» или того хуже: «Брешешь, господин хороший, обе станции давно в руинах лежат». Заикнусь, что с Уралмашевской ветки, – она-то точно в руинах не лежит, беда придет в зеркальном отображении: «Расскажи, мил человек, как через уничтоженный центр шел и как Пояс форсировал?» Про западные станции, недостроенные, лучше даже не врать, про них ничегошеньки не знаю, мигом на лжи поймают.

Кидаю наудачу:

– Плутанули мы по-жесткому, пока «лошадку» объезжали. Где хоть оказались?

– Это Мега, сынок! – с нескрываемой гордостью информирует мой новоявленный «папаша». По голосу он сильно младше меня, но возрастные аномалии отцовства и детства волнуют в данный момент меньше всего. «Мега»… Гигантский торговый центр на западной оконечности Екатеринбурга. Что сейчас означает это горделивое «Мега»? Ходили разные легенды, но слишком противоречивые, чтобы верить хоть в одну из них. Здравствуй, Терра Инкогнита нового мира, я твой нечаянный Колумб.

– Шизануться! – не сдерживаю рвущихся на свободу эмоций. – Мега?!

– Мега, Мега, – подобревший охранник доволен произведенным эффектом. – Она самая.

– Объездили, блин, скотинку, – я уже относительно спокоен, вместо бесплотных восторгов судорожно просчитываю варианты дальнейших событий. Но почему бы не подыграть тщеславцу, на дурака не нужен нож. – И как же вы здесь живете? Небось, как в сказке?

– Как в сказке, ага. Только в страшной, – собеседник ощутимо грустнеет. – А ты, браток, чьих будешь?

Вопрос звучит во второй раз, теперь не отвертеться. Впрочем, нужды в этом больше никакой.

– Уралмашевские мы. Думали, пару кругов по безопасным кварталам дадим и домой, но зверюга, сука полосатая, такие скачки устроила… – громко, чтоб собеседник услышал, вздыхаю. – Вы тут как, кстати, гостей привечаете? Без садизма-фанатизма? Наша тварь козлоногая в любой момент рвануть может, вы уж сделайте доброе дело, дружественным огнем не положите земляков.

– Эх, земеля, – теперь вздыхает и охранник. Причем вздыхает сочувственно! – На вас только патроны изводить… Плохие новости, друг, вы строго по зараженной территории фигачите. Это объездная дорога, по ней живые давно не ходют… и даже мутанты не шастают. В пяти метрах от нее фон чуть не нулевой, но внутри… Ученые нашенские говорят «аномалия». Твой дозиметр должен с ума сходить.

Прислушиваюсь. Дозиметр молча лежит в рюкзаке, даже не думая сходить с ума. Но перебивать словоохотливого мегавца не буду, пусть вещает дальше.

– Не жильцы вы, дозняк хватанули такой, что мама не горюй. Такие, брат, дела.

Меня подобный расклад устраивает. Фонящих смертников никто на допрос не потащит, да и пулю в спину не пустит. Пожалеет боезапас. Сейчас бы еще достоверно изобразить испуг и свалить от Меги подальше, а в мнимых аномалиях разбираться будем после. Кошусь на притихшего Сулюка, как бы дурачок не ляпнул чего под конец. Н-да… дурачок мирно валяется на помосте, не подавая никаких признаков жизни. То ли впал в кататонию, то ли уснул, поди пойми шизоидов…

– Ну что ж, Мега, – голос мой весьма правдоподобно дрожит. – Не поминайте лихом. Глупая какая смерть, толком и не пожил…

Прожекторы гаснут друг за другом, лишь одинокий светлячок фонарика некоторое время мелькает в темноте. Вверх-вниз, вверх-вниз. Охранник машет нам вслед. «Наверное, нормальный мужик», – думаю я невпопад, и на душе становится тревожно. Мы приближаемся к границе города, и он прощается с нами, будто со смертниками.

* * *

Появившаяся из-за облаков луна освещает наш путь. Зверь никуда не торопится, вышагивает по растрескавшемуся асфальту, вальяжно переваливаясь с боку на бок. Ржавые остовы машин с противным скрежетом разлетаются в стороны, но мутант словно и не замечает их. Лишь громадный двадцатитонный «американец» ненадолго привлекает его внимание. Дурной грузовик стоит поперек дороги и пялится на нас разбитыми фарами. Тяжелую машину можно обойти по обочине, но зверюга движется по одной ей известной траектории и, на беду «американца» траектория эта режет его пополам.

Наш «бронтозавр» грудиной врезается в прицеп-цистерну янковского длинномера, но та не поддается, изо всех своих многотонных сил сопротивляясь русскому мутанту. А цистерна-то полная! И почему ее до сих пор не слили живущие по соседству меговцы?

На бочке нет никаких опознавательных знаков, но вряд ли там топливо, таким богатством не принято разбрасываться в конце первой трети двадцать первого века. Скорее всего, скисшее двадцать лет назад молоко или еще что бесполезное в «приусадебном хозяйстве».

Зверь чуть сдает назад и с небольшим разбегом идет на таран. Несчастный «американец» дрожит от удара всем своим железным телом, но занятую позицию не сдает. Мутант недовольно ворчит, пятясь толстой жопой на внушительные сто метров. Неплохо для серьезного разбега, однако очень плохо для пассажиров, восседающих на хлипком насесте.

– Бро́ня, фууу! – кричу, срываясь на визг. Так Зверь обретает, наконец, девочковое имя. – Стой, падла!

Вопреки приказу, падла ускоряется с каждым пройденным метром. На моем виртуальном спидометре стрелка лихо пробивает отсечку, отмеряющую двести километров в час, и с визгом уходит за горизонт. Отчаянно вою в полный голос, от дикого ужаса подражая локомотивному гудку. Твою мать! Твоююююмаааать!!!

Когда столкновение кажется неизбежным, бестия отталкивается от земли задними лапами – клянусь, я слышу, как под ними трещит асфальт, – и с грацией трепетной лани перелетает через препятствие. Жаль, приземляется с грацией бегемота – Зверь в полете цепляется все теми же толчковыми конечностями за цистерну и всем своим немалым весом плюхается на передние лапы. Те не выдерживают и подгибаются. Дальше мы скользим по земле подобно самолету со сломанными шасси – на брюхе! Броня рычит от боли – я вижу нежное, не защищенное роговыми пластинами подбрюшье и почти физически ощущаю ее мучения.

Все, стоп, машина! Туша животного замирает на асфальте, мы с шизом, напоминая нечистоты в проруби, болтаемся на помосте, из последних сил цепляясь за поручни. Только маркиз при этом отчаянно хохочет, а я поминаю его родословную вплоть до пятнадцатого колена включительно метким русским словом.

– Наш Горыныч ни фига не Бубка, – давится дурным смехом Сулюк.

– Сулюк, ты конченый даун! – бранные слова, не подкрепленные экспрессией, пусты и бессмысленны, но энергии для сильных эмоций попросту нет, Зверь слишком напугал меня.

– Солдатик, – маркиз подхрюкивает от удовольствия. – После случившегося, – а теперь наши отношения перешли на несравненно более высокий уровень, метров десять над уровнем моря, – можешь называть меня Зулук!

Какая нежданная честь… Зулук – это в честь альбома некогда любимого Жана-Мишеля[16] или странное производное от зулуса?

– Зулук – это Зулук. Произноси мое настоящее имя с трепетом и, желательно, с придыханием. Кстати, ты плохо выглядишь, неужели сотряс внутричерепную пустоту?

Кто бы говорил… Хотя нет, у маркиза с переменным именем в башке не пустота, а безостановочные взрывы шутих, салюты из конфетти, фейерверки из неугомонных шизинок… Черт, голова раскалывается, неудачно приложился виском о деревянный настил! Жестко начинается путешествие…

Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота,

Чижика, собаку, Петьку-забияку…

Я брежу? Веселый лепрекон-переросток Зулук в химзе и натянутом на затылок противогазе выдает на помосте барыню, лихо отбивая каблуками ритмы детской наркоманской песенки. Но до чего ж у него противный, подвизгивающий голосок! Мама, роди меня обратно!

* * *

Мы снова двигаемся. Нет, не мы – Шиз в отрубе, а я балансирую на грани сна и яви, – движется только Зверь. Не спеша бредет по Новомосковскому тракту, чуть подволакивая раненую переднюю лапу. Приземление закончилось травмой не только для меня… Наш бронепоезд оказался не таким уж «броне». Огромное и сильное животное, которое я со страху считал неуязвимым, отнюдь не лишено слабостей и «прорех в броне». Какая жалость!

Тракт – через несколько километров он превратится в федеральную трассу со скучным порядковым номером – почти не напоминает себя прежнего. Двадцать лет назад он днем и ночью устремлял бесконечные потоки транспорта на запад: мимо Первоуральска, свердловского города-спутника, до самой Перми, а потом возвращал всех обратно, убаюкивая на своих легендарных асфальтовых волнах. Мы смеялись над твоими продавленными колеями, ямами и рытвинами, но теперь смеяться не над чем, асфальт растрескался, полотно просело и расползлось, колеи поросли неудержимыми растениями…

Вот что странно, я видел множество дорог, видел, во что превратило их безжалостное время, а больше любого времени над ними поиздевалась буйная флора: растения, названия которым еще только предстоит дать, буквально взорвали асфальтовую гладь изнутри, пробившиеся сквозь щебеночную «подушку» деревья разнесли творение человеческих рук в клочья. Тракт же, несмотря на непрезентабельный вид, меньше всего пострадал от бесчинства природы: его мертвенный покой не нарушили ни чудовищные деревья – порождения радиации, ни изломанные мутацией кустарники, даже вездесущая трава не покусилась на беззащитный труп. Лишь мох неопределенного вида и цвета притаился на дне глубоких колей. Небогато, если честно.

Фарватер мертвой реки, путь, которым идет Зверь, – я должен узнать об этом побольше. Смертельная аномалия – охранник-меговец был искренне уверен в нашей обреченности, – мне еще предстоит хорошенько разобраться с тобой. Все ответы здесь: кручу в руках потрепанные записи Сулюка, жаль, для чтения слишком темно.

Луна исчезает за облаком, и мир погружается в первозданную тьму. В такие ночи лучше не покидать подземных убежищ, тебе нечего противопоставить прекрасно видящим в темноте хищникам. Взбесившаяся от радиации природа щедро наградила своих новых детей естественными «тепловизорами», инфракрасным зрением, ультразвуковыми «датчиками» и прочими чудесами. Люди же, лишившись техники, отбросили себя в каменный век, баланс изменился самым трагическим для нас образом – низвергнутый с вершины эволюционной лестницы человек ослаб до предела, а новые венцы чудовищного творения обрели страшную, неведомую ранее мощь. Обидно быть лузером, потерявшим все на свете.

Но, восседая на огромной бестии, пусть и слегка захромавшей, я чувствую, что мы сможем когда-нибудь вернуться в игру. И от нашего триумфального камбэка Земля вздрогнет… еще раз. Ей не привыкать дрожать под нашей поступью! Она сейчас отбилась от рук, мелко и подло мстит за годы людского владычества, в заносчивой глупой гордыне делает ставку на совершенно иных существ. Наивная, беспросветная дура, со времени динозавров ты постоянно ставишь не на тех! Слабоумная нимфоманка, зацикленная на гигантских размерах…

Неожиданная мысль смешит. Изображая Императора Палпатина и Дарта Вейдера в едином лице, хохочу страшным злодейским голосом. Я дурачусь, и оттого смех мой натужен, но так уж влияет на меня общество законченного шизофреника Сулюка. Виновник дурного торжества ворочается на помосте и недобро зыркает в мою сторону заспанными глазами. Спи спокойно, дорогой товарищ маркиз. Сладких тебе кошмаров.

* * *

– Сегодня нехорошая луна, – Сулюк массирует виски, при этом смешно раскачиваясь на пятой точке. Он окончательно проснулся минут десять назад и с тех пор непрерывно подвывает и жалуется на головную боль. Как будто не я приложился башкой о деревянный помост, а потом пару часов кряду не мог уснуть из-за подзабытого со времен бурной алкогольной молодости «вертолета». Закрываешь глаза и кружишь-кружишь до тех пор, пора тебя не вывернет наизнанку. Какая гадость… Первый сотряс в жизни, ощущаю себя начинающим Эриком Линдросом[17].

– Какая Луна, любезный Сулюк? – слегка ерничаю, это простительно впервые сотрясенным. – Облака надежно спрятали ее от тебя.

– Зулук! – настырничает мой сумасшедший компаньон. – Зу-лук! Это во-первых, а во-вторых, если ты не видишь Луну, это не значит, что ее нет.

Чем дальше мы продвигаемся по тракту, тем свободнее становится дорога. Основной поток машин застрял на выезде из города – в пробках и авариях, здесь же, всего в нескольких километрах от Екатеринбурга, почти пусто. Заглохший транспорт брошен на обочинах, но его совсем немного.

Подслушав наш спор, негодница Луна выглядывает из-за туч и, кажется, подмигивает маркизу. Отыскала лунатика и теперь подыгрывает своим!

Ее блеклый, отраженный свет выхватывает из тени густой лес, растущий вдоль тракта по обеим сторонам, но даже не покушающийся на рукотворную асфальтовую ленту. На протяжении всего пути я не вижу ни одного животного, хоть временами и слышу отдаленные завывания, гавканье, клекот и прочий мутантский гвалт. Объяснение простое: хвостатые, клыкастые, когтистые и прочие косолапые твари предпочитают обходить опасного Зверя стороной. Видать, высоко он забрался по иерархической лестнице постъядерных хищников… Я никогда не встречал никого, подобного ему в «живой природе», оттого, наверное, до сих пор существую.

– Су… Зулюк, какого рода-племени наш Зверь? Как называетсяпорода?

– Среднеуральская борзая, – невозмутимо врет де Шиз. – И запомни уже: Зулук! Не Сулюк, не Зулюк, не как-нибудь иначе. Это важно.

– Зануда ты среднеуральская. Я могу называть тебя «задротом», это однозначное слово без вторых смыслов, сложного написания и правильной эмоциональной окраски. Как тебе?

Сулюк не отвечает, но ему плохо, это заметно невооруженным глазом. Он все сильнее сжимает свои виски, а амплитуда колебаний на пятой точке достигает запредельных значений, боюсь, что страдалец вот-вот вывалится из «седла». Я бы поржал над его стремительным падением, но для возложенной на нас миссии это будет фатально. Добиться успеха возможно только полным составом, лишних людей (и зверей) у нас, к сожалению, нет. Придется заботиться об обоих. Ну и о себе не забывать.

По устоявшему кресту сбоку от дороги узнаю местность – за поворотом будет стела, разграничивающая Европу и Азию. Мы стремительно покидаем «дикую азиатщину» и неуклонно приближаемся к «просвещенной Европе». Жаль, и то, и то сейчас находится в одинаково убогом состоянии.

– Вот новый поворот, и мотор ревет…

Забытый напев в исполнении Сулюка впервые вызывает не раздражение, а приятную ностальгию. Хорошая была песня, правильная.

– Что он нам несет?

Пропасть…

Пение обрывается на пророческой ноте. Пусть за поворотом и не пропасть вовсе, но нечто безнадежное роднит открывшуюся картину с бездной. Мы останавливаемся и молча взираем на подсвеченный факелами биллборд. На нем одна-единственная надпись, выполненная неверной и явно неумелой рукой. УБИРАЙТЕСЬ. «Убирай» выписано крупно и размашисто, а для окончания «тесь» места слегка не хватило – потому невежливый императив выгнулся кочергой, последние буквы накренились, уменьшились в размерах и стыдливо сползли куда-то вниз.

УБИРАЙтесь.

Вот оно, европейское гостеприимство. Вряд ли воззвание адресовано монстрам, плохо разбирающимся в изящной и не очень словесности. Здесь не ждут людей… причем не ждут их другие люди. Интересно? Еще как.

Зверь замедляет свой неспешный бег, неужели тоже озадачился хамским биллбордом? Или его внимание привлекла огненная иллюминация?

А вот, кажется, заметили и нас: два мощных прожектора, установленных на противоположных краях высокой насыпи, перегородившей дорогу, тычут в морду животного яркими лучами. Броня недовольно рычит и скалит зубы – страшное, должно быть, зрелище!

Точно, страшное: сначала испуганно стрекочет автомат, затем добавляет более мужественных басов громогласный пулемет.

Твою же мать!

Пули свистят совсем рядом. Я вжимаюсь всем телом в помост и глупо прикрываю голову руками. Зверь содрогается всей своей необъятной тушей и воет от боли, разъяренный свинец нещадно жалит его.

– Бронька, отступаем! Назад, быстро! – на миг отрываюсь от помоста, замечаю Сулюка. Он спокойно стоит и рассматривает преградившую путь заставу. Не боится смерти? Точно, шизоид!

Зверь пятится. Обиженно всхлипывает, подвывая с какой-то особенно трагической интонацией, и уводит нас с линии огня. Оказавшись за спасительным поворотом, шумно перевожу дух. Что ж вы творите, твари двуногие?!

Нужно немедленно осмотреть раны Зверя, но все силы ушли на испуг. Слишком близко подобралась смерть, слишком настырно выцеливала нас из пулемета.

– Сулюк, ты совсем кретин? – я должен как можно скорее отвести душу, иначе не успокоиться, не унять охватившую дрожь. – Какого на рожон лезешь?

– Зулук не бояться разящих огненных пчел! – маркиз гордо бьет себя в грудь и сотрясает тщедушным кулачком воздух. – Зулук храбрый воин, Зулук размозжит врагу череп и съест его горячий мозг! Зулук выпьет алую кровь, Зулук намотает его кишки на свой огромный член…

Мой спутник озадаченно чешет затылок и произносит уже совершенно иным голосом:

– А дальше не знаю… Кишки на члене – это мощный психоневрологический образ! Фрейду бы точно понравилось. Однако я не представляю, что с ними делать потом, после намотки.

– Ну и славно, – лгу я, не замечая ничего славного. В нашей причудливой (от слова «придурочной») тройке Бронька далеко не самая слабоумная, у нее есть серьезный конкурент.

– Что будем делать, есть предложения? – меня не интересуют предложения неадекватов, это вопрос для самообсуждения и самодискуссии. Высказанный вслух… Ну не могу я в такие моменты думать молча!

В ответ маркиз извлекает на свет Божий пистолет – кто додумался выдать психу огнестрел?! Ну, Мастер Вит, погоди! – и шесть раз прицельно стреляет в небо. Я знаю, куда он метит, – в Луну. День открытых дверей на Поясе Щорса достигает апофеоза: выпущенный на волю шизофреник вот-вот собьет с небосклона полуночное светило. Тир для дебилов с манией величия… Уж не знаю, насколько все эти диагнозы совместимы… по мне, так вполне. У меня есть живой носитель грандиозной истории психической болезни.

Сулюк победно улыбается мне и повторяет лунную канонаду, но теперь более манерно: выстрел, длинная пауза, затем два выстрела подряд, снова пауза и в заключение три выстрела без остановки.

Очень похоже на условный сигнал. А что, совсем неплохо для убогого!

– Привлекаешь внимание противника или просто тратишь боезапас?

– Хочу пообщаться с пересравшимися погранцами, – Сулюк почти серьезен, лишь мерзкая полуулыбка, с которой ему никак не удается справиться, выдает настоящее настроение: маркиз развлекается!

И мне, черт возьми, это нравится… Только зря говорят, что с ума поодиночке сходят, это штука весьма заразная!

Мы терпеливо ждем. Зверь, в отличие от нас, кротость характера не проявляет, гневно переминается с лапы на лапу, злобно пыхтит себе под нос что-то свое мутантовое, угрожающее. Надо будет осмотреть его раны, но чуть позже. Кровь фонтанами не бьет, конвульсии и судороги не наблюдаются, значит, будет жить – вот такая она, моя немудреная полевая медицина. Разберемся с нервными пограничниками и займемся лечением. Обещаю, Бро́нька, потерпи, родная.

Стрелковые изыски шизофреника не остаются незамеченными, искаженный громкоговорителем голос нарушает затянувшуюся паузу:

– Вы… – далее идет мощный нецензурный оборот слов на пятьдесят, характеризующий нас как незваных гостей с многочисленными умственно-сексуальными изъянами, – убирайтесь! Здесь вам не рады.

Фраза про «не рады» в оригинале звучит значительно экспрессивнее и сильно продолжительнее, мой внутренний цензор запикивает без остановки лексические виртуозности пограничника. Не люблю, когда меня оскорбляют, особенно матом, про себя обещаю натянуть оборзевшему говоруну орало на анало.

– Отставить «убирайтесь»! – в эфире звучит новый голос. Он точно так же обезображен неким громкоговорящим прибором, точно так же груб и склонен к использованию ненормативной лексики, зато нравится мне гораздо больше первого оратора. К тому же командирских ноток у нового собеседника поболе будет, явно кто-то из набольших. – Если вы люди, выходите, поговорим. Обещаю, стрелять не будем!

Внутренний цензор от перегруза отключается, в уши вливается нефильтрованная кака. Я люблю русскую речь во всех ее проявлениях, но мат уважаю строго по делу, а не в качестве соединительных связок, междометий и смысловых переходов. Здесь же с матом явно перебарщивают, как дети малые, дорвавшиеся до свободы и безнаказанности.

Переглядываемся с Сулюком. Мне плевать на его неадекватное мнение, но сейчас нужна поддержка, необходимо обсудить и принять непростое решение:

– Ты доверяешь этим отмороженным погранцам?

Маркиз серьезен до крайности:

– Как можно доверять отморозкам? Другое дело, что выбора у нас нет, свернем с Фарватера и огребем по полной!

Опять чертов фарватер. Достали непонятки. Но Сумасшедший Люк в коем-то веке рассуждает здраво, наш путь проходит через заставу и, значит, придется договариваться.

– Бронька, но-о! Пошла, милая, – со всей дури треплю Зверя по холке. – Побеседуем со сквернословами.

Мутант моих тщедушных тычков, ясно дело, не ощущает, с его-то повышенной толстокожестью, однако неожиданно подчиняется и величаво трогается с места. Идет спокойно, чуть ли не грациозно (хочу обернуться и проверить, не вихляет ли наше транспортное средство массивным задом, но мы уже на повороте, не стоит отвлекаться, когда тебе в лицо смотрит еще не остывший пулемет), будем считать, что ран серьезных нет. Иначе бы не выделывалась.

Пока приближаемся к земляному валу (а сердце-то как хреначит в груди! вот-вот проломит ребра и укатится, как колобок), внимательно рассматриваю укрепление и вооруженных людей на защищенном мешками с песком гребне. Что-то мне отчаянно не нравится, есть какая-то лютая неправильность в этой «фортификации».

– Вы точно люди? – кажется, замечаю человека с мегафоном, он прячется за мешками, наружу торчит лишь раструб прибора.

– Точно-точно, – кричать даже не думаю. И расстояние велико, и ветер дует в нашу сторону, унося слова к покинутому Екатеринбургу. Просто поднимаю руку в знак согласия. Лишь бы мой жест не приняли за «зигу», фашистов никто не любит, даже отморозки.

– А что за херня с вами? – мегафон тычет в направлении Зверя. Невольно ухмыляюсь, судя по размерам «херни» – это мы с ней, а не она с нами.

Интересно, как дать ответ на этот вопрос при помощи жестов и прочей доступной пантомимы?

– Подъезжайте ближе, не бойтесь, – человек-рупор догадывается о моих затруднениях и невеликих талантах мима. Вот только почему эта сволочь до сих пор прячется, а нас зазывает на расстояние прицельного выстрела? Ох уж мне это погранцовое лукавство!

– Здравствуйте, люди добрые! – я лучше порву голосовые связки, чем приближусь хоть на метр к наставленному на нас пулемету.

– Не слышу!

Вот сука редкостная.

Теперь точно никакого выбора не остается. Пулемет и несколько автоматов, что так настойчиво буравят нас своими надменными, презрительными взглядами, еще далеко, но каждый шаг навстречу смерти (пусть только возможной) дается невероятно тяжело. Маркиз сопит в спину, длинным, худым носом гоняя воздух без всякого смысла. Хоть бы сказал чего-нибудь, подбодрил или, наоборот, остановил, так нет, молчит калека, дышит только, как паровоз. Воочию представляю вздымающуюся на моей спине химзу, растревоженную мощными воздушными потоками, которые вырываются из раздувшихся ноздрей психованного попутчика. Борей, блин, бог северного ветра. Или не северного?

Насыпь, перекрывшая Новомосковский тракт, поражает воображение. Высотой три (местами четыре) метра, она тянется от горы, где установлена стела Европа—Азия, пересекает широкую дорогу – по три полосы в обе стороны – и исчезает далеко за обочиной в сильно разросшемся за последние двадцать лет лесу. Бравые воины на ее гребне расположились весьма причудливо: одна группа сгрудилась на краю леса, вторая, во главе с «рупором», жмется ближе к стеле. Середина монументального строения пуста, не вижу там ни одного человека. Забавный сепаратизм, необъяснимая избирательность… Интуиция шепчет нечто невнятное про фарватер, но мозгу слишком мало информации, он со свистом буксует на одном месте. Сердце же в это время трусливо прячется в пятках и требует уделить все внимание более насущным вопросам. Похоже, трусливый орган прав, есть проблемы посерьезнее абстрактных фарватеров.

– Теперь слышно? – я почти не повышаю голоса, расстояние между нами и заставой сократилось до губительного минимума. Как три тополя на плющихе (два крошечных тополя верхом на дереве-великане), мы стоим перед погранцами-сквернословами.

– Да, отлично, – переговорщик начал было вещать в мегафон, но, опомнившись, переходит на естественную, данную природой речь. – Давно к нам в гости никто не наведывался, а подобная делегация, пожалуй, никогда.

– Если вы о нашем гужевом транспорте, то зверек безобидный, мухи не обидит, – я деликатен и вежлив, это своеобразная компенсация за наглую ложь.

– Последние два десятка лет я читаю на ночь книгу Иоанна Бого-слова, – пограничник говорит медленно и вкрадчиво. Опасный тон. – Каждую ночь… Весьма любопытное чтиво.

– Хороший выбор, – с сожалением понимаю, к чему клонит собеседник, Книга Апокалипсиса в новую эпоху приобрела крайне нездоровую популярность.

– Но не думал, – продолжает человек, по чьей команде десяток стволов в одно мгновение может оборвать короткую линию моей жизни (и линию Сулюка, но мне это побоку), – что придется своими глазами узреть одного из всадников Апокалипсиса.

– Уважаю вашу религиозность, – я опять вру, терпеть не могу фанатиков, – но не слишком ли поздно для предвестников Всемирного Абзаца? Опоздать на двадцать лет и пропустить всю вечеринку – это, знаете ли, чудовищная непунктуальность. К тому же два всадника на одной квелой кобыле (извини, Бро́ня, за подобное сравнение) – это насмешка над серьезностью момента. Только Смерть и Голод на тандемном велосипеде смотрелись бы нелепее, чем мы.

«Мегафон» несколько мгновений смотрит на меня. Он больше не прячется за баррикадой из мешков, под дулами столь многочисленного огнестрела мы не представляем никакой опасности. Стоит и тупо пялится через толстые окуляры противогаза… Вид у него довольно комичный: маленький ростик и тщедушное тельце, зато лупоглазые окуляры огромны и добавляют его удивленному молчанию гротеска. Однако мне не смешно, слишком опасно для смеха. Проходит секунда, и хохотать начинает погранец. Ему можно, не он ведь в опасности!

– Ты мне нравишься, бродяга, – «мегафон» давится смехом, но остановиться не может.

Люблю, когда ценят мое чувство юмора, ставлю уродцу маленький плюсик в личное дело.

– Ну, раз мы разобрались с теологическими вопросами, позволите ли нам продолжить прерванное дружественным огнем путешествие? – иногда я бываю излишне велеречивым, каюсь.

Кудахтанье пограничника прекращается, словно по команде. Дурной признак.

– Бродяга, разве ты видишь в насыпи ворота или какой-нибудь проезд?

Так вот что мне не понравилось в заставе! Преграда сплошная, в ней нет не то, что ворот, не заметно даже жалкого лаза на одну персону. Черт, куда подевалась моя наблюдательность?!

– Здесь нет прохода. Гребаная Азия с твоей стороны, дружок. Там она и останется.

– Я не тащу Азию в Европу, – «мегафону» удается озадачить меня.

– Город проклят, город смертельно болен, и мы не позволим разносить заразу на запад.

В словах пограничника такая яростная убежденность, что спорить бесполезно, только подливать масла в огонь. Фанатики неизлечимы… Но мне-то как с этой нежданной «радостью» разгребаться?!

– Слышь, граница, хорош вола насиловать, – я злюсь и теряю терпение, такт и прочие атрибуты вежливого человека. – Назови плату за проезд, и разойдемся.

– Почему вы – грешники – считаете, что все можно купить? Не стоит по своей поганой природе мерить все человечество! – и это мне говорит мурло, которое причислило нас к грешникам только за то, что мы подошли к границе с восточной стороны! Интересно местные девки пляшут. – Здесь ничего не покупается и не продается. Мы служим за идею, боремся с…

Я больше не слушаю, включаю мозг на форсаж, судорожно перебираю куцые возможности. Но идей ровно ноль, против лома нет…

Зверь срывается с места, я даже для самого себя не успеваю озвучить команду, а он уже стремительно взбирается наверх, штурмуя пологий подъем к стеле, что сохранился с доисторических времен. Раньше сюда поднимались свадебные кортежи и прочие зеваки, верящие в чудодейственность географических границ. Я не верю в чудеса контурных карт и пунктирных линий, но сейчас моя жизнь (да и жизнь приданного мне дурачка с «лошадкой») зависит от расторопности мутанта и быстроты реакции фанатиков-погран-цов. Груда мышц весом в тонну, скалящаяся сотней острых клыков и летящая на тебя со скоростью спортивного болида, – вот в это я верю на все сто. Потому не удивляюсь, что ближайшие к нам воины при виде атакующего монстра впадают в транс, теряя драгоценные секунды. Прыжок, прыжок, разворот, и мы на гребне насыпи. «Дальние» охранники – сольный проход Зверя по правому борту (я люблю и помню хоккей!) остался для них за кадром, а значит, суровая магия летящего на крыльях ночи ужаса (и мультики Диснея я тоже помню!) не захлестнула их с головой – отчаянно вопят, трясут оружием, но стрелять не смеют, «ближние» охранники находятся на их линии огня.

Командир-хохотун тупо таращится на меня и еще более тупо пытается поразить нас зажатым в правой руке мегафоном. Конечно, раз в год и мегафон стреляет, но сегодня явно не тот день. Обосрался горе-фанатик, идейный борец за сегрегацию по географическому признаку. Другие погранцы из «ближних» не лучше, самый шустрый из них «лупит» по нам из не снятого с предохранителя «калаша».

Поехали, красивая, кататься! Броня проносится сквозь живой строй, и переломанные тела рваными куклами разлетаются в разные стороны. Стрелок из мегафона под толстой лапой Зверя превращается в безобразную грязно-кровавую кляксу. Не люблю кровищу, но не мы начали этот садистский цирк абсурда (уворачиваясь от ошметков вражеских тел, поздравляю себя со свежепридуманным неологизмом). Дальняя группа поливает нас свинцом, целей для «дружественного» огня больше не осталось. Уже не страшно, грозный пулеметчик безнадежно мертв, а «мелкокалиберные» укусы «калаша» только раззадоривают резвящуюся животинку. От края до края насыпи мы проходим за считаные секунды, погранцы бросаются врассыпную, невзирая на идеологические убеждения, с готовностью сигают как в Европу, так и в Азию, лишь один – самый героический дурачок – отстреливается до конца. Еще одна виртуальная звездочка виртуально появляется на «борту» Зверя, и скоротечный бой заканчивается. Беглецы из тех, кто ничего не сломал себе при падении с насыпи, улепетывают с такой быстрой, что скорость света больше не кажется непреодолимой величиной. «Переломыши» увлеченно упиваются своей ортопедической болью и к продолжению бойни интереса не проявляют.

– Добивать будем? – этот вопрос я адресую Сулюку. Хочу проверить уровень его неадекватности и тяги к насилию.

– А смысл? – вопросом на вопрос отвечает маркиз. С неудовольствием констатирую, психотест провален, испытуемый уклонился от дачи показаний.

– Ну что, господа, нас ждет Европа! Гастроль обещает быть напряженной, цирк абсурда имени двух клоунов и дрессированного динозавра готов к аншлагам, овациям и нескончаемым аплодисментам.

На прощание гарцуем перед плачущим в голос бойцом, нежно баюкающим вывернутую под неестественным углом руку:

– Вояка, чтоб быро срыли всю эту херню, – выразительно тычу в насыпь. – Я через неделю обратно, лично проверю. Ты понял?

Подломанный вояка энергично трясет головой и сквозь слезы обещает приступить к сносу границы немедленно. Ногтями и зубами, ногами и уцелевшей рукой прорыть путь в Азию!

За насыпью оказывается небольшая деревенька – страшненькие домики, собранные из чего попало, стоят вдоль дороги. Жители молча провожают нас ненавидящими взглядами, но открытой агрессии не проявляют, матом не ругаются, за оружие не хватаются. Молчу и я, хоть язык чешется отчаянно, желая поглумиться над горе-фанатиками. Сдерживаюсь. Слово за слово, членом по столу… хватит на сегодня.

Глава 8

Антиквар

– Здравствуй, Айшвария, – возвращение на Новоясеневскую, а попутно и к старому прозвищу, произошло с головокружительной скоростью. Голова действительно кружилась, а глаза, только что пребывавшие в абсолютной темноте под покровом надетого на голову мешка, слезились от направленного в них света. Обращавшегося к ней мужчину Летиция не видела, да пока особо и не пыталась разглядеть, мешала настольная лампа, а «пучить зенки» через боль не было резона, скоро все и так встанет на свои места. Хочет она этого или нет.

– Или тебе привычнее «Людмила Валерьевна»? – невидимый собеседник лучился от напускной доброжелательности.

– Зови меня Властительницей Севера, Кхалиси Юга, Королевой Запада и Госпожой Востока, это мой любимый квартет имен, – Лю ухмыльнулась и почувствовала, что губы ее разбиты. Неудачное выдалось приземление.

Мужчина коротко хохотнул:

– Кхалиси, говоришь? Похвальное знание литературы прошлого. Или кинематографа?

Летиция не ответила, просто не помнила, откуда услышала это явно нерусское слово.

– Но я все же буду звать тебя госпожой, если не возражаешь. Госпожой наемной убийцей, Бессовестной Киллершей, Душегубом в юбке…

– Я нынче в штанишках, потому соглашусь только на «Душегуба в лифчике», – ей было очень страшно, но в такие моменты неизменно включалось резервное питание под названием «удаль молодецкая». Или «лихость безоглядная».

– Зачем тебе лифчик, девочка, с такими небогатыми титьками?!

Оскорбление достигло цели, пунктик насчет второго размера Летиция имела неслабый. И по своей величине он значительно превышал стандартную девичью «двоечку».

– Руки развяжи.

– Это зачем?

– Преподам урок вежливости: жопу тебе на глаз натяну, чтобы знал, как с девушками общаться, евнух сраный.

К этому времени глаза Лю привыкли к свету – насколько это вообще было возможно, учитывая негуманную яркость лампы, – но хама до сих пор разглядеть не смогла, тот постоянно оставался в тени. Другие источники освещения, кроме приснопамятной лампы, в комнате, похоже, отсутствовали.

– А ты не такая уж и непробиваемая, какой хочешь казаться, – мужчина удовлетворенно крякнул. – Людей убиваешь – бывает даже пачками, как сегодня, – а из-за сисек своих карликовых комплексуешь. Воистину, женщин нам не понять…

– Вам – это кому? – оскорбление, повторенное дважды, остроты не потеряло, и Летиция свирепела на глазах. – Гламурным ясеневским «заднепроходцам»? Хотя какой гламур может быть в Солдафонии, вы, скорее, казарменные педозавры!

– Педозавр казарменный, – медленно произнес собеседник. – Pedozavrus domicilium… как-то так… а что, мне нравится! Всякие мутанты по земле ходят, Дохлый солдат, Бешеный генерал, Накуренный прапор – и это только в нашем солдафонском, как ты выражаешься, фольклоре. Найдется в современном бестиарии место и для педозавра. Аккурат по соседству с Титькокрошкой обыкновенной. Извини, такое на латыни мне уже не изобразить. Хотя… дай подумать… mamma minoris vulgaris! Грудь исчезающе малая, визуально не наблюдаемая – о как!

Казалось, хозяин темной комнаты веселился с каждой секундой все отчаяннее, однако голос его, напротив, только ожесточался, слышались в нем звенящие железные нотки.

– Че тебе надо от меня, полиглот недобитый? – Лю внутренне собралась, дело шло к развязке. Красоту своей груди она будет защищать в другое время и в более подходящем месте, если, конечно, эти «время и место» когда-нибудь настанут.

– Что мне надо, ты мне дать не сможешь, – человек перешел на шепот. Угрожающий, свистящий шепот. Он перегнулся через стол, завис над съежившейся девушкой, и лицо его впервые оказалось по эту сторону от лампы.

Лю не узнала его, но что-то внутри нее шевельнулось. Это лицо она уже где-то видела!

– Не сверкай глазами, шлюха! Тебе не вспомнить меня, не терзай куриный мозг, – он обошел привязанную к стулу девушку сзади и теперь горячо дышал ей в ухо. Она чувствовала летящую на ее кожу влагу. Слюни.

– Ты меня не знаешь, тварь, – еще раз проговорил неизвестный. – Зато знаешь каждую дырку в теле моей невесты. Очень-очень мертвой невесты…

Летиция вздрогнула, такого поворота она не ожидала. Зато теперь прояснилось, почему лицо несостоявшегося жениха показалось ей знакомым, – его портрет висел в комнате Кати. Молодой, но очень серьезный человек, с массивной челюстью, никак не вязавшейся с остальными, довольно правильными чертами, отчего выглядел он несколько… карикатурно.

– Паша, вроде? – вырвалось у Лю. – Сейчас понятно, чего ты грудь мою преуменьшаешь, с Катиными дойками мне точно не тягаться…

Девушка не договорила, мощный удар в скулу свалил ее вместе со стулом на оглушающе твердый пол. Голова и плечо, врезавшиеся в бетонное покрытие, вспыхнули от боли.

– Проклятье! – жених вдруг опомнился и бросился поднимать Летицию. – Тебя ж трогать нельзя, черт возьми, не сдержался! Ах ты лярва…

Он тряс перед Лю, снова сидящей, медленно приходящей в себя, огромными кулаками и приговаривал:

– Я бы превратил твою сучью морду в отбивную, в кровавый фарш… размолотил к хренам собачьим… но я ж офицер, дал, мать его, слово!

Она не понимала ничего, никак не могла справиться с охватившей тело болью. Больно, больно, больно!

– Слышишь меня? Мрааазь, очнись! Очнись, говорю!

– Хватит меня трясти, – негромко, но зло прошептала Лю, когда сознание немного прояснилось.

Офицер схватил ее за подбородок и развернул разбитой скулой к свету. Вероятно, оценивая нанесенный ущерб.

– Перестарался… Дохлатая ты какая-то для наемной убийцы. Вот для шлюхи – в самый раз!

– Для офицера, бьющего связанную девушку, ты слишком…

– Заткнись! – Катин жених ладонью заткнул ей рот. Грубо, но эффективно. – Больше бить не буду, не для того свиданку с тобой вымаливал. Сиди тихо и радуйся.

– Чего тебе надо? – Летицию больше интересовал вопрос, чему ей радоваться, но она посчитала его бесперспективным.

– Знать хочу, – Сергей вернулся к своей части стола, спрятался за свет лампы. Боится, что опять не сдержится? – Как тебе удалось совратить и растлить мою Екатерину?

Слова звучали столь напыщенно, а смысл их был настолько комичен, что Летиция едва удержала рвущийся наружу смешок. Неужели этот взрослый дяденька в форме, сталкер, наверняка героический, отмеченный и победами, и ранениями, всерьез решил, что его гулящая невеста хранила ему верность вплоть до вчерашнего дня, пока залетная девица не сбила целомудренную Катеньку с истинного пути… «Мужики, какими же беспросветно тупыми вы бываете!»

Но вслух, после недолгого размышления, произнесено было следующее:

– Мы очень сильно напились.

Сказать, что его Катя воспринимала верность очень своеобразно? Но зачем? Солдатик неуравновешенный, еще взбесится и точно превратит лицо в фарш. А взять всю вину на себя – так опять не сдержится, накажет «виновную». Уж лучше нейтральный, мало что значащий вариант.

– И? – беспокойный офицер однако продолжал настаивать.

– Что и? – Летиция напряглась, ей совсем не хотелось вдаваться в детали. Опасно для жизни, здоровья и психического равновесия. – Она весь вечер говорила о свадьбе, о тебе рассказывала, а потом, когда серьезно подпила, призналась, что совсем не умеет целоваться, что тебе не нравится, как она это делает, поэтому вы в последнее время совсем перестали целоваться, и Катя попросила научить ее… а дальше уже как-то само все завертелось, алкоголь виноват!

Лю врала самозабвенно, не боясь быть пойманной на откровенной лжи, и оттого казалась крайне убедительной. Длительный стаж практического обмана плюс экспрессия – равно овации одураченных слушателей и крики «браво» восхищенной публики.

В этот раз оваций не было. Сергей тяжело оперся о стол, тот аж заскрипел под его тяжестью, и вынес вердикт, не подлежащий пересмотру и обжалованию:

– Две шлюхи!

После этого погасил лампу, погрузив комнату в полутьму, – немного света пробивалось сквозь щель под дверью – и, ничего больше не говоря, направился к выходу.

– Эй, стой! – Лю сдуру чуть не добавила «рогатый», вовремя поперхнувшись провокационным обращением. – А что будет со мной?

Он на секунду остановился и, не поворачиваясь, произнес:

– Скоро за тобой приедут, заберут на Донскую. А что дальше, не мне решать. Я бы сжег.

И быстро вышел, хлопнув дверью.

* * *

Вопреки словам офицера приехали за Летицией не скоро. Какие-то люди явились сразу после ухода рогатого недовдовца, но лишь затем, чтобы оттащить стул с пленницей к стене и прикрепить его к торчащей из кирпичной кладки скобе.

На контакт тюремщики не шли, на расспросы не реагировали. И очень скоро девушка вновь осталась в темноте и одиночестве.

Она любила темноту – та была незаменимой помощницей во многих делах, уважала и одиночество – общество требовалось ей не так уж и часто и лишь для удовлетворения «па́рных» потребностей. Минуты и дни, проведенные наедине с собой, совсем не пугали Лю, она умела наслаждаться тишиной, ценила редкое, неизменно ускользающее спокойствие. Мало кто, зная ее бешеный темперамент, мог заподозрить девушку в меланхолии, но ведь и она ни перед кем не раскрывалась, не было в том необходимости.

Жаль, что нынешнее затишье предвещает бурю и отнюдь не располагает к самосозерцанию и медитации. Впереди допросы, пытки и неминуемая казнь. Не лучший фон для исцеляющей душу рефлексии.

Летиция дремала в чудовищно неудобной сидячей позе, когда дверь в ее камеру отворилась, прорезав в местной темени широкий сектор ярко-желтого света. В другое время свет мог считаться блеклым и немощным, как и лампа, что породила его в электрических муках, – но только не для Лю, много часов проведшей в искусственной ночи.

Пришельцев было трое, но выделялся из них высокий – на голову выше остальных, широкоплечий мужчина, с фонариком в руках. Он направил луч на Летицию, но без лишнего изуверства, светя не в глаза, а чуть в сторону.

– Вот она какая, гроза бандитов и всей организованной преступности севера! – у высокого оказался сильный, чуть насмешливый голос. – Хрупковата только на вид… Вы ее зачем так повязали, девчонки испугались?

– Наше дело маленькое, – с заметным уральским говорком пробасил один из сопровождавших. – Нас упредили, мол, изворотлива девка и дюже опасна, к тому же гипнозу обучена, значит, должна, так сказать, на цепи сидеть, аки мутант. Лучше, гражданин Кузнецов, перебдеть, чем недобдеть!

– Ох уж мне эти бдуны-перебдуны, – гражданин Кузнецов склонился над девушкой. – Если освобожу, буянить не будешь?

Лю с готовностью мотнула головой. Тело затекло, рук и ног под веревками она давно уже не чувствовала, тут бы живу быть… А «буянство» – это потом, когда форма вернется.

– Я не бандит, твоей специализации не соответствую, – с усмешкой предупредил Кузнецов и ловко перерезал веревки, за что тут же заслужил громкий, нецензурный укор:

– Та что ж вы делаете, гражданин хороший, почто добро казенное на лоскуты изводите?!

– Веревки пожалели? – высокий удивился, но тут же пошел в атаку. – Я вам столько бабла отсыпал за поимку худосочной, совершенно безобидной девчушки, а вы меня копеечной веревкой попрекаете?

– Ни фига се безобидная! – теперь удивился прижимистый мужичок, а его молчавший до сих пор коллега раскатисто заржал. – Вот вы, донские, даете! Ента убивица шестерых бандитских бугаев к херам отправила, да еще полюбовницу свою не пожалела! Бе-зо-бид-ная, ха!

– Полюбовницу? – Кузнецов вновь повернулся к Лю, которая, воспользовавшись руганью врагов, усиленно разминала затекшие мышцы, и с куда более живым интересом уставился на нее. – Обожаю интимности и непристойности… Сама по пути расскажешь или дашь мужикам все переврать?

– По пути куда? – голос, черт его побери, предательски дрожал.

Кузнецов нахмурился и ответил не сразу. Летиция воспользовалась паузой, чтобы рассмотреть его поподробней. Любопытное лицо, красивые, правильные черты (чересчур правильные на вкус Лю, она не любила такую правильность, лишенную видимых изъянов), умный взгляд смешливых, но умеющих быть жестокими глаз, волевой подбородок, широкий открытый лоб, аккуратно подстриженные, чистые волосы. Хорошо известный ей тип людей – бабник, смазливый на мордашку, но без всякой женственности и избалованности, на которые так ведутся молодые дурочки. Впрочем, и не мачо: здоровый, фигуру блюдет, однако на себя не дрочит, шаловливым нарциссизмом не страдает. Вся опасность в глазах! Цепкие, внимательные, прошивают насквозь, как рентгеновские лучи! «Держись, Лю, непростой это товарищ, очень непростой».

– Вот в пути маршрут и обсудим, – наконец сказал он и протянул ей руку. – Меня Александром кличут, но для красивых девушек – а ты вроде красивая, хотя в этой темени наверняка утверждать не берусь, – Саша.

Чего-чего, а рукопожатий от пленивших ее негодяев Летиция ждала менее всего. И потому, протянув в ответ свою изящную, хрупкую кисть, растерянно ляпнула:

– Лю… в смысле, Айшвария.

– Так Лю или нечто индийское, трудно произносимое, на букву «Ай»? – Александр осторожно сжал ее ладонь и не спешил отпускать. Девушка запираться не стала и сдалась без боя:

– Пусть будет нечто корейско-китайское на букву «Лю».

Кузнецов улыбнулся. Улыбка у него была хорошая: белозубая, широкая, такую в подземном мире не часто встретишь.

– Я с удовольствием соврал бы, что имя очаровательное, да только восток не очаровывал меня никогда. Больно хитрожопые граждане проживали в тех краях. Жестокие, вероломные и подлючие, так что имя в актив тебе не идет, настораживает только.

Летиция пожала плечами. Настораживает и настораживает, ей-то какое дело.

– Так, что с полюбовницей? Мы не хиппи, мы не панки, мы девчонки-лесбиянки?

– Про хиппи и панки не скажу, слов таких не знаю, но с лесбиянками точно мимо. Легкое би ориентации не помеха, – вяло, без эмоций возразила Летиция. Будет она перед всякими оправдываться!

– Ты какой-то не такой, писю трогаешь губой, – продекламировал Кузнецов малохудожественный стих и, так и не выпустив девичьей руки, закатал ей рукав до локтя и теперь внимательно при свете фонарика изучал вены. – Кажись, не наркоша… Значит, подружимся. По мне все одно, лесба, «бисячка», идейная гетера – лишь бы на дряни не сидела. Эти конченые, таких на цепь, в намордник и под жопу – с глаз долой.

– Не желает ли милая барышня устроить полуночный променад под сенью туннельных сводов? – осмотрев вторую руку, Александр подхватил несопротивляющуюся Лю под локоток и потащил прочь из комнаты. За дверью оказалось небольшое помещение, по размерам чуть больше покинутой камеры, зато гораздо лучше освещенное. Здесь горело аж три лампы: под потолком, на стене в дальнем углу и над еще одной дверью, ведущей неизвестно куда.

– Вещи девочки, – Александр обращался к хмурым уральским мужикам. – Я заберу их.

Мужики быстро переглянулись, молчаливый недовольно пробубнил:

– Мы так не договаривались.

– Мы и по-другому не договаривались, – глаза Кузнецова угрожающе сузились, взгляд посуровел и теперь ничего хорошего не обещал. Ничего и никому. – Я забираю девочку и ее походную «косметичку».

Один из тюремщиков вынул из железного шкафа, что стоял у ближней стены, рюкзак Летиции и зло бросил Кузнецову:

– Не подавитесь, господин хороший.

– Что у тебя здесь было? – короткий взгляд на Лю.

– Шмотки, бабские причиндалы, два «Стрижа», патроны к ним, взрывчатка и самопальная граната метрошного производства.

Мужчина по-деловому залез в чужой вещмешок, пошуровал в нем с минуту, не особо беспокоясь о том, что вещи когда-то были уложены заботливо и аккуратно.

– Здесь уже до меня покопались, – словно угадав мысли Летиции, объяснил он. И тут же укоризненно воззрился на примолкших тюремщиков.

– Все, что нажито непростым женским трудом: пистолет «Стриж», отечественный, одна штука, патроны к нему в неустановленном количестве, граната ручная, местного производства, одна штука – где все это, граждане? Будем писать про́токол, составлять акт о недостаче вверенного имущества? Усушка, утряска, естественная убыль, так было дело, да, милостивые господари? Что я вижу, голубые воришки на службе местного правопорядка!

– Сам ты… голубой… – окрысился молчаливый. Но увесистый сверток, спрятанный у него за пазухой, с явной неохотой сдал, бросив в раскрытый рюкзак.

Александр продемонстрировал девушке содержимое свертка: пистолет, два магазина к нему и граната, по виду напоминающая консервную банку.

– Гражданка потерпевшая, все ли на месте, или будем вызывать понятых?

– Еще два магазина было.

Коллега молчаливого, что-то цедя сквозь зубы (похожее на «шлюху» и «сраного клоуна»), вытащил из кармана брюк два недостающих магазина.

– Теперь комплект?

Летиция кивнула.

– Тогда в дорогу, красавица! Донская ждет нас.

* * *

Вот снова и свиделись, Няшка… Пройдя ряд невзрачных комнат и темных коридоров, Летиция со спутником оказались на платформе хорошо знакомой Новоясеневской. Как Лю и подозревала, ее держали отнюдь не в местной тюрьме, вышли они то ли со склада, то ли из технических помещений, используемых для хранения черт знает чего.

– Меня поймали не местные менты?

Кузнецов, так и ведший ее под руку, неопределенно хмыкнул:

– Именно что менты. Другое дело, что арест неофициальный, без прямого указания станции. Администрация сейчас усиленно закрывает на нас с тобой глаза и с нетерпением ждет, пока мы свалим отсюда подальше.

– Я не понимаю, – Лю едва поспевала за широко шагавшим конвоиром и хоть в открытую не сопротивлялась, но со стороны казалось, что он тащит ее чуть ли не волоком.

– Потерпи, пройдем пост, а там будет время поговорить. На Битце сейчас вдвойне небезопасно.

На Битце? Вдвойне? Девушка окончательно запуталась… и смиренно сосредоточилась на ходьбе.

* * *

Вопреки обещаниям Кузнецов не спешил ничего объяснять ей и после того, как станция осталась позади. Пост был пройден без малейших задержек и ненужных вопросов со стороны дозорных. У Летиции сложилось мнение, что те сами рады побыстрее избавиться от странной парочки. Торопливый красавец-мужчина и растерянно-покорная девушка. Тоже, между прочим, не дурнушка, но временно пребывающая не в лучшей форме, один синяк на разбитой скуле чего стоил…

– Вот так просто? – спросила она.

– Что просто? – пребывавший в задумчивости Кузнецов нехотя отвлекся от своих мыслей.

– Вот так просто в одну каску ты хочешь доконвоировать меня до дурацкой Донской? Меня брали как минимум втроем, а то и вчетвером, к тому же из засады…

Они двигались в одиночестве по темному туннелю, ведущему к Лесопарковой. Где-то здесь призрачная женщина читает своему призраку-сыну призрачную сказку… Летицию передернуло.

– Чего дрожишь? – Александр остановился и озадаченно посмотрел на девушку. – Боишься, что не доведу до места? Зря. Зачем нам трое-четверо, сидящих в засаде, если ты собираешься активно и плодотворно сотрудничать со мной?

– А я собираюсь?! – Лю попыталась издевательски засмеяться, но вместо этого захлебнулась от удивленного возмущения.

– Девочка, тебе сколько лет? – Кузнецов несильно хлопнул ее по спине, приглашая двигаться дальше. Очень энергично двигаться дальше: он быстро шагал по гулкому туннелю, она невольно семенила за ним следом.

– Девятнадцать.

– Девятнадцать, – он удовлетворенно кивнул, непонятно с чем соглашаясь. – Сиськи уже выросли («вашу мать, чего вам всем дались мои сиськи?!»), а ума все нет. От этого все беды. Трахаться возраст позволяет, даже девок других, таких же неразумных, вполне можно совращать, ощущая при этом свою непомерную крутость. Гуру секса, блин… А вот серьезно, на равных, работать со взрослыми хитрожопыми дядьками типа твоего заказчика пока противопоказано. Строго противопоказано! Разве что одноразовой дурочкой на побегушках.

– Да какого…

– Никакого, – он в зародыше подавил бурю праведного девичьего гнева. – Не тупи, Лю, или как там тебя? Сдал тебя твой заказчик, зачем ему ненужные свидетели, тем более исполнители? Тебе заказал Сиропчика, а битцевским ментам – киллершу, которой предстоит грохнуть Сиропчика. Скажи спасибо дяде Саше, убийца недоделанная, если бы не я, валялась бы сейчас на помойке с простреленной башкой, крыс кормила.

Летиция задумалась. Для этого пришлось приструнить кипящие эмоции, но сейчас требовался разум, а не адреналин.

– Что за битцевские менты? Что вообще за Битца, я не понимаю.

Кузнецов поначалу удивился, но тут же спохватился:

– Ах да, я и забыл… Мы, южане, по привычке называем Новоясеневскую Битцевским парком и считаем станцию формально независимой. У северян, в особенности у Ясеневской общины, свои представления о местной политической географии, фактически они подмяли Парк под себя, без боя взяв опустевшие когда-то земли.

– То есть, меня взяли няшные менты?

– Няшные? А, дошло! – Александр ухмыльнулся. – Именно, няшные. Милые пушистики в форме, но не при исполнении. В частном порядке задержали опасную рецидивистку, но не предали немедленному суду Линча, и даже не передали законной няшной власти, а за большие денежки продали донскому антиквару Кузнецову, проявившему к опасной рецидивистке нездоровый интерес.

Летиции не понравились метаморфозы, произошедшие со спутником: смешливый на станции, в дороге он ожесточился, стал суровым и задумчивым.

– Тогда я не понимаю двух вещей. На кой я тебе сдалась и с чего вдруг я буду тебе помогать?

Александр не слушал. Приложил палец к губам и молча кивнул – «смотри».

Туннель, скудно освещенный парой налобных фонарей. Два прыгающих по стенам луча, посланцы света в царстве мрака. Кивок головы – и освещение выхватывает бетонный пол под ногами, задрать голову – и сверху нависает сводчатый потолок, давит на плечи, вжимает в землю. Покрутить шеей вправо-влево – вновь наплывут по бокам близкие стены, в теории параллельные, по ощущениям – вот-вот сойдутся в одной точке и раздавят тебя равнодушным гидравлическим прессом.

Лю не знала, на что смотреть, все как обычно, но…

Воздух дрожит. Липкий и тягучий, он окутывает со всех сторон, обжигает дыхание, застревает в гортани и вязнет в легких. Лучи фонариков упираются в мутную киселеобразную массу, идти с каждым метром все тяжелей и тяжелей… так, наверное, ощущают себя водолазы, продирающиеся через толщу воды на огромной глубине. Шаг, остановка, новое усилие, шаг, остановка. Не хватает только пузырей, рвущихся наверх, к солнцу. Так было в древней книжке, Лю помнит, «Тайна двух океанов», она читала десятки раз…

Но здесь есть звук, шуршит бетон под подошвами, что-то тихо, на грани слышимости, стучит в рюкзаке. Это рассыпавшиеся патроны ударяются при ходьбе друг о друга.

Летиция хотела взглянуть на сопровождающего ее мужчину, почувствовать его уверенность и силу, впитать хоть немного чужой энергии, чтобы подавить рвущийся из глубины страх, но не могла. Что-то гнало ее вперед сквозь густой как туман воздух. Без оглядки. Под ритмичный стук патронов… Стук, стук, шаг, шаг… шпарь серого кипятком… стук, шаг…

Что?! Лю встрепенулась, словно приходя в себя после долгого изматывающего сна. Ничего. Туннель, дорога под землей, извечная война света и тьмы, старый, умирающий фонарик против древней владычицы ночи. Статный фигуристый конвоир рядом, никуда не делся, как и прежде, сосредоточен и хмур. В нем есть сила. Девушка прижалась к его плечу – самое время найти надежную опору, а иначе зачем еще нужны мужики?

– Что не так?

– Помолчи, – голос его глух.

Лю не сразу заметила впереди две тени… Теней здесь было гораздо больше, причудливых, ломающихся, танцующих и неуловимых, но лишь две не пугались направленного прямо на них света, не прятались во мрак, не отступали под натиском беспощадных фонарей.

Тень побольше и повыше, к ней прижалась совсем маленькая, почти хрупкая, обе… смотрят!

Лю содрогнулась всем телом и тихонечко, отчаянно зажимая рот руками, чтобы не завизжать, охнула.

– Молчи, – мужчина обнял ее, широкой ладонью закрыл глаза и увлек за собой. – Не сопротивляйся, не бойся.

Ослепшая, она покорно следовала за ним, не пытаясь вырваться. Только слушала, и слушала, и слушала тишину, на все лады повторяющую ей «шпарь… шпарь… шпарь… серого… серого… серого…»

Тишина приблизилась к ней и шепнула на самое ухо: «шпарь серого кипятком». А потом удалилась, осталась далеко позади. Шшшш… сссс… шшш…

Летиция беззвучно рыдала, прижимаясь всем телом к своему тюремщику, роняя слезы на его широкую грудь.

– Все хорошо, – он гладил ее по волосам. – Мы прошли. Ты молодец, мы прошли…

– Что это было? – комок в горле мешал говорить, но Лю должна была узнать.

– Всего лишь неупокоенные души, те, кто после смерти не обрел покоя. Таких много повсюду, есть и на станциях, и в переходах, и на поверхности. Несправедливо лишенные жизни – эти самые громкие… Они являются не ко всем, лишь к тем, кто сам приблизился к краю пропасти, кто в шаге от последней черты.

– Ты ведешь меня к себе убивать? – голос ее дрожал. – Потому я у последней черты?

– Нет, но за нами идут те, кто желает тебя убить. Бандиты, кореша и подручные Сиропчика, которых ты очень сильно расстроила.

– А как же ты? Почему ты видел неупокоенных?

Александр Кузнецов пожал плечами:

– Я всю жизнь хожу по краю, работа такая. Правда, к призракам так и не привык, не выработал иммунитета.

Они еще несколько минут стояли обнявшись, плачущая пленница и ее конвоир.

– Нам нельзя задерживаться, бандиты сделают все, чтобы поймать тебя. Им уже известно, кто убил их босса.

Лю понимающе кивнула:

– Вот почему я добровольно пойду за тобой, так?

Слезы высохли, и теперь ей было стыдно за свой страх, за потерю самообладания, за позорный срыв. «Перепуганная плаксивая дура, вот ты кто».

– Но зачем я тебе, объясни!

Они снова двигались, не бежали, бег быстро выматывает, но скорость держали постоянно высокую. Вернее, Александр задавал темп, а Летиция пыталась не сбиться с шагу и не отстать.

– Ты весьма востребованная девочка. Заказ на тебя получили не только битцевские… новоясеневские менты, но и мои подмосковные друзья. Только менты должны были шлепнуть зарвавшуюся киллершу, а подмосквичи поручили мне доставить тебя в целости и сохранности.

– Ты наемник? – вырвалось у Летиции. Робкая надежда на благополучный исход дела оказалась немедленно похоронена. – Что хотят твои наниматели?

– Я не наемник, я – антиквар с Донской, – Кузнецов непонятно чему усмехнулся. – Антиквар широкого профиля. Но постоянным клиентам, обеспечивающим процветание моего бизнеса, отказать в малой просьбе не могу. Они попросили в подарок тебя. А зачем…

Антиквар надул губы и щеки, видимо, это означало деятельную задумчивость.

– У меня сложилось впечатление, что они сами не в курсе, зачем ты им, такая красивая, сдалась. Есть тут определенная странность, эти подмосквичи очень плохо представляют, что творится в Москве и в метро в частности. Тебя же они описали подробно, во всех деталях. Потому давай лучше я спрошу, что за дела у тебя с жителями ближайшего Подмосковья? Чем ты им, мирным общинникам, насолила?

– Да не знаю я ни про каких подмосквичей! – Лю удивлялась, возмущалась и злилась одновременно, происходящее не укладывалось в ее голове. – Я никогда на поверхность-то не выходила, не говоря уже о том, чтобы покинуть пределы метро! Да…

– Тише, тише, – ее спутник чуть притормозил, перейдя с очень быстрого шага на относительно человеческий, почти прогулочный. – Не стоит орать в туннелях, они этого не любят. И, кстати, жестоко мстят нарушителям спокойствия, имей это в виду. Я тебе верю, но от этого легче не становится. Не люблю, когда не понимаю мотивов своих деловых партнеров, а в данном случае…

Впереди показался пока еще тусклый, скрытый расстоянием свет приближающейся станции. Лесопарк.

– Мне туда нельзя, – опомнилась Летиция. – В рюкзаке стволов на два смертных приговора, плюс визит последний не особо задался…

Кузнецов не дослушал:

– Я тоже не с пустыми руками. Придется подключать искусство дипломатии…

Не дойдя до станции метров пятидесяти, он вручил ей свой пистолет, извлеченный из подмышечной кобуры, а также ее собственный вещмешок, который всю дорогу тащил сам.

– Жди меня здесь.

– Ты дурак?! Отдаешь мне оружие и надеешься, что я буду покорно дожидаться тебя здесь? В чем подвох, милый хитрожопый антиквар?

Хитрожопый антиквар раздраженно цыкнул и разочарованно замотал головой:

– Сзади призраки, которых ты боишься до икоты. И где-то там по нашему следу идут мстительные сиропчики, чьи намерения менее загадочны, чем у привидений, зато более реалистичны – в самом пугающем смысле слова. Ты до сих пор жива только благодаря мне, неужели это так трудно понять? Еще раз для тупых, в двоичной системе: слушаешься дядю Сашу – живешь; не слушаешься – тут же откидываешь коньки!

– Коньки? – нахмурилась Лю.

И тут же заработала тяжкий вздох и безнадежное «забей».

– Просто жди и ни о чем не думай.

Все те полчаса, что отсутствовал донской антиквар, Летиция, вопреки его указаниям, усиленно размышляла. Все мысли сводились к простой дилемме – бежать-не бежать, но доводы конвоира (и особенно ждущие в туннеле призраки) мешали принять очевидное решение, ведущее к свободе. Неужели он приковал ее к себе страхом? Что ж, страх не только удерживает подобно цепи, но и лишает воли… Опасный человек. Сильный, самоуверенный и очень-очень опасный.

– Ты мне очень дорого обходишься, девочка с дурацким именем, – возвратившийся Кузнецов выглядел мрачнее тучи. – У местной таможни на тебя вот такенный зуб!

Красноречивый жест не оставлял сомнений в размере зуба… скорее даже бивня, причем не самого маленького.

– Мы возвращаемся на Няшу? – до сих пор сомневавшаяся в правильности своего выбора, ругавшая себя за трусость Летиция с пронзительной, ошеломляющей ясностью осознала, что обратно на север она ни за что не вернется. Лучше умрет здесь, чем…

– На каждый жадный зуб найдется свой зубодробительный камень… Но, блин, сегодня камень обошелся мне непомерно дорого… похоже, он из чистого золота. Пойдем, киллерша недоделанная, одними деньгами дело не обошлось, обиженный тобой таможенник требует сатисфакции. Моральной, если не ошибаюсь.

– Что?!

– Ты глупенькая или слышишь плохо? – Кузнецов злился, но, видимо, не столько на Лю, сколько на себя. Он не умел и не любил проигрывать в дипломатических и торговых игрищах. – Придется «возместить моральный вред перорально», «зализать нанесенную душевную рану», так он выразился. Есть вопросы?

– Да пошел ты! Сам ему и отсасывай, урод поганый! – Лю вмиг забыла и о бандитах, и о призраках, ее всю потряхивало от возмущения. Праведный гнев искал точку приложения, указательный палец, между тем, нащупывал спусковой крючок пистолета.

– Если тебя поймают подручные Сиропчика, так легко ты не отделаешься, – негромко ответил Кузнецов. Он никак не отреагировал на девичье буйство, хотя поползновения к оружию не заметить не мог. – Я должен довести малолетнюю идиотку, корчащую из себя вершительницу чужих судеб, до безопасного места, где ее никто из отморозков не достанет, но если эта идиотка мечтает умереть раньше времени, причем весьма незавидной смертью, то…

– Ты ответишь за малолетнюю идиотку, – Лю подняла пистолет и ткнула стволом в грудь спутника.

Он снова сделал вид, что не замечает смертельной опасности, только выговорил тихо, но четко:

– Я проведу нас через пост, а ты сама разберешься со своим обиженным. Сможешь обойтись без зализывания ран – молодец, а нет – утрешься и пойдем дальше. Все ясно?

Летиция сощурилась. Кузнецов давал ей некую свободу действий, узкую, но все же свободу. Правда, он тут же ужал ее еще сильнее:

– Только никаких убийств и отрезанных органов. Иначе с Лесопарка живыми не выйдем. В остальном делай, что хочешь.

– Забирай свою волыну, – после недолгих колебаний девушка приняла условия намечающейся игры.

Глава 9

Пермский пост

Скоро рассвет, нужно искать ночлег. Постапокалиптическое солнышко слишком жестоко к человеку, своими лучами добра выжигает сетчатку на счет раз.

– Сулюк, пора на боковую. Где расквартируемся?

– Зулук, – привычно настаивает он.

– Да хоть Суджук! Где спать-то будем?

– Зверь не сойдет с Фарватера, – маркиз с вызовом смотрит на меня.

– И что это значит?

– Что-что, ставим палатку на нашем насесте и кукуем там целый день!

Челюсть моя, невзирая на поддерживающий ее противогаз, с грохотом ударяется о деревянный настил.

– Сдурел?! Как мы пойдем днем, мы ж беспомощные при свете!

– Есть маски со светофильтрами.

Матерюсь вполголоса, обдумывая ситуацию. Дерьмовую, надо сказать, ситуацию. Ни один сталкер не путешествует без крайней надобности днем. Люди – ночные существа, а день – враждебное для нас время.

Но как я ни морщил лоб, кончилось все установкой палатки на ходу. Проблему с дежурствами решить не удалось, шизофренику столь ответственное дело я доверить не смог, но самому быть все время на посту – занятие невозможное, спать хотелось прямо сейчас. Выдался весьма непростой день, принесший целую кучу впечатлений и эмоций, и утомленный приключениями мозг требовал хотя бы четырехчасового тайм-аута. Отказывать мозгу – занятие неблагодарное, потому, наплевав на всякую осторожность, я внаглую завалился спать.

Вопреки опасениям, никакие сны меня не мучили, а сама вожделенная безмятежность продолжалась вместо запланированных четырех часов вдвое дольше. Зато в мир живых я вернулся отдохнувшим и полным сил. Что день грядущий нам готовит? Что бы ни готовил, мы встретим его во всеоружии!

Наручные часы и ярко подсвеченная снаружи палатка сообщили, что световой день еще в самом разгаре. Конечно, дни нынче короткие, зима все-таки, но зима странная – теплая и совершенно бесснежная. Климатическими аномалиями трудно удивить тех, кто пережил «закат солнца вручную», но февраль тридцать третьего года все же удивлял. Плюс десять—пятнадцать градусов ночью – это чересчур!

Зулук (о, похоже, он меня выдрессировал!) не спал, развлекая себя тупым немигающим взглядом, упертым в полог палатки.

– Зу, все спокойно?

Маркиз ответом не удостоил. Похоже, чертов кататоник наслаждался очередным сеансом связи с астралом.

Спал я в респираторе, противогаз для таких целей подходит слабо, но пришло время для утреннего променада на свежем воздухе – осмотреть местность, да и физиологию успокоить, – и в подобной ситуации «тонированный» противогаз первый помощник героического сталкера.

Натянул – зажмурился – вышел. Открыл левый глаз, он у меня наименее ценный, видит хуже своего собрата. К свету пришлось привыкать довольно долго, хоть он и был смягчен светофильтром. Совсем мы в кротов превратились, темень непроглядная роднее слабенького зимнего солнышка… Обошлось, не ослеп. Когда круги перед единственным открытым глазом перестали хороводить, я, наконец, смог различить кое-какие детали окрестности.

Дорога – уже не шести-, а четырехполосная, и без всякой разделительной конструкции посередине, противоположные направления слились в единое целое, лес по правому борту, слева огромное нескончаемое поле. Не знаю, сколько мы отмахали за последние часы, но точно прошли немало, Ревду и Первик[18] оставили далеко позади. Указатель бы дорожный заметить, но пока не судьба.

Вернувшись в палатку, сел изучать записи Зулука. Руки давно чесались, да и любопытство мучило.

«Зверь идет строго по Фарватеру. В крайних случаях, по прямому указанию Оператора, способен уходить с маршрута, но не более, чем на пять часов, далее начинается истощение организма».

Да, точно! Мастер Вит вещал что-то такое, но я был слишком занят своими мыслями… А теперь должен разбираться в каракулях сумасшедшего писаря. Ну и почерк, глаз сломаешь!

«Мертвая река – подземное образование, возникшее на месте разлома тектонических плит, который в свою очередь возник в результате мощных ракетно-бомбовых ударов по поверхности. Тянется с востока на запад России, часть его пролегает под федеральной трассой Р242, после Перми и вплоть до Подмосковья точная локализация не установлена».

А этого совсем не помню, иначе бы обязательно спросил, почему раскол идет строго под трассой, что за чудеса?!

«На поверхности над рекой сильное радиационное излучение, губительное для всего живого. Но повышенный фон наблюдается только в границах реки, сразу за ее пределами фон соответствует естественному для данного вида местности».

Морщу лоб. Похоже, это объясняет, почему охранник в Меге записал нас в смертники, мы шли над рекой по зараженной территории (но почему молчал дозиметр?!). С заставой та же история: теперь понятно, почему центральная ее часть пустовала, а все люди находились по краям.

«Однако внутри радиационного поля на всем протяжении разлома есть безопасная зона, которая и называется Фарватером».

Таааак! Молчание дозиметра тоже объяснено. Неплохо.

«По одной из гипотез Фарватер не существует сам по себе, его создает Зверь, идущий над разломом. Но практического значения генезис Фарватера для экспедиции не имеет».

Конечно, зачем нам теории, мы ж тупые пассажиры, нам лишнего знать не положено.

«Узлы силы – аномальные объекты, аналогичные Поясу Щорса. Раньше с ними поддерживалась связь при помощи Мертвой реки, но в определенный момент что-то случилось с рекой (некие события неясного характера произошли в Подмосковье в ранее неизвестном узле силы), и связь пропала. Пояс начал слабеть, река больше не подпитывает его энергией, как раньше. Экспедиции необходимо выяснить причины и постараться переломить ситуацию».

Про узлы я что-то слышал от Вита, но в тот момент все показалось тарабарщиной. Впрочем, как и сейчас… Все эти феномены, аномалии и прочая ересь пугает меня, не люблю того, чего не могу понять.

«Из каждого узла Оператору необходимо отсылать Мастеру подробный отчет обо всем увиденном».

Как отсылать? Телеграфом, что ли, или смской? И что за прозвище идиотское «Оператор»?

– Зулук, хватит дурку гонять, очнись! – трясу маркиза за плечо. – Поговорить надо.

Ноль реакции. Тогда со злостью бью его по плечу, безвольное тело заваливается на бок и замирает на «полу» в нелепой позе.

Сдох он, что ли? Урод, нашел время! Судорожно нащупываю пульс на запястье, слава богу, жив! Пульс слабый, но есть. В нирване наш шизоидный герой… Хорош напарник, нечего сказать, спасибо, Мастер Вит, за ценного сотрудника, теряющего сознание посреди «рабочей смены». А если его в бою так выщелкнет? От динозавра хоть толк есть, этот же кадр сплошная обуза.

Придя в себя, укладываю кататоника поудобней, пусть отдыхает припадочный. Мне его даже немного жаль, больной человек как-никак, зря я на нем зло вымещаю, не виноват он в своей ненадежности и общей бестолковости. Если уж злиться, то на Вита, офигительную он сборную сформировал, прям дрим-тим на четырехлапом ходу. Лучше бы пару матерых сталкеров выделил, ну и красну девицу в придачу.

Ворчать я могу долго и с большим мастерством, однако настроение нынче не то, хочется действовать, а не разглагольствовать. В общих чертах теперь представляю, чего от меня глава Ордена добивался, – надо по-быстрому выполнить задание и назад, к сыну. И плевать, что там Вит говорил о запрете общения, возвернусь героем, пусть только попробует отказать в просьбе малой.

Кипучая жажда деятельности не находит никакого приложения. «Караван» идет по пустынной местности, не встречая на пути ни врага, ни друга. Шизоид по-прежнему сопит на деревянном настиле, я вяло приучаю себя к святотатственному отказу от ношения противогаза. Получается, не нужен он в Фарватере, нет здесь никакого излучения. Но что за сталкер без резиновой морды? Так, одно название… Лишь бы сдуру на солнышко не вылезти с голым фейсом, сетчатку-то чудо-фарватер не спасет.

– Скоро пост, – голосом похмельного проводника объявляет внезапно очнувшийся Зулук.

От неожиданности забываю язвить:

– Какой пост?

– Пермский.

– Гаишный, что ли? Не думаю, что нашему тихоходу (а днем Зверь идет очень медленно, начинает разгоняться только под вечер) стоит опасаться штрафов за превышение скорости. Опухший спросонья маркиз смотрит на меня неприязненно:

– Там один из Узлов силы.

– Менты и после конца света продолжают портить путешественникам кровь, – я вздыхаю. – Чего нового-херового ждать от этого самого узелка?

– Без понятия. Может, встретят как дорогих гостей из смежной аномалии, а может, под жопу пнут как представителей конкурирующей организации, – осоловевший взгляд Зулука постепенно проясняется, возвращается и мрачноватое чувство юмора.

– Не хотелось бы под жопу, – с умным видом констатирую очевидный факт. – Мы как-то можем подготовиться к встрече?

– «В случае неизвестности заблаговременно обработайте контактную группу вазелином», – веселится маркиз. Почему же мне не до веселья?

Лечу пошаливающие нервы верным средством – разбираю-собираю «калаш». Оружие придает хоть какую-то уверенность, все лучше, чем вазелиновая безнадега. Еще бы спиртосодержащего чего-нибудь бахнуть для храбрости…

– Зулук, у тебя выпить есть?

– Мандражишь?

– Непонятки из себя выводят…

– Алкоголь в себя не вернет, – занудствует маркиз, чем окончательно добивает меня.

– Слышь, умник, я выпить прошу, а не вселенской мудростью поделиться!

– На месте нальют, не переживай. Если в этой аномалии заливают за воротник так же, как в Щорсе, то мало тебе не покажется.

Ухмыляюсь. Значит, ничто человеческое Ордену не чуждо… Интересный факт.

* * *

К границе Свердловской области и Пермского края добираемся за полночь. Огромный покосившийся щит издевательски приветствует нас щербатым пожеланием счастливого пути. «Сч.с.ливого пу.и». Спасибо и на этом.

До поста остается несколько километров. Я хорошего помню его по довоенным поездкам: посреди голого поля стоят мачты освещения с камерами видеофиксации, чуть дальше сам гаишный «скворечник» в два этажа, рядом заправка и при ней довольно приличная забегаловка с неприличными ценами. Вот и вся обитель ментовского зла. А вокруг на несколько километров ничего, только леса да грунтовая дорога, пересекающая федералку и ведущая неизвестно куда. Кто может жить в такой глуши? Мутировавшие гайцы? Страшнее зверя не придумаешь.

Как я ни вглядывался в темноту, но пост заметил, только когда Зверь уткнулся в него своей мордой. В прямом смысле слова: свернул с дороги и несильно ударил черепушкой по двери гаишного домика. Вот ведь дятел! Кто тебя вообще просил уходить с маршрута, миновали бы чертово место и никто бы ничего не заметил. Я понимаю, что это трусливо, слабохарактерно, противоречит приказу Вита и все такое прочее, но не лежит у меня душа к полуночному хождению по гостям, особенно таким…

На динозаврий стук никто не ответил. А может, все и обойдется? «Больше в деревне никто не живет», так, кажется, в детском стишке?

– Кого нелегкая принесла? – скрипучий голос, доносящийся откуда-то сбоку, но точно не из гаишного скворечника, заставляет меня вздрогнуть. Не обошлось…

Передергиваю затвор автомата – такое у меня успокоительное! – целюсь в робкий, дрожащий огонек метрах в пятнадцати от нас.

– Стой, где стоишь!

– Так я не стою, мил человек, – огонек приближается. – Ковыляю себе потихонечку.

– Я буду стрелять!

– Будешь, конечно будешь. Только не сегодня, – пришелец раздражающе спокоен. Может, не видит наставленного на него автомата? Так я сейчас дам пару предупредительных в брюхо!

Огонек оказывается свечой в руках приземистой толстухи совершенно затрапезного вида. Длинное, до пят платье, полинявшее и выцветшее много лет назад, на ногах резиновые калоши огромного, явно неподходящего размера, на плечах драная шаль, на голове блеклая косынка. Лицо морщинистое, все какое-то скомканное, неаккуратное, глаз и вовсе не видать, прячутся в отбрасываемой свечкой тени. Рот – еще одна складка на и без того неровном лице – кривится в злобной усмешке.

– Приперлись незванно-негаданно посреди ночи, перебудили добрых людей, так еще и оружием бряцают! Ну нахалы, ну непотребцы!

Будет всякая кикимора меня стыдить! Страх прошел – нет в старухе ничего угрожающего, а раздражение осталось.

– Что ж вы, бабуся, гостей так неласково встречаете?

– Ты, что ль, гость, дедуся? – толстуха мигом окрысилась. – Так не ждем мы никаких гостей, а вы, путники залетные, ступайте мимо, кудыть шли!

Зулук, надо отдать ему должное, своевременно вмешивается в стремительно накаляющийся разговор:

– Сударушка, милая, извините моего неучтивого возницу! Слаб болезный воспитанием, обделен хорошими манерами, искусству общения с прекрасным полом не обучен.

«Милая сударушка» меняет гнев на милость и смеется с нескрываемым довольством:

– Ох, соловей заливается! Хитер плут, а мы, бабы, и рады уши развесить… Что привело вас сюда, красны молодцы на идолище поганом?

Окончание фразы предназначается отнюдь не Зверю – толстуха так выразительно смотрит на меня, что сомнений в адресате быть не может. Ну, щука старая!

Маркиз манерно кланяется:

– Сами мы не местные, от стольного града Свердловска путь держим, – и нараспев произносит: – Идем, так сказать, дорогой трудной, дорогой непрямой…

– Ну и балаболка, бабоньки, держите меня! – старуха истово бьет себя по жирным бедрам и заходится в хохоте. – Страшила, Тотошка и еще какой-то мудак неопознанный навестили нашу скромную обитель с официальным визитом!

Зулук незаметно сжимает мне предплечье, что в переводе с шизофренического означает примерно следующее: «Проглоти “мудака” молча, веди себя тихо!»

Отвечаю аккуратным стелс-пинком: «Не учи ученого, сам глотай своего “Страшилу”».

– Веселые вы мальчишки, грех таких в дом не пустить, – угомонившаяся наконец толстуха совершает первый со времени нашей встречи адекватный поступок. Если еще накормит (желательно не дерьмом) и напоит (то же самое пожелание), то прощу ей «мудака».

– А ты, дылда, не будь букой, – пропускаю тычок клюкой (черт, я ее вообще не видел!) в солнечное сплетение и сгибаюсь от боли пополам. Мразь многолетняяяяяя!

Мерзкая тварь, не дожидаясь, пока я приду в себя, легкомысленно разворачивается спиной и прогулочным шагом движется к забегаловке:

– Мальчишки, за мной.

Ладонь маркиза вновь на моем предплечье, громкий шепот в самое ухо:

– Солдатик, не дури! Не зли бабушку, помни о задании Вита: посетить все встречные узлы силы. Так что терпи!

Бить женщин нехорошо, а бить их со спины – вообще ужас-ужас. Но увесистым булыжником в затылок я бы засветил кое-кому с удовольствием. Грымза болотная!

Зулук не отстает от меня ни на шаг, бдит за моим моральным обликом… Грымзин прихвостень.

Забегаловка с памятных давних пор ничуть не изменилась. Огромные окна-витрины на всю стену – от земли до крыши, ядовито-веселенькая раскраска фасада… Даже двадцать лет и ужасно подурневший климат не нанесли совершенно не приспособленному для постъядера зданию заметного урона. Странно, конечно, но ведь мы, черт возьми, в аномалии, должно же хоть что-то быть ненормальным. Помимо хозяйки, конечно, у этой чердак конкретно съехал…

– Милости прошу, – старуха настежь распахивает хлипкую дверь и жестом приглашает внутрь. – Чувствуйте себя, как… Просто чувствуйте себя.

Противный смешок из глубины темного помещения. Еще одна сумасшедшая карга? Судя по скрипучему голосу – еще более сумасшедшая и уж точно не менее карга. Прекрасное общество, милый приют.

– Кло, кого ты к нам привела? – а вот этот вопрос уже задан кем-то молодым (вернее, молодой), но таким же невидимым в полутьме забегаловки.

– Атя, подними свою юную жопу да сама погляди, – ворчит ведущая нас старуха, хотя при этом не выглядит ни злой, ни раздраженной.

– Мужчинки, – в круге света появляется древнее, испещренное бесчисленным количеством мелких морщинок лицо. В первое мгновение оно кажется мне неживым, восковая маска, возникшая из пустоты. Пугающее впечатление, если честно. К счастью, вслед за лицом появляется (материализуется?) и его хозяйка – безумно старое существо, чей возраст я не в силах оценить, она старше всех, кого мне приходилось когда-либо видеть. Сильно старше… Свеча в руках Кло то вспыхивает, то внезапно меркнет без особых причин, тени извиваются в диковатом, одним им подвластном танце. Я не мигая смотрю на очень старую женщину, ее глаза, затянутые бельмами, безошибочно находят меня и вонзаются, проникая внутрь черепной коробки, в мое сознание… Пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Ей невозможно сопротивляться.

– Лахе, прекрати смущать наших гостей, – толстуха (я больше не считаю ее старой) неожиданно вступается за нас. Ставит свечку на пыльный стол у окна – древняя Лахе растворяется в немедленно вернувшейся темноте – ярко-алый тревожный огонек успокаивается и мигает ровным синим светом. – Садитесь, мальчики.

Нащупываю рукой деревянную скамью – в завораживающем сиянии свечи окружающее пространство плывет, вещи теряют очертания. Зыбкий намек на реальность посреди беспросветного ничего… Плавно опускаюсь на скамью, каждый миг ожидая, что она вот-вот растает и я провалюсь в местный аналог тартараров.

Рядом со мной садится Зулук, но я почти не вижу его, узнаю скорее по громкому сопению, он всегда тяжело дышит, когда напуган. Откуда взялось это «всегда», ведь мы знакомы всего сутки? Неважно. Привыкаю к дурачку, куда деваться…

С другой стороны стола занимает место юная Атя, ее лицо на миг застывает напротив моего, она очень близко, ощущаю своей кожей невесомое дыхание. Какая приятная прохлада… Только почему меня бьет озноб?

Лахе кряхтит и вполголоса ругает «проклятые суставы», усаживаясь по соседству с Атей. Ругается и Кло:

– Девки, вы-то чего расселись? Я одна должна гостям прислуживать? Никто помочь не хочет?

– Цыц, молодуха! Не переломишься, – скрипит Лахе. – Накрой мужчинкам, а мы пока развлечем их беседой. Не возражаете, кавалеры?

Кавалеры не возражают. Разговорчивый Зулук, как в забегаловку зашли, будто в рот воды набрал, только глазами во все стороны стреляет (в темноте, что ли, видит?) да мычит невпопад. Не спорит с отведенной ролью и хамоватая Кло, на удивление смиренно принимая слова старухи. Понятно, кто тут за главного.

– Устали с дороги? – у Ати красивый, даже величественный голос. Правда, слишком сильный для столь юной особы. Кстати, сколько ей? Как и в случае с Лахе, определить не могу. Может быть и меньше восемнадцати, а может и больше тридцати – юность бывает очень обманчива, да и что я мог рассмотреть за секунду…

– У вас странные имена, – невпопад, такое уж у него обыкновение, заявляет очнувшийся маркиз.

– Не нравится Атя, зови меня Скульд, – ответ девушки, мягко говоря, удивляет. Как и ее смех… Ну и ладно, что смеется невпопад, прощается же это Зулуку, зато как мелодично и даже чарующе… Стоп, что это со мной? Перевозбудился после долгого отшельничества? Гормональный приход – штука чреватая.

– Скульд, Скульд, – шепчет себе под нос назойливый шизоид. – Что-то знакомое, мне кажется, я слышал…

– Я пошутила, уважаемый Люк, Скульд очень скучное имя, оно совершенно мне не идет. Пусть уж остается странная и легкомысленная Атя, хорошо?

«Уважаемый Люк»? Не помню, чтобы мы себя называли – ни я, ни мой попутчик переменной болтливости… Пора заканчивать с гормональными радостями и подключать к делу мозг.

– Куда путь держите, добры молодцы? – Лахе спрашивает или допрашивает?

Хочу ответить что-нибудь максимально невнятное, пока Зулук не ляпнул лишнего, но моих пальцев осторожно касаются пальчики Ати, и я начисто забываю о шизе.

– Пусть они болтают о будущем, – девушка косится на старуху и что-то мямлящего маркиза. – Там ничего интересного, все умрут и превратятся в тлен. Зато прошлое всегда скрыто, по крайней мере, от меня… Прошлое – это настоящая жизнь, там надежды, стремления, страхи, в нем нет никакой обреченности, только движение вперед!

Атя улыбается, а я никак не могу сфокусироваться на ее лице, вспыхивающая и тут же угасающая, свеча все время меняет ее облик. Я даже не пойму, прекрасна она или уродлива, настолько быстро огонь и тени создают новые образы. Морок, иллюзия или паранойя? Игра света и тени?

– Расскажи про Свердловск и про место, откуда идете, – это точно не допрос, всего лишь просьба… Но сопротивляться нежному голосу я не в силах.

– Мало что знаю про Свердловск, последние пять лет я не искал общества других людей, жил в отшельничестве, подальше от густонаселенных мест. Идем же мы с Пояса Щорса, по словам Мастера Вита, вы должны знать о нем.

– О Поясе или о мастере? – уголки ее рта изгибаются в чуть смущенной улыбке. Ате неудобно за свою непонятливость.

– Да обоих! Вит говорил, что поддерживал связь со всеми аномалиями.

Девушка вздыхает, и опять чуть виновато:

– Лахе все помнит о прошлых днях, возможно, что-то и знает о Поясе и его Мастере… Я же вертихвостка, в моей маленькой головке из ушедшего не задерживается практически ничего. Не представляешь, как это обидно…

– Плохая память? Не слишком ли рано для склероза?

– Ты хотел спросить не о склерозе, – пальцы ее сжимаются, обхватывая мою ладонь, и мне нравится это прикосновение. – Ты хотел узнать, не забуду ли я тебя, когда наступит завтра?

Атя, наверное, права…

– Так забудешь?

– Завтра никогда не наступает, только ты подберешься к нему, оно превращается в сегодня. А пока оплакиваешь свою неудачу в охоте за грядущим днем – все умирает и застывает навечно во вчера… Это немного грустно, хоть и очень-очень красиво! Ты когда-нибудь видел, как снежинки вмерзают в стекла? Снежинки уже нет, она стала частью изморози, зато прекрасный узор навсегда сохранил ее образ…

– Ты говорила, что прошлое – это и есть настоящая жизнь…

– Я говорила это в прошлом и потому уже совершенно ничего не помню! Но тебя буду помнить до тех пор, пока у тебя остается будущее…

Кажется, я окончательно сбит с толку, Атя слишком часто меняет свое мнение. Как и облик…

– Кло мастерит кукол. Твою куклу я подвешу завтра у окна – извини, длинную нить не обещаю – и буду смотреть на тебя, пока эта ниточка не оборвется.

Теперь смеюсь я:

– А нельзя повесить мою куклу на маленький тросик или канатик, чтобы она как можно дольше радовала твой взор?

Атя не принимает шутку, серьезно качает головой:

– Трос или канат – хуже петли. Слишком скучно, бесконечно скучно болтаться на тросе, да и воля твоя связана не податливой ниточкой, а неуступчивым железом. Это страшно, поверь мне.

Все, что мне удается понять о нитях: нить разговора безнадежно потеряна! Нужно срочно спасать ситуацию от подобной ереси.

– Ты спрашивала о Поясе Щорса, не забыла еще? Я расскажу тебе.

Она с готовностью кивает, и я приступаю. К сожалению, знаю немногое, потому рассказ длинным не получится.

– Пояс делит Екатеринбург на две неравные части. Югу достается примерно четверть города, северу, соответственно, все остальное. Что творится южнее Щорсы, никому не известно, пройти сквозь Пояс нельзя. Север неоднороден, центр полностью уничтожен в результате какой-то междоусобицы, остальное – восток, запад и… назовем это «крайний север» – обитаемо. С переменным успехом… Так вот, Пояс: он пролегает по улице Щорса, с востока на запад. Насколько вытянут, никто не знает, а в ширину – квартал или два. Однажды мы с семьей пытались пересечь его…

На несколько мгновений замолкаю, собираясь с мыслями. Некоторые воспоминания тяжело даются даже через годы.

– Стена из тумана – она пропустила только моего сына, я и жена не смогли…

– Зачем вы стремились туда?

– Мои получили очень серьезный дозняк, лучевая быстро убивала обоих. А Пояс защищает: приостанавливает течение болезни. Ты остаешься навсегда привязанным к этой аномалии, зато живешь. Илюшка живет, Лена – нет. Щорса спасла одного, а другому отказала. Возможно, у нее есть некое подобие своей воли, а может, всем заправляет Мастер Вит, который говорит от ее имени. Вит – это глава Ордена Зеркала, малопонятной религиозной секты, собранной из тех обреченных, кого аномалия приютила в своих границах…

Эмоции мешают сосредоточиться, речь получается сбивчивой и невнятной. Стыдно взрослому мужику так мямлить, но поделать ничего не могу. Захлестнуло.

– Не волнуйся, – Атя выглядит расстроенной, но пытается успокоить меня. – Миром правит одна большая сука по имени Гармония. К сожалению, ей совершенно наплевать, считаем мы ее сукой или нет, она деспотична и следует только своим законам. Балансу и симметрии. В ее представлении Лена – это прошлое, ты – настоящее, Илюшка – будущее. Такова ее логика, таково представление о красоте. Наверное, ваш Пояс служит Гармонии, беспрекословно подчиняется ее замыслу.

Это самое странное утешение из тех, что я когда-либо слышал. Но нежные пальцы Ати, гладящие мою покрытую шрамами кисть, снимают напряжение, помогают отвлечься и не думать о том, что причиняет боль. Слова – всего лишь глупое зло, мир, данный нам в ощущениях (в том числе тактильных), – высшая мера добродетели. «Высшая мера добродетели» – игра слов смешит меня, улыбка рвется на волю сквозь плотно сжатые губы.

Атя принимает мой смех на свой счет и чуть кокетливо опускает глаза, ей приятно, что она смогла развеселить меня. Пусть в этом совсем нет ее заслуги, но я все равно благодарен ей. Даже за попытку.

– Теперь твоя очередь.

Девушка одаривает меня непонимающим взглядом – но все еще кокетливым!

– Расскажи о вашем Посте, или как вы его называете, – прошу я. – Если честно, пока ничего аномального здесь не заметил. Кроме вас самих.

– Мы предпочитаем слово «Храм», – Атя слегка наклоняет голову, и ракурс снова меняется. Другое лицо, другие черты.

– Не слишком ли претенциозно для забегаловки, заправки и фанерной гаишной вышки? – не хочу ее обидеть, но «Храм»… Как-то чересчур.

– А мне нравится. Лучше жить в храме, чем ютиться на заправке. Или хотя бы ощущать себя живущим в храме.

– Самовнушение?

– Мироощущение.

Мне нравится ее ответ, нравится ее невесомая улыбка. Чеширская улыбка… Лицо все время меняется, а улыбка остается неизменной и, наверное, настоящей.

– И какую религию вы проповедуете в своем храме?

Ати пожимает изящными плечами, плохо скрытыми довоенным, ладно скроенным платьем.

– В твоих устах слово «проповедь» сродни агитации, ты говоришь одно, а подразумеваешь совершенно иное. Это недостаток всех атеистов.

– Я не атеист, – чувствую, что девушка задела меня за живое, но она не обращает внимания на мои возражения.

– Говоря по-твоему, мы констатируем. Фиксируем произошедшее, вглядываемся в грядущее, пытаемся не потерять настоящее.

– Не понимаю, – я все же решаюсь на честность.

– К утру Кло сделает ваши куклы. Лахе зашьет в мешковину груз вашего прошлого, я же подвешу их на нити отмеренного. И когда придет время – перережу нити…

– Девочки, хватит забалтывать наших гостей, – кажется, что голос Кло пришел откуда-то снаружи – из другой реальности, а я очнулся от долгого, наполненного безмятежностью сна. Рядом со мной Зулук, он выглядит слегка ошарашенным. Быстро обмениваемся растерянными взглядами – он забыл о моем существовании; для меня минуту назад тоже не было никого и ничего, кроме Ати. – Пришло время для поздней трапезы.

Толстуха ставит тарелки с бурым дымящимся мясом передо мной и маркизом, еще одну, последнюю, – на угол стола, где, придвинув тяжелый деревянный стул, устраивается сама.

– Кушайте, мальчики.

Понимаю, что чертовски голоден, и набрасываюсь на ароматно пахнущее угощение. Зулук более сдержан:

– А как же остальные? После шести не едите, блюдете фигуры?

Если в отношении стройной Ати вопрос еще более-менее уместен, то древняя Лахе может и оскорбиться. Лучше бы шиз тихонечко жрал, что дают, чем лез на рожон с подобной деликатностью!

Кло вяло отмахивается алюминиевой вилкой с наколотым на гнутые зубцы кусочком жаркого:

– Лахе ведомо, кем блюдо было до нашего ужина – от рождения до сковородки, Атя видит, во что блюдо превратится вскоре после ужина. Ни то, ни другое знание аппетита не добавляет… Лишь нам, живущим здесь и сейчас, плевать на все, кроме чувства честного и безжалостного голода! Кушайте, ребята, и ни о чем не думайте.

Сомнительный призыв – как раз наводящий на мысли, – но желудок требователен и не терпит сомнений. С готовностью подчиняюсь.

* * *

– Надеюсь, никакого каннибализма? – тарелка уже абсолютно пуста, и мой запоздалый интерес носит чисто академический характер.

– Не стоит обижать гостеприимных хозяев гнусными подозрениями, – Лахе глядит исподлобья, тяжелый взгляд, неодобрительный.

Смущаюсь. Действительно, некрасиво вышло.

– Извините. Все было очень вкусно.

– Отдыхайте, набирайтесь сил, очень скоро они вам понадобятся, – это Атя. Она выглядит напряженной и чем-то расстроенной.

– Но мы еще не хотим…

– Вам пора спать.

Веки смежаются словно по команде, и я плыву. В царство Морфея.

* * *

– Доброе утро.

Как же давно я не слышал этих слов! С тех пор, как остался один.

Под землей утро от ночи отличается только включенной тусклой лампой, которую обычно гасят на время сна. Восходы, закаты – все в далеком прошлом, наш распорядок дня подчиняется кнопке ВКЛ./ВЫКЛ.

Сквозь толстые шторы, сквозь крошечные прорехи в тяжелой темной ткани внутрь подсобки проникают солнечные лучики – шпионы жестокой, ослепляющей звезды. Или ослепительной? Для здоровья глаз эти лексические изыски не имеют совершенно никакого значения.

– Доброе утро, – не люблю просыпаться, втайне от самого себя мечтаю задержаться в мире грез подольше, особенно если это настоящие грезы, а не замаскированные под благость кошмары. Но сегодня возвращение в реальность дается мне легко, без обычного надрыва и терзаний.

Моя голова покоится на коленях Ати, девушка гладит меня по коротким, кое-где седым волосам – это ранняя седина, но кто нынче ею не отмечен? В ее взгляде нежность и грусть, на лице, которое вновь изменилось, полунамек на улыбку.

Атя в легком платьице, которое совершенно не скрывает идеальную наготу прекрасного тела.

– Между нами что-то было? – глупый вопрос срывается с моих глупых уст. Господи, что за мелодрама, какая непроходимо тупая фраза из женского романа! Я должен без всяких слов привлечь ее к себе, но что-то останавливает. Я слишком стар для робости и щенячьей мнительности, но дело совсем не в них.

– Прошлое – не моя стихия, ты знаешь, я не помню его, – улыбка становится чуть явственней, вот-вот проступит на тонких, изогнутых губах. – «Было» – мертвое слово, надгробье на чьем-то воспоминании.

– Ты слишком часто меняешь свои показания! – изображаю голосом укор. Получается, на мой взгляд, отвратительно.

– Моя стихия слишком переменчива, будущее, трансформируясь в настоящее, постоянно находится в движении.

– Ты… – с трудом подбираю правильное слово. – Непостижима для меня.

Атя вздыхает:

– Я и для себя непостижима… Вам пора уходить, Кло закончила куклы.

– Я хочу остаться с тобой, – еще одна глупая фраза.

– Если ты остановишься, то перестанешь идти к будущему, застрянешь в настоящем, провалишься в прошлое. И я забуду тебя.

Не понимаю, но верю. Как же трудно существовать за пределами логики, но ни с чем не сравнимая легкость в сердце искупает все.

– Я смогу вернуться сюда на обратном пути?

– Будущее – это билет в один конец.

На этом наш разговор заканчивается, в комнату заглядывает Кло и торопит меня:

– Все готово, вы должны уходить.

* * *

Две новых куклы висят над столом, где мы вчера (или сотню лет назад?!) ужинали. Они тряпичные и довольно безыскусные. Неужели Кло трудилась над этими детскими поделками всю ночь? Высокая кукла с белизной в коротких волосах изображает меня, другая по всем признакам копирует или пародирует Сумасшедшего Люка.

Атя сгребает наших тряпичных клонов в охапку и ловко лезет на стол (у нее красивые ноги…). Нам предстоит повешенье под потолком. Там уже полно других экспонатов «современного искусства», но как ни силюсь, не могу рассмотреть хоть что-нибудь. В глазах начинает болезненно рябить, и я возвращаюсь к ножкам Ати. Она тянется вверх, отчего ее коротенькое платьице задирается до совершенно нестерпимых высот.

Нельзя так откровенно пялиться, но… Да, что тут оправдываться, красота пленит мужчин и грех рваться из этого плена!

Когда наши фигурки повисают на нитях и начинают неспешное вращение вокруг своей оси, замечаю за спинами кукол небольшие мешочки. Небольшие, но явно тяжелые.

Бремя прошлого, кажется, так выразилась Атя?

– Милая Атя, ты пожалела для нас ниток? – Куклы висят под самым потолком, удерживающие в воздухе нити до странного коротки.

– Бывает, что длинные нити рвутся сами по себе, не дожидаясь моих ножниц, – девушка сидит на столе, легкомысленно болтая изящными ножками.

Ножки и ножницы – случайно ли эти слова так похожи?

– Я покормила вашего зверя, – Кло пробуждает во мне стыд – я начисто забыл о верной Бро́ньке! Вот ведь редкостный гормональный кретин!

Остается только поблагодарить заботливую толстуху. Неужели краснею? Да нет, полнейшая ерунда, просто отчего-то невыносимо горят щеки.

Прощание не затягивается. Никаких «до встречи», «еще увидимся», «милости просим», только категорическое «прощайте». Я настаиваю, пожимая хрупкую руку Ати, – «До свидания». Она мотает головой – какие у нее чудесные золотистые волосы! – «прощай».

Мне не за что прощать тебя, странная девушка со странным именем. Живущая в странном месте… Не оборачиваясь, машу рукой, не буду плодить плохие приметы, и без того нить, отмеренная мне Атей, слишком коротка…

Зверь, даже если и таил обиду на своего забывчивого «оператора», завидев нас (нет, меня!), нетерпеливо топчется на одном месте. Будь он маленьким песиком, обязательно бы прыгал от нетерпения и крутил крохотным, смешным хвостиком. А ты прости меня, верный динозавр, я слишком эгоистичен и для друга, и для хозяина.

Занимаю уже привычное место в палатке. Зулук устраивается рядом. Мы молчим, мысли наши еще не здесь. Вернувшись на Фарватер, дружно стягиваем противогазы со светофильтрами, хочется дышать полной грудью, срочно нужен воздух, чтобы охладить голову, привести мозги в порядок.

– Знаешь, кто это был?

Я не ожидал, что Зулук первым нарушит тишину, он казался слишком погруженным в себя. Мотаю головой.

– Ты глупее, чем окажешься. Но это даже хорошо, сумасшедший и умственно отсталый замечательно дополнят друг друга в долгом пути.

Не реагирую, нет ни сил, ни желания. Если он хотел задеть меня, то попытка не засчитана. Словесная пуля уходит в молоко.

– Меня сбило имя Скульд, Атя назвалась им в начале. Я долго вспоминал, еще дольше соображал… Тупняк мучает не только тебя… Так звали одну из норн в скандинавских мифах.

– Норны? Мне это ничего не говорит.

– Не сомневаюсь, – маркиз врет, мое незнание выводит его из себя. Плевать. – Скандинавские норны – заимствование из греческой мифологии. В оригинале были мойры! Про них, надеюсь, слышал?

Норны, мойры, мифология – я далек от бессмысленных для выживания материй. А может, и правда отупел.

Шизоид вскипает, ему с трудом удается сдерживать себя. Я же хочу треснуть кого-нибудь по остроносой роже – не со зла, разрядки и воспитания ради. Умники – они такие занудные.

– Три мойры, три богини судьбы: Клото, Лахезис и Атропос. Ничего не напоминает?

Атя, тебе определенно не везет с именами…

– Мы заночевали у древнегреческих мойр? В гостях у страшной сказки? Ты – настоящий псих.

Зул игнорирует меня:

– Клото – прядущая нить. Настоящее. Лахезис – определяющая длину нити. Прошлое. Атропос – неотвратимая, перерезающая нить. Будущее!

– Ты знаешь, мой умалишенный друг, я верю в оживших динозавров по кличке Зверь, верю в Пояс Щорса, верю в Хозяйку Медной горы, но в богинь, переехавших в Пермятчину на ПМЖ, – не очень. Урал слишком суров для изнеженных хорошим климатом Олимпийцев… К тому же куклы – это уже из культа вуду. Вуду-мойры – слишком сложно для такого тупого существа, как я.

– У Ати есть еще одно имя, римское. Морта. Мне жаль, солдатик. Правда, жаль.

* * *

На тент палатки ложится запоздалый в этом – тридцать третьем – году снег. Первые снежинки нерешительно зависают в воздухе перед тем, как атаковать утопленную в радиоактивной пыли землю. Снег – это красиво. Снег – это обновление и очищение. Знать бы, перед чем…

Снежинки липнут к светофильтру и превращаются в талую воду. Слезинками стекают куда-то вниз… Хочу обернуться, еще раз увидеть самый нелепый храм на этой планете. Забегаловка-заправка-скворечник. Нельзя. Не-на-до.

Я – отмеченный Смертью. Она была нежна со мной.

* * *

Наверное, я забыл о холоде. С каждыми пройденным на запад километром температура опускается все ниже. Солнце прячется за снежными тучами, и в наступившем полумраке мы с любопытством рассматриваем окрестности – ночью они укрыты тьмой, днем же обычно нестерпимый свет взбесившейся звезды превращает все в белесое бесформенное пятно.

Я часто ездил этой дорогой раньше, путь до Перми занимал четыре часа и равнялся тремстам пятидесяти километрам. Вряд ли с расстоянием что-нибудь случилось (хотя этот мир изменился слишком сильно, чтобы верить в константы), но все остальное… После Храма говорить о времени я попросту боюсь, но пейзаж сравнить вполне в состоянии. До Катастрофы он не отличался особенным разнообразием: обширные поля, густые леса, реки под мостами, редкие населенные пункты вдоль трассы. Что еще? Заправки, кафешки, стоянки грузовиков и нечто унылое, обозначаемое нерусским термином «мотель». Тогда все вокруг проносилось на запрещенных ста двадцати км/ч (больше нельзя, пермские гаишники особо разогнаться не давали, а меньше – глупо) и глаз не успевал зацепиться за редкие достопримечательности. Сейчас скорость позволяет оценить местность во всех подробностях – видимый радиус не слишком велик из-за плотного и все усиливающегося снега, но и того, что удается выхватить взглядом, хватает для незабываемых впечатлений. Больше всего пугает лес, от прежних деревьев не осталось ничего, стройные великаны уступили место низкорослым кривым уродцам, ничего не знающим о красоте и симметрии. Переплетение тонких, покрытых мерзкого вида слизью стволов, корней, торчащих из земли, кроны из грязно-бурых, пульсирующих то ли почек, то ли листьев. Все находится в постоянном движении, скрипит на ветру и качается, лиловые прожилки в губкообразной коре сжимаются и разжимаются, прогоняя внутри себя вязкую, желеобразную кашицу. Лесные обитатели мелькают то здесь, то там, но разглядеть их невозможно, лишь постоянные стоны и уханье не дают усомниться в реальности увиденного. Не показалось, не примерещилось, здесь кто-то есть, и этот кто-то внимательно следит за тобой.

К счастью, никто из наблюдателей не выбирается на разбитую, проросшую темным мхом дорогу. Мы на трассе совершенно одни: ни брошенных машин, ни охотящихся животных, никого. Мертвая река не терпит чужаков на своей территории!

Значит, мы уже свои для нее? Не стоит обманываться, свой только Зверь, а мы пассажиры с временным допуском в святая святых. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

– Зул, у нас есть теплые вещи?

Я вышел в поход со своим противогазом и «калашом», Мастер Вит не оставил времени для сборов. Надеюсь, у маркиза оно было.

Так и есть, неразговорчивый в последние часы компаньон жестом приглашает меня в палатку – тент уже совсем просел под снегом, нужно срочно очистить «крышу»! – и указывает на один из многочисленных рюкзаков.

Утепляюсь, чем Мастер Вит послал, – короткая дубленая куртка и вязаная шапочка – на первых порах достаточно.

– Тебе нужно написать отчет Витасу, – неохотно, сквозь зубы цедит шизоид.

– Ты специально ждал, пока я оденусь для улицы?! – вид снаружи, конечно, неказистый, но все лучше, чем страдать нелюбимым эпистолярным жанром в палаточной неволе. – Как я отправлю это гребаное послание?

– Отправлять – моя обязанность, – в руках Зулука карандаш и листок сероватой бумаги. – Твоя – писать.

* * *

Грызу кончик карандаша, пальцами мну тонкий листок. Не уверен, умею ли я еще писать, – не самое востребованное умение в последние десятилетия.

«Уважаемый Мастер Вит! Во первых строках своего письма…»

Как там дальше в оригинале? Довоенная жизнь аккуратно, килобайт за килобайтом стирается из моей памяти, многого уже не помню и никогда уже не вспомню. Обидно.

Прошу у Люка стирательную резинку и оставляю только «Уважаемого Мастера Вита». В дальнейшем зависаю на долгих полчаса, безрезультатно соображая, как изложить куцым печатными словом все то, что произошло с нами с момента выхода из Пояса. Один Храм чего стоит! Как описать то, что кажется на следующее утро абсолютным бредом и мороком?!

Три богини под окном

Пряли поздно вечерком…

Классик все верно сказал, ни слова не соврал! Эх, вдарить бы мощным пятистопным ямбом по умственному бездорожью, да нет соответствующего дара.

Глава 10

Возмещение морального ущерба

Таможенников на посту было четверо. Ухмыляющиеся, самодовольные. Самый самодовольный и самый цветущий – знакомый обиженный.

– Рад вновь видеть вас, Людмила Валерьевна, на гостеприимной станции Лесопарковая, – поганая улыбка, не предвещающая Летиции ничего хорошего, расползалась чуть ли не до самых ушей. – В прошлый раз вы забыли оплатить пошлину за проход, необходимо погасить долг, а также набежавшую с того времени пеню.

Они, все четверо, грубо схватили девушку и потащили на платформу, в какое-то техническое помещение. Кузнецов остался снаружи, даже не попытавшись помочь своей спутнице. У него были весьма странные представления о чистоте заключенной сделки.

Оказавшись в просторной комнате, заставленной вдоль стен закрытыми металлическими шкафами – возможно, здесь хранился многочисленный конфискат, – обиженный немедленно расстегнул ширинку и наставил на Летицию подрагивающий от возбуждения член.

– А вот и мой пеня, – хвастливо заявил он, хотя, на взгляд девушки, хвастаться там было абсолютно нечем, классическая «двоечка», только в мужском измерении. – Приступай, сучка, соси прощение.

Лю оглянулась, коллеги обиженного с явным нетерпением ожидали начала порнографического спектакля, еще чуть-чуть – и начнут подбадривать ее криками соответствующими! Твари.

– Должна – отплачу, однако цирк устраивать из этого не собираюсь, – уверенно заявила Лю, глядя в глаза похотливого таможенника. – Пусть остальные выйдут.

– Что-о-о?! Ты еще условия будешь ставить, мразь?! Да я… – взъярившийся обиженный вдруг сбился, стушевавшись под горящим девичьим взором. Сам не понимая, что делает, махнул остальным:

– Парни, валите отсюда.

А Лю продолжала буравить его взглядом, не обращая внимания на протестующие вопли оставшихся без зрелища уродов. «Подчиняйся, ублюдок! Смотри на меня! В глаза, выродок, в глаза!»

Таможенник ничего не видел перед собой, только два пылающих адским огнем зрачка заполнили всю окружающую вселенную… и несуществующий голос, вбивающий приказы в сознание словно гвозди. Подчиняйся, подчиняйся, подчиняйся!

Воля лесопаркового служащего оказалась сломлена, он поплыл, не выдержав напора, сдался. «Я подчиняюсь».

– Жаль, ты совсем не гибкий и живот на службе отъел неслабый, – Летиция говорила полушепотом, еще не веря, что смогла ввести озабоченного мужика в транс, опасаясь нарушить хрупкое, слабо понятное ей состояние, но при этом не давая ему опомниться и хоть на миг прийти в себя. – Я бы заставила тебя ублажить самого себя, да боюсь, от усердия переломишь хребет… А мне запретили убивать… Обидно, конечно, получился бы отменный Уроборос!

Она хорошо помнила красочную картинку из старой книги, где мифический змей кусал себя за хвост. Несвоевременно возникший в мозгу образ лесопаркового таможенника в роли вселенского змея заставил девушку рассмеяться и на секунду потерять контроль – уж очень забавно несостоявшийся насильник дергал себя за коротенький «хвостик». К счастью, ничего не случилось, безвольный таможенник слепо таращился на нее пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Теперь ложись на пол, сворачивайся клубочком и спи полчаса. А потом всю жизнь сноси насмешки сослуживцев.

К удовольствию Летиции, ощущавшей некий душевный подъем от возможности управлять другими людьми, таможенник беспрекословно выполнил ее команду: лег на пол, скрючился в позе эмбриона и умиротворенно засопел.

– Хороший мальчик, послушный.

Выйдя наружу, она плотно прикрыла за собой дверь, демонстративно утерла губы, чем вызвала одобрительно-издевательский хохот оставшихся не у дел таможенников, и выдавила из себя плаксиво:

– Проход оплачен, я хочу немедленно свалить с вашей проклятой станции.

– Красавица, не хочешь оформить проездной билет на весь год? Раз уж все равно размяла свое платежное средство…

Вмешался Кузнецов:

– Наша часть сделки выполнена, теперь очередь за вами. Проводите нас через восточный пост, мы жутко спешим на Донскую.

– Проводим, не вопрос, – двое хохотунов повели путников вдоль платформы в противоположный конец станции. – Был ты, Кузнецов, антикваром-контрабандистом, однако нонче рванул на повышение! Какой завидный карьерный рост, бац-бац и в сутенеры!

Вновь смех, раскатистый и громкий, лесопарковые шутники наслаждались собственным остроумием.

Летиция обернулась к оставшемуся на месте таможеннику, качнула головой в сторону закрытого помещения, где наслаждался наведенным сном горе-любовник:

– Этот просил пока его не беспокоить, выйдет минут через пять.

Таможенник недоверчиво нахмурился, пришлось импровизировать.

– Этот сказал, что я косоротая и саблезубая. И ничего не умею. Что лучше он сам закончит…

Импровизация прошла на ура, в спину Лю доносился улюлюкающий хохот. Но это в спину, а ухе послышался встревоженный шепот Александра:

– Сколько у нас есть времени?

– Минуты три, может, чуть больше.

– Хорошо, должны успеть. Через пост проведут без досмотра.

И они успели, злобные крики обманутых таможенников застали их на безопасном сотом метре перегона Лесопарковая—Донская.

* * *

– А ты молодец, – Кузнецов вновь смотрел на Летицию с насмешливой, но доброй улыбкой, холодок из взгляда пропал. – Значит, про гипноз не врали? Владеешь?

Лю передернула плечами:

– Значит, не врали. Но владеть не владею, случайно получается и далеко не всегда. Наверное, от настроя зависит и от силы… субъекта. Кто-то хорошо внушаем, а кто-то не очень…

Внезапно ее осенило:

– Ты ведь не платил за проход, да?! Ни одного патрона не отдал?

Александр отпираться не стал:

– Не платил и не отдавал, твоя правда. Парковые запросили непомерную цену, альтернатива показалась более приемлемой.

– У тебя что, сволочь, совсем совести нет?!

– Отчего ж, есть. Но любопытство пересилило – вывернешься ты из неприятной ситуации или окажешься лохушкой и шлюхой. Теперь я знаю, что ты не лохушка и не шлюха, за что тебе, как говорили древние, респект и уважуха. Заодно и слухи о твоих гипнотических способностях проверил – столько зайцев одним выстрелов убил, любо-дорого посмотреть!

Летиция недоверчиво крутила головой, не в силах поверить в услышанное.

– Ты мне казался нормальным мужиком, с понятиями! Но такая подстава…

– Лю, не кричи, – он примирительно поднял руку. – Я привык знать, с кем имею дело. Когда мне сказали, что ты не только упырей бандитских убиваешь, но и людей нормальных при этом не жалеешь, мое отношение к тебе упало ниже плинтуса. Симпатичная девушка оказалась конченой сукой. Однако последняя проверка показала, что хоть ты и сука, но не такая уж и конченая, кое-какие принципы остались.

– Ты урод, какое тебе дело до моих принципов?

– Не кричи, – требовательно повторил он. – Мы в туннеле, не стоит шуметь.

Лю, и без того нервная и возбужденная сверх всякой меры, напряглась еще сильнее:

– Здесь тоже водятся призраки?

– Нет, разве что потенциальные.

– Потенциальные?

Кузнецов с ухмылкой пояснил:

– Цыганка нагадала, что старуху с косой я встречу именно здесь, на перегоне Лесопарк-Дон[19].

– Ты как-то слишком спокойно об этом говоришь…

– Я и без цыганок прекрасно знаю, что не в постели умру. А чем это место хуже других? Не вижу повода для истерик и драм.

Летиция, поняв, что привидений опасаться в этот раз не стоит, успокоенно хмыкнула:

– Считай, я спасла твою задницу от смерти, подлюка. В Лесопарке тебе мою выходку не скоро простят, забудь о походах в ту степь. Заодно и по туннелю нагаданному шастать больше не будешь.

– Буду, куда я денусь, – Александр с ней не согласился. – Парковые вспыльчивые, но отходят быстро. Наведаюсь через недельку-другую, поржем вместе с таможней над твоим дважды обиженным. Смех, говорят, объединяет.

– Ну-ну, – прыснула Лю. – Может, и мне зайти к ним на огонек? Вспомнить былое, посмеяться, а там, глядишь, и вновь поглумиться над таможенником?

– Для тебя, девочка Лю, метро закрыто, доигралась. Нашла, кого завалить… – зло отрезал Кузнецов. – Сиропчики серьезные ребята, ничего не прощают, никого не забывают. Как сказала бы цыганка, ждет тебя, милая, дальняя дорога и казенный дом. Пришло время странствий.

Глава 11

Дорога на Суксун

Снег. Красивый, почти белый. Мне нравится смотреть на него, непроницаемая стена из снежинок, вихрь из застывшей воды, зачем-то рвущейся на грязную землю. Белизна со всех сторон – над головой и под ногами, впереди и сзади, справа и… Красиво. Я почти забыл, что поверхность умеет быть красивой.

Снимаю перчатку и ловлю снежинки на ладонь. Не терплю холода, но снег не обжигает, он ластится, игриво пощипывая кожу. Освежающая нежность морозного утра… рекламный слоган из далекого прошлого. Кто и что хотел мне продать, прячась за этими словами? Уже неважно, все умерли, а слова остались. Слова очень живучие создания, они переживут нас всех.

Еще раз пробегаюсь глазами по выстраданному за несколько мучительных часов отчету. Он мне не нравится, эпистолярный жанр чужая для меня стихия: сухо, путано, местами даже глупо. Чукча не писатель…

– Зул, – протягиваю маркизу бумаги. – Получай свой отчет.

– Это не мой отчет, – компаньон, не глядя, сворачивает листки в несколько раз, аккуратно утрамбовывает в железный цилиндрик, отчего-то напоминающий мне пластиковое яйцо с подарком из «Киндер-сюрприза». Странно, ведь ни фига не похоже…

– Если хорошо катнуть эту капсулу, – киваю на цилиндрик, – она обязательно докатится до Екатеринбурга.

Сулюк лыбится:

– Есть более надежное средство.

– Поделишься ноу-хау?

Он стучит ладонью по крышке деревянного ящика, прячущегося в глубине палатки:

– Здесь у меня живут гусеницы.

– Почтовые гусеницы? Это гениально! Предлагаю обратить внимание на улиток, тоже весьма перспективное направление в области экспресс-доставки. Они уступают гусеницам в скорости и проходимости, зато по грузоподъемности им нет равных!

– Я подумаю, – сумасшедшие глаза напарника смеются. – Однако отчеты мне велено посылать первым классом, аэропочтой.

– Жаль, что гусеницы хреново летают, – возражаю больше из вредности, уже догадываясь, к чему он клонит.

Мне не нравятся бабочки, позавчерашние мерзопакосные гусеницы, вчерашние безликие куколки… двуличные создания. Даже трехличные, таким нельзя верить. Забавница природа жестом фокусника превращает ползучего урода в красотку-летунью, но есть в этом что-то от тайской пластической хирургии, до войны плодившей трансов для секс-индустрии. Извращение… Глядя на томных красавиц, вышедших из-под ножа азиатского вивисектора, я не могу забыть о том, что болталось меж их – ныне стройных – ног раньше. Отталкивающая красота, не вызывающая ничего, кроме брезгливости.

– Бабочки-почтальонки – интересно и волнующе. Они понесут наше послание во все стороны, по воле ветра и слабеньких крылышек?

– Ты плохо разбираешься в постъядерной зоологии, – Сулюк веселится. Ненавижу его в такие минуты особенно сильно.

В руках весельчака зажато нечто, меньше всего напоминающее бабочку. Скорее летучую мышь – и по виду, и по размеру. Неужели госпожа природа исправила свою ошибку и карьерный рост гусеницы обрел наконец подобающую перспективу? Мерзость должна оставаться мерзостью. Это, по крайней мере, справедливо.

– Она, – Сулюк гладит мерзость по какой-то мерзкой части мерзкого тела, – рождена в Поясе Щорса, и инстинкты обязательно приведут ее домой.

Капсулу с посланием Мастеру Виту сумасшедший почтмейстер прячет где-то в подбрюшье новоиспеченного почтового «голубя». Мне противно наблюдать за этими приготовлениями, однако выпускать уродца на волю мы идем вместе. Любопытство пуще брезгливости.

Грацией небесный посланник обделен начисто. Крылья тяжело и неловко трепещут, жилистая тушка то зависает в воздухе, то сваливается вниз.

– Орлята учатся летать, – с трогательной заботой в голосе заступается за своего питомца Сумасшедший Люк.

– Не нравятся мне твои орлы.

– Функция превыше всего, в том числе внешнего облика. Со своей функцией орленок справится.

«Послание домой» исчезает из виду, теряется в вихрях неспешно планирующего с небес на землю снега.

– Какая следующая остановка?

Сулюк не знает или делает вид, что не знает. Внимательно смотрит на ожидающее нас белое безмолвие.

– Любишь зиму? – звучит вместо ответа.

– Не помню, – честно отвечаю я. – Красиво, но совсем не чувствуется жизни… До войны всегда с нетерпением ждал весны: солнца, тепла, почек на деревьях, первой зелени под ногами. А когда ждать становится нечего…

Не могу закончить мысль, а может, просто не хочу. Не хочу говорить о ненависти, об отсутствии надежды, о том, что уже никогда не будем потом. «Какая горькая память – память о том, о том, что будем потом» – кажется, это Бутусов и его утонувший «Наутилус». Сучья ностальгия.

– Суксун.

– Что?

– Следующая остановка Суксун.

Село со странным названием и ужасной дорогой, где я однажды оставил разодранную в клочья покрышку. Ночной Суксун услышал от меня много нелицеприятного… Вот и встретились вновь.

– Зу, ты знаешь, что ждет нас там?

– Такими темпами ты скоро сократишь меня до одинокого «З», – не пойму, обижается он или, как обычно, придуривается.

– Если хочешь, могу проапргейдить твое имя до полновесного «ЗУМ-ЗУМ», как у тебя обстояло с Маздами до войны?[20]

– Зулук – вот как я хочу. Не Зу, не Зул, не «Вжик-Вжик», – все-таки маркиз злится. – Просто Зулук.

Жаль, «Вжик» звучало весьма перспективно… Надо запомнить.

– Хорошо, друг мой Зулук. Теперь ты ответишь на мой вопрос?

– Отвечу, – несостоявшийся Вжик широко улыбается. – Понятия не имею.

Твою ж мать, как мне надоел манерный идиот с дебильными прихватами!

Демонстративно отворачиваюсь и глупо пялюсь на невидимые из-за плотного снега окрестности. Белое на белом и белым погоняет… а также сыплет белым, кружит белым и заваливает белым. Здравствуй, зимушка-зима, мы тебя, как водится, не ждали.

Лицо постепенно покрывается снежной коркой, мороз уже не заигрывает, зло и мстительно (знать бы за что?) щиплет кожу. Но я не сдаюсь, мне не хочется возвращаться в темную палатку, мне хорошо на несвежем и опасном воздухе, ведь он так умело прикидывается дружелюбным и слегла дурманящим голову. Я не могу им надышаться, пьянею, но, как дорвавшийся до выпивки алкаш, уже не в силах остановиться…

Броня идет размеренно, никуда не торопится, вальяжное животное периода плутониевого полураспада… Мы «проплываем» мимо засыпанного повсеместным снегом указателя, наружу выглядывают только заглавное «Ш» и конечные «рово». Шахарово! Небольшая деревушка, запомнившаяся мне знаками «Ограничение скорости 40 км/ч», натыканными здесь в изобилии. Сейчас их уже не встретишь, либо погребены под глубокими сугробами, либо давным-давно повалились на землю под нескончаемые проклятья спешащих водителей.

Водители больше не спешат, вымерли как класс, скорость сорок километров в час, доступная только летающим гадам, кажется насмешкой. Такая, видать, судьба у деревни Шахарово – издеваться над людьми при жизни и насмехаться после собственной кончины.

Во что ты превратилась, несчастная «улиточная» деревушка? Не заметь я дорожный указатель, посчитал бы тебя ровным, безбрежным полем из белесого пепла. Однако стоит напрячь фантазию, и сугробы вздуются шишками покатых крыш, где-то блеснет осколками оконное стекло, скрипнет несмазанная дверь. Я обманываю себя, нет никаких крыш, осколков и звуков, но так не хочется быть свидетелем чьей-то окончательной и необратимой смерти. Здравствуй и прощай, нелюбезное моему сердцу Шахарово! Я не рад нашей встрече, но спи спокойно, заботливый снег укроет твои деревянные косточки от непогоды и стужи.

Затяжной подъем длиной в полкилометра, Зверь не снижает темпа, но дышит прерывисто и тяжело, даже такой бестии трудно взобраться на высоченную гору. В гололед – давно, до начала времен, – невезучие фуры складывались здесь пополам, так и не одолев вершину, и напрочь перекрывали трассу… Ничего, Бронька, ты потерпи, за подъемом будет неизбежный спуск и ты получишь заслуженный отдых. Бронька терпит и как танк прет и прет вперед.

Из палатки неслышно выходит Зулук, но я замечаю его краешком глаза. Маркиз молча любуется окружающими видами, но при этом косится на меня.

– Говори, – милостиво обрываю его мучения.

– У меня… – начинает сумасшедший компаньон и вновь замолкает. Он колеблется, но я ничем не могу ему помочь. – У меня плохое предчувствие, – слова, преодолев одним им ведомое препятствие, спешат наружу, Зулук торопится выговориться. Волнуется, сбивается, заикается. – Н-нам н-нельзя туда! Н-нам н-не…

– Куда, дорогой дядюшка Зу? – язык мой, враг мой, но я никогда не отличался сдержанностью на этот самый язык.

– В с-с-с…

– В Суксун?

– Да!

– Успокойся, заикание тебе совсем не идет, – странно, но нервозность спутника меня совсем не трогает.

Зулук испытующе смотрит на спокойного меня. Цедит слова по одному:

– Солдатик. Туда. Нельзя.

– Почему?

– Не знаю. Предчувствие. Очень-очень плохое.

– Твоя шизофрения вмешивается в наш маршрут? – пытаюсь изобразить недовольство, но на самом деле мне плевать, даже если он и прав. Хандра и нездоровое самоубийственное равнодушие захватили мой разум без боя. Мне действительно плевать, вечная зима – безжалостная властительница смерти, она выпьет всех нас до дна.

– Да очнись ты! – маркиз трясет меня, пытается влепить пощечину. Перехватываю его руку и сам бью под дых. Зулук воет и оседает на колени. С придыханием – ему не хватает выбитого из легких воздуха – сыплет проклятиями и оскорблениями. Я замахиваюсь, нарочито медленно, даю ему шанс – и он замолкает. Истерика еще беснуется в его налитых кровью глазах, но теперь она под контролем, страх боли пересиливает панику.

– Наш паровоз вперед летит, – помогаю маркизу подняться, хватит насилия на сегодня. – И мы никуда с него не денемся. Если «рельсы» ведут в Суксун…

– Ты должен попытаться отвернуть Зверя от проклятого места! Солдатик, там… я не могу описать, но там даже не смерть, что-то похуже…

– Хуже смерти? – это любопытно, но не более того. Я знаю, что не смогу увести Броню с ее пути. – Зул, хуже смерти только испоганенная жизнь, нам уже нечего бояться, мы в ней по самое горло.

– Ты не понимаешь!

Это он не понимает: я не «машинист», я такой же пассажир в мчащемся под откос поезде…

Мы на вершине горы, Зверь справился.

– Молодец, Бронька. Ты знаешь, на борту возникла легкая паника, не все члены экипажа, – делаю хорошую мину при плохой игре, – хотят в Суксун, будь добра, обойди чертово село.

Это все, на что я способен. Вопросительно гляжу на Зулука: «Доволен?»

Маркиз близок к отчаянию, нервно трясет головой, заламывает руки. Он такой разный, мне никогда не привыкнуть к смене его настроений… Впрочем, «никогда» может очень скоро закончиться, до него всего километр пути.

Зверь глух к моим похвалам и просьбам, его больше интересует крутой спуск, ведущий в небольшую долину в самом низу. Отдыха не предвидится, я обманул бестию. Прости, Бронька.

– Зулук, прекрати трястись, как баба, – ему все же удается пробудить во мне кое-какие эмоции, теперь он меня раздражает.

Склон горы под снегом покрыт ледяной коркой, и Зверь, проваливаясь в сугробе, поскальзывается. Тяжеленная туша словно бульдозер катится вниз, сгребая широкой грудиной снежные валы перед собой. И что мне особенно не нравится, четырехногий «каток» все набирает и набирает ход! Броня рычит и упирается всеми лапами, но что она может противопоставить льду и законам физики?

Бросаю быстрый взгляд на маркиза, в тайной надежде, что он сейчас заголосит «мы разобьемся, мы все умрем» и я с чистой совестью начищу его сумасшедший фейс, – руки чешутся давно и довольно настойчиво.

Не тут-то было, Зулук вновь удивляет – он, конечно, напуган, но в глазах мерзавца горит, нет, прямо-таки пылает надежда! Это шизофреническое создание готово разбиться к чертям собачьим, лишь бы избежать встречи с Суксуном! Гребаный гребун, да он молится о смерти!

Молитвы безумного суицидника, к счастью, не были услышаны, спуск закончился, мутанта с двумя пассажирами на загривке вынесло на небольшой горизонтальный уступ, так называемую «ступеньку» перед следующим, гораздо более крутым и продолжительным склоном. Маркиз страшно разочарован нежданным спасением, матом кроет судьбу, отказавшую в малой просьбе, я перевожу дух, стараясь не думать о дальнейшем спурте, Зверь отплевывается, прочищая пасть от набившегося в нее снега.

– Зум-зум, хорош сквернословить, уши в трубочку сворачиваются, – я уважаю хороший и меткий матерок, но маркиз начисто забыл о такой добродетели, как умеренность. – У нас еще будет шанс сдохнуть тебе на радость.

Он не слышит или игнорирует меня. Ну и хрен с тобой, паникер недобитый. Броня нетерпеливо переминается с лапы на лапу, никак не решаясь продолжить ненадолго прерванный слалом, – вот это проблема посерьезней. Я, черт возьми, боюсь! Страх поганой метлой прочистил мозг от хандры, сплина и прочих пораженческих настроений. Я хочу жить – вот единственно правильное и единственно возможное настроение!

– Тыковка, любовь моя, – льстиво треплю холку нашему транспортному мутанту, – будь осторожна: не спеши, звук не обгоняй, скорость света не превышай, за пределы разума не выходи! И мы тихой сапой докатимся до равнины, ладушки?

«Ладушки» застревают поперек горла: Броня подходит к краю склона, и я вижу то, что видеть не могу! По склону ползет мерцающая желто-оранжевым огоньком снегоуборочная машина и посыпает очищенную от снега трассу песком. Мои глаза выпрыгивают прочь из орбит, приходится придерживать их пальцами.

– Вашу Глашу! – говорю с невероятным трудом, отпавшая челюсть всячески препятствует членораздельной речи. – Зум, мальчик мой, скажи, мы вместе галлюцинируем?

– Если ты наблюдаешь дорожную технику, – Зулук больше не истерит, отчетливо слышу радостные нотки в кардинально изменившемся голосе, – то ты чертов бредовник! Мать твою!

– Грузовик со снегоуборочной лопатой, проблесковым маячком на кабине и сыплющимся из жопы песком, так? – на всякий случай уточняю, смысла в этом никакого, но молчать сейчас невозможно.

– Это еще не все, – маркиз загадочно улыбается.

Он прав, далеко впереди, в самом конце спуска, виден еще один источник мерцающего света. Только другого оттенка – радикально красного. И синего. Красный—синий, красный—синий… Светомузыка завораживает.

– Зу, я попал в твою шизофреническую фантазию? Сделай одолжение, дай мне побыть в ней подольше.

Зулук ржет, как сбрендившая от счастья лошадь и я не виню его: готовившийся к неизбежному человек получил шанс на жизнь. Моя эйфория не столь шумна и откровенна, но я тоже рад цветастым глюкам. Они не злые, не предвещают беды, не таят в себе опасности – это знаю я, это знает маркиз де Шиз. У данного знания нет никакого объяснения, но разве удача требует объяснений?

Зверь проверяет очищенную от снега дорогу: «контрольная» лапа не скользит по наледи, заботливо рассыпанный песок обеспечивает неплохое сцепление. Шаг, еще шаг, и мы осторожно спускаемся под углом, совсем немного уступающим сорока пяти градусам. Крутое местечко – в самом поганом смысле слова.

Броня идет плавно, без рывков, не проскальзывая и не теряя почву под «ногами». Я боюсь представить, что бы мы делали без… не могу подобрать правильное прилагательное к спасшей нас «снегоуборке» – призрачная, глюковая, нереальная? Пофигу, хоть трансцендентная, смысл от этого не меняется: ОНО НАС СПАСЛО.

– Зул, я после олимпийских богинь на заправке зарекся чему-нибудь удивляться. Скажи, коллега по «мультикам», чего мне сейчас делать с этим зароком?

– Забей его поглубже в беспросветность, – совершенно не теряется Сумасшедший Люк.

Грубый совет, от субъекта с интеллигентным диагнозом «шизофрения» невольно ждешь чего-то менее вызывающего.

Зверь движется в темпе «почтовой улитки», недавно порожденной моей фантазией. Медленно перебирает лапами, ежесекундно ожидая от коварного покрытия самого поганого подвоха. Я благодарен Броне за терпение и осторожность, стоит «полноприводному» мутанту споткнуться или потерять равновесие, и то, что называется легкомысленно-детским термином «полет кубарем», размажет нас в лепешку.

Снегоуборка, достигнув равнины и поравнявшись с источником конкурирующего мерцания, идет по большому диаметру на разворот – если мне не изменяет память, там незадолго до войны организовали круговое движение, часть потока прямиком шла на Суксун, другая по свежепостроенному кругу уходила на скоростную объездную – и теперь бьет неотрегулированным головным светом прямо в глаза. Она еле-еле ползет в горку, а задранные кверху фары нещадно слепят нас.

– Помогите! Хулиганы зрения лишают! – Зулук жмурится и беззлобно цитирует доисторический фильм. Как ни напрягаю мозг, вспомнить кино не получается. Проклятый склероз, отличный ведь был фильм, из разряда «на века». Не вышло на века, современники заработали ядерную амнезию, а потомкам культурное наследие сгинувшей цивилизации по барабану. Если они еще в курсе, что такое «барабан»…

Ругаю себя за бубнеж и неуместное в моем возрасте старческое ворчание. Потомки, если уж совсем честно, не виноваты, не они просрали… Стоп, отменить самобичевание, наслаждаться чудом спасенным бытием!

С машиной мы встречаемся на середине горы, наши скорости, над которыми посмеются даже «прибалтийские черепахи» – мифические земноводные из забытого фольклора, – примерно равны. Снегоуборка сигналит нам дальним светом, то ли приветствуя, то ли по доброй водительской традиции предупреждая о дежурящих внизу гайцах.

– Нам подозрительно «везет» на полицейские посты, – Зулук напрягает зрение, вглядываясь в непрекращающуюся красно-синюю иллюминацию из предгорья. Ночевка близ гаишного «стационара» на границе областей, теперь засада здесь… У тебя все штрафы из прошлой жизни оплачены?

Что на такое ответишь? Вот я и молчу, но вскоре ловлю себя на том, что перебираю в уме список автогрехов. Ну, дурдом!

– На чем ты ездил до войны? – еще один вопрос невпопад.

– На «японцах», – спуск долог, а молчаливое ожидание неизвестности изводит и без того напряженные нервы. Я включаюсь в глупый беспредметный разговор.

– На косоручках?

– Нет, на нормальных.

– А я на «фашистах». Люблю немецкую «классику»… вернее, любил когда-то.

– Тоскуют руки по рулю?

– А ноги по педалям, – печально ухмыляется «фашистолюб». – Говенное нынче время, да? Ни тачек крутых, ни баб сисятых.

– Не богат Пояс Щорса на фигуристый женский пол?

– Я не из Пояса.

Я прикидываю, удивляться ли мне очередному нежданному откровению от Сумасшедшего Люка, и решаю, что не стоит. Вчера я беседовал с Госпожой Смертью, какое теперь мне дело до мирских забот…

– Витек выдернул не только тебя из глубокой вонючей задницы, – Зулуку тяжело даются неприятные воспоминания. – Но я ему понадобился, и вот мы верхом на динозавре мчимся навстречу постъядерным гаишникам… Скажи, солдатик, ты уверен, что я здесь единственный сумасшедший?

– Определенные сомнения начали не так давно появляться, – задумчиво трясу головой, набитой разными, но в основном дикими мыслями. – Однако для сохранения остатков здравого смысла предпочитаю себя причислять к адекватной части нашего географического сообщества.

Проблесковый маячок неумолимо приближается. На самом деле, приближаемся мы, как мотыльки на запретный и, не дай бог, убийственный свет. Как ни крути, а встретить в тридцать третьем году двадцать первого века экипаж ДПС – примета весьма сомнительного свойства. К хорошему подобные встречи не приводили, по крайней мере, в памятном прошлом.

– За превышение нас точно не штрафанут, – с неуверенной ухмылкой на устах рассуждает маркиз. – За тонировку тоже.

– У нас беда с госномером, техосмотром и страховкой, – подключаюсь я. – Головной свет опять же не горит; один из водителей не может быть допущен к управлению транспортным средством по состоянию психического здоровья…

– И пристегнуться не мешает, – Зулук довольно хмыкает. – Запастись огнетушителем и аптечкой…

Я спрашиваю о наличии прав категории Х, позволяющей управлять динозаврами, и высказываю обоснованное сомнение в том, что мы пройдем весовой контроль по всем осям.

Зул не выдерживает и начинает громко ржать. Все-таки нам не страшно, это эйфория, черт ее побери.

Очень скоро различаю на обочине старенькую «девятку», раскрашенную в фирменные гаишные цвета – синий и белый. Мерцающая на ее крыше «люстра» освещает окружающее пространство нереальными цветами, и отражающий сияние снег окрашивает воздух попеременно в красный и синий муар, превращая его в непроходимый вязкий туман. Ранние сумерки только подчеркивают потустороннюю мистику происходящего, смех застревает где-то внутри…

Жезл, непременный атрибут любого гаишника, не преграждает наш путь, но указывает другое направление.

– Суксун закрыт, – слышу я голос. Рядом с жезлом материализуется из тумана желтая форменная жилетка, но самого полицейского рассмотреть не могу, стробоскоп неугомонного маячка давит на глаза, заставляет отводить взгляд. – Идите в обход.

Зверь послушно сворачивает с прямой дороги и по кольцу трусит налево.

– Удачи! – слышу я вслед и невольно кошусь в боковое зеркало. На один короткий миг кажется, что жезл приветливо машет нам, провожая, но уже в следующее мгновение зеркальная поверхность подергивается чернотой. Сзади ничего нет и не было… Нога тянется к газу.

Меня колотит, неудержимая дрожь бьет, выворачивая мышцы, – нет никакого зеркала, нет газа, нет… Мы переглядывается: бледный Зулук белее белого, не уверен, что я сильно отличаюсь от него. Мы понимаем друг друга и потому молчим. Десять минут, полчаса…

– Нас спасли, да?

– Морок… помогающий странствующим безумцам, – Люк кусает губы. – Странный союзник для странных людей.

Я соглашаюсь с ним, кто лучше сумасшедшего расскажет о сумасшествии…

Бро́ня нервничает, то ускоряет шаг, то подолгу застывает на одном месте, а потом срывается на бег.

– Она ушла с Фарватера, – объясняет маркиз. – Это может плохо для нее кончиться.

Это может плохо кончиться для нас, Зулук слишком деликатен для такой лицеприятной правды.

– Скоро объездная и суксунский выезд пересекутся, – успокаиваю прежде всего себя. – И никуда фарватер от нас не денется.

Мы идем горами, вверх-вниз, поворот, спуск, подъем, еще поворот. Дерьмовый маршрут для психованного динозавра. Не знаю, ощущает ли это Зул, но Броня уже на грани нервного срыва. Кто бы мог подумать – однотонный клубок оголенных нервов…

Зверь справляется – и с дорогой, и с самим собой. Я не вижу, когда сходятся две дороги – снег и подступающая ночь не лучшие друзья навигатора, – но животное постепенно успокаивается, обретает утраченную уверенность. Все хорошо, родная, ты молодец.

Глава 12

Недолгий визит

Донская понравилась Летиции. Большая ухоженная станция с лестничными маршами и широкими балконами, мирным, не выглядящим измученным населением и шныряющими повсюду бойкими детьми. А еще здесь не экономили на освещении, Дон был обласкан добрым электрическим солнышком, и все его немалое видимое пространство ничего не ведало о мраке и тени.

– Пойдем, познакомишься с моим племянником, – Кузнецов галантно подхватил ее под руку и повел по лестнице на «второй этаж» станции. Пройдя по длинному балкону, они свернули в небольшой зал-закуток и оказались перед дверьми с вывеской «Антиквариат»

– Твоя резиденция? – догадалась девушка.

– Магазин, офис, жилище – три в одном, – с едва уловимым оттенком гордости уточнил донской антиквар. – Прошу.

За прилавком стоял молодой человек примерно одного с Летицией возраста. Он не походил на своего дядю, но одет был столь же аккуратно и дорого, а внешность имел весьма привлекательную для противоположного пола: светлые волосы, знающие о шампуне не понаслышке, стандартно бледная, но нестандартно здоровая кожа, белозубая улыбка, не широкая, как на старинных фотографиях с никому нынче не известными «знаменитостями», но открытая и очень симпатичная, а также умные, чуть озорные глаза.

– Ник, это Лю, наша гостья. Займи ее чем-нибудь, мне нужно отойти на час-другой. Но сразу предупреждаю: никаких шашней, флиртов, заигрываний и прочей дури! Девочка опасна, изворотлива и крайне хитрожопа. Лю, я правильно излагаю?

Летиция давно не интересовалась сверстниками, предпочитая мужчин поопытнее, но сегодня на лучезарные улыбки в адрес молодого человека не скупилась.

– Мне не совсем нравится формулировка «хитрожопа», она отвлекает от основной черты моей попы – привлекательности и чертовской соблазнительности, но в целом с тобой не поспоришь. Я коварна, вероломна и чрезвычайно опасна – как и положено любой красивой женщине.

– Ник, – старший Кузнецов не отреагировал на эскападу Летиции, – дама голодна, можешь закрыть магазин на полчаса и покормить гостью. Только без алкоголя – тебе еще работать, а девушке… А девушке нужно быть готовой в любой момент отправиться на поверхность.

* * *

Вернулся Александр Кузнецов много позже заявленного «часа-другого». Был он хмур, задумчив и явно недоволен. Оставленная молодежь, напротив, пребывала в прекрасном расположении духа – Летиция уже освоилась в антикварном магазине и бойко помогала младшему Кузнецову по хозяйству. И племянник охотно пользовался помощью хорошенькой «доброволицы».

Антиквар от подобной идиллии в восторг отнюдь не пришел и его поганое настроение не поменялось, однако вертящийся на языке вопрос «все ли на месте в кассе?» оставил при себе. Летиция выглядела слишком счастливой и безмятежной для человека в ее незавидном положении, и Кузнецов не стал нарушить это хрупкое мимолетное состояние покоя.

– Детвора, рабочий день объявляю законченным, все мальчики свободны, а девочка пойдет со мной.

– Дя, а мальчику можно тоже пойти с тобой? – Ник, как и любой балбес в его балбесовом возрасте, не испытывал ни малейших теплых чувств к труду, однако сегодня он совсем не обрадовался преждевременному окончанию рабочей смены.

– Нельзя! Твоя Ольга спалила тебя с Лю и теперь мечет громы и молнии…

– Но ничего же не было, мы просто…

– Вот иди и объясняй это своей разъяренной фурии.

Кузнецов повернулся к смущенной и одновременно довольной Летиции:

– А ты за мной, искусительница, блин!

Через черный вход магазина он повел ее какими-то темными, узкими даже для одного человека коридорами.

– Все-таки совратила мне парня? – голос впереди идущего антиквара звучал глухо, но угрожающие нотки слышались более чем отчетливо.

Лю делано возмутилась:

– Это еще неизвестно, кто кого совратил! Твой Никитка еще тот бабник, чувствуется дядина школа…

– Ты зубы не заговаривай, совратила или как?

– Как-как, – надулась Лю. – Подумаешь, немного поцеловались, пообжимались, но тут блонда эта его влетела, шум подняла… короче, все цивильно закончилось, легкий дружеский петтинг и никакого…

– Понял, можешь не продолжать, – кажется, Кузнецов удовлетворился ответом. К тому времени узкие коридоры благополучно кончились и путники оказались у закрытой железной двери. Зазвенели в связке ключи, один из них трижды провернулся в глубокой крестообразной скважине, и замок с громким щелчком капитулировал, пропуская людей.

– Добро пожаловать в мой дом, – Александр сменил гнев на милость и вновь талантливо играл в джентльмена.

– Ни фига себе дом! Это же натуральные хоромы! – Летиция от увиденного пришла в немедленный, слабо контролируемый восторг. Привычная к тесным подземным клетушкам весьма условной площади, она впервые в своей жизни оказалась в роскошных трехкомнатных апартаментах, выполненных в довоенном стиле и обставленных совершенно нескромной мебелью того же исторического периода.

– Охренеть! Ты, должно быть, чертовски богат!

– Если ты про жилплощадь, то это подарок, – Кузнецов недовольно поморщился, что-то вспоминая. – Донская наградила за кое-какие заслуги. А мебель и вся обстановка – ты забываешь мою основную профессию, стыдно антиквару не иметь старинных вещей.

– Не прибедняйся, Кузнецов, я много чего повидала, всяких излишеств и понтов, но ты… ты нереально крут! Метрошные и прочие бандитские царьки нервно курят в сторонке.

Александру были приятны хвалебные речи в адрес его дома. Как он ни пытался спрятать свои чувства, от внимательной Летиции не укрылась гордость хозяина, построившего нечто потрясающее, нечто, вызывающее неподдельный и вполне заслуженный восторг.

– После истории с таможенным минетом я записала тебя в полные говнюки, но ты только что частично реабилитировался. Ни у одного известного мне говнюка нет такой, как ты выражаешься, жилплощади. Видать, для Донской ты сделал что-то действительно стоящее…

– Это было давно, – неужели непробиваемый Кузнецов смутился, Лю не верила своим глазам. Впрочем, он тут же взял себя в руки. – Мне есть чем похвастаться, – антиквар обвел руками окружающее пространство. – И я обязательно это сделаю, но чуть позже, а пока нас с тобой ждет тяжелый, неприятный разговор.

– Не люблю тяжелых и тем более неприятных разговоров, – Летиция напряглась: значит, хороших вестей не будет, а плохие ей осточертели.

– Пойдем на кухню, поможешь мне приготовить ужин.

– Это избавит меня от неприятных разговоров? – без особой надежды уточнила девушка, следуя за хозяином квартиры.

– Нет. Зато позволит выслушать дурные вести не на пустой желудок.

– Слабое утешение, – Лю оглядела небольшую кухню с навесными шкафами, напольной сушкой для посуды, секцией с разделочной доской, отделением для хранения консервированных продуктов, конфоркой с двумя горелками, странной конструкции раковиной… Нечто подобное она видела на старых фотографиях, для полноты эффекта не хватало только бытовой техники – холодильника, микроволновки и посудомойки. Женщины старшего поколения часто вспоминали эти приборы и, громко вздыхая, жаловались, что не умели ценить настоящие чудеса.

– А конфорка газовая? – Летиция не удержалась и блеснула своими куцыми знаниями.

– Газ нынче дорог, – антиквар оценил ее попытку в одну кривую ухмылку. И ничего больше пояснять не стал.

Готовка много времени не заняла: разогретое консервированное мясо с гарниром из двух видов грибов, правда приправленных вкусной, незнакомой девушке специей из древних антикварных запасов, уже через двадцать минут дымилось в тарелках. Сидя за обеденным столом, который располагался тут же, в центре кухни, Кузнецов разлил по хрустальным фужерам напиток цвета благородного дуба и не менее благородного аромата.

– Коньяк. Не побрезгуешь?

Лю не удостоила его ответом, благо вопрос был чисто риторический, если не сказать глупый. Она жадно втянула терпкий запах безумного дорогого напитка, с неимоверным трудом отвела фужер от лица и, чуть приподняв хрустальный сосуд, провозгласила:

– За гостеприимного хозяина!

– Который приносит дурные вести, – не преминул напомнить антиквар, но все же протянул свой фужер навстречу. Зазвенел хрусталь, заключенный в него коньяк заволновался, пошел волнами, но через мгновение обрел вечный покой.

– С ума сойти, – не сразу выдохнула Лю, на ее лице застыло блаженство. – Это лучше, чем секс!

– Уверена?

– Коньяк я пью второй раз в жизни – и буду вспоминать его вкус до самой смерти, а секс… Да хрен с ним с сексом, выкладывай уже поганые новости, шикарная прелюдия подготовила меня ко всему.

– Я пытался договориться с донским начальством, – Александр перешел к делу. – Просил для тебя защиты на несколько дней, до тех пор, пока не подойдет караван подмосквичей. Однако никто не хочет подписываться за наемную убийцу и портить отношения с северянами. Вот так, если в двух словах.

– Если я правильно помню, ваша станция тупиковая? – Летиция заговорила после небольшой заминки. – Отсюда можно уйти только обратно на Лесопарк?

– Ты забываешь про поверхность.

Девушка безрадостно улыбнулась.

– На север пойдешь, в чертановский ад попадешь, на юг повернешь – на бутовской линии огребешь, на запад вернешься – у всей таможни насосешься, а вместо востока – поверхности морока…

– Хреновый из тебя сказитель, девочка Лю.

– Мне прямо сейчас собираться? ОЗК хоть дадут или «ну их на фиг тратиться на этих смертников»?

Антиквар решительно мотнул головой:

– Далеко собралась? Не забывай, ты мой законный трофей и никто тебя на улицу выкидывать просто так не будет… Висеть тебе на моей хрупкой шее еще четверо суток.

– Спрячешь трофей в своей квартире? И будешь полнедели держать круговую оборону?

– Звучит героически, только как я тебя из осажденной крепости подмосковным заказчикам передам?

Лю комично развела руками:

– А ты не передавай, себе оставь, авось сгожусь… по хозяйству и все такое.

Смеялись оба, и оба делали это через силу.

– У нас с тобой времени до утра, потом надо уходить.

– Куда пойдем? – Летицию мучило совсем не праздное любопытство.

– Поедем. С удобствами. Прокачу тебя по столице с ветерком.

– Хмм… завидный жених. Трехкомнатная квартира в Москве, престижная денежная профессия и даже личный автотранспорт! Забирай меня замуж скорей, а то передумаю и уеду на ПМЖ в ближнее Подмосковье, ищи-свищи потом этакую красавицу.

– В дальнее, Лю, в дальнее… – Кузнецов собрал со стола очищенные от еды тарелки и составил их в раковину. – В жены я тебя не возьму, боюсь, другие претендентки разорвут новоявленную госпожу Кузнецову на сотню маленьких Лю. А сотня маленьких Лю – это уже какой-то педофильский гарем… Иди-ка ты лучше спать, завтра нас ждут великие дела.

* * *

Летиция долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, пытаясь удобно улечься на мягком диване, где постелил ей гостеприимный хозяин. Диван был слишком мягок для неустроенного подземного мира…

Девушка думала о многом. О том, что ждет ее впереди, о том, что уже минуло, но не оставило в покое, о том, почему она даже не пытается сбежать от импозантного и до омерзения привлекательного антиквара Александра Кузнецова. Влюбилась? Нет, конечно. Но заинтересовалась – факт. Глупый, но очевидный факт. А может, все проще, ей просто некуда бежать? И она цепляется за последнюю надежду?

Лю забылась неглубоким, тревожным сном, так и не ответив на заданные себе вопросы. А ранним утром ее поднял на ноги антиквар Александр Кузнецов – спросонья совсем не импозантный, однако все такой же до омерзения привлекательный.

Глава 13

Дом правды

Ночь близка, и силы на исходе.

– Я не картограф, но по моим прикидкам за сегодня мы прошли раз в пять меньше вчерашнего.

Зулук погружен в свои мысли, но находит для меня скупые слова:

– Это Фарватер, солдатик. Значит, завтра пройдем в десять раз больше.

Он ничего не объясняет, курит вонючую трубку и гоняет в сумасшедшей голове сумасшедшие мысли.

– Когда следующий Узел силы?

– Я думал, Суксун станет крайней точкой… рад, что ошибался. Но дальше туман.

Вот и весь ответ, спасибо за подробности.

– Я пойду спать, ты подежуришь первым?

Зулук не против, и хотя бы за это я ему благодарен.

* * *

Сон – бесконечно долгий, маркиз так и не разбудил меня, всю ночь просидев в одиночестве, – не дал отдохновения. Липкий, навязчивый, он не принес покоя, не восстановил сил. Но теперь моя очередь быть одиноким, Зулук, мерно посапывая, спит в палатке, я несу дежурство снаружи.

Голова тяжелая, а глаза осоловевшие, наверняка, больные и красные. Нужно позавтракать, хоть что-то перекусить, но желудок не принимает, один вид еды вызывает неприятные спазмы. Вот что значит чувствовать себя разбитым… Череп треснул, разлетелся на тысячу мелких осколков, каждый из которых впился в беззащитный, воспаленный мозг.

Не могу перестать думать о вчерашнем спасении. Что это было? Призраки, видения, еще какие-нибудь застрявшие в мертвом мире боги? Милицейские боги поборов и вымогательства…

Мне стыдно за свои мысли, стыдно быть неблагодарным, но я напуган, мысли больше не принадлежат своему хозяину…

Кто бы вы ни были – спасибо. И простите.

Нужно думать о чем-нибудь попроще. О задании, например. Нужно, да, вот только совершенно не думается… Я вспоминаю красавицу Атю.

Зулук визгливо причитает во сне, мешает мне насладиться или настрадаться воспоминанием. Проверяю его – нет, не проснулся. Глубоко и нервно дышит, глазные яблоки под веками бегают без остановки. Что ж ты видишь там, Сумасшедший Люк?

Постепенно он успокаивается, дыхание выравнивается, уголки рта подергиваются едва уловимой улыбкой – кошмар закончился, на его смену пришло нечто приятное: фантазия или память успокаивает взбудораженное сознание? Но меня это уже не касается.

Теперь я размышляю о природе безумия моего компаньона. Он странный, непредсказуемый, у него резко меняется настроение – но разве этого достаточно, чтобы считаться сумасшедшим? Вряд ли, значит, неприятные открытия впереди… Насколько он безобиден? Нет, это неправильный вопрос! Насколько он может быть опасен – вот что следует знать загодя и быть готовым к худшему.

Однако я не знаю и потому не готов. Я вообще не готов к путешествию, не готов принять и понять то, что вижу, не готов доверить свою жизнь динозавроподобному чудовищу и свихнувшемуся компаньону, даже чертов работодатель Мастер Вит вызывает только вопросы, не говоря уже о его трудновыполнимом задании!

Увлекшись рефлексией – гадостная вещь, надо сказать, начисто лишает покоя и здорово портит нервы! – не сразу замечаю, что Зверь идет через кустарники и негустые лесочки.

– Броня, ты сбилась с пути? – мы совершенно точно ушли с дороги.

Зверь на глупые вопросы по своему обыкновению не реагирует. Он не проявляет беспокойства, «гарцует» по пересеченной местности важно, преисполнившись какого-то животного достоинства. Значит, Фарватер совсем не привязан к трассе. Это логично и ожидаемо – с какой стати подземной реке привязываться к людским путям – однако я уже успел свыкнуться с тем, что «федералка» поведет нас до самой цели. Выходит, ошибся – не в первый и точно не в последний раз.

Время тянется невыносимо, видимый пейзаж уныл и безрадостен, а вынужденное одиночество веселья не добавляет. Зулук валяется без сознания и никак не желает приходить в себя. Это уже давно не сон, а болезненная кататония, но выводить из нее никто меня не учил. Вот и мучаемся оба – он от пограничного состояния между смертью и комой, я – от гребаного одиночества и невыносимой скуки. Странно, ведь я многие годы провел наедине с самим собой, даже научился наслаждаться собственной компанией. Но только не сейчас, сейчас мне нужен собеседник, звук чужого, пусть даже противного голоса.

Чертов псих, профессиональный лежебока!

Броня заметно ускоряет ход. Куда она торопится? Надоевшее за бесконечно длинный переход солнце умирает и нехотя клонится к закату, но до ночи еще далеко, лукавая зима не сможет меня обмануть! На часах шесть, значит до привала еще…

Вот и обещанная ошибка: Зверь плюет на мои расчеты и сквозь голое поле мчится к чернеющей на ближайшем холме избушке. Вот тебе и Узел силы, памятник деревянного зодчества… Несолидно, особенно в сравнении с обширными «угодьями» Пояса Щорса.

Сквозь открытые ставни и мутное оконное стекло виден неровный, вероятно, свечной огонек, но нас никто не встречает, хоть и ведем мы себя довольно шумно. Броня громко пыхтит, смачно утаптывая сугробы перед избенкой, а я заливаюсь по киношно-американскому обычаю: «Есть кто-нибудь дома?»

По русскому обычаю незваных гостей попросту игнорируют… Это даже немного обидно.

– Мы пришли с миром! – поганый Голливуд, даже за двадцать лет без синематографа не выветрился из головы.

– Чего надо? – на пороге появляется неприветливая женщина в крестьянской (нет, в колхозной) одежде. Что-то пальтообразное под видавшей виды шалью, на босых ногах валенки, на голове, ясно дело, выцветшая косынка. Истинные деревенские ценности неподвластны времени и какому-то апокалипсису. Только в руках не хлеб-соль, а угрожающего вида колун. Теплая встреча…

– Транзитники мы, – не могу отвести глаз от страшного топора, совсем не предназначенного для женских рук, зато для мужских голов – самое то! – Идем из славного града Ебурга в первопрестольную с культурно-туристическими целями. А к вам заглянули на огонек: погреться с дороги, разделить хлеб и кров, если таково будет желание любезных хозяев. – Господи, что я лепечу с перепугу?!

– Любезный хозяин здесь один, точнее одна, – своими фольклорнымиречами заслуживаю заинтересованный взгляд со стороны решительно настроенной крестьянки. Может, удастся избежать народного бунта, бессмысленного и беспощадного? – Никакого желания привечать туристов у меня нет, но законы гостеприимства никто не отменял. – Женщина вздыхает, но больше для вида, ей все же любопытно, кто мы такие.

– Точно хотите зайти? Предупреждаю сразу, у моего дома в этих краях дурная слава.

– Чем же он заслужил столь несправедливое отношение? – в нашу несветскую беседу вмешивается наконец-то очнувшийся Зулук. Рад его слышать, вдвоем против топора уже не так страшно.

– Отчего же несправедливое, – улыбается хозяйка щербатым ртом. – Все заслуженно, все за дело. Впрочем, до́бро чесать языками на пороге, проходите, гости самозваные.

– Хорошо выспался, господин маркиз? – подколоть соратника – моя святая обязанность, иначе замучает лукавая совесть. Мы осторожно пробираемся через темные сени, стараясь впотьмах не повредить себе ничего жизненно важного, низенькие деревенские косяки памятны каждому русскому человеку, хоть раз набившему шишку об это архитектурное издевательство.

– Спасибо, солдатик, чтоб ты так спал, – Зулук раздражен, не пошел ему на пользу затянувшийся отдых.

Внутри изба выглядит, как… изба. Аккуратная, ухоженная, с обязательной печью, замысловатыми коврами на полу и стенах, цветастыми занавесками на окнах. Со свечой я, кстати, не угадал, это была керосинка.

Но что-то выбивается из деревенского стиля, пожалуй, чрезмерное обилие баночек, скляночек и прочих стеклянных сосудов, оккупировавших настенные полки и открытые шкафы.

– Я знахарка, – поясняет хозяйка и тут же мрачно уточняет, – в некотором роде…

– Ведьма, что ли? – непонятно какого рожна хамит обычно дипломатичный Зулук.

Я грожу ему кулаком, но он и сам выглядит растерянным «чего это я ляпнул?».

– Люди добрые по-разному кличут, – «ведьма» и не думает обижаться. – Злые – тем паче. А вы садитесь, залетные, чего жметесь, – она указывает на лавку подле большого стола, на котором и чадит керосинка. – Голодные?

Дружно киваем.

– Очень.

– В аккурат к ужину поспели. Картошечка, кое-какие разносолы, котлетки надысь сготовила – не побрезгуете? Та вы не бойтесь, не фонит ничаго, чистая у нас местность, чистая вода и пища.

Мы не побрезгуем, лишь бы не захлебнуться слюной.

– И по чарочке за знакомство?

Точно ведьма! Насквозь видит усталого, изголодавшегося путника!

– Я – Зулук, – широко улыбается маркиз. – А это мой спутник, в хорошем, не в европейском смысле, можете называть его Солдатик.

– Солдатик, говоришь? – женщина пытливо смотрит на меня, потом переводит взгляд на Сумасшедшего Люка. – Интересная компания… Меня местные Региной кличут.

Я хочу произнести дежурное «приятно познакомиться», но слова намертво застревают в горле. Что за дела?!

– Не пугайся, Солдатик, – «ведьма» усмехается, видя мое замешательство. – Избушка у меня непростая, с секретом. Да вы и сами не из простого места, Пояс Щорса, кажется?

Молча переглядываемся с маркизом, не только избушка непростая, ее хозяйка тоже…

– Будет вам в гляделки играться, – крестьянка хмурится. – «Регина» сокращенное от «Рентгениха», людей я насквозь вижу, не обидели небеса таким даром.

– В смысле насквозь? Кости и внутренности? Частная травматология на дому? – мне нужно собраться с мыслями, а пока несу полную ересь.

– Смешной ты, Солдатик, – кидает Рентгениха через плечо, все ее внимание переключается на котелок с ароматным ужином. – Но про травматологию ты прямо в цель попал. Лечу и увечу в одном месте, не отходя от кассы.

Не понимаю странную хозяйку, морщит лоб и Зулук, ему здесь явно не по себе.

Но когда перед нами появляются благоухающие забытой картошечкой и настоящими домашними котлетками тарелки, а руки сами собой тянутся к граненым стаканам с маняще-мутной самогоночкой, все сомнения, как в песне поется, «уходят прочь».

Какой кайф! Картошка – пища богов, а самогонка – их нектар!

– Нравится? – Регина выглядит довольной.

За нас отвечают громко урчащие от наслаждения желудки, и слов никаких не нужно.

– Я вам про секретик избушки своей не дорассказала, – хозяйка тоже не дура выпить, чокаемся вновь наполненными до краев стаканами. – Дом Правды, как вам названьице? Да вы жуйте, не отвлекайтесь, заодно перебивать бабушку Регину не будете.

Она не выглядит старой, но раз «бабушка», так «бабушка», чего попусту спорить.

– Свойство у тутушнего Узла силы такое, врать не дает, всякую ложь с корнем изводит… Кстати, Зулук, а у Щорса вашего какое свойство?

Маркиз бы лучше последовал предыдущему совету Регины «жевать и не отвлекаться», но деваться некуда, надо отвечать.

– Точно не знаю, бабушка – (он ее подкалывает или мне только кажется?), – но вроде как от лучевой болезни спасает, не вылечивает, а симптомы снимает, развиваться ей не дает.

– Не густо для такого мощного Узла, как ваш, – глаза Регины блестят. От выпитого или задумала чего? – На побочное свойство еще потянет, но что-то скрывает от всех ваш Мастер Вит, недоговаривает старый проходимец… Но то уже вопрос не про вашу честь.

– Еще первача? – а вот этот вопрос точно по адресу, мы прекрасно знаем единственно возможный на него ответ!

– Регина, – отказываюсь от надуманной приставки «бабушка». – Почему все-таки ведьма?

– Звали бы Фемидой, – лыбится хозяйка. – Только для деревни «ведьма» как-то аутентичней будет.

«Фемида» и «аутентичный» в устах темной колхозницы производит на обоих путешественников неизгладимое впечатление, которое вербализуется (мы тоже владеем умными словами!) в пьяное маркизово «что-то я не догоняю!»

– Чего ты не догоняешь, родной? Вроде только накануне с олимпийской мифологией разбирался, – ярится женщина и вновь демонстрирует знание того, о чем ведать никак не должна. Точно, ведьма! – Фемида – слепошарая судия, направо и налево карающая всех, кто ей под меч попадется. Я же Фемида с весьма острым зрением, про Рентгениху, чай, не забыл? Творю скорый, но праведный суд: грешников пускаю под скальпель, а праведников от хворей спасаю. Апгрейженная Фемида, с восстановленным зрением и функцией врачевания, а по-простому, по-нашенски то есть, «ведьма».

Мы перестаем жевать, лишь самогонка плещется в пищеводе, мешая сосредоточиться на главном…

– Маньячка, что ли?! – запоздалая догадка осеняет слишком поздно, я не могу пошевелить ни ногами, ни руками, мышцы не слушаются. Тварь!

– Это зависит от точки зрения, – лицо Рентгенихи растягивается в ужасном подобии улыбки. Оскал дикого животного! – Коли грешен, а скоро мы все узнаем в подробностях, то благодетельницей меня точно не назовешь.

– Люди всегда, не только сейчас, делились на три категории, – хозяйка неспешно собирает посуду со стола, ужин закончен, какой десерт ждет нас после? – Грешники, с ними все просто, убийцы, насильники, подлецы, предатели и вся такая прочая шушера. Праведники – тут тоже без сложностей, хороший человек он и после конца мира хороший человек. Про детишек даже говорить не стоит, ангелы безгрешны.

Регина садится перед нами, кладет сжатые в кулаки руки на опустевший стол.

– А есть колеблющиеся, не плохие и не хорошие, творящие в своей жизни и добро, и зло. Праведные грешники и грешные праведники… Это уже весьма сложная категория, не правда ли, господа залетные?

Ответить мы не можем, паралич добрался до языка. Я дышу, я чувствую, я вижу и слышу – но я неподвижен. Вряд ли Зулук в ином положении…

– Меня считают ведьмой, – что-то происходит с глазами Регины, пристальный взгляд становится пронзительным, пронизывающим тебя насквозь. У человека не бывает таких глаз! Это двустволка, нацеленная в твою душу, жерло вулкана, которое, вопреки законам природы, заглядывает в тебя, – испепеляющий жар, выжигающий изнутри! Больно… и слезы текут по щекам. Я парализован, постыдная соленая вода, бегущая по лицу, единственное доступное мне движение. – Только ведьма не знает жалости, она может резать и калечить людей, извлекая из них жизнь…

– Я гребаный Робин Гуд без яиц, который отбирает поганые жизни и превращает их в лекарства для обездоленных. Посмотри на эти полки, каждая склянка – экстракт из тела грешника. Экстракты, отвары, мази, порошки – я знаю сотни рецептов, как переработать грех на пользу тем, кто заслуживает помощи… Это очень жестокая медицина, но она того стоит, поверь мне. Пропорция один к одному: один сдохший – один спасенный. Кто-то должен хорошенько помучиться, чтобы избавить от мук достойного…

Внезапно все заканчивается и жар уходит.

– Не стыдись, Солдатик, – я больше не вижу свою мучительницу, все как в тумане, предательские слезы застилают глаза. – Соль очищает и лечит. Если есть еще, что лечить… Однажды ты умер, но вновь вернулся к жизни. Смертью ты искупил свои грехи, а куда повернешь вновь полученную жизнь – решать только тебе. Здесь и сейчас я не имею над тобой власти.

Сознание уходит, а вместе с ним и силы. Проваливаюсь в никуда.

* * *

– Твой друг Зулук давно уже парится в бане, – голос ведьмы я узнаю даже сквозь сон. – Не теряй времени, Солдатик, выспаться еще успеешь.

– Ты не убила его? – свой голос узнаю с огромным трудом, настолько он слаб. Настолько я слаб.

– Нет, не убила. Из него получились бы на редкость мощные препараты, однако Зулук слишком эгоистичен, чтобы жертвовать собой ради высоких медицинских целей, – Регина смеется. – Я рада, что вы остались моими гостями, а не пленниками и «донорами».

– Ты маньячка…

– Нет, это вряд ли – я не получаю удовольствия от разделки туш всяких мразей. Считай, что у меня обостренное чувство справедливости, помноженное на некоторое способности, дарованные Узлом силы.

– Судья и палач, да?

– И лекарь – ты забыл самое главное.

Шевелю пальцами, они слушаются.

– Я вколола антидот, так что наслаждайся свободой движения, – ведьма слишком игрива, и для своих лет, и для своей «профессии».

– Не боишься, что придушу тебя?

– Зачем? – она искренне удивляется. – Обиделся, что ли? Но это мой Узел силы, – с нажимом на «мой» говорит хозяйка. – Здесь мне вряд ли стоит кого-нибудь опасаться. Ты не праведник и не грешник, но ты и не убийца женщин, пожалуй, я не буду тебя бояться.

У ведьмы хорошее настроение, гораздо лучше, чем было, когда мы появились на пороге ее Дома Правды. Неужели действительно радуется, что не пришлось нас резать? Ох, сомневаюсь!

– Как называется твой Узел силы?

Регина задумывается:

– Да никак, мне сам термин очень нравится, люблю помпезности и эпичность. Но если хочется сохранить для истории – запоминай, как Березовая Гора. В честь деревни нашей.

Я бы уехал отсюда немедленно, не по нраву мне садистки, прикрывающиеся словами о справедливости и спасении невинных. Но баня… Рискнуть, что ли? Ведь тысячу лет не был, и в следующую тысячу вряд ли шанс снова выпадет.

– Показывай, где у тебя помыться можно.

Ведьма довольно хихикает.

* * *

Зулук весь красный и потный, но донельзя счастливый.

– Солдатик, там охренительно! – маркиз тычет рукой в сторону парилки.

Кто о чем, а вшивый о… о ней самой.

– Ты осознаешь, чего мы только что с тобой избежали?

– Долгой и мучительной смерти под скальпелем сумасшедшей деревенской бабы с повадками фармаколога-вивисектора.

Похоже, ответ он готовил заранее.

– И тебя это не напрягает?

– Отчего ж, напрягало и еще как. Но я сумел расслабиться, чего и тебе желаю. Раздевайся, не стой истуканом. Там чертовски райское пекло!

* * *

От ночевки и еще одного – уже очень позднего – ужина мы отказываемся. Баня баней, а испытывать судьбу не стоит.

Броня не разделяет нашу решимость продолжить путешествие. Регина не только нас накормила до отвала, и теперь Зверюга на ходу борется с ленью и желанием немедленно забыться сладким динозавровым сном.

– Девочка, не упрямься, иначе ведьма пустит тебя на микстуру от метеоризма для праведных засранцев.

Доводы почти не действуют, Броня громко ворчит, гневно порыкивает, а после жалуется на судьбу-злодейку и пару изуверов наездников, не ведающих пощады.

– Ты серьезно поверил, что баба-рентген играет в Декстера?[21] – маркиз ухмыляется мне в лицо, но без соответствующего случаю самодовольства.

– А у меня был повод усомниться? У ведьмы чертовски убедительная коллекция живодерских медикаментов.

– Она всего лишь травница, несчастная женщина с весьма своеобразным чувством юмора.

Начинаю злиться, меня раздражает, когда чертов шизила корчит из себя всезнайку:

– Ты-то откуда…

– Мы с ней мило побеседовали, пока ты валялся в отключке, – Зулук задумчив и сосредоточен, он вовсе не пытается меня подколоть. – Рассказываю тебе для отчета, чтобы Виту ты не наплел всяких небылиц.

– Хочешь сказать, мне опять пора садиться за хреновы письмена?! – раздражающая обязанность, если честно. Меньше всего мечтаю сейчас об эпистолярном жанре.

– Тебе надо выспаться, отчет отправим завтра, на свежую голову. А чтобы продуктивней спалось, даю историческую справку о деревне Березовая Гора: она благополучно пережила Катастрофу, но отряд переселенцев, проходивших через эти места в двадцать четвертом году, пережить не смогла. Все жители были вырезаны, а дома разграблены. Повезло исключительно Регине… ну как повезло, потеряла всю семью, сохранила только собственную жизнь… Не самый лучший расклад, да?

Пытаюсь, представить, что выпало на долю странной женщине, но быстро гоню прочь нездоровую жалость:

– Мы все потеряли кого-то, но за скальпель не взялись!

– Ты меня не слушаешь, – разочарованно вздыхает Сумасшедший Люк. – Она обезумела от горя, это факт, только безумие обратилось не на месть, не на уничтожение и отрицание, а…

Маркиз не может найти нужных слов, прихожу к нему на помощь, демонстрируя, что являюсь не законченным кретином и тугодумом:

– Она мечтает всех исцелить и спасти, правильно? Отсюда залежи порошочков, микстур и прочих лекарств.

– Ты умнее, чем кажешься! Окажись мы мразями, а она бы это обязательно увидела, нас бы не разобрали на ингредиенты. Регина – врачевательница душ, уникальное дарование… Нас бы вылечили, вычистили всю накопившуюся погань и даже отпустили грехи, если, конечно, это в ее компетенции. Однако беда Регины в том, что вокруг, в радиусе десятков километров, совершенно некого лечить. А дар, не имеющий приложения, – это проклятье. Несчастная женщина…

Зулуку удается меня озадачить.

– Если все, что ты говоришь, правда, почему же мы отказались от ночлега?

Маркиз пожимает плечами:

– Наверное, потому, что я боюсь людей, которые видят меня насквозь, знают всю мою подноготную – от и до, понимают меня лучше, чем способен понять я сам… А еще я боюсь тех, кто способен меня изменить, даже улучшить…

– Зу, я не готов разбираться в твоих фобиях! Что плохого в том, чтобы стать лучше?

– Я хочу меняться сам, иначе как остаться собой?

Я устал и засыпаю на ходу, но, как ни странно, словам маркиза удается до меня достучаться. Я понимаю, что он имеет в виду.

– Может, ты и прав… нет сил для споров. Я учту твои слова, обещаю.

– Спасибо, солдатик. Мастеру Виту нужен правдивый отчет.

* * *

Мне снится неправильная ведьма Регина, она мечтает исцелить весь мир, но в глазах ее вселенская тоска. Она не может вылечить даже себя – у нее нет лекарств от бессилия и отчаяния.

– Однажды ты умер, но вновь вернулся к жизни. Смертью ты искупил свои грехи, а куда повернешь вновь полученную жизнь – решать только тебе. Здесь и сейчас я не имею над тобой власти, – настойчиво повторяет единственная обитательница Березовой горы.

Ведьма, умеющая лгать в Доме Правды, на этот раз не врет. Я умер, когда остался один, я вернулся к жизни, когда увидел сына. И возвращенной жизнью я распоряжусь сам.

– Солдатик, проспишь весь световой день, впотьмах отчет будешь писать, – черт бы побрал всех тех, кто мешает хорошему человеку отдыхать!

Нелитературно высказываю Зулуку свою претензию, он только лыбится.

– Солнце, однако, высоко, белая господина, не извольте гневаться на презренного…

Тычу кулаком в зубы болтуну, но спросонья попадаю в глаз. Не знаю, как орган зрения связан с речью, однако маркиз немедленно умолкает.

– Злой ты, солдатик, – после паузы цедит он, причем не особенно-то и до́бро! – надо тебя Регине на доработку отправить.

Регина… Надо садиться и писать, пока впечатления свежи, пока остались эмоции. Придется послушаться мерзопакостного будилу.

* * *

Новый отчет дается мне нисколько не проще предыдущего. Трудно писать об абстрактных, сложных для восприятия вещах. А если тупо описывать исключительно голые факты – получается полный бред, я знаю, я пробовал!

– Скоро следующая остановка, – Зулук готовит очередного почтового «голубя» к полету, цилиндрик с письмом уже запечатан и готов к пересылке домой. – Регина предупредила, что нас обязательно вынесет к Чернушке.

– Я был там несколько раз, это небольшой городок фактически на границе Пермского края и Башкирии, – не часто мне удается блеснуть эрудицией, но если выпадает шанс, то блистаю я на полную катушку. – Население тысяч тридцать—сорок; естественно, до войны много нефтяников – и нормальных, и «черных», врезающихся в чужую трубу…

– Нет больше никаких нефтяников, ни черных, ни белых, – гадостный маркиз не в силах оценить мои энциклопедические познания. – Зато есть Узел силы с более чем странным обитателем.

– Не томи, рассказывай, – требую я, когда пауза затягивается.

– Тебе не понравится, ты не любишь абстракций, – берется судить обо мне Сумасшедший Люк. С какой это, интересно, стати?

– А ты попробуй.

– Регина утверждает, что Узлы силы порождает Мертвая река. Не забыл, что о реке Мастер Вит говорил?

– Не забыл, правда, и понял тогда немного. Спешка и бред – друг другу ни фига не помощники.

– Забей на Реку, зря я ее упомянул. Смысл такой – обычные, нормальные Узлы появились сами и уже после обрели хранителя. Пояс Щорса и Мастер Вит – самый что ни на есть классический случай. С Березовой горой и Региной тот же случай. Но Чернушинский узел появился наперекор установленному порядку, его создал (случайно или намеренно, Регина не в курсе) человек! Хранитель породил Узел.

– Это плохо? – мне действительно не хочется разбираться в хитросплетениях появления всякой чертовщины, к которой я отношу все без исключения Узлы, и уже виденные, и те, что предстоит посетить в будущем.

– Это необычно и ненормально.

– Если место необычно по определению, а Узлы аномальны по своей сути, то необычное необычное место по закону двойного отрицания должно превратиться в самое заурядное, то есть обычное! Математика с ее «минусом на минус» подтверждает мой вывод, – иногда я люблю поумничать, есть такая простительная, в общем-то, слабость. Всяко лучше, чем тупить.

– Посмотрим, солдатик, посмотрим, – Зулук не выглядит сраженным моими логическими выкладками наповал, но крыть ему нечем.

Если по совести, я и сам не особенно доверяю логике в делах, касаемых чертовщины, но лишний раз ткнуть всезнайку лицом в каку не помешает.

* * *

Снег прекратился, и я узнаю места, по которым когда-то путешествовал на машине. Вот село Красногорка, памятное извечно раскуроченным до удивительного состояния перекрестком, в местных ямах мог исчезнуть с лица Земли недетских размеров лэндкрузер. Вот дорога, упирающаяся в Т-образный перекресток: если свернуть здесь направо, то через двести с чем-то километров попадешь в Пермь, но Зверь уверенно выбирает противоположное направление и везет нас к Чернушке, расстояние до которой в десять раз меньше.

А вот и легендарное Деменево, небольшая деревня с тремя дежурными постами ДПС: на въезде, в середине и в конце. Но нынче нас никто не остановит и не проверит документов, суксунские гаишные чудеса остались там, где им и полагается. В Суксуне.

– О чем задумался, камрад Зулук? – часа два назад он уходил спать, но быстро вернулся, жалуясь на бессонницу. Я все жду, когда его сосредоточенный взгляд затуманится и бедняга наконец вырубится. Но пока маркиз держится, хоть и не очень бодро, что-то его не на шутку беспокоит. – Испугался Регининых рассказов? Ну и зря, Чернушка вполне милое место на карте, не хуже других районных центров.

– Двадцать лет назад, уверен, так оно и было. Сейчас – не уверен.

Мне не нравится серьезный Зулук, лучше бы дурковал.

– Ты опять что-то чувствуешь, как с Суксуном?

– Нет, – он энергично трясет головой. – Никаких предчувствий, ни малейших. Что и напрягает…

– Бро́ня устала, нам в любом случае придется останавливаться на ночлег.

– Я и не спорю. Отдых нужен всем нам.

В глаза бросается большое количество мутантов, водящихся в местных лесах, – от их криков, рыков, гогота и визгов, отчетливо слышимых даже под резиной противогаза, трещит голова. Мы защищены Фарватером и никто не посягает на наши жизни, однако близкое соседство с расплодившимся бестиарием нового мира не радует ни меня, ни Зулука, ни, кажется, Броню. Задумай Зверь сменить маршрут, как случилось под Суксуном… Об этом лучше не думать, слишком неравны силы, да и лошадка наша, при всей ее крутизне и мощи, к сожалению, ни всесилием, ни бессмертием не «страдает». А уж насколько хрупки и беззащитны люди на ее хребте…

Тревога Зула передается и мне. Гостеприимный город со смешным названием изменился за два десятка лет далеко не в лучшую сторону, по крайней мере, «обитатели» пригорода оптимизма не внушают.

– Тут были стратегические объекты? – маркиз вдруг вспоминает о моей незаурядной географической эрудиции. Очень локальной и ограниченной эрудиции, но тем не менее…

– Да нет, – для ответа я использую уникальную русскую формулу, делающую наш язык воистину великим и пугающим для иноземных супостатов. Для максимального поражающего эффекта добавляю, – наверное…

– Значит, бомбить не должны были! Но мутировавшей живности столько, будто мы в центре охренительного взрыва.

– На Фарватере не измерить радиацию, она здесь нулевая, – ощущаю себя Капитаном Очевидность, но молчать не могу, даже риторические вопросы порой требуют обсуждения.

Небо ничуть не лучше леса, крылатые гады всевозможных размеров и масс (есть и мелочь, не крупнее «старорежимного» орла, но чаще попадаются «гиппопотамозавры») чувствуют себя вольготно.

– Оживленное местечко, – бормочет себе под нос маркиз. И матом – уже отчетливым – характеризует свое отношение к разнообразию местных видов.

В кои-то веки разделяю его лексическую экспрессию.

Небеса не остались глухи к нашим воззваниям, вскоре повалил сильный снег и скрыл окружающее непотребство от наших очей. На душе становится легче: раз я не вижу уродов, значит, их нет – самообман великая силища!

– Вот мы и в городе, – Зулук неприязненно тычет пальцем в огромную стелу с щербатой надписью «…ерну…ка».

– От Ебурга до Чернушки четыреста верст, – заявляю я невпопад, но как-то же нужно отвлечься от мрачняка и депрессухи. – Значит, в день мы делаем в среднем по сто тридцать километров.

– Фарватер не терпит точных цифр и средних значений, – маркиз принимает игру. – Можно идти вперед, а оказаться далеко позади, либо за час покрыть расстояние в полтысячи километров… Не трать время на бессмысленные подсчеты.

– Мне спокойнее с математикой. Пусть лукавой, но…

Зверь сворачивает с дороги и останавливается у крохотной двухэтажной башенки невнятного происхождения. Не могу вспомнить, видел ли ее раньше, настолько она сера и безлика: уродливые стены из не защищенного штукатуркой, а потому изъеденного непогодой пеноблока, крыши нет вовсе, окон тоже. Из всех архитектурных «излишеств» только хилая дверка, усиленно дышащая на ладан.

Приехали.

Глава 14

Хьюстон, у нас проблемы

Прощания с Донской не получилось. Пожалела Летиция и Ника, не став будить крепко спящего молодого человека. Шебутной племянник антиквара ей понравился, и уходить по-английски (или по-хамски?) совершенно не хотелось. Однако старший Кузнецов торопил и времени для сентиментальностей не оставил.

– Идем, Лю. Начстанции пока врубил бюрократа и держит бандюков на «паспортном контроле», но долго это не продлится.

Два ОЗК и оружие с боекомплектом беглецы получили у самых гермоворот. Заранее извещенный караул выдал им также сухпай на несколько дней, фляжки с питьевой водой и канистры с солярой.

– Алекс, ты нынче надолго? Когда ждать обратно? – сурового вида охранник мрачно разглядывал спутницу Кузнецова. – Из-за этой пигалицы весь сыр-бор?

– Слышь, урод, – и без того напряженная Летиция завелась с полуоборота. – Огребешь сейчас за пигалицу…

– Тише, тише, – Александр в последний момент перехватил бросившуюся в атаку «пигалицу» и крепко прижал к себе. – Не стоит кидаться на своих, побереги силы для врагов.

Когда Лю перестала брыкаться, Кузнецов, наконец, смог ответить на вопросы охранника:

– Ухожу дня на четыре минимум, скорее всего, получится дольше. А сыр-бор… так без двихужи вы здесь совсем заплесневеете, скажи спасибо девчонке, навела шороху в сонном царстве!

– Спасибо, ага, – по лицу караульного трудно было судить, издевается он или нет. – Заходите к нам еще… на огонек… чтоб никто не уволок.

* * *

Гермодвери с лязгом раскрылись, а спустя минуту, выпустив путников, закрылись – уже с грохотом. Метро осталось с той стороны.

– Зря ты не дал мне врезать по харе этому странному мужику, – Летиция никогда не покидала подземелья, где родилась и прожила до девятнадцати лет, и сейчас ее ощутимо потряхивало – от страха, неуверенности, ожидания чего-то невиданного и обязательно чудовищного. Про хамоватого охранника она заговорила, лишь бы нарушить молчание.

– Иваныч не странный, это чувство юмора у него странное, девушкам сооовсем не нравится, – Александр отвечал бодро, даже излишне бодро. Видать, что-то тревожило и непробиваемого Кузнецова. Тоже страшился поверхности? – Кстати, спас я не его харю, а твою, ведь он у нас парень крутой, первый сталкер на деревне. Не посмотрел бы, что девушка, отоварил, как ровню… Говорю же, странное чувство юмора.

Свет налобного фонаря выхватил в казавшейся монолитной стене довольно внушительную – шириной метра четыре – нишу.

– Знакомься, это Волк, – благоговейно произнес антиквар, указывая рукой вглубь ниши.

Там действительно что-то скрывалось – крупное, массивное, внушающее трепет.

– Кто такой Волк? – Летиция не поняла, что видит в тусклом свете, фонарь давал слишком узкий пучок, чтобы охватить нечто целиком, собрать из разрозненных фрагментов (высокие и широкие колеса, крутые арки, железные борта, узкие, словно прищуренные бойницы) единую картину.

– Волк не кто, Волк – что. Навороченный армейский броневик, серьезная машина для серьезных парней, – вспомнив о спутнице, Александр тут же поправился: – И девчонок, конечно.

– Какой-то он… страшный…

– Военный автомобиль и должен внушать страх. Никакого гламура, только брутальность, только хардкор!

Летиция почувствовала укол ревности, антиквар смотрел на броневик с трудно описуемой смесью гордости, нежности и безграничного восхищения. Хоть бы раз на нее так взглянул, сволочь донская.

Он распахнул перед насупившейся девушкой тяжеленную бронированную дверь со стороны пассажира и церемонно, с полупоклоном, пригласил занимать посадочные места.

Лю оперлась на галантно предложенную Кузнецовым руку и ловко вскарабкалась на высокий порог броневика, осмотрелась, практически ничего не увидев в неосвещенной кабине, и только затем уселась на скрипучее кресло. Попрыгала пятой точкой на месте, оценивая жесткость сиденья, и осталась недовольна, сидеть было неудобно.

Александр ее страданий не оценил, поморщился, пробурчав что-то про горошину и принцессу с чувствительной жопой, и, обойдя автомобиль спереди, сел за руль.

Машина завелась с оглушительным, многократно усиленным в замкнутом пространстве ревом. Летиция с трудом сдержала вскрик – бас мощного двигателя ее напугал, – однако робкий, едва различимый «ой» все же вырвался наружу. И Кузнецов его услышал.

– Волк обязан внушать страх, – повторил он с каким-то садистским наслаждением. – Но тебя этот зверь не тронет, наоборот, будет защищать до последней капли соляры…

Как ни странно, сомнительное утешение подействовало. Новоприобретенный железный защитник принял ее – Лю почувствовала это – и стал союзником. Могущественным, надежным, неуязвимым.

Ожила приборная доска, подсвеченная изнутри разными цветами, в основном зеленым и красным, засветились многочисленные кнопочки. Броневик проснулся, он ворчал непрогретым дизелем, гудел трансмиссией, головной свет его упирался в близкую стену ниши, лишь правая фара ненавязчиво покушалась на темноту подземного перехода, соединявшего станцию с поверхностью.

– Готова? – осведомился водитель и, не дожидаясь ответа, направил машину прочь из закутка.

Отражаясь от стен, пола и низкого потолка, рокот работающего двигателя, шелест покрышек о бетон и подвывание включенной передачи разошлись звуковой волной во все стороны, возвещая о том, что железный исполин, наконец, пробудился от стального сна и вновь выходит на охоту!

Когда переход раздвоился, уйдя вверх двумя лестничными маршами – один налево, другой направо, – броневик, покорно следуя воле Кузнецова, свернул направо и легко вскарабкался по разбитым ступенькам.

Путь на поверхность перекрывали панели из непонятного материала – легкого, но прочного. У Александра ушло несколько минут сначала на то, чтобы освободить проезд, а затем, уже выведя машину наружу, вернуть все в первозданный вид.

Верхний мир не произвел на Летицию никакого впечатления: не смотря на утренний час, Солнце еще не встало – к счастью для весьма ранимых глаз подземных жителей, – а царившая вокруг ночь выдавать людям свои тайны не спешила. К тому же Кузнецов, выбравшись на улицу, немедленно погасил фары, чем обрек самого себя на малоприятную езду на ощупь.

– Со светом ездят только трусы? – подначила антиквара-водителя острая на язык девушка.

– Со светом по городу ездят только самоубийцы. Не стоит привлекать ненужного внимания: ни людей – чисто теоретически сиропчики могли добраться сюда и устроить засаду на поверхности, ни животных – в окрестностях водятся очень неприятные представители новой фауны. К сожалению, даже Волк не панацея от всех мутировавших бед нашего района. Так что идем по приборам, благо окрестности я знаю и проведу по ним с хоть с закрытыми глазами.

Быстро устав от бесплодного созерцания темноты за окном, Лю вскоре поинтересовалась:

– Куда мы едем?

– Если честно, пока не решил. Жду рассвета, днем путешествовать сподручнее – и гады не так опасны, как их ночные собратья, и пейзаж побогаче. Ты же не против дневной экскурсии по верхнему миру?

– Я-то не против, но мои глазки плохо приспособлены к солнцу…

– Мои тоже, – Кузнецов качнул спрятанной под намордник респиратора головой. – Светофильтры нам в помощь!

– Я ломаю голову над двумя вариантами, – признался антиквар после непродолжительного молчания. – Мы можем пересидеть оставшиеся до каравана дни в каком-нибудь безопасном месте, например, у моих друзей в Кольце, а можем ничего не ждать и прокатиться к подмосквичам в гости…

– Тебе не терпится поскорее избавиться от меня?

Кузнецов пропустил обвинение мимо ушей:

– Но те края мне совсем не знакомы, далеко слишком от торговых маршрутов.

– Делай, что хочешь! – Лю разозлилась, показное равнодушие спутника ее попросту бесило. – Слушай, а может, ты из этих, из жопотрахов? Рядом красивая девка, по первому твоему свистку готовая раздвинуть стройные сексуальные ножки, а ты только и думаешь, как быстрее ее сплавить черт знает кому!

Машина, ехавшая до того со скоростью хромого на обе ноги пешехода, мягко уткнулась во что-то бампером и остановилась. Кузнецов, не видя, что творится перед капотом, плавно нажал на газ. Движок охотно откликнулся, зарычав повышенными оборотами, но сдвинуть застрявший автомобиль не смог. Колеса пробуксовывали на месте, шлифуя по разбитому асфальту, надрывалась трансмиссия, звенел металлом мотор – все напрасно.

– Ну, бабы, как чего под руку скажут… – тихо выругался раздосадованный водитель. Включил заднюю передачу и осторожно сдал назад – броневик послушно проехал несколько метров и замер, повинуясь вдавленному в пол тормозу. – Ноги она по свистку раздвинет… Все, сбился я с дороги, нужный фарватер по такой темени хрен найдешь!

Оскорбленная в лучших чувствах Летиция угрюмо любовалась своим отражением (противогаз ей совершенно не шел!) в боковом стекле, демонстративно отвернувшись от громко возмущавшегося антиквара.

– Давно мечтал прибор ночного видения купить, но такую драгоценность разве кто продаст! Ни за какие деньги… Будем с тобой, ногораздвиженка свистящая, до рассвета теперь куковать.

Александр порывистым злым движением сорвал с себя респиратор и заменил его на противогаз. Под аккомпанемент неразборчивого, приглушенного резиновой маской ворчания полез наружу, где несколько минут изучал окрестности с помощью маломощного и практически бесполезного фонарика. Вернулся же в кабину – очень шустро, бегом – под новые звуки: протяжно завыли волколаки, привлеченные электрическим светом.

– Черт! Надеялся, хилый лучик не заметят… Глазастые, сволочи!

Стая четырехлапых хищников недолго покружила вокруг консервной банки, где укрылся двуногий завтрак, но быстро осознала бесперспективность дальнейшей охоты и, переругиваясь на своем гавкающем языке, удалилась восвояси.

– На включенный головной свет обязательно заявится бабайка пострашнее, – Кузнецов с брезгливой неприязнью на лице стянул противогаз, носить который, мягко говоря, не любил, и вернул на положенное место респиратор, доставлявший куда меньше неудобств.

Летиция, так и не поменявшая позы, заметила в отражении, что Кузнецов внимательно смотрит на нее (вернее, на ее прорезиненный затылок), но виду не подала, лишь еще сильнее нахмурилась.

– Ну хорошо, вернемся к нашим озабоченным баранам… баранихам… баранкам… тьфу, ты! пусть будет, к «баранессам»!

– Ты овцой меня хочешь назвать? – проявила неожиданную эрудицию девушка, пока еще сдерживая вертящиеся на языке ответные любезности.

– Не хочу! Мне имеющихся быков – будь неладно это прикладное животноведение! – хватает за глаза… Долго ты на меня бычить собралась? Давай разъясним основные моменты: спать я с тобой не буду, ни по свистку, ни по сирене, ни по фабричному гудку! Я люблю хорошеньких сексапилок, но только не на работе, потому что это крайне непрофессионально, мешает выполнению поставленной задачи и – самое главное – принятых на себя обязательств! Я обязался доставить тебя подмосковным партнерам-заказчикам, и я это сделаю, раз уж дал слово. А секс накладывает на мужчину определенные обязательства, которые, в данном случае, в корне противоречат обязательствам деловым. И на кой мне такие парадоксы, конкуренция обязательств и прочие дурные головоломки? Проще оставить твою вагину в целости и сохранности – нет, тут я опоздал, правильней будет сказать, неприкосновенности, – чем получить ворох этических и моральных проблем на ровном месте.

– Не думала, что ты зануда и трус, – Летиция нашла каким пинком ответить на словесно поруганную вагину. Все без исключения мужчины болезненно переносят обвинения что в занудстве, что в трусости.

Однако данный конкретный мужчина отчего-то на провокацию не поддался и стал невозможным исключением:

– К тому же меня не интересуют… – Александр запнулся, подбирая деликатный синоним для совершенно неделикатного определения, – женщины, которые сами себя предлагают…

– Шлюхи, что ли? – девушка бросилась в атаку.

– Ты вроде денег с меня не просила, – парировал Кузнецов. – Женщину, извини за банальность, интересно завоевывать, быстрая капитуляция убивает весь кайф. Хороший секс – это не трение письки о письку, это прежде всего развлечение, – антиквар выразительно постучал указательным пальцем по виску, – для ума. Произвести впечатление на привлекательную особу, возбудить ее и одновременно расслабить до состояния полнейшего доверия…

– Я тебе говорила, что ты зануда? – Лю демонстративно зевнула. – От себя еще добавлю: тебе уж лет под сраку, а все мудак-мудаком, романтики полные штаны. Рассуждаешь, как престарелая баба с бронебойной целкой! Сейчас хоть свисти, не свисти, но моя вагина таких ушлепков внутрь не принимает. Закрылась раковина. Захлопнулась.

Вот теперь удар достиг цели, коса профессионального бабника с многолетним стажем совращения дурочек нашла на камень. По крайней мере, Летиции, по чьему самолюбию Кузнецов прошелся неумолимым катком, очень хотелось в это верить.

Антиквар молчал. Только нервно барабанил пальцами по рулю да пялился куда-то сквозь затянутое непроглядной тьмой ветровое стекло.

– Вот и договорились, – промолвил он равнодушно, когда тишина стала невыносимой.

Ночь сдавала свои позиции быстро и практически без борьбы. Солнце, полновластный господин дня, уверенной поступью наступало с востока, озаряя нестерпимо ярким светом свое восьмичасовое – от рассвета до заката – царство.

– Возьми, – Кузнецов протянул девушке противогаз с двумя толстенными, странно поблескивающими окулярами. – Зрение тебе еще пригодится.

Не обидел он светофильтром и себя: снова сменил респиратор, но на этот раз не на обычный противогаз, который надевал при выходе на улицу, а на маску другой конструкции, с единым, на пол-лица, визором с зеркальным стеклом. Смотрелась маска сногсшибательно, придавая антиквару вид таинственный и вновь, черт возьми, крайне привлекательный!

– Не завидуй, – он неправильно истолковал долгий, внимательный взгляд Летиции. – Мне как водителю нужна защита посерьезней. Запомни: на само солнце не смотреть; твое зрение непривычно к дневному свету, появятся рези, боль, жжение, немедленно давай глазам передышку; противогаз не снимать ни при каких обстоятельствах – сетчатку выжжет на счет раз. Есть вопросы?

Вопросов не было.

– Зимой солнце не такое агрессивное, как поздней весной или летом. Слабо греет, относительно слабо светит, так что особого экстрима в нашей прогулке не ожидается, по крайней мере, со стороны светила, однако расслабляться не стоит.

Слабо светит… Летиция жмурилась под защитными линзами и старалась лишний раз не смотреть на небо, настолько обжигающим казался дневной свет. Не дневной, еще только утренний. Ночь, стремительно отступая, обнажила укрытый темнотой город. Считаные минуты назад тьма стучалась в окна броневика, окрашивая все пространство вокруг в непроглядное черное, сейчас же из тени выныривали улицы, здания, ржавые трупы автомобилей. Лю смотрела и не могла поверить, что картина за окном реальна, это не выцветшие, покрытые пылью открытки, не довоенные фотографии, окрашенные в скудную палитру из серости и увядания.

Настоящий верхний мир, лишенный стен, ровного бетонного пола и обязательного, но уже привычного и даже уютного потолка над головой… Мир перевернулся, и пропасть под названием небо оказалась сверху. Забыв о гравитации, о законе всемирного тяготения, эта пропасть, прореха в ткани реальности, тянет, зовет, приказывает… раскинуть руки и ринуться навстречу бурым грязным облакам, прошить их насквозь и разбиться о покрытый трещинами, незнамо когда давший течь купол мироздания.

Лю опустила веки, пора глазам передохнуть, слишком много впечатлений для одного утра.

Александр тронулся в путь, как только видимость улучшилась до нескольких метров. Поначалу вел осторожно, практически без скорости, мягко и плавно маневрируя по искалеченному асфальту, но чем выше поднималось солнце, тем быстрее и агрессивнее он бросал машину вперед.

– Скоро будет жарко.

Непрошеное пояснение ничего не сказало и не объяснило Летиции. Впрочем, ее интересовали иные материи.

– Откуда у тебя броневик?

Кузнецов сделал вид, что не расслышал вопроса, однако девушка отступать не собиралась.

– Где ты его взял?

– Где взял, там больше нет.

Скупой ответ, вернее, уход от него.

– Мне и не надо, я все равно водить не умею. Да и зачем шлюхе броневик, правильно?

Зеркальный визор на миг отвлекся от дороги и уставился на нее:

– Бешенство матки более серьезное заболевание, чем я подозревал…

– Не хами, Кузнецов, тебе не идет. Лучше признайся, каким образом добыл такую козырную машинку. Убил кого-нибудь из-за нее, поэтому отмалчиваешься?

– Убийство по твоей части, – ледяной голос из-под маски, визор вновь устремлен строго по курсу.

– Обиделся? – Лю зашла с новой стороны. – Глупо обижаться на нимфоманок с бешеной маткой…

– Ты мешаешь мне вести машину, – оказывается, голос заледенел только сейчас, достиг абсолютного нуля. – Ничего рассказывать я не собираюсь[22].

– Из-за того, что я назвала тебя мудаком? Или отвергла твои притязания…

Автомобиль резко остановился, чуть не клюнув землю массивным передком. Непристегнутую Летицию бросило на переднюю панель, от расквашенного носа спас только вовремя подставленный локоть.

– Твою ж мать!

– Лю, девочка моя, – Кузнецов поменял тактику, сейчас он говорил до невозможности ласково, даже приторно. – У каждого вменяемого человека есть истории, которые он не любит вспоминать. Ни при каких обстоятельствах. История «Волка» относится именно к категории нелюбимых воспоминаний. Это тебе понятно? А если непонятно и ты снова будешь лезть ко мне с расспросами, я заторможу в следующий раз так, чтобы твое малахольное тельце вылетело через ветровое стекло.

– Оно же бронированное!

– Тем больнее, девочка моя.

Следующие пятнадцать минут Летиция разбиралась в устройстве привязного ремня и успокоилась, только защелкнув его пряжку в карабине. «Теперь хоть утормозись!»

– А где твой брат?

– Что?

– Ну, отец Ника.

– Ты вовремя пристегнулась, – Александр сокрушенно покачал головой.

– Опять нелюбимая категория? Ты весь состоишь из негатива, – Лю развлекалась, ей понравилось действовать на нервы самодовольному красавцу.

– Почему не сестра?

– Что «не сестра»?

– Ты спросила про брата, а ведь Ник может быть сыном моей сестры.

– Не знаю, – честно призналась девушка. – Возможно, просто затупила. Я же маленькая и глупенькая, последние мозги, и без того куцые, протрахала.

– Лю, теперь занудствуешь ты. Давай оставим твою сексуальную активность в покое, спаривайся хоть с вичухой, хоть с волколаком, только меня в свои игрища не втягивай, очень прошу.

Спорить с закрытыми глазами… Летиция подобрала и отбросила несколько острых фраз, не хотелось тратить слова вслепую, не видя реакции оппонента. Зачем нужен спор, если ты не можешь насладиться беспомощным выражением лица своего противника? Кузнецов так смешно обижается, что даже зеркальный шлем не в силах скрыть его досады…

– Ты определился с маршрутом? – Лю переключилась на нейтральную тему, не вызывающую у спутника бурного неприятия.

– Мы идем на юг. Выберемся на Варшавское шоссе, по нему покинем город. А дальше будет видно: в зависимости от дороги либо рванем в Подмосковье, либо свернем к Испытательному кольцу в Щербинке.

– А что в Кольце?

– Там живут мои друзья, – безобидно-мирный разговор сделал Кузнецова значительно более словоохотливым. – Они с радостью приютят нас на несколько дней.

Девушка приоткрыла один глаз, фиксируя происходящее за боковым окном. Через лобовое она старалась лишний раз не глядеть, опасаясь солнца. Унылый серый пейзаж окончательно выцвел под лучами взбирающегося на небосклон светила. Еще немного, и оно окажется в зените.

Широкая улица, плотно заставленная бездвижными уже двадцать лет машинами. Броневик легко пробирался через затор, расталкивая своих менее везучих механических собратьев могучим отбойником на бампере. Со стороны Летиции дорогу обрамляли высокие, многоэтажные дома, заменявшие в верхнем мире туннельные стены. Она была уверена, что точно такая же «стена» тянется и с водительской стороны, делая сходство с подземными переходами максимальным. Жаль, что с потолком здесь полная беда, но если не поднимать взгляда, можно вообразить, что тяжелое, пасмурное небо лежит прямо на крышах домов-стен… прозрачный, но близкий и понятный свод!

Говорят, новичков на поверхности мучает агорафобия, боязнь открытого пространства, однако за собой Летиция никакой паники или прочих нездоровых состояний не замечала. Возможно потому, что до сих пор воспринимала все обозреваемое за бронированный стеклом неким подвижным, обладающим глубиной, рисунком. Изображено достоверно, с миллионом деталей, местами даже анимировано – слабый ветер гоняет по тротуару какой-то мусор, солнце бликует в уцелевших окнах – однако все не взаправду, понарошку, стоит отворить бронированную дверь – и причудливая иллюзия мгновенно потеряет свою убедительность, растает предрассветным туманом…

– Я хочу знать, что со мной сделают подмосквичи!

– Я уже говорил, они адекватные люди, вряд ли стоит ждать кровавых ритуалов, жертвоприношений и каннибализма.

– Успокаиваешь свою совесть? Мол, сдам девку на ответ-хранение знакомым пацанам, а они ее даже пальцем не тронут, пожурят за какое-нибудь убийство и с миром отпустят домой. Так ты себе это представляешь? – Лю распалялась от собственных речей, однако недостаточно, чтобы зажечься по-настоящему.

– Совесть к работе не имеет ни малейшего отношения. Ты сильно ею мучилась, когда людей на тот свет отправляла?

– Я убивала в основном всяких тварей. Бандитов, насильников…

Кузнецов грубо прервал ее:

– В основном? Очень удобное оправдание – «в основном»… А я выполняю заказ на девочку-убийцу, тварь, которая ради денег готова на любое преступление. Так что напрасно ты беспокоишься о моей совести, она абсолютно спокойна и сейчас тихо-мирно дремлет себе в морально-этической нирване.

Высотные дома скоро кончились, сменившись приземистыми малоэтажками, те уступили место пустырям вдоль раздвоившейся дороги, разделенной на равные половинки железным горизонтальным швеллером. Броневик не сунулся в ближайшую правую полосу, плотно забитую самым разнообразным транспортом, а миновал разделительный швеллер и пошел по встречному направлению – «против шерсти». Машин, которые в последний час ушедшей цивилизации стремились попасть в гибнущий мегаполис, было намного меньше, и все они теперь кучковались на обочине, сметенные с дороги неведомой силой.

– Подмосквичи грейдером прошлись, расчистили себе путь, – Кузнецов правильно истолковал удивление Лю, однако неизвестное слово «грейдер» совершенно обесценило его объяснение.

В салоне становилось жарко, злокозненное светило не могло выжечь людям защищенные светофильтрами глаза, но попыток навредить не оставляло ни на миг. Его смертельные лучи нагревали внутри кабины все, до чего только могли дотянуться!

Когда терпеть стало совсем невмоготу, антиквар-водитель нажал на панели кнопку с ничего не говорящей Летиции надписью «А/С». И уже через минуту сквозь дефлекторы внутренней вентиляции задул сказочно приятный охлажденный воздух, легко победивший духоту и удушье.

– Что это? – удивлению девушки не было предела. Впрочем, одну из версий тут выдвинула ее неугомонная, слабо подкрепленная знаниями о прошлой жизни эрудиция. – Холодильник?

Александр насмешливо хмыкнул:

– Почти угадала. Это его мобильный брат – кондишен. Знатный борец за микроклимат салона и комфорт вверенных ему пассажиров!

– Что ж ты раньше не включал этот чудо-кондишен, зачем душегубкой изводил свою нежную и ранимую попутчицу? – искусственная прохлада подействовала на девушку умиротворяюще, и скандалила она теперь через силу, с плохо скрываемой ленцой.

– У каждого агрегата есть свой ресурс. Когда кондиционер гакнет в отведенный ему срок, где я фреоном его заправлю? В Москве нынче худо с сервисами… – Кузнецов бережливо уменьшил поток холодного воздуха. – Хвала автомобильным богам, пашет, родимый, уже восьмой год, почему хладагент до сих пор не улетучился, одному Мегатрону известно… Вот и берегу ценную опцию до последнего, не гневлю небесных защитников.

– Восемь лет? Значит, столько ты владеешь своим «Волком»?

Александр понял, что сболтнул лишнего, и немедля насупился. Наблюдать воочию процесс «насупления» Лю не могла физически, ей мешала зеркальная маска антиквара, однако его напряженная поза выдала душевные терзания с головой.

– Знаешь что, девочка Лю, ты действуешь на меня чересчур… – Кузнецов на секунду задумался, – расслабляюще и обезоруживающе. Это, честно говоря, странно: обычно хамы и лезущие под кожу наглецы, наоборот, напрягают и бесят отчаянно.

– Не меняй тему, – Летиция не попалась на уловку. – Что случилось восемь лет назад?

Броневик дернулся, но не как в прошлый раз, когда коварный Кузнецов оттормозился со всей дури, сейчас тяжеленную многотонную махину без видимых причин бросило в сторону, чуть не впечатав в швеллер. Александр вовремя среагировал, молниеносно выровнял петляющую по дороге машину и вернул на прежнюю траекторию.

– Какого…

Новый боковой удар, теперь со стороны Лю, она почувствовала, как нечто массивное врезалось в правый борт, в заднюю часть кузова. Взвизгнули теряющие сцепление покрышки, броневик пошел юзом, зад понесло к обочине, передок стало закручивать к швеллеру – автомобиль грозило развернуть на месте вокруг своей оси. Кузнецов отчаянно рванул руль в сторону заноса и одновременно вдавил педали газа и тормоза в пол. Затрещали АБСом тормоза, обороты двигателя рванули к красной зоне тахометра, шины, теряя резину, вгрызаясь грунтозацепами в дряблое, неоднородное покрытие мертвой два десятка лет дороги, протестующе загудели, засвистели, заголосили – но сдюжили, помогли матерящемуся сквозь зубы водителю поймать машину в скольжении. «Волк», вновь послушный рулю, по касательной, без особого ущерба корпусу, задел швеллер и с приданным ускорением «лег» на заданный человеком курс.

Кузнецов, усмирив броневик, что есть силы ударил по газу, бросая «Волка» вперед. Нужно было уходить от погони!

– Кто… напал? – у Летиции перехватило дух.

– Не знаю, по зеркалам не понять, солнце слепит, – Кузнецов говорил прерывисто, тоже стараясь успокоить сбившееся дыхание.

– Но они… за нами?

– Не знаю! Не ви…

Новый толчок, пришедшийся по заднему бамперу, оказался хоть и заметным, но не сильным, «Волк» не сбился с пути, не потерял управляемость.

– Похоже, они не поспевают за нами! – Александр даже не думал скрывать облегчения, в голосе слышалась неподдельная радость. – Еще чуть-чуть и оторвемся!

Броневик вновь ускорился, разгоняясь до пугающей девушку скорости. Все вокруг мелькало, теряя очертания, сливаясь в единое разноцветное пятно.

Однако во внешнем мире нашлись вещи, способные опередить даже броневик, вот-вот рискующий преодолеть звуковой барьер, – Летиция когда-то читала о нем и сейчас была уверена, что низко летящий «Волк» вот-вот нарушит дозволенный предел, доступный только звуку. Кузнецов мог бы ее успокоить, объяснив, что сто двадцать километров в час ни в коем случае не покушаются на скоростные достижения звуковых волн, однако сам в эту секунду с изумлением наблюдал, как их, словно стоячих, обходили справа и слева трех– и четырехколесные байки.

– Твою мать! Рейдеры!

– Кто?!

– Кто-кто… за сиропчиков твоих рейдеры впряглись. От этих уже не оторвемся.

Пронесшиеся мимо рейдеры исчезли из виду, скрывшись за ближайшим поворотом, однако стоило броневику выехать на ровный участок дороги, как по его корпусу и лобовому стеклу застучали автоматные пули, с неприятным хрустом разлетелась одна из передних фар. Байки ждали их метрах в ста пятидесяти впереди, а их седоки планомерно расстреливали приближающийся броневик из стрелкового оружия.

– Нам же не страшны «калаши»?!

– «Калаши» – нет, – Кузнецов мотнул головой, но он явно ждал чего-то потяжелее и, к несчастью, дождался.

Воздух расчертила белая, клубящаяся дымом полоса, а спустя мгновение древняя фура, стоящая на обочине, полыхнула нестерпимо ярким огнем, раздался взрыв, и во все стороны полетели остатки ни в чем не повинного грузовика.

– Шайтан-труба, – констатировал антиквар и нажал на тормоз. Демонстрация силы оказалась успешной, первый выстрел предупредительный, а второго лучше не дожидаться. – Хьюстон, у нас проблемы.

Глава 15

Танцы в лазерном дыму

Иду первым, жалея маркиза, слишком тот напуган. Я бы с удовольствием обозвал его ссыклом, только чувствую себя не намного увереннее.

– Заходим? – тяну руку к двери. А еще я тяну время, не хочу внутрь. НЕ-ХО-ЧУ!

Зулук нервно кивает. Как скажешь, друг шизоид!

Дверь не заперта, и петли, давным-давно забывшие о смазке, пронзительно скрипят. О скрытности можно забыть, вся округа уже в курсе деятельности какого-то идиота, посягнувшего на проклятую башню. На самом деле идиотов целых два, но что это меняет?

Топчусь в нерешительности на пороге, и деликатно-трусливый Зулук, дышащий в спину, меня отнюдь не подгоняет. Дать бы стрекача отсюда на первой космической, пусть стыдно, зато быстро-быстро!

– Давай, солдатик, что толку на улице вымораживаться.

Как воспитанный человек, уступаю инициативному товарищу дорогу: прошу, господин торопыга, рветесь в бой, мешать не буду!

– Сволочь, – коротко благодарит он и… не сходит с места.

– Ну и кто из нас сволочь? – набираю в легкие побольше воздуха и, как отчаянный ныряльщик, готовящийся к прыжку в ледяную, безжизненную воду с высоченной скалы, делаю шаг.

Внутри что-то неправильно… очень неправильно. Звук! Такого звука быть не может. Отголосок грохочущей в отдалении музыки. Ритмичное дискотечное «бунц-бунц», стены – здесь они другие, отштукатуренные и облагороженные плохо различимым в полутьме декором – вибрируют от мощного, бомбящегосаунда. Сзади выразительно удивляется маркиз, все же он мастер непечатного слова, я пока сдерживаюсь, но из последних сил.

– Господа, – широкоплечий силуэт замечаю впотьмах не сразу, хоть он вовсе не прячется. Игры теней всегда таят неожиданности. – У нас работает фейс-контроль, попрошу снять… головные уборы.

Хороший эвфемизм для «противогаза». Стягиваю резиновую морду, затонированный визор, защищающий от солнца, здесь только мешает. Сразу становится светлее.

– Верхнюю одежду можете оставить в гардеробе.

Вот и для «химзы» нашлось свое определение…

Мы в обширном холле, площадь которого явно превышает основание крошечной башенки. Интересно… Рассматриваю богатый интерьер, возникающий из тьмы прямо на моих глазах. Паркетный пол из дорогого сорта древесины, вдоль стен, убранных бархатными занавесками, удобные кожаные диванчики, стойка гардероба – еще один памятник деревянного зодчества. Высокий потолок – а он-то как уместился в приземистой башне? – украшен помпезными хрустальными люстрами. Богато, ничего не скажешь.

Вежливый «силуэт», превращенный разгорающимся светом ламп в здоровенного охранника в элегантной «двойке», терпеливо наблюдает за нами. Гостями… видимо, из будущего. Нет в нашем времени роскошных холлов, работающих гардеробов и зовущих в пляс «бунц-бунц».

– Что думаешь? – шепчет в затылок Зулук, до сих пор скрывающийся за моей спиной.

– Я не думаю. Мы же в Узле силы, значит, нужно готовиться к любой блуде. Дискотека – не худший вариант, между прочим.

Моя одежда под химзой – древняя вязаная кофта и потертые джинсы – выглядит, мягко говоря, непрезентабельно. Зулук в адидасовских трениках и грязной олимпийке – ну точно пожилой гопник, – картина еще более унылая. Однако могучий охранник с профессиональной улыбкой пропускает нас в темный, мерцающий стробоскопами зал.

– Приятного вечера.

Яростно грохочущая музыка мгновенно захлестывает нас. Она больно давит на уши, а вспышки света и хаотично обстреливающие огромное пространство прожекторы выжигают сетчатку. Давненько я не был в подобного рода заведениях… Тяжко здесь без привычки.

Зулук что-то кричит, но я его не слышу. Наверняка жалуется на жизнь, ругает современную (современную чему?) молодежь и «дегенеративную музыку». А мне – пусть я оглохший и ослепший – здесь нравится, бахнуть бы горячительного, и можно хоть сейчас пускаться в дикий пляс. Я не такой старый и замшелый, как некоторые!

На танцполе извиваются тела танцующих, людей немного, но все отдаются волшебному биту с такой кипучей энергией, что невольно возникают мысли об экстази. Н-да, мне среди беснующихся делать без химии нечего… Тащу маркиза за собой в противоположный конец зала, если я еще что-то соображаю в развлекательных заведениях, то где-то должен быть чилл-аут, зона отдыха для перетанцевавших.

Вместо чилл-аута обнаруживаем полноценный, хоть и небольшой бар. Музыка долетает и сюда, но теряет в пути самые оглушающие децибелы.

– Я слишком стар для этого, – бормочет Зулук, и я его наконец-то слышу.

– Сколько тебе лет? – мы пробираемся сквозь тесно составленные столики, но никак не можем обнаружить вакантные места. Поиски затрудняет висящий удушающим смогом табачный (и не только) дым.

– Немногим больше твоего, – маркиз ворчит, обходя очередное препятствие. – Но я никогда не любил…

Мы обтекаем очередной занятый столик с разных сторон, и я так и не узнаю, чего Зулук никогда не любил. Не велика потеря, если говорить начистоту.

Вскоре мы приходим к неутешительному выводу: приземлиться здесь некуда. Разве что у барной стойки, но Сумасшедший Люк, существо с тонкой душевной организацией, заявляет, что не желает сидеть, как петух на насесте.

Не знаю, почему он принял высокий барный табурет за петушиный насест, моя душевная организация не столь тонка, а незнание освобождает от мук выбора – с некоторым трудом вскарабкиваюсь на четырехногое чудо, напоминающее другое малоуважаемое животное – спортивного козла, сильно усеченного по длине. Табурет, зараза такая, оказывается жутко неудобным, его «седалище» меньше моего и, кроме дискомфортных ощущений в пятой точке, я каждую секунду рискую низвергнуться с сомнительного пьедестала… Петушиное-не петушиное, но что-то извращенное в этой жертве дизайна определенно есть.

Маркиз с проклятиями следует моему примеру, он еще более потешный «альпинист», чем я. Два неуклюжих старпера…

– Чем я могу вас угостить? – бармен, парень студенческого возраста, не чета нам, получившим свое высшее образование еще до Войны, приветливо улыбается.

– В кредит наливаете? – желчно уточняет маркиз. Правильный вопрос, с деньгами – с теми деньгами – у нас туго.

– Никаких кредитов, все за счет заведения, – улыбка бармена становится шире, но в приливе благодарности я прощаю ему эту зубастую голливудщину.

– Что у вас в ассортименте? – я нетерпелив, я уже весь в предвкушении.

– Все! – отличный ответ, мой любимый. Остается выбрать из внушительного списка возможностей.

– Коньяк, – Зулук опережает меня. На лице его глупо-восхищенное выражение. Гляжусь в него, как в зеркало…

– Я буду пиво, – и выразительно тычу пальцем в краник с лейбой уважаемых чешских пивоваров.

– Одну секунду, – суетится паренек по ту сторону бара. – Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– А разве барменам можно с посетителями…?

– Барменам категорически запрещено, но я тут еще и хозяин по совместительству, так что на правах хозяина… Вы не против?

– С удовольствием, – маркиз тянет к нему руку. – Я Зулук, моего коллегу можно называть Солдатиком.

Опять эта сумасшедшая рожа лезет поперек батьки! Еще минуту назад дрожал от страха и прятался у меня за спиной… Шустрый какой, слов нет.

– Зулук и Солдатик? – слегка удивленно переспрашивает бармен-хозяин. – Ну тогда я Химик, с вашего позволения.

– Химик в хорошем смысле или…?

Да заткнется этой неугомонный шиз или нет?! Сейчас обидит доброхота, и останемся мы с горящими трубами.

Однако бармен сама любезность, хоть и немного туманная:

– Трудно сказать. Для меня оба смысла хороши.

Поднимаю холодный бокал дурманящего пива (мы не виделись с ним два десятка лет!) за знакомство. Зулук добавляет:

– И за радушие щедрого хозяина!

Чокаемся. Бармен, как и я, предпочитает пиво, своей «посудой» мы сдавливаем тщедушной пузатый бокальчик маркиза с двух сторон. Два Голиафа и крошка Давид.

Господи, что за аромат, что за вкус! От непередаваемого словами (даже матерными!) наслаждения у меня кружится голова. Я рискую сойти с ума от счастья… Мой спутник, сошедший с ума несколько раньше при невыясненных обстоятельствах, изображает из себя просветленного. Да он точно на полпути к нирване. Ему бы еще чуть-чуть «топлива», и корабль достигнет вожделенной орбиты…

И хозяин не скупится, новая порция древнего напитка уютно плещется в бокале. Тяну ноздрями забытый запах: кайф! Кайф, кайф, кайф! Планета остановись, я сойду здесь!

Стекло звенит:

– За гостей!

Мы пьем, мы хмелеем, мы наслаждаемся жизнью.

– Как вам мое заведение?

– С таким коньяком мне бы и в аду было неплохо, – у маркиза уже заплетается язык, кто празднику рад…

– А что за повод? – я цепляюсь за ускользающую трезвость. – Что собрало здесь всех этих людей?

– Их, как и вас, собрал я, – Химик не забывает обновлять наши емкости. Весьма похвальная черта! Еще бы он не уклонялся от ответов.

– А что вы… вернее, мы нынче празднуем? – я умею быть настойчивым.

– Мы радуемся товарищам, присоединившимся к нашей дружной компании.

Еще один туманный ответ? Ну и ладно, я азартный, люблю трудности:

– А что вы отмечали вчера?

Бармен поднимает свой бокал и произносит крошечный тостик, вероятно, в мою честь:

– За любопытство!

А за свою честь грех не выпить. Чокаюсь, пью.

– Знаешь, Химик, – я захожу на новый круг. – У меня крайне богатый словарный запас, которым я настолько виртуозно владею, что могу безболезненно сформулировать один и тот же вопрос десятком разных способов. К тому же я неутомим.

Парень смотрит на меня в упор, осуждающе качает головой и тяжело, с укором вздыхает:

– Уважаемый неутомимый Солдатик, здесь нет никакого «вчера». Какой от него прок?

– Без вчера нет сегодня, – маркиз расплывается в совершенно ошалелой улыбке. Ему хорошо – вне зависимости от наличия и отсутствия «вчера» или «сегодня».

– Не хотел вас расстраивать, господа, но время остановилось – и тут же умерло… от остановки времени.

Он тоже пьян? Да нет, такого не проймешь парой-тройкой пива, взор его ясен, а движения точны.

– И завтра уже не наступит? – с обидой в дрожащем голосе уточняет Зулук. Я бы на его месте только радовался отмене завтрашнего похмелья.

Химик усиленно трет бархатной тряпкой и без того блистающую чистотой барную стойку. Ему больше не интересен наш разговор?

– Я не имею привычки говорить о том, чего нет, в частности, о будущем.

– Какой на дворе год, парень? – четвертая кружка пива добавляет мне решимости.

Тряпка перестает скользить по идеально ровной поверхности стойки. Бармен неприятно скалится, демонстрируя желтоватые зубы-клыки.

– На дворе? Двора тоже не существует, как и года.

– Ты наркоман, да? – меняю тон на дружелюбно-сочувствующий, не стоит злить агрессивных неадекватов. – Отсюда и соответствующая кликуха, ты сидишь на «химии»?

– Пожалуй, да, наркоман – тряпка окончательно исчезает из поля зрения, парень в нервной задумчивости барабанит пальцами по дереву. – Только я не сижу, я лежу в коме – это в лучшем случае, либо вообще давно откинулся… Когда закончились вода и продукты, мы с подружкой забрались в придорожную башенку и обожрались «колесами». От безнадеги. Тогда еще был год, кажется, две тысячи тринадцатый… Год был, а надежды на спасение уже не было: дикая радиация и неизбежный голод не очень-то ей способствуют… Мы шли в Пермь, зачем – не знаю, не помню, какая теперь разница. Но даже не смогли выйти из Чернушки…

Маркиз усиленно трет виски и мучительно пытается сконцентрировать взгляд хоть на чем-нибудь. Напрасно, его личный «шар голубой» уже вовсю крутится-вертится во всевозможных направлениях.

– А что стало с твоей подружкой? – дикий разговор пьяного с обдолбанным, но раз уж он назвал меня любопытным…

– Оглянись, друг, только быстро, очень быстро!

Предупреждение или ловушка? Пока сознание разбирается с сомнениями, инстинкты разворачивают мое тело на сто восемьдесят градусов. Окружающее пространство теряет четкость, не поспевая за мной, краски тускнеют, геометрия вот-вот распадается на воображаемые пиксели… Через мгновение мир становится прежним, насыщенным и живым, но на сетчатке запечатлевается пустота, притаившаяся за спиной. Резко поворачиваюсь к бармену, он на месте, как и Зулук, но вся картинка вокруг выстраивается слишком медленно: стены, пол, барная стойка, кружки на ней, бутылки на зеркальных стойках…

– Ты и меня угостил химией, сынок? – я больше не дружелюбен, вкладываю в голос угрозу и каждый миг готов подкрепить ее действием.

– Солдатик, ты спросил меня про подругу, – бармен разводит руками. – Ты в ее снах. Или кошмарах. Или в ее коме… в галлюцинациях или видениях… А может, в ее умирающем сознании? Какой вариант тебе нравится больше – выбирайся любой, не промахнешься!

– Я в твоем бреду, не иначе…

– Вполне рабочая гипотеза, не хуже прочих. Пиво еще будешь?

– Конины бахни, друж-жище, а то меня вер-р-р-толетит, – маркиз держится за стопку, чтобы не свалиться с высоченного табурета. Не самая надежная опора…

– Наливай, – благосклонно соглашаюсь я. Бредни бреднями, а пиво не терпит пустой посуды. – Я не шибко разбираюсь в химии, но так меня торкало исключительно с абсента. Лет двадцать пять тому назад.

– Ты не пьянеешь, – когда кружка осушена до дна, я проявляю чудеса наблюдательности.

– Фантомы совсем не берут меня, – Химик горестно трясет патлатой головой. – Я хочу нажраться и обо всем забыть, жаль, что не умею напиваться воображаемым алкоголем…

– А у меня с коллегой неплохо получается, – я бью Сумасшедшего Люка по спине – эта дорвавшаяся до коньяка пьянчуга уже спит, упав на стойку, – но он даже не реагирует. – Кстати, а кто так ловко воображает настолько восхитительное чешское пиво? Я бы пожал талантливому фантазеру его талантливую конечность!

Если не можешь убедить безумца в его безумии, просто подыграй ему. И сам развлечешься, и придурку сделаешь приятно.

– Можешь пожать руку самому себе, – молодой в открытую хамит или это часть его бреда? – И поблагодарить свои воспоминания, в точности сохранившие вкус любимого напитка.

– Химик, я запутался.

– Это ничего, – бармен вопросительно смотрит на опустевшую неизвестно в какой раз кружку. – Еще?

– Конечно!

– Вы любите музыку? – пенный напиток приятно плещется в тяжелой керамической кружке – это ли не лучшая музыка для измученного долгой дорогой путешественника? Но на всякий случай уточняю:

– То, что грохочет на танцполе, я за музыку не считаю. На уши шибко давит.

– Нет-нет, – хозяин странного заведения спешит меня успокоить. – Я про настоящую… Вы упоминали про время, желаете послушать музыку из вашеговремени?

– Например? – от волнения становлюсь немногословным. Гребаный апокалипсис лишил меня многого, одна из сильнейших потерь – любимые мелодии и песни.

– Би-2, Наутилус, Сплин, Depeche Mode, Prodigy… – он монотонно перечисляет близкие моему сердцу названия. Вот ведь стервец, ни одного промаха! – Linkin Park, Rammstein…

– А я желаю Кар-мен! – пьяный в дым Зулук с трудом открывает голову от стойки, шатаясь встает. – Хочу Кар-мен!

Его тело выписывает нереальные па, никак не желающие складываться в танец, но маркиз счастлив, он орет во все горло:

Эй, танцуй веселей рок индийских королей!

Это Бомбей-буги, буги-вуги Бомбей![23]

Волшебник Химик незримым движением делает счастье Зулука чуть более полным: изо всех колонок льется до боли знакомый и ни фига не забытый за кучу лет Лемохо-Титомировский вокал:

Ночь за моим окном

Харе-харе-ху!

Снова снится восточный сон

Харе-хере-ху!

Падишах

Пригласил в Бомбей меня.

Твою же мать! Разве есть у меня хоть один шанс усидеть на месте?! Ни малейшего! Мы скачем с маркизом как сумасшедшие (в его случае, без всякого «как»), целиком отдаваясь ностальгии и бесхитростному ритму из детских девяностых. Старинные мелодии идут без остановки, выматывая нас – я мокрый до нитки, пот струится по лицу и по спине – но мы не сдаемся, слишком долго молчал вселенский радиоэфир, слишком тягостной была его тишина. Вокруг нас собирается толпа, каждый стремится урвать свой кусочек призрачного счастья…

– Солдатик, – кричит мне в ухо Зулук. – Предлагаю срочно восполнить дефицит жидкости в организме! Смерть от обезвоживания – мучительная штука.

– Скорее, от обесконьячивания!

Он не спорит, и мы решительно отправляемся за добавкой.

Безотказный бармен с легкостью решает наши проблемы с влагой. И заодно переключает трек на лиричного Бутусова:

Девятый скотч за одну эту ночь,

Нам уже никто не в силах помочь.

Лед в стаканах стучит все быстрей и быстрей.

Девятый скотч за одну эту ночь,

Пол из-под ног уносится прочь…

Ноги не держат меня, но петь я еще могу! Да и Зулук молчать не будет:

– Девяяяяятый скооооотч! Девяяяяятый скоооотч!

* * *

Все плывет перед глазами, я тупо пялюсь на спину спящего маркиза, но и она плывет… Предатель.

– Вставай, Люк, я твой отец! – мне так нравится эта фраза, вот бы еще вспомнить, откуда она… За беспамятство ответит Зулук – открытой ладонью стучу ему по хребту. – Не спать, сссука!

Сумасшедший Люк смотрит на меня соответствующими глазами. Муть и туман поселились в его зеркале души… Он что-то хрипит, наверняка, обидное – я не слышу, но обязательно должен услышать! Это послание, это весть с темной стороны Люка!

– Что?

– Пррр…

– Громче, друг! Я здесь!

– Порвв… Порвал… Пр…

– Что порвал?

Внезапно бессвязный хрип прорывается на волю и превращается в песню:

– Порвали! Порвали парус!

Каюсь, каюсь, каюсь!

Я хочу спросить, точно ли он поет про парус, но не успеваю. Пол из-под ног уносится прочь…

* * *

Ай-ай-ай-ай-ай, убили негра!

Ай-ай-ай-ай-ай, ни за что!

Ай-ай-ай-ай-ай, убили негра, убили!

Ай-ай-ай-ай-ай, а потом он встал и пошел[24].

Какой же у маркиза противный голос, особенно, когда он причитает…

– Зул, будь другом, заткнись нахрен!

Похмелья нет и в помине, но неизвестно с чего проснувшееся чувство прекрасного мешает мне насладиться дурацкой песней в идиотском исполнении.

– Солдатик, здоровье поправишь?

Открываю глаза, перед моим лицом маячит лоснящийся от удовольствия фейс Зулука. Судя по всему, он уже поправился.

– Я не похмеляюсь. Лучше скажи, долго… долго меня не было?

– Ты забыл, здесь нет времени, – довольный маркиз тычет ногтем в циферблат наручных часов. – Погляди сам.

Я послушно гляжу. Секундная стрелка тяжело взбирается по дуге от «девятки» к «двенадцати». Достигнув апогея, облегченно падает вниз, мимо «тройки», и по инерции пролетает «шестерку». Выдыхается на «десятке» и обессиленно рушится вниз циферблата.

– А где минутная стрелка? И часовая?

– Это риторический вопрос, – Сумасшедший Люк прячет часы под рукавом. – Где-то на стене, когда она еще была, висели электронные «ходики», они дурковали не меньше механических.

Оглядываюсь вокруг, бар изменился до неузнаваемости, кроме барной стойки – той же самой – и бармена Химика – все стало другим. И без того небольшое помещение ощутимо сузилось, потолок опустился метра на полтора, интерьер заметно помрачнел, классика уступила место… Блин, не разбираюсь я в стилях! Все, что знаю: до этого было веселее, а сейчас наступил какой-то подвально-кирпичный беспросвет.

– Мы вчера бухали не здесь, – Капитан Очевидность, живущий во мне, берет слово.

– «Вчера» и «здесь» – субъективные понятия, – бармен с улыбкой протягивает мне чашечку дымящегося чая. С лимоном. И кусочками сахара. За эти сокровища можно купить половину свердловского метрополитена! Вру, конечно, но почему бы не порадовать себя крохотной ложью в месте, целиком состоящим из лжи. – Истинны только «мы» и «бухали».

– «Бухали» – это прошедшее время, которое ты, помнится, отрицаешь!

– Нельзя отрицать того, чего нет, – рядом с чашкой Химик ставит блюдце с чизкейком. Теперь я могу выкупить весь Екатеринбург! Кто-нибудь, засвидетельствуйте сделку… Хотя зачем мне вымирающий город? Отпиваю чай, смачно прихлюпывая, ложкой расковыриваю драгоценный десерт. И наслаждаюсь сделанным выбором: чай настоящий, из несуществующего прошлого (пусть Химик подавится моими каламбурами!), а вкус чизкейка пробуждает невольные ассоциации с прилагательным «райский». Здравствуй, Нирвана, я уже в пути.

– Ну, если тебе так нравится думать, то за бесплатную еду и питье я готов разделить твое безвременное мнение! – да, это малодушно, но за чай и чизкейк, а также алкоголесодержащее прочее, Платон становится дороже любой истины! Да, я не Аристотель и не Коперник, я трусоватый и практичный, любящий попить и поесть Галилео Галилей! Могу бунтовать шепотом в укромном уголке: «А все-таки наш бармен крэйзи!»

– Вчерашняя акция по халявному пойлу еще в силе? – вот он, мой скрытый «галилео-галилеешный» протест с подковыркой.

– Акция не вчерашняя, – бдительный Химик не поддается на провокацию. – Она бессрочная. Всегдашняя.

Ну и ладно, зато слова эти ласкают слух: бесконечное море бухла, у которого нет ни начала, ни конца!

– Друг Зулук, ты готов ко второму раунду?

Маркиз скалит зубы:

– Настоящий мужик между первым и вторым раундом перерывы не делает! – в его приподнятом в мою честь стакане плещется вискарь, резкий, сильных запах которого ударяет по ноздрям и… пьянит.

– Химми, я сейчас захлебнусь слюной, накапай и мне чего-нибудь живительного! – к черту чай, праздник продолжается.

* * *

Сегодня – или в местном летоисчислении «всегда-никогда» – мы пьем виски. Все втроем. Удивительное алкоголическое единодушие!

Нашу синюшнуюидиллию лишь изредка нарушают другие посетители: каждый заказывает то, что хочет, и никто не ведает отказа – бармен для всех находит нужный напиток. Мое внимание привлекает блондинка, цедящая мартини в полном одиночестве, – Химик выдал ей литровую бутылку и ведерко льда, видимо, сразу на весь вечер.

– А как у вас обстоят дела с развратом? – прямолинейный, как извилина в его башке, Зулук опережает дипломатичного меня с давно назревавшим вопросом.

Химик не выказывает совершенно никаких эмоций:

– Без проблем, но эту, – быстрый кивок в сторону блондинки, – не советую. Она бот.

– Кто она? – удивленно переспрашивает маркиз. – Готт?

Зулук старенький, если и не по годам, то по мироощущению точно. Ему простительно не знать компьютерного термина, обозначающего ненастоящего человека.

Оставляю соратника и бармена наедине разбираться в устаревшей лексике. Мне не хочется в очередной раз выслушивать наркотические бредни Химика о природе этого места. Здесь аномалия, битком набитая алкогольными и съестными артефактами ушедшей эпохи, – вот что я понимаю! Все остальное – необязательная блажь сколовшегося или спившегося бармена.

Долго хожу вдоль столов, выглядывая себе пару на ночь. Ловлю заинтересованные взгляды, но сам слишком придирчив или недостаточно пьян, чтобы позариться на меньшее, чем голливудская актриса, причем не Вупи Голдберг…

Не найдя никого подходящего – что совсем не удивительно, взбунтовавшееся либидо задрало планку слишком высоко, – присаживаюсь за первый попавшийся столик. Два мужика, пьющие текилу без всяких положенных мексиканскому напитку извращений, словно водку, вопросительно смотрят на меня, но не произносят ни слова.

– Пацаны, вы не боты? – спрашиваю первое, что приходит на ум.

«Пацан» постарше, лет сорока, решительно мотает головой. Младший – ему чуть меньше, годиков на пять, – без лишних переходов предлагает «бахнуть по маленькой за знакомство».

Мой внутренний советник категорически против микса из виски и текилы, зато прирожденный дипломат во мне готов на любые жертвы для установления контакта с «туземцами».

– Давно вы здесь? – перехожу к делу сразу после стандартного церемониала: налили, выпили, закусили.

– Я с пятнадцатого года, – «младший» даже не закусывает, хлещет кактусовую как есть и не морщится.

Делаю удивленные глаза:

– Это что же, бухач длиною в восемнадцать лет?! У меня печенка отвалилась бы гораздо раньше.

– А я с тридцать девятого, – «старшой» добивает меня окончательно.

– Прикалываешься? А какой, думаешь, нынче год?

– Никакой, – «гость из будущего» равнодушно пожимает плечами. – Мы в безвременье.

Похоже, помешательство носит массовый характер… Впрочем, если колдырять каждый день, то время, не ровен час, точно остановится! Сейчас нарежусь до поросячьего визга, впрок, так сказать, чтоб потом еще двадцать лет на алкоголь не смотреть, а завтра сгребу Зулука под белы ручки, и двинемся мы, похмельные и больные, дальше. Дорога не ждет!

Сказано – сделано: пью, как в последний раз.

Глава 16

Безумный Макс

«Волк» остановился перед неровным строем из пяти разномастных байков. В зеркалах заднего вида Кузнецов сквозь ослепляющие блики солнца разглядел несколько приближающихся багги в сопровождении крупных зверей, не похожих ни на кого из известных ему животных. «Гончие Рейдеров, так вот кто таранил броневик…»

– Алекс! – один из рейдеров, сидящий на самом роскошном, пижонски хромированном байке, приставил к своему шлему с зеркальным забралом мегафон. Искаженный громкоговорителем голос напоминал режущее слух воронье карканье. – Ты знаешь, мы тебе не враги. Отдай девку и разойдемся миром. Я очень не хочу дырявить и портить шкуру «Волку», таких красавцев больше не сыщешь на всем белом свете! Однако бизнес есть бизнес…

– Безумный Макс, – Кузнецов качнул головой в сторону говорившего. – Пятидесятилетний мальчик, пересмотревший когда-то американских фильмов. Крутой чел, если забыть о киношных заскоках…

Антиквар осторожно сдвинул свою маску вбок, так чтобы Летиция могла видеть его глаза, но при этом губительный солнечный свет не попал на беззащитную сетчатку.

– Я тебя не сдам, обещаю. К любому наемнику можно найти свой ключик… И я очень постараюсь этот ключик найти.

Маска вернулась на законное место, Кузнецов, не взяв оружия, вышел из машины и твердым шагом направился к рейдерам. Все, что оставалось Лю, – молча наблюдать за переговорами и надеяться изо всех возможных сил, что странный, равнодушный к ее чарам антиквар сдержит свое слово. Сейчас она готова была отдать все на свете, лишь бы очутиться у заказавших ее таинственных подмосквичей. Только не попасть в руки сиропчикам! Лучше дающая хоть какую-то надежду неизвестность, чем кошмарная определенность в руках бандитских палачей.

– Кузнецов, смазливая ты рожа, договорись с ними, умоляю! Все для тебя сделаю, только договорись.

Рейдеры уважительно спешились, когда Кузнецов подошел к ним. Обменялись рукопожатиями – все предельно корректно, без агрессии к одинокому «парламентарию». Численный перевес численным перевесом, но антиквар, похоже, пользовался у них определенным и совсем не малым авторитетом. Главарь, здороваясь с Александром, указал на «Волка», затем приложил ладонь к груди и с демонстративным сожалением наклонил голову. Летиция, наблюдавшая за встречей из кабины, легко определила смысл «пантомимы»: рейдер извинялся за причиненный автомобилю ущерб. Что ж, не самое плохое начало…

Покончив с церемониями, Кузнецов с Безумным Максом отошли от остальных рейдеров в сторону и занялись вторым любимым, после войны, мужским делом – торговлей. Если бы от этого действа – совершенно скучного с точки зрения обычного наблюдателя – не зависела жизнь Лю, она бы с удовольствием закрыла уставшие от солнечного света глаза и даже поспала с полчаса. В любое другое время, но только не сейчас… сейчас она пристально вглядывалась в каждый скупой жест, пытаясь угадать, о чем идет речь.

Переговоры затягивались. Ничего не происходило, Кузнецов и главарь рейдеров стояли напротив друг друга и разговаривали, разговаривали, разговаривали… Летиция откинулась на пассажирском кресле, не в силах больше бояться. Страх сменился изматывающим, бесплодным ожиданием, ожидание превратилось в лживое, притворное равнодушие… «пустить себе пулю в башку, и дело с концом». Плохой вариант, самоубийство – удел неудачников, но ее лимит удачи оказался исчерпан, когда она встретила ненавистного Ареха… Зачем она сменила фартовую «Айшварию» на бедную обреченную «девочку Лю»… Что может противопоставить хороший человек Саша толпе вооруженных рейдеров?

Так равнодушие перешло в последнюю стадию – отчаяние. Мысли – одна дурнее другой – загоняли девушку в воображаемый, существующий только в сознании угол, но выхода из этого угла не было. Там ждал уже совершенно реальный пистолет, приставленный к виску, и патрон, который легко перехитрит «сиропчиков» и заберет себе преследуемую ими жертву.

– Нет! – Лю встрепенулась от звука собственного голоса. Она не станет стрелять в себя, малодушие – не ее выбор! Лучше захватить с собой в могилу несколько поганых, ставших на пути рейдеров… Сколько рейдеров дают за одну Лю? Вот это правильный вопрос. Курс один к пяти ее бы вполне устроил!

Летиция скосила глаза в боковое зеркало, разглядывая оставшиеся позади багги. Сектор обзора с ее места был минимальным, да и неугомонное солнышко порядком мешало, однако троих рейдеров разглядеть удалось и еще пару каких-то очень странных, лишенных шерсти животных с пятнисто-бледной шкурой. Ручные зверьки очень нескромных габаритов… Такого на Лю не обменяешь, тут курс совсем паскудный, совершенно не в ее пользу.

Можно перелезть на сиденье Александра и в водительское зеркало увидеть всех врагов, охраняющих добычу, только зачем? Ихмного, очень много, гораздо больше, чем одна-единственная Лю.

– Почему так долго? – Летиция заставила себя закрыть глаза, которые уже слезились от света и боли. Мир за кожей век не погрузился во тьму, на сетчатке хороводили безумные белые «мошки», десятки маленьких солнц кружились в удивительном танце. Время замерло.

Девушка готовилась к смерти. Она не знала, в чем состоит эта подготовка, не понимала того, что ее ждет с той стороны, но последние отведенные минуты хотелось провести по-особенному… Вспомнить детство и маму? В памяти не сохранилось облика единственного родного человека, только ощущение любви и тепла. Это немало, но как же хочется увидеть лицо и улыбку, почувствовать поддержку, услышать слова «все будет хорошо, ничего не бойся». Мама… только мама называла ее по имени, по тому первому имени, что дается каждому рожденному на свет. Нет, не на свет, в подземельях люди рождаются во тьму, однако имя все равно есть… У нее теперь много имен, нет только первого, умершего вместе с мамой. Маленькая девочка хотела уйти вслед за ней, но тогда она еще не умела умирать, все, что она смогла, – умертвить свое имя, чтобы никто больше не смог назвать так, как называла мама…

– Мама, я ведь не научилась умирать… – Лю открыла глаза. – Я хочу к тебе, но я очень боюсь, вдруг там еще хуже, чем здесь.

Она выудила из своего рюкзака один из «Стрижей», повертела в руке. Железо, обладающее силой, умеющее убивать… Какое востребованное умение.

Главарь рейдеров по прозвищу Безумный Макс энергично тыкал своей рукой в сторону броневика и сидящей в нем Летиции. Время спокойных бесед кончилось, и теперь он горячился, отчаянно жестикулировал, наверняка что-то кричал, требовал, просил и снова требовал. И каждый раз получал от Кузнецова один и тот же ответ. «Нет».

«Они ведь говорят не обо мне, – догадка пришла не сразу. – Рейдер требует машину в обмен на никчемную, глупую девчонку, возомнившую себя киллершей». «Волк» против Лю – абсурдный курс, безвыигрышная лотерея.

Вот и все. Летиция подхватила оставленный антикваром «калашников», нежно провела ладонью по цевью. Приятное ощущение… В ее работе приходилось пользоваться только пистолетами, однако почему бы напоследок не освоить автомат? Чуть повысить котировки на предстоящий бой: одна мертвая Лю против пятерки рейдеров, продырявленных калибром 5,45. Главное, всадить пулю бесноватому, жадному до чужих броневиков и девушек главарю! Так и помирать не обидно.

Четверо маящихся на жарком солнце, не принимающих участия в переговорах рейдеров внезапно засуетились: что-то привлекло их внимание, и они как по команде уставились на дорогу, в ту сторону, куда направлялся до остановки броневик.

Уставилась туда и Лю, однако уставшие слезящиеся глаза ничего интересного разглядеть не смогли, дорога была пуста, если не считать ржавой, умершей двадцать лет назад техники.

«На солнышке вражины перегрелись, глюкуют со скуки», – Лю попыталась найти объяснение странному поведению четверки, однако чувствовала, что встревожились те не на ровном месте. И в массовые глюки не очень-то верила… В отличие от нее, запертой в герметичный броневик, люди на улице могли слышать!

– Что же вы слышите, поганцы? – Летиция готова была выскочить из машины, лишь бы не оставаться в неведении. – Мутанты воют? Орет голодная вичуха? Стадо свинопотамов стучит копытами?

Догадок возникло множество, богатая фантазия Летиции работала в полную силу, генерируя идею за идеей, однако в цель не попала ни одна из них. В конце видимого участка дороги показалось нечто быстрое, укутанное облаком пыли и дыма. Это что-то в виде облака, растянувшегося не на один десяток метров, приближалось к людям с неимоверной скоростью. Рейдеры бегали, суетились, хватались за оружие, но по их движениям Лю отчетливо поняла – враги напуганы. И пугает их вовсе не неведение, они знают, что приближается, но понятия не имеют, что с ним делать.

Несколько багги обошли броневик и выстроились в ровную линию перед ним, словно защищая от пришельца. Показались трубы РПГ и одноразовых «Мух», откуда-то из тыла примчался пикап, с установленным в кузове крупнокалиберным пулеметом. Ручные мутанты рейдеров остались в аръегарде, их уродливые морды с трусливо прижатыми к черепу ушами Лю наблюдала в зеркало заднего вида. Умей она, последовала бы их примеру – прижала бы свои аккуратные ушки к правильному черепу!

Летиция взглядом поискала Кузнецова, где ее единственный настоящий защитник? Тот не прятался, совершенно спокойно стоял на прежнем месте (а куда, кстати, девался главарь?) и, сложив руки на груди, ждал прибытия «облака». Для него ожидание не затянулось, не прошло и минуты, как нечто, преодолев значительное расстояние, замерло в десятке метров от выстроенного рейдерами кордона. Секунды спустя пыль осела и обнажила скрывавшийся под ней… Лю чуть не завизжала от неожиданности и нечаянной уже радости – БТР! Она не была уверена, но неуступчивая, боровшаяся до конца надежда оставила прямо в сознании, минуя так и не прижавшиеся к голове ушки, мысль о том, чей это БТР!

За бронетранспортером следовало три армейских грузовика, еще какая-то колесная «броня», Лю не сумела ее опознать и… Последним показался – девушка не поверила глазам – танк! Настоящий древний танк – огромный, страшный, величественный! Механический монстр, неуязвимое чудовище изобретательных предков.

Летиции не хватало звука, она должна была услышать, как грохочут его железные траки, перемалывая беззащитный асфальт в фарш, услышать звериный рев сверхмощного двигателя, услышать металлический лязг поворачивающейся башни, укоризненно тычущей длинным стволом в жалкий строй рейдеров. Лю не могла слышать, «Волк» берег ее слух от всех внешних шумов, но дефицит звука она возместила победным, оглушающим саму себя криком! Спасена! Еще поживем!

* * *

Безумный Макс напоминал сейчас Летиции маленького, обиженного мальчика, у которого вытащили сладкий леденец прямо изо рта. Он нервно жестикулировал сжатыми в кулаки руками, сокрушенно тряс головой, вышагивал из стороны в сторону, не в силах удержать себя на одном месте. Наконец, исчерпав аргументы, пнул со всей дури по колесу первого попавшегося байка и, не обращая ни на кого внимания, медленно поплелся к своему транспортному средству. Уже оседлав своего хромированного трехколесного монстра, он неожиданно для всех спешился, на негнущихся ногах подошел к Кузнецову и протянул тому руку. Попрощался он и с военным, прибывшим на танке и лишившим его законной «конфетки». Трудно проигрывать достойно, не теряя лица… Рейдер, похоже, сумел себя пересилить.

С пробуксом рванул с места хромированный байк, за ним потянулись остальные. Рейдеры исчезли из виду так же быстро, как и появились.

Кузнецов и «танкист», проводив взглядами ретирующегося противника, обнялись, как хорошие знакомые. Затем направились к нетерпеливо ожидающей их Летиции. Она бы тоже обняла так вовремя появившегося спасителя и даже расцеловала его, не мешай ее планам толстый армейский противогаз с затемненными окулярами.

– Ты жива еще, моя старушка? – Александр раскрыл пассажирскую дверь броневика и подал девушке руку, приглашая на улицу.

– Жива!

– Жив и я, привет тебе, привет! – он помог Летиции спуститься, не переставая декламировать древнее стихотворение. – Пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет…

Антиквар дурачился, и Лю совсем его не осуждала.

– Это Пушкин? – даже попрощавшись с жизнью, Летиция не утратила тяги к демонстрации своей незаурядной эрудиции. И в очередной раз промахнулась.

– Почти, – со смехом ответил он. – Сергей Есенин, Серебряный век русской поэзии. А Александр Сергеевич из Золотой эпохи… ты лет на сто промазала.

Летиция не расстроилась, ее в эту секунду не могло расстроить ни что на всем белом свете. Она во все глаза уставилась на молча наблюдающего за их пикировкой «танкиста», пытаясь представить, какое красивое и мужественное лицо настоящего героя скрывается под невзрачной резиновой маской…

– Лю, не тормози, – Кузнецов не оценил волшебства момента и разрушил хрупкую, только нарождающуюся иллюзию. – Пойдем к нам в «волчий» кузов, переговорим на троих.

Кое-как рассевшись друг напротив друга в тесном кузове, принялись знакомиться.

– Гюльчатай, открой личико, – вместо приветствия сказал «танкист».

– Я – Айшвария, – поправила его девушка. – Сокращенно Лю.

Военный хмыкнул, мастерски совместив в одном звуке удивление и насмешку. Честно попытался найти логику в совершенно нелогичном сокращении, но не преуспел – в это время Летиция «открыла личико», избавившись от надоевшего противогаза, и он начисто забыл о всякой логике.

– Ох, какая красоточка! Ты и на рисунке ужас как хороша, – «танкист» достал карточку и продемонстрировал ее девушке. – Но вживую круче.

По мнению Летиции, рисунок был совершенно неудачным, передавал только общие черты, казался не художественным, а скорее схематичным. Неугомонная эрудиция выудила откуда-то из недр памяти непонятное «фоторобот», но, не найдя у Лю понимания, немедленно отступила.

– Меня Вадимом звать, – «танкист» на минуту стянул свой противогаз, демонстрируя относительно молодое, но совершенно не героическое и даже не симпатичное лицо, испорченное оспинами и уродливыми шрамами.

– Вадя, ты откуда здесь? – пока Летиция разочарованно разглядывала своего спасителя, Кузнецов перехватил инициативу. – По графику ведь только через четыре дня…

– Ну что я, паровоз, что ли, по расписанию ходить? – хохотнул Вадим. – Иль ты не рад меня видеть?

– Столько радости твоя физиономия мне еще никогда не доставляла, честное слово! Но все-таки, почему караван пришел раньше срока, да к тому же в сопровождении цельного танка?! Твои генералы за лишнюю каплю соляры удавятся, а тут такая растрата!

«Танкист» выразительно кивнул в сторону нахмуренной Летиции:

– Вот ответ, прямо перед тобой.

– Вадим, я терпеть не могу загадок!

– Зря, Шура, очень зря. Они помогают сохранить остроту ума, развивают нестандартное мышление…

– Не буди во мне зверя, – Александр зло ткнул кулаком беззастенчиво пялящегося на девушку «танкиста», тот охнул от неожиданности. – Меня Безумный Макс битых два часа изводил своими притязаниями, теперь ты еще доводишь, а руки-то чешутся, организм требует сатисфакции за израсходованные нервные клетки…

– Вот так метрошники за добро платят! – Вадим не очень натурально изобразил возмущение. – Несемся на всех парах, жжем драгоценное топливо, чтобы спасти их московские задницы, а в ответ только угрозы и рукоприкладство!

– Я тебя предупредил!

– Хорошо-хорошо, господин антиквар, только по почкам не бейте! Опять ссаться по ночам буду! – ненатуральное возмущение сменилось откровенным глумлением. – Мое начальство наскипидарил заказчик, что ориентировку на киллершу дал, – Вадим игриво преклонил голову перед Летицией. – Не знаю всех подробностей, но кипиш поднялся конкретный, танк выдернули чуть ли не из боя… так, про бой это я лишнего сморозил, тебя наши подмосковные разборки не касаются!

– Да плевать мне на разборки, ты вещай про кипиш, не отвлекайся.

– Да что рассказывать, заказчик потребовал немедля выступать с тяжелой кавалерией и посулил за оперативность такие золотые горы, что мои прижимистые генеральчики тут же взяли под козырек, снарядили всю неаварийную броню и поджопниками погнали нас, подневольных защитников подмосковного отечества, в путь-дорогу.

– Своевременно вас выпнули, нечего сказать, часть и хвала неведомому заказчику, ну и жадному генералитету тоже земной поклон, – хоть Кузнецов говорил и насмешливо, но вид при этом имел весьма серьезный. Чувствовалось, что подмосквичам он искренне благодарен. – А грузовики на кой потащили? Пехота?

– Ага, сейчас же, – Вадим крякнул. – Ты плохо знаешь моих домовитых начальников. В грузовики быстро накидали цинков с 5,45 под самую завязочку и с присказкой «а чего лысого порожняком гонять» отправили следом за броней. Война войной, а торговля торговлей. Так что, Шура, принимай товар. Все по описи, согласно ассортиментному перечню…

Заметив, что Кузнецов недовольно хмурится, «танкист» затараторил:

– Саш, да я в курса́х, что ты какой-то эксклюзив натовский выписывал, но собирались в диком угаре, не до эксклюзива было, накидали первое попавшееся… Будь другом, возьми, а? Оплатишь при следующей поставке, караван через неделю пойдет, там все чин чинарем будет, слово даю, а это просто возьми на реализацию! Меня ж живьем сожрут, если с товаром вернусь…

Антиквар широкого профиля, как он однажды назвал себя Летиции и, похоже, не сильно покривил душой, страдальчески вздохнул:

– Вадим, будь это не ты – я бы послал такую реализацию по длинной песне и про чудесное спасение не вспомнил ни разу… Хрен с тобой, возьму ваш неликвид. Но в последний раз, потом на меня не обижайтесь!

Пока «подмосквич» захлебывался благодарностями, Лю недоверчиво, исподволь поглядывала на своего спутника. Уж она-то знала ценность автоматного калибра и то, с какой скоростью данный «неликвид» разбирали на всех станциях, где продажа оружия не была под запретом. Александр заметил ее взгляд и незаметно для Вадима подмигнул. Умница, мол, сечешь фишку, только рот не раскрывай… Умел донской любитель старины набить себе цену, ничего не скажешь!

На этом Кузнецов не остановился, продолжил ковать железо:

– Вадя, а заказчик-то, кто? Одно дело хорошую девочку тебе отдать, знаю, ты пальцем не тронешь, но хрену с горы как-то не хочется… Совсем не хочется.

Вадим резко, без видимого перехода погрустнел.

– Шурик, пытай, не пытай, все равно не скажу. Извини, братишка, приказ. Ты заказчика этого все равно не знаешь, он из дальнего Подмосковья, с Метрой не контачит, дел с вашими никаких не имеет. Имя тебе ничего не скажет.

– Ну ладно, имя не скажет, но кто он по жизни? Не садист, не извращенец, не каннибал какой-нибудь?

«Танкист» колебался, врать ему было не с руки, а говорить правду что-то мешало. Наконец решился:

– Мутная там община. Я бы за них ручаться не стал и обещаниями пустыми разбрасываться… Но мне кажется, что неспроста они твою красавицу разыскивают. Хотели бы убить, так убили бы давно – наемника найти не проблема. Зуб даю, нужна она им живой.

Летиции не понравилось, что о ней говорили в третьем лице, будто и не было ее здесь, однако обиду свою показывать не стала. Не то место, не то время.

– Вадим, я впрягся за девчонку, – говорил Кузнецов тихо, но в голосе его звенела сталь. – Обещанные вами преференции хороши, не вопрос, но рамсы с рейдерами и в особенности с наследниками Сиропчика мне еще не раз аукнутся… Я должен понимать, что влез в эту блуду не ради того, чтобы Лю принесли в жертву какому-нибудь языческому божеству или поимели всем постъядерным аулом, куда придется, а потом пустили на деликатесную тушенку. Кривых вариантов множество, но меня устраивает только тот, в котором она останется цела и здорова. Я не сберегу ее в Метро, слишком уж отмороженных придурков наша Лю ухватила за яйца… Но там ей не должно быть хуже, чем здесь.

«Танкист» погрустнел окончательно.

– У нас нынче особо лютая зима, метет не по-детски, снег идет какую неделю без остановки… с курортной Москвой не сравнить… Мне велено ехать сразу к заказчику, не заходя на базу, – чтоб времени не терять по такой непогоде, ну и, конечно, горючку лишнюю не жечь. Передавать Айшварию я буду лично, из рук в руки. Попытаюсь на месте оценить, что ее ждет… Это все, что я могу обещать.

– Не густо, – антиквар снял маску, ненужную в темной клетушке с закрытыми бойницами, и задумчиво потер переносицу. – Не густо… Но лучше, чем ничего. И много лучше, чем прихвостни Сиропчика.

Он взял Летицию за руку, защищенную толстой перчаткой, осторожно, но ощутимо сжал.

– Я не вижу другого выхода.

Лю печально улыбнулась, не Кузнецову, самой себе.

– Интересный ты антиквар…

– Интересный, – легко согласился он. – Торгую произведениями довоенных оружейников, раритетными патронами, коллекционными армейскими стволами, гламурным древним камуфляжем, куртуазными бронежилетами, изящными берцами и франтоватыми касками…

Летиция рассмеялась, теперь открыто, для Александра.

– Оружейный барон Шура Кузнецов…

– Я не люблю титулов.

– Отчего же? Барон слишком мелко для тебя?

– Напротив, слишком помпезно для скромного меня. Антиквар – вот это в самый раз!

Оба замолчали, глядя друг на друга. Вадим, почувствовав себя лишним, проявил своевременную деликатность и со словами «я подожду в уазике» исчез.

Когда бронированная дверь захлопнулась вслед за «танкистом», Кузнецов признался:

– У меня сегодня дебют – впервые торгую людьми.

Лю поджала губы, изобразив на лице брезгливую жалость:

– «Оружейный барон» звучит много романтичней «работорговца». Много ты на мне заработал? Стоило оно того?

– На гонорар грех жаловаться. Но часть его спущу на «примирение» с лесопарковыми таможенниками, там малину ты мне здорово подпортила. Боюсь, твое причудливое чувство юмора влетит в очень неплохую копеечку… Не меньше уйдет на рейдеров: Макс парень обидчивый, к тому же злопамятный, а мне такие враги ни к чему – придется раскошелиться, задобрить уязвленное самолюбие…

– Дай угадаю про третью часть! Дашь взятку сиропчикам, чтобы забыли о тебе?

Кузнецов качнул головой:

– С отморозками дел не имею. Накладно и глупо! Третья, последняя часть денег пойдет на… скажем, «минимизацию их, отморозков, негативного влияния на мой бизнес». Им нечего предъявить мне, формально вендетта ведется только с тобой, однако береженого бог бережет, придется перестраховаться и пару месяцев пожить в постоянной боевой готовности.

– Бизнес по-русски? – девушка недоверчиво выгнула бровь, ее противогаз уже давно лежал рядом с маской Кузнецова. – Натрахаться вволю, чтобы в финале сработать по нулям? На тебя совсем не похоже!

– Фиговый я работорговец, не в свое полез, вот и нахлебался по полной…

Летиция не удержалась:

– А еще рейдеры разбили тебе фару! И кондишен под конец совсем плохо стал охлаждать, видать, и в него шальная пуля прилетела! Так что, антиквар широкого оружейно-рабовладельческого профиля, сработал ты в конкретные минуса, зря только девочку Лю из Метро вытаскивал.

– Я спас тебе жизнь, значит, какой-никакой профит все же получил. Доброе дело в свинью-копилку – вполне приличная награда.

Александр посмотрел на часы, вздохнул:

– Тебе пора, Вадим заждался. Давай прощаться, девочка Лю.

– Давай, антиквар Шура. Ты ведь уже выполнил заказ перед подмосквичами?

Он неуверенно кивнул:

– Похоже, что да.

– Тогда ты можешь меня поцеловать, это не нарушит твою профессиональную этику.

Летиция прижалась своими губами к его губам. Александр ответил не сразу, но когда ответил… Они целовались долго и страстно, как умеют целоваться только влюбленные перед тем, как расстаться навсегда.

Потом она смотрела, как три грузовика в сопровождении «Волка» и еще одного не опознанного ею броневика быстро мчатся по древней дороге к мертвому городу. Летиция понимала, что в эту секунду за поворотом из ее жизни исчезает что-то хорошее. Но мимолетное… Прощай, нелюбимая, но такая родная Москва, прощай нелюбимый, но оставивший след в душе Кузнецов.

Глаза начали слезиться от яркого, не оставляющего в покое солнца. А может, напрасно Лю винила жестокую звезду за соль в уголках глаз?

Глава 17

Расплата

Со страхом открываю левый глаз, жду, когда череп взорвется от головной боли. Организм на пробуждение дорвавшегося до зеленого змия сознания никак не реагирует. Закрываю левый глаз, открываю правый. Самочувствие не меняется: черепная коробка не давит на распухший мозг, желудок не прорывается с боем через гортань, чтобы набить своему «насильнику» синюю рожу, да и во рту ни одна кошка, образно выражаясь, не нагадила. Похмелье, где же ты?

Гляжу на мир обоими широко раскрытыми очами, правда, вижу немногое. Неугомонная голова моя покоится на все той же ставшей привычной барной стойке, напротив меня, также уткнувшись в дерево, сопит Зулук. Дышит он с перебоями, иногда свистит губами, но чаще громко и беспокойно всхрапывает. Пьяная свинья на привале, не иначе.

Решительно отрываю думательно-глотательный орган от стойки: ничего не кружится, земля не уплывает из-под ног. Я почти напуган изменой бодуна…

Бармен – он неизменно вежлив, только уголки изогнутого в усмешке рта не могут скрыть иронии – приветствует меня чашечкой черного кофе.

– Химик, ты когда-нибудь спишь? – за кофеиновый нектар я буду терпеть даже побои, не то что насмешку. А может, и не буду, только в любом случае сначала прикончу нектар и лишь потом примусь за насмешника.

– У меня другая беда, Солдатик, – дурацкая улыбка слазит с его серого, невыразительного лица. – Я мечтаю однажды проснуться.

Опять завел свою психоделическую шарманку, хренов наркоша!

– Зулук, солнышко, луна и звезды моих красных от бухича шаров, просыпайся, – изо всех сил трясу маркиза-храпуна, попутно соображая, откуда взялся этот странный налет восточной лирики. Меня всегда бесили велеречивые сладострастные арабо-турки, своим словоблудием успешно падавшие на уши некрасивым толстым девушкам из далекой России. Хотя и красавицы изредка поддавались на речи кривоногих осман… Черт, неужели я завидую? Вряд ли, у меня ноги прямые, и, чтобы переспать с девушкой, мне совсем не нужно выливать ей в мозг тонну лживой лести!

Меня осеняет: все дело в пагубном недотрахе, давящем на подкорку!

– Зум-зум, – говорю я ошалевшему от внезапного напора маркизу, – может, трахнем на дорожку по маленькой?

– Наливай! – Зулук решительно бьет ладонью по стойке. А ведь еще секунду назад не мог продрать глаза, алканоид!

– Не тупи, брателло. – Господи, а эта лексика откуда?! – Я про девушек: красивых и желательно доступных, на долгие уговоры у нас нет времени. Химик, – жестом удерживаю бармена от обязательной занудной реплики, – про время – это речевой оборот, не возбуждайся так!

– Извиняй, Солдиер, я пас, – маркиз вновь решителен, хотя и менее энергичен, скорее даже разочарован. – Я вчера с блондой замутил, с той, которая в одно лицо кушала мартини, помнишь? Так по ощущениям – чистый онанизм!

– А я предупреждал, – оживляется Химик, и не думающий скрывать ехидства. – Она бот, проекция вашего собственного сознания.

Бар стремительно теряет четкость, покрывается рябью, словно помехами, краски уходят, уступая место бесцветному монохрому, текстуры исчезают бесследно, вместо них лишь голые каркасы – стен, потолка, пола и даже… людей.

– Похоже на компьютерную симуляцию, – я не должен поддаваться на провокацию, не должен позволить Химику напугать меня и запутать!

– Каждый видит по-разному, – нехотя бросает мне парень, основное его внимание приковано к Зулуку.

– Здесь есть живые, но их немного, – Химик тыкает в моих вчерашних знакомых, продолжающих пить как ни в чем не бывало, похоже, они не замечают устроенной барменом демонстрации. – Но основное население фантомы, призраки из нашего сознания.

Теперь его палец устремлен к одинокой блондинке с мартини: узнаю ее по пышной груди, других примет «содранные текстуры» не оставили – нет ни лица, ни одежды, ни кожи, только объемный силуэт, даже цвет волос я восстанавливаю по еще не до конца пропитой памяти.

– Просто она фригидная, – слабо защищается Зулук, он явно сконфужен.

Что-то происходит с «блондинкой», ее черты меняются, она раздается вширь, а груди обвисают. Химик самодовольно щелкает пальцами и на мгновение возвращает текстуру – перед нами та же некогда светловолосая девушка, только постаревшая на четверть века. Еще щелчок – новая текстура: вместо увядшей блондинки темноволосая восточная женщина с пышными усиками над верхней губой.

– Твою мать! – вопит обескураженный маркиз. – Твою мать!

Щелчок, текстура пропала: «каркас» подвергается новым метаморфозам, исчезают грудь и пышная копна волос (вернее, их силуэт), меняется форма плечей и таза, фигура становится массивнее и теряет остатки женственности.

– Ах ты сучонок! – Зулук больше не кричит, следует короткий и быстрый удар Химику в челюсть, парень отлетает и теряется из виду за барной стойкой. – Мразь малолетняя! Солдатик, ходу! Засиделись, мать-мать-мать!

Мы бежим – сначала из бара, потом через весь танцпол, – ищем выход. В мерцании эпилептичного стробоскопа это не самое простое занятие.

Меня разбирает смех:

– Зум-Зум, считай, ты натянул трансика, старый извращенец!

Он или не слышит, или делает вид, что не слышит. Ничего, найдем выход, поиздеваюсь над попадалойвволю.

Выхода нет… Мы обегаем по всему периметру огромного танцпола и вновь оказываемся в баре. Улыбчивый бармен приветливо машет рукой.

– Бежим!

Грохочущий бит, сияние цветомузыки, дергающиеся тени в прицеле строба… Выхода нет. Круг за кругом мы пытаемся вырваться из замкнутого пространства.

– Дыхалка… – Зулук останавливается первым, держится за грудь и живот. – Ни к черту.

– И моя на нуле, – это неправда, силы для небольшого, но бессмысленного забега еще остаются, но не бросать же выдохшегося маркиза! – Что делаем дальше?

– Не знаю, Солдатик, – он усаживается прямо на пол и вытягивает ноги. – Жопой чую, угодили в блуду.

– Придется с парнем договариваться. Либо больше ничего не жрать и не пить, ждать, пока психотропы отпустят.

– Думаешь, он что-то подсыпает?

– Зул, разуй глаза, это же Химик! – я вещаю крайне убежденным тоном, но сам себе, если честно, не верю. Я запутался в этой дикой фантасмагории и уже ничего не понимаю. – Накидал колес, накачал всякой хренотенью, и теперь показывает компьютерные мультики.

– Почему компьютерные? – Зулук еле дышит, слова даются ему с трудом. – Лично я видел художественное пособие по прикладной вивисекции: кишки, мышцы, кости, жилы… Гаденыш ободрал блонду до скелета, а потом начал собирать по-новому – мясо, жировая прослойка, несколько слоев кожи и в довершение шоу болтающая херня между ног…

Хихикаю – противно, насколько это возможно, – но издеваться над незадачливым маркизом буду после. На свободе.

– Мне все иначе привиделось, похоже на компьютерную анимацию, 3д-модели, полигоны, текстуры и всякая подобная ерунда.

– Понятно, – Зулук хмурится. – У каждого свои фантазии…

– Давай вместе выход нафантазируем?

– Давай.

Я сажусь на пол рядом с Зулуком, и мы дружно пялимся в противоположную стенку, представляя в ней дверной проем, ведущий к вежливому охраннику, несущему унылое дежурство возле гардероба. Может, здесь и нет времени, но «фантазируем» мы долго, очень долго… жаль, безуспешно.

– Пойдем, жахнем по воображаемому коктейлю?

– Я бы намахнул водки.

– А как же сухой закон? Типа, чтобы нам снова ничего не подсыпали, – мы оба отлично понимаем, что хотим выпить, но как не пококетничать друг перед другом напоследок…

– Тогда давай пить буду я, а ты блюсти трезвость и внимательно за всем бдеть!

Бармен встречает нас двумя бокалами холодного пива:

– Как пробежка? Размялись перед трапезой?

– Лицо бы тебе размять, – мой компаньон задыхается от злости (он так и не восстановил дыхание до конца – старость не радость!) и злость эту глушит пенным напитком. Причем с нескрываемым удовольствием. – Как выбраться из твоего синюшкиного колодца?

Химик разочарованно поджимает губы:

– Разве вам здесь не нравится?

– Мы ничего не имеем против того, чтобы пить и жрать от пуза (правда, онанистические бабы в местном ассортименте – конкретный минус), однако дела никто не отменял.

– Отсюда нет выхода, вы уже сами убедились.

– Если есть вход, то должен быть и…

Химик перебивает:

– Объясните это мышам, попавшим в мышеловку.

– Так это ловушка? – демонстративно сжимаю кулаки, сейчас прольется чья-то кровь, и не важно, виртуальная она, воображаемая или еще какая-нибудь.

– Солдатик, – бармен отступает назад, прижимаясь к полкам со всевозможным алкоголем. – Это сон, сон моей подруги, наглотавшейся колес до одурения. Белка обожала дискотеки, бары, движуху… когда произошла Катастрофа, она зациклилась на них, буквально бредила, не могла понять, что мир изменился… заставила меня идти с ней в Пермь, убеждала, что цивилизация там сохранилась и, конечно, остались правильные заведения…

– Про навязчивую идею двух малолетних бездельников, накидавшихся наркотой, я уже понял, что дальше?

– Все, что вы видите, – ее сон, или видения в коме, или аналог света в конце туннеля, думаю, разницы никакой. Я могу видоизменять эту реальность, – парень демонстративно чертит дугу в воздухе и, следуя его руке, интерьер бара подвергается мгновенной метаморфозе. Не тронутая жестом часть сохраняет тяжеловесные каменные черты рыцарской эпохи, вторая половина превращается в жизнерадостную итальянскую пиццерию. Оригинальное смешение стилей… – Но суть вещей мне не подвластна, мы заперты на бесконечной вечеринке. Кстати, не самый худший вариант, могли бы застрять в кошмаре…

Я не могу оторвать взгляда от огромных, во всю стену, окон пиццерии. Они выходят на ярко освещенную летнюю улицу какого-то южного города. Улочка совсем крохотная, не проедет и машина, редкие прохожие неспешно прогуливаются по мощенному камнями тротуару, дружелюбно приветствуют друг друга, останавливаются, чтобы обменяться малозначительными новостями и беззлобно посплетничать. Снаружи продолжается жизнь, спокойная и размеренная, но я не завидую, не успеваю… Замечаю напротив зеркальную витрину, совершенно не вписывающуюся в древнюю архитектуру. Вывеска на незнакомом языке мне совершенно ничего не говорит, да я и не пытаюсь вникнуть в ее потаенный смысл, я должен увидеть свое отражение в зеркале. Но в витрине отражается лишь небо с белесыми облаками-подушками да веселое солнце, беззаботно катящееся по излюбленному кругу. Нас нет, нет и меня… Мы призраки.

– Солдатик, ты чего в прострацию впал? – Зулук возвращает меня в чертово зазеркалье. – Очнись, будем Химику ноги ломать.

– Старое доброе насилие? – мгновенно прихожу в себя. – Ну, если только в целях демократии и мира во всем мире.

Легко впрыгиваю на барную стойку. Я чертовски зол и сейчас буду творить добро голыми руками…

Нет, не буду. Получаю удар сразу под оба колена и заваливаюсь на спину. Это будет долгий полет, до пола больше метра…

Падаю, но не приземляюсь, чьи-то сильные руки подхватывают мое не самое легкое тело на полпути к жестокой поверхности родной планеты. Знакомый по гардеробу охранник-верзила словно ребенка баюкает меня в своих огромных ручищах и ласково приговаривает:

– Не шали, накажу.

Его брат-близнец что-то шепотом втолковывает упирающемуся Зулуку. У маркиза нет ни малейших шансов против шкафообразного «монстра», и он это отлично понимает. Наш маленький бунт подавлен в зародыше.

Делаю последнюю попытку:

– Дружище, мне нужно в гардероб, я кое-что забыл в химзе.

Но «дружище» лишь осторожно усаживает меня на барный табурет и, напутственно хлопнув по спине, вальяжно удаляется.

– Зачем мы тебе? – стараюсь прожечь Химика ненавидящим взглядом. Но он не замечает моих усилий.

– Иногда мне кажется, что Белка очнется, если в ее сне не останется больше ботов, настоящие люди оживят дискотеку, и она, как Спящая Королева, спустится на танцпол, чтобы отжечь в полный рост…

У наркоманов дебильная логика, но нужно и в ней найти здравое зерно, иначе останешься без информации:

– Ты хочешь собрать кворум из натуральных человеков, чтобы вечеринка удалась?

Химик глубоко вздыхает, всем своим видом демонстрируя, насколько тяжело ему общаться с непроходимо тупыми гостями:

– Уважаемый Солдатик, в сотый раз повторяю, здесьнет времени, оно остановилось. Здесь нет прошлого, не будет будущего! То, что вы называете «кворумом», никогда не соберется, потому что ВСЕ уже здесь. Ни один человек не покинет бара, и ни один больше не придет.

– Но ведь мы пришли позже всех, – к странному спору подключается Зулук. – Значит, кто-то может подтянуться и после нас!

Бармен молча наливает себе рюмку водки и залпом выпивает. Успокаивается. Медленно выговаривает:

– Нет ни «позже», ни «раньше». Мы все возникли здесь одновременно и останемся до… я не знаю, чем заканчивается безвременье.

* * *

Вдрызг пьяный маркиз утверждает, что понимает Химика и его речи. Он даже пытается мне что-то объяснить, но я не слушаю: если наркоман и сумасшедший нашли общий язык, это вовсе не значит, что единственный адекватный должен разбираться в их бреднях.

Я точно знаю одну-единственную вещь – добровольно нас отсюда не выпустят. И одно-единственное знание немедленно порождает новое: я здесь не останусь, сделаю все, чтобы выбраться на волю. Пусть даже воля в тысячу раз хуже сытной и пьяной тюрьмы… Да, я идиот, но мне поздно меняться. Жил идиотом, и помирать буду идиотом, такова уж моя идиотическая доля…

– Зул, ты хочешь остаться здесьнавсегда?

Он, не раздумывая, мотает головой. Он тоже идиот, родившийся свободным и не умеющий жить взаперти.

– Значит, будем рыть подкоп, – моя фраза ничего не значит, лишь нежелание мириться с поражением.

Маркиз ободряюще кивает:

– Тогда выпьем за подкоп! Прекрасный повод, я считаю.

* * *

Пьянство без наказания в виде похмелья – страшная вещь, пряник без кнута развращает.

– Зольдат, – маркиз вновь и вновь изгаляется над прозвищем, которым сам же меня наградил. – Хотя нет, должна же быть уменьшительно-ласкательная форма… чертов дойч, со школы его не вспоминал! Будешь Зольдатхен, это вроде женское окончание, зато уменьшительное… и наверняка ласкательное.

– Я сейчас выбью тебе правый глаз.

– Почему именно правый?

– Могу и левый, мне не жалко, правда.

– Но ты упомянул именно правый! – пьяный Зулук страшный зануда, гораздо страшнее своей трезвой версии. – В этом обязана быть какая-то логика. Обоснуй свой выбор!

– Хорошо. Он мне, в отличие от левого, не нравится.

– А левый, получается, нравится? Тебе нравится левый мужской глаз… что бы на это сказала карательная психиатрия и сам дядюшка Фрейд? Ты знаешь, девятый скотч помог мне узреть истину – ты латентный…

Мне известно только одно оскорбление, начинающее на «латентный», и за такие слова на Урале принято бить в морду. И я бью в морду, ведь я сторонник правильных традиций.

Зулук слетает с высоченного табурета, в полете прихватывая сидящего по соседству бота. Вместе они грузно бухаются на неприятно твердый пол. Они ругаются и стонут, но верю я лишь одному из них. Настоящему и живому, пусть и конченому шизу. Подаю маркизу руку:

– Вставай, проклятьем заклейменный.

– Твоя неприкрытая враждебность, характеризует тебя с далеко не лучшей стороны, – бормочет опрокинутый наземь Зулук, но помощь, между тем, принимает. – А немотивированная агрессия указывает на неудовлетворенное либидо, способное на…

– Не делай мое неудовлетворенное либидо еще и раздраженным, – предупреждаю я крайне убедительным тоном.

Зал вдруг приходит в движение, люстры раскачиваются, с потолка что-то сыплется в тарелки и бокалы, звенит стекло… И даже бармен выглядит удивленным.

– Землетрясениееее?!! – кричит Зулук в новом падении, накренившийся табурет сбрасывает своего неловкого седока. Я с трудом удерживаюсь на месте, цепляюсь двумя руками за стойку.

– Химик, что за херня?

Испуганный парень делает пассы конечностями, пытаясь усмирить взбесившийся бар, – интерьеры сменяют друг друга словно в калейдоскопе, но тряска продолжается, стены ходят ходуном, бутылки с драгоценным содержимым летят на пол, стекло превращается в осколки, ароматный алкоголь – в зловонные лужи.

К чему я совершенно не готов, так это к довольной физиономии Зулука! Этот псих, еле поднявшись на непослушные свои ходули, громко смеется, театрально держась за живот. Так делали плохиши в скверных западных мультиках…

– Зул, какого черта?!

– Зольдатхен, ты тупой, как пробка! – вместо объяснений маркиз принимается водить хороводы с самим собой. – Праздник к нам приходит! Праздник к нам приходит!

– Зул!

– Время, Солдатик, время! – он хохочет, наворачивая еще один круг. – К нам стучится само Настоящее! Скоро весь наркоманский вертеп накроется медным тазом!

– Прекратите это! Прекратите, умоляю! – визжит Химик, я и не думал, что он способен орать таким диким фальцетом. Интересно, чего он требует от Зула? Прекратить танцевать – а Зул отвратительный танцор, что правда, то правда – или винит его в землетрясении?

– Не могу, паря! – маркиз задирает руки и прыгает на одном месте. Ужасная пластика, никакого понятия о красоте танцевальных движений. – По твою душу пришел наш пушной транспортный зверек! И он свернет гребаную башню к едреням, пока не доберется до нас.

Зверь? Броня устала ждать наездников и пошла их освобождать? Какая умничка!

– Так нельзя! – фальцет Химика превращается в нечто запредельно высокое, умных музыкальных слов для таких нот я не знаю. Скажу проще – недорезанные свиньи так не визжат. Не умеют. – Он убьет всех!

– Так выпускай нас, дружок, – моей улыбке позавидовал бы сам Джокер, губы растягиваются от уха до уха. – И мы успокоим зверька.

– Я не могу!

– Очень жаль.

– Остановите его! Если башня рухнет, нас всех засыпет!

– Спаси себя сам. Всего делов-то, открыл двери, выпустил пару недовольных клиентов и бухай спокойно дальше, хоть до морковкиного заговенья.

– Яааа нееее могуууу! – некогда надменный и самоуверенный бармен рыдает, как баба. Жалкое зрелище.

Кусок потолка с грохотом рушится вниз, скрывая в облаке пыли дальний конец зала. Вижу трещины, идущие по стенам и полу и постепенно подбирающиеся к своду над нашими головами… Наверное, это очень неприятно, получить плитой по черепу. И даже фатально.

– Химик, соображай шустрей. Твое любимое время не ждет.

– Я попробую! Только остановите…

Мысленно приказываю Броне прекратить снос культурного наследия. До сих пор она игнорировала мои мысленные потуги, но в этот раз послушалась. Наверное, я менталил особенно вдохновенно… Красавица! С меня причитается.

– Дерзай, придурок, открывай задний проход, – Зулук сначала говорит, а потом думает. Вернее, уже ржет.

Химик утирает пот со лба, струхнул властелин баров и дискотек, дала ему наша мутантиха просраться!

– Вашу ж… уфф… что хоть за зверек?

Не успел опомниться, уже вопросы задаешь? Обломайся.

– Боевой сорокатонный бурундук на гусеничном приводе, – я самозабвенно вру, наслаждаясь моментом. – Так что с досрочным освобождением, гражданин начальник?

– Можно попытаться, но все очень… С Зулуком проще, а с вами… – глазами испуганного котенка он смотрит на меня. А что смотреть, дело говори, дело!

– А что со мной?

Химика корежит от страха, слова застревают в хлипенькой наркоманской шейке.

– Белка не выпустит… никого…

– Я вызываю артиллерию?

– Стойте! Вы не дослушали! Она не выпустит, но мы попытаемся ее обмануть.

– Обманывать стерв? О, это наше любимое занятие! Излагай по порядку.

* * *

План бармена ужасен – и на слух, и по смыслу.

– Зулук, у вас раздвоение личности, – не спрашивает, а утверждает Химик.

Маркиз выжидающе смотрит на него, не подтверждая, но и не опровергая диагноза, поставленного тщедушным барменом.

– Две личности занимают тело одного гостя… Одна личность сможет уйти, Белка ничего не заметит. И вы… – вот теперь голосочек Химика начинает дрожать по-настоящему, до сих пор, оказывается, была только прелюдия, – сможете вылечиться от безумия.

Сумасшедший Люк продолжает молчать, лишь нехорошо усмехается. Ой, как нехорошо!

– А мое сознание ты тоже предлагаешь располовинить? – я, в отличие от соратника по путешествию, молчать не могу.

– Н-не с-совсем, – теперь он еще и заикается, скоро точно начнет гадить под себя. – Вам близка компьютерная терминология… Я клонирую сознание, скопирую его боту… и слепок вашей личности останется здесь…

– Звучит охренительно, парень! – этому уроду я выбью оба глаза сразу. – Однако, жопой чую, к вышесказанной дичи есть еще и «но», правильно?

Сглотнув, Химик судорожно трясет птичьей головой:

– Д-да… Сознание у основного носителяможет стереться или повредиться.

– Теперь переведи на русский, – сдерживаюсь из последних сил.

– Вы – тот который уйдет отсюда – можете потерять память, либо…

– Либо?

– Не тупи, Солдатик, – вот и у маркиза прорезался голос. – Во втором случае ты превратишься в овощ.

Мне не нужен таймаут, чтобы быстро и решительно резюмировать:

– Юноша, предложенные тобой варианты – унылое говно. Мы сносим башню.

– Нет! Нет! Постойте! Я сказал правду, другого выхода нет! Клянусь, я клянусь! Нееет!!!

Или Химик великолепный актер, или он действительно грохнулся в обморок от переизбытка чувств.

Окружающее пространство стремительно блекнет, лишается красок и граней, следом исчезают боты. Мы с Зулуком и еще несколько человек оказываемся… Я не могу назвать то, что лишено всяких признаков. Пустыня без песка под ногами и жарящего солнца над головой. Мы нигде, посреди ничего…

– Зул, без парня здесь совсем тоска. Влепи нашему впечатлительному пару хороших затрещин, хватит ему бессознанку симулировать.

Парой затрещин дело не обходится, но Химик в себя так и не приходит.

– Конкретно вырубило нашего бармена, – озадаченный Зулук нащупывает пульс у лежащего. – Это ж надо так перепугаться… Он в глубоком отрубе.

Оставив Химика, маркиз медленно направляется ко мне. По пути он отчаянно жует свои тонкие губы, морщит лоб, чешет затылок – одним словом, погружается в непростые думки.

– Все не очень здорово, Солдатик, – приблизившись, шепчет он мне на ухо.

– Парень двинул кони?

– Да куда он денется, очухается, – Зулук только отмахивается. – Плохие новости в том, что я начинаю ему верить…

– Не понял.

– Он говорил правду, катапультироваться отсюда нам придется с огромными рисками.

– Зул, ты сбрендил, что ли? Не знаю, как поживает твое раздвоение личности, а мне в овощ превращаться совсем не с руки!

– Мужики, – один из живых посетителей временно отсутствующего бара неслышно подобрался к нам, пока мы увлеченно перешептывались. – Вы не в курсе, когда снова будут наливать?

Маркиз шипит на него столь яростно, что посетитель предпочитает без лишних споров ретироваться.

– Сол, – мой соратник сокращает прозвище до совсем уж непотребных трех букв, но я не в обиде. Он Люк, я Сол, а вместе мы цельные «Звездные войны»! Жаль только, что сейчас совсем не до смеха. – Ты хочешь отупеть до уровня местных алканоидов, пропивающих последние мозги? Нам придется рискнуть! Поверь, я умею отличить правду от лжи… парень говорил правду.

И я, неожиданно для самого себя, принимаю эту правду, верю в убежденность Сумасшедшего Люка… Наверное, я в самом деле полный идиот.

– Зул, если я умру, Бро́ня разорвет тебя, помнишь об этом?

– Это меньшее из зол, мы ставим всю миссию под вопрос. Я без второй своей личины могу потерять способность выполнить задание, попросту утрачу нужные навыки. А если ты… наше путешествие рядом с башней и закончится.

Что я могу сказать? В этот миг мне плевать на Мастера Вита и его миссию, я эгоист и думаю исключительно о своей судьбе. Не хочу умирать. Боюсь.

– Я не знал про твое раздвоение личности. Доктор Джекил и мистер Хайд?

Маркиз вымученно улыбается:

– Не совсем. Сулюк и Зулук больше походят на близнецов, мы совсем не полярны друг другу. Моя мать ненавидела меня, все детство попрекала в том, что я убил своего брата в утробе… Было двое, но в назначенный час на «волю» вышел один. Убийца, людоед, тварь – вот кто я по версии самого близкого человека… И однажды братик вернулся – вместе с диагнозом.

Зулук (или Сулюк) смотрит мне в глаза и ждет. Только я не знаю чего. Не умею демонстративно сочувствовать – мне жаль его, но слова не помогут.

– Сегодня же мы вновь расстанемся. Скажи, Солдатик, кого из братьев оставить в проклятом баре?

– Кто из них… из вас составит компанию моему расщепленному «я», приговоренному к вечному пиру? Чистая шизофрения, пора с ней завязывать! Иначе вместо Сумасшедшего Люка мы получим Сумасшедшего Сола, – меня ощутимо потряхивает, я устал и хочу, чтобы все побыстрее закончилось, – а прозвище Сусол мне совершенно не нравится.

Маркиза трясет не меньше моего. Он тихо просит:

– Выбери поскорей, я сам… мы сами не сумеем.

Краски и линии возвращаются в лишенный времени мир. Бармен открывает глаза.

Глава 18

Темный силуэт в абрисе отраженного света

БТР зверски трясло на каждой кочке, ухабе или яме. Пятая точка Летиции, не привыкшая к столь дурному обращению, страдала и заставляла страдать свою хозяйку.

Черт ее дернул согласиться на поездку именно в этом транспортном средстве! Вадим предложил на выбор: ехать либо в «уазике», но с завязанными глазами, либо в брюхе бронетранспортера с задраенными бойницами.

Демократия не пошла Лю на пользу: выбор ее оказался неверным – это стало понятным уже на второй минуте трясучей поездки. Чертов БТР за несколько часов пути грозил вытрясти из хрупкой девушки всю ее нежную девичью душу. Оглушающий рев дизеля, сумасшедшая вибрация корпуса и нескончаемые прыжки вверх-вниз на убогой, неудобной сидушке лишь усугубляли общую безрадостную картину. Летицию мутило и укачивало, безумный аттракцион медленно, но верно сводил с ума.

Закончилась пытка внезапно. Бронетранспортер резко сбавил ход, вильнул по дороге и остановился. Замолчал двигатель, и конвульсии корпуса немедленно прекратились, наступила блаженная тишина. Тишина и недвижи́мость, состояние ни с чем не сравнимого покоя.

Первый десяток секунд Лю наслаждалась безмятежностью и умиротворением замершего БТРа, однако затем, подумав, что железный монстр остановился только для привала и вот-вот рванет вновь в бесконечный путь, испугалась до полусмерти.

– Ты как здесь, красавица? – в люке показался человек в армейском противогазе, судя по голосу – Вадим. – Не притомилась с непривычки? Ежели что, предложение насчет «уазика» до сих пор в силе.

Девушка пулей выскочила из бронетранспортера и… тут же провалилась по бедра во что-то рыхлое и холодное.

– Ой!

– Шустрая какая! По снегу аки посуху не побегаешь! Лыжами владеешь или снегоступы дать?

Оказаться в настоящей зиме после московского недоразумения с дикими температурами днем и невнятными, но плюсовыми градусами ночью – это было шоком.

– Это правда снег? – Летиция благоговейно прикоснулась перчаткой к похрустывающему сугробу. – Какой он странный…

– Это не он странный, – буркнул Вадим себе под нос, но тему развивать не стал. – Давай помогу.

Мороз – тот, который Летиция успела прочувствовать за время недолгого путешествия от бронетранспортера к «уазику», – показался ей недобрым и оттого кусачим. Но снег понравился: под яркой Луной, занявшей свой ночной пост, он светился тысячью звездочек, приятно похрустывал под ногами, обутыми с подачи Вадима в какие-то лепешкообразные херовины, и представлялся поистине вселенским покрывалом, укрывшим собой всю землю!

В «уазике» Лю заняла заднее сиденье с водительской стороны, а рядом пристроился бывший «танкист», сейчас переквалифицировавшийся в рядовые пассажиры страшненького советского джипа.

– А где танк? – поездка на «табуретном» БТРе не смогла лишить ее восторженного преклонения перед королем тяжелой бронетехники.

– Танк свернул на базу. Его гоняли на разборки исключительно для понта, а здесь он на фиг не нужен, – почувствовав недопонимание, Вадим охотно, даже чуть хвастливо пояснил:

– Это наша земля. Тут все известно, все знакомо – и враги, и союзники, и западлы всякие, потому ответственно тебе заявляю – ничего не бойся, бэтера нам хватит за глаза!

– Я и не боюсь! – соврала Лю. Боялась она не мутантов или неведомых «западл», пугало другое – сейчас словоохотливый подмосквич опомнится и завяжет ей глаза, как грозился в начале путешествия.

К счастью, Вадим развеял ее опасения.

– Противогаз можешь снять, воздух у нас гораздо чище, чем в первопрестольной. Для самоуспокоения подойдет и респиратор, хотя мы, местные, обычно ими не злоупотребляем, – его лицо действительно было открытым, но Лю последовала совету, а не примеру – заменила противогаз респиратором. – И обойдемся без повязки на глаза, ночь прекрасно справится с ее функцией.

– А что я могу увидеть криминального? Запомнить обратный путь – там мы в часах пяти от известной мне вселенной! Какой уж тут обратный путь?!

В ответ на гневный спич Летиции подмосквич с лукавой улыбкой продемонстрировал неожиданное знание латыни:

– Dura lex – sed lex! Что в переводе на постъядерный означает: командир, конечно, идиот, но приказы надо выполнять! Что ты хочешь, Айшвария-Лю, солдат – существо подневольное, ему сказали чужакам очи вязать, он и вяжет.

Девушка не нашлась, что возразить на железобетонную военную логику, да и мертвым латинским языком она не владела, чтобы срезать исполнительного Вадима труднопроизносимой мудростью предков. Потому с невинной женской хитростью сменила тему на более насущную:

– Ты уже можешь сказать, куда меня везешь?

– Могу, – мужчина простодушно кивнул.

– Ну, и?

– Везу я тебя вперед.

– Ты издеваешься? – темпераментная Лю напряглась, едва сдерживая вспышку гнева.

– Не злись, милая девочка, – Вадим напротив, излучал миролюбие. – Ты задаешь неправильные вопросы и потому получаешь неправильные ответы. Ты подумай, реши для себя, что на самом деле хочешь знать.

Игривый «танкист» явно испытывал ее терпение – Лю понимала это и старалась не вестись на провокацию, хотя горячая кровь требовала отнюдь не парламентских методов ведения диалога.

– Если я спрошу, к кому ты меня везешь, – ты вновь врубишь дурака и объявишь «заказчику» – я правильно понимаю правила этой глупой игры?

– Молодец, включила голову, – без особой теплоты похвалил Вадим. – Но что мешает пойти дальше и спросить: «А кто заказчик?»

– И что мешает тебе дуркануть по новому кругу?

– Природная честность! Я буду вынужден признаться, что «твой заказчик – женщина». Интересная информация?

Лю признала его правоту, чуть наклонив голову.

– И кто же эта женщина?

– Мимо, дамочка, ты закольцевала беседу. Эта женщина – твой заказчик. Познавательно?

Примитивная софистика Вадима откровенно раздражала. Хотя победить его – даже в дурацкую логическую игрушку – хотелось нещадно! Проучить умника, выставить его идиотом – благороднейшая из целей добропорядочного человека!

– Зачем я нужна женщине-заказчику?

Подмосквич выпятил губы, издав пронзительный, режущий ухо трубный звук.

– Туу-туу-ууу! Плохой вопрос, переход хода.

– Чем же он плох?

– Ты слышала, я говорил Шуре Кузнецову о том, что не знаю целей заказчика. Зачем тогда сотрясаешь воздух впустую?

Лю дернула плечами:

– Может, ты врал ему.

– Я похож на вруна?

«Уазик» тащился еле-еле по заметенной снегом дороге. Впереди идущий БТР своим корпусом пробивал путь в белой пучине, однако «козел»[25] с трудом пробирался по оставленной глубокой колее, постоянно вяз в ней, то и дело норовя сесть на мосты. Бронетранспортеру часто приходилось останавливаться, дожидаясь беспомощного четырехколесного «товарища».

– Ты очень похож на вруна, – путешествие затягивалось, так почему не развлечь себя словесной игрой? Лю приняла правила.

– Хочешь обидеть меня, девочка?

– Мальчик, ты годами не вышел, чтобы называть меня девочкой, – она не собиралась оскорблять его, всего лишь немного поддеть.

– А ты можешь называть меня мальчиком, – Вадим не обиделся, он тоже пытался отвлечься от нудной дороги.

– Ты слишком игрив для военного.

– Ты слишком легкомысленна для наемной убийцы.

– Я прежде всего девочка, а девочки легкомысленны по своей природе.

– Воздух! – в разговор, становящийся все более бессмысленным, вмешался водитель. Ткнул пальцем в окно, указывая на небо:

– Вичухи!

Диск ночного светила на миг закрыла огромная тень, превратив полную луну в усеченный полумесяц.

– Мать-мать-мать! – Вадим тут же забыл о всякой игривости и, совсем неделикатно вдавив девушку в сиденье, протиснулся к стеклу. Впрочем, не забыв пробурчать извинения, – пардон, мамзель Лю.

– Петя, ты скольких насчитал?

– Темно, командир… Троих точно видел, но легко может быть и больше!

– Гаси огни, живо! С бэтером свяжись!

Затрещала помехами рация, водитель, пробиваясь сквозь заполненный шумами эфир, прокричал отрывистую команду. Спустя секунды БТР слился с ночью, громкий рев движка сменился напряженной тишиной.

– Что вичухи могут сделать бронетранспортеру? – Летиция решилась заговорить далеко не сразу, около минуты они просидели молча, выжидая чего-то.

– Бэтеру ничего, – успокоил Вадим.

– Тогда…

– Но мы не в бэтере…

Слова бывшего «танкиста» заглушил шелест гигантских крыльев, раздавшийся прямо над головой. Машина еле заметно покачнулась на рессорах, будто от сильного ветра.

– Ершень-поршень! – яростно прошипел сосед Летиции. – Заметили, мрази! Так, сидим тихо, не двигаемся, молимся своим…

Ему снова не дали договорить. Что-то проскрежетало по крыше, оставляя в ней сквозные борозды – от борта до борта.

– Сидеть! – Вадим схватил неизвестно куда рванувшуюся девушку, с силой прижал к себе. И выдохнул ей прямо в ухо: – Тише ты!

Ожидание – Летиция не любила его, не могла привыкнуть… Она злилась, злобой заглушая свой страх, она проклинала все на свете – себя, Ареха, Сиропчика, лесопаркового таможенника и донского антиквара, подмосковного Вадима и небесных хищников, вздумавших поохотиться так несвоевременно, – ненависть помогала сохранить остатки самообладания. Ведь нет ничего хуже, чем быть жертвой и обреченно ждать пока тебя подадут на ужин охотнику.

Стук сердца и дыхание, ток крови в венах, громкие испуганные мысли – слишком шумно для абсолютной тишины. Она чувствовала потаенный, спрятанный под химзой страх Вадима, водитель Петя превратился в каменную статую, недвижимую и лишенную малейших эмоций, но даже от него разило диким ужасом – сквозь каменный панцирь, сквозь маскировку из равнодушия и полной отрешенности. Даже бездушный «уазик» – железо, в чьих жилах течет машинное масло и соляра, – тихо-тихо, далеко за пределами человеческого восприятия, подрагивал окрашенным в защитный цвет «телом».

Безвылазно живущие под землей не боятся небесных тварей, под землей нет неба. Рассказы вернувшихся с поверхности сталкеров увлекательны и будят фантазию, но кажутся всего лишь разновидностью сказок, услышанных на ночь. Трофеи, уродливые рваные раны, тела погибших – не доказательства, а только элемент игры… Поверхности нет и нет вичух, нет солнца и неба, нет луны, которую закрывают несуществующие тени… Стена слева, стена справа, сводчатый потолок, бетонный, шершавый пол под ногами…

Летиции почти удалось убедить себя, когда могучий удар сотряс военную машину, сдвинул ее с места на полметра и, чуть не опрокинув на бок, поставил на два колеса. «Уазик» замер, балансируя на грани, но все же удержался и, скрипя рессорами, тяжело бухнулся обратно – на все четыре опоры. Никто не кричал, не матерился, не стонал от боли – хоть Петю приложило о дверь весьма чувствительно, – тишина сохранялась вместе с надеждой. Надеждой на то, что летающие хищники наиграются с железной коробкой и оставят их в покое.

Не оставили… Пронзительный животный крик раздался совсем рядом, люди инстинктивно дернули головами вверх, в сторону приближающейся опасности, гигантский монстр, лишь на долю секунды мелькнувший в темном окне, протаранил несчастный «уазик». Сминая металл, чудовище врезалось в крышу, продавив ее чуть ли не до сидений. Огромные когти вспороли железо, едва не раскроив Вадиму голову пополам. Время тишины и ожидания подошло к концу.

– Бежим! – он рванул дверь, и та, не удержавшись на последней уцелевшей петле, отлетела в сторону.

– Быстрей, дура! – Вадим за руки вытянул Лю из салона и рывком поставил на ноги. – К бэтеру! Пошла-пошла-пошла!

Увесистый шлепок под зад придал девушке недостающего ускорения. Проваливаясь в глубокий снег, она – то бегом, то ползком, то на четвереньках – рванулась к спасительному бронетранспортеру.

Смысла прятаться больше не было, и БТР возник из темноты, подсвеченный собственными фарами. Его башня развернулась на сто восемьдесят градусов, по цели – продолжающей рвать крышу «уазика» вичухе – заработал КПВТ. Грохот выстрелов – ужасающий, причиняющий физическую боль ушам – не смог заглушить удивленного, растерянного клекота хищника. Первая очередь отбросила его на несколько метров, снеся с машины и распластав в ближайшем сугробе. Вичуха, обливаясь кровью, хлещущей из множества рваных ран, забила крылами в попытке вырваться из снежного плена, и это ей почти удалось – она уже практически оторвалась от земли, когда вторая очередь разнесла ее череп вдребезги.

Летиция не видела ничего, ни гибели летающего гиганта, ни его посмертных судорог – тело мутанта еще конвульсивно билось, крылья яростно месили снежную кашу – девушка изо всех сил преодолевала оставшиеся до спасительного бэтера метры.

КПВТ, навсегда успокоив одну тварь, тут же принялся отыскивать в небе новую цель. Выбор стрелка пал на пикирующую бестию, стремительно приближающуюся к трем бегущим людям. Пули остановили ее полет, превратив в неуправляемое падение. Гигантская птица камнем рухнула где-то за растерзанным «уазиком» и признаков жизни больше не подавала. Крупнокалиберный пулемет прекрасно справлялся с ролью ПВО, находя себе все новые и новые «мишени».

Лю провалилась по пояс у самого распахнутого люка, едва не коснувшись превращенной в трап дверки. Чьи-то сильные руки тут же выдернули ее из снега и буквально впихнули в чрево бронетранспортера. Вадим! Он что-то крикнул ей, но девушка не расслышала. Следом залетел, едва не сбив Летицию с ног, запыхавшийся водитель Петя, похоже, и его закидывал внутрь «танкист».

Вадим появился в проеме последним. Ему еще предстояло задраить люк, он потянулся к трапу и вдруг… исчез. Без вскрика, без малейшего шума и даже шороха. Только что стоял перед ними, чуть подавшись наружу, – на неизмеримо короткий миг крылатый силуэт мелькнул на подсвеченном луной фоне, и взрослый человек, не самой скромной комплекции, в полном обмундировании, пропал из виду, будто пушинка, унесенная неожиданным порывом ветра.

КПВТ сбился, замолчал, стрелок не решался вести огонь по отяжелевшей вичухе, улетающей с еще живой, бьющейся в ее когтях жертвой. Милосердие победило сомнения: длинная очередь, прощальный залп в честь командира, сбила набирающую высоту тварь… а с ней и обреченного на ужасную смерть Вадима…

Задраивал люк Петя. Трясущимися, непослушными руками… Он что-то говорил, наверное, кричал и проклинал, но БТР уже мчался по засыпанной снегом дороге, надсадно рыча громоподобным двигателем, забивающим все остальные звуки в радиусе не одного десятка метров.

Вичухи не преследовали добычу, которая была им не по зубам. Властелины неба здраво оценивали свои шансы против бронированного сухопутного «чудовища». Жаль, что «уазик» и его пассажиры оказались для них легким трофеем…

* * *

– Петя, сколько нам еще?

Оставшийся не у дел водитель пожал плечами:

– Трудно сказать, дороги практически нет… В километрах немного, а в часах и минутах – хрен его знает. Обычно получилось час-полтора, сегодня – не поручусь.

– Как называется место, куда мы едем? – первый шок прошел, и Летиция больше не теряла времени даром.

– Названия не знаю, – бесхитростный Петя говорил правду. – Все зовут их Сестрами. Не место, а тех, кто там живет.

– Что за Сестры такие?

– Они странные, – подмосквич нахмурил лоб. – Не злые, нет, ничего плохо сказать о них не могу, но… Я их побаиваюсь, особенно Настоятельницу. Она… она… самая странная из всех… Все странные, но она страннее остальных!

Пете явно не хватало слов. Он не думал ничего скрывать, однако и рассказать толком ничего не мог.

– А я им зачем понадобилась?

– Нам начальство не докладывает, – он смутился. – Сестры хорошо платят, редко деньгами или патронами, у нас всего этого в достатке. Но они умеют лечить даже безнадежно больных и раненых, чуть ли не каждый солдат из Общины попадал к ним на операционный стол… Генералы, наши старикашки, регулярно наведываются к Сестрам: старость неизлечима, но, похоже, Настоятельница умеет с ней договариваться.

– Сестры – врачевательницы? Не самая коварная профессия. Но я не догоняю, что тебя в них пугает, что с ними не так?

Вполне объяснимая настойчивость девушки не нашла понимания у Пети, молодой человек напрягся, недовольно засопел и выдал единственное:

– Они странные.

Разговор заглох сам собой, и всю оставшуюся дорогу путники ехали молча, под надоедливый аккомпанемент совершенно немелодичного дизеля.

В пункт назначения, представляющий собой частокол из бревен, а за ним единственное невзрачное здание, напоминающее сторожку, прибыли через два с половиной часа. БТР остановился у ворот и терпеливо дожидался, пока кто-то невидимый не освободил проезд внутрь периметра.

– Прибыли, – констатировал очевидное водитель погибшего «уазика» и распахнул люк. Однозначным, не допускающим толкований жестом пригласил девушку на выход, а там Летицию уже ждали: темный силуэт в абрисе отраженного света.

Глава 19

Firestarter

Пустота. Она не черная, она лишена всех цветов. Пустая, без всего…

Я в пустоте, но я тоже пуст… Я Пустота в квадрате, Ничто, помноженное на Ничто. Это почти больно, но даже боли здесь нет, как нет и самого «здесь».

У пустоты есть границы, за ними что-то есть, что-то происходит, я слышу голос, зовущий кого-то, возможно, даже меня. Но разве пустота может ответить чем-то, кроме молчания?

Молчание в пустоте – жаль, нет красоты, иначе это было бы очень красиво…

Там, откуда я, царит безвременье, идеальное и совершенное. Голос, призывающий меня, угрожает моему безмятежному несуществованию, я хочу спрятаться, чтобы не слышать, но в Пустоте не укрыться, и я обречен.

Голос волнами и вибрациями врывается в мой мир, уничтожает тишину и пустоту. Он беспощаден. Свет. Взрыв. Перед несмертьюя вижу Лицо.

– Солдатик, черт тебя разбери! Солдатик! Очнулся, твою мать, очнулся! – Голос принадлежит Лицу. Бледному, изможденному, больному. Лоб, испещренный пока еще неглубокими морщинами, усталые красные глаза, ввалившиеся щеки, тонкогубый рот и виски́, покрытые первой сединой. Кто ты, уничтоживший мой мир? Почему ты так жесток?

– Солдатик, скажи что-нибудь! Две недели, слышишь, тебя не былопочти две недели! Кивни головой, если понимаешь!

Я киваю – какое странное ощущение, – хоть ничего и не понимаю.

– Живой, хороняка! Живой!

Живой? Забытое чувство, но когда-то я уже был живым, и это пугает страшнее Лица, Голоса и яркого, колышущегося Света.

– Больно глазам? Всего лишь свечка, но сейчас отодвину подальше, ты совсем отвык за две недели…

Свет смещается на периферию зрения и уже почти не причиняет мне мук. Полутьма – нежная и баюкающая. Нужно погрузиться в нее, жить – это очень тяжело, я должен отдохнуть.

* * *

Лицо подолгу разговаривает со мной. Себя оно называет Люком, а меня Солом… Я слышу слова, очень много слов, целые потоки и реки, даже моря, но они текут мимо, превращаются в звуки и рассыпаются буквами… Это красиво, но мне не хватает тишины.

Люк вливает в меня какие-то жидкости, я не хочу, боюсь захлебнуться, но он жесток и каждый раз побеждает. Иногда я забываю сопротивляться, некоторые жидкости начинают мне нравиться… Это капитуляция, но у меня нет сил для борьбы.

– Твой любимый бульон из древней химии… если будешь хорошим мальчиком, заварю горячий чай… не дергайся, это всего лишь лекарства…

Здесь есть Время, Люк утверждает, что оно лечит. Но он глуп, он заразил меня Жизнью, опаснейшей из болезней, лечение опоздало…

* * *

– Сол, хватит валяться! Попробуй встать, я помогу.

Мне все равно. Если мучитель приказывает встать, я встану. Я встаю, едва удерживаясь на слабых, непослушных ногах. Это страшно и больно.

– Солдатик, не филонь! Напрягись, не бойся, я держу. Делай шаг, ну же!

Шаг и второй. Я могу.

– Красавец! Но дальше нельзя, там опасное солнце, нужно защитить глаза.

Люк что-то надевает на мое лицо, и становится темно и хорошо. Он ведет меня – шаг, еще и еще. Яркий свет. Больно.

– Потерпи немного, солнце почти село. Я хочу, чтобы ты посмотрел вокруг.

Кто-то или что-то громко ржет. Но это не страшно, я чувствую в звуке… радость.

– Бронька совсем по тебе истосковалась. Ты помнишь ее? Зверя?

Я хочу научиться говорить, как Лицо… как Люк. Я хочу сказать, чтобы он не обращался к моей памяти, это очень больно. Я плачу. Слезы соленые, они жгут глаза, это тоже больно… Жить – значит, испытывать боль!

– Н-не…

– Что, Солдатик? Что ты сказал, повтори! Родной, давай постарайся!

Я стараюсь. Губы, язык, горло – больно.

Люк – я почти не узнаю его из-за маски – обнимает меня, бьет по спине, что-то шепчет. В шепоте – радость.

Радость – она другая, не причиняет боли. Я тоже радуюсь, что боли нет, я бью Люка по спине, я шепчу: «Боли нет».

* * *

– Сол, неужели ты совсем ничего не помнишь? Мастер Вит, Пояс Щорса? Атя? Бар и гребаный Химик? Наше задание? Наше путешествие? Помнишь Суксун и призрачных гаишников? Разве такое можно забыть?!

– Люк, не мучай меня воспоминаниями, их нет. Я не знаю тебя, я не знаю себя.

Люк не радуется, мой ответ причиняет ему боль. Это моя маленькая месть за вопросы, которыми он мучает меня.

– Пока ты… спал, мы прошли три Узла силы, по моим подсчетам, до Цели осталось еще два, причем один очень близко, чуть ли не завтра.

– Мне это ни о чем не говорит, – я еще не умею лгать, но должен научиться, чтобы чувствовать боль как можно реже. Ложь – она смягчает страдания, я знаю.

– Завтра мы остановимся на ночлег… Узлы силы – это странные места, очень необычные. Бывают добрыми, а бывают крайне опасными. Один из таких Узлов чуть не убил нас, там ты лишился памяти… Не перебивай! Я хочу дать тебе автомат, твои руки сами вспомнят, как с ним обращаться. Ты будешь прикрывать меня, на всякий случай. Ничего не говори, ни во что не вмешивайся, стреляй строго по команде, понял? Надеюсь, все обойдется, но чертовы предчувствия не дают покоя…

* * *

Мне нравится автомат. В нем скрытая сила, которая умеет забирать жизнь. Я чувствую мощь, которой он награждает меня. Хищная смерть, что затаилась внутри, возбуждает… Выпустить бы ее на волю, дать ей порезвиться!

Я знаю, что желания и мысли мои запретны, но мне совсем не стыдно, инстинкты подсказывают, что следовать нужно им… Я не люблю подчиняться, но ведь инстинкты никогда не обманывают, в этом мы с ними похожи. Мы те, кто знает истину, кто забыл все, что мешало ее увидеть! Завтра автомат заговорит. Я знаю.

Мы идем по снежной равнине. Идет зверь, которого я когда-то назвал Броней, только я этого не помню, мне рассказал Люк. Броня – огромный мутант, похожий на доисторического ящера, на динозавра. Наша палатка и помост легко умещаются у нее на спине, а ее хвост достигает десяти метров. Каждая лапа, как столб, в пасти легко поместится грузовик… Броня уродлива, но она привязана ко мне, она любит меня той странной любовью, которой мутант может любить человека! И я люблю в ответ на ее любовь. Мы уродливы, я – человек со стертыми воспоминаниями, не узнающий себя в зеркале, она – порождение больной радиацией природы. Мы прекрасная пара.

– Сол, от тебя прежнего не осталось ничего, – Люк помогает мне бриться, держит зеркало, отражающее бледное худое лицо, которое я не могу назвать своим. – Иногда мне кажется, что Химик уничтожил не только память… еще и саму личность.

Наверное, это очень обидно, быть человеком с уничтоженной личностью, но я еще не умею обижаться.

– До Войны я читал книгу о бунтаре, насильно упеченном в психиатрическую лечебницу, – говорит Люк. – На этом его злоключения не закончились, там ему сделали лоботомию, ты знаешь, что такое «лоботомия»?

Я знаю.

– И когда его друзья увидели, во что превратился прежний весельчак и балагур, они придушили несчастное, лишенное разума существо… Из сострадания.

– «Полет над гнездом кукушки», – долговременная память, хранящая события очень далеких дней, иногда дает мне подсказки. – Но я не растение, Люк, мне не вырезали лобные доли. Не стоит сострадать мне до смерти.

– Не растение, – он легко соглашается.

Пытаюсь найти в зеркале ответы на вопросы, которых не помню. Кто я? Не этот изможденный мужчина с потухшим взглядом, Люк прав. Чужое лицо, чужой взгляд. Ты мне не нравишься, ты мертвый, такие глаза бывают только у мертвых, в них нет жизни, одна пустота.

– Нужно ложиться, непростой денек ждет нас завтра.

Я не спорю. Спать легко и не больно, если только не приходят сны…

Вижу танцующего Люка, он ужасно танцует, кривляется и хохочет. Его голову украшают два гребня из волос, а глаза подкрашены черным… Он беснуется и выкрикивает странные слова, повторяя за голосом, идущим со всех сторон:

I’m a firestarter, twisted firestarter.

You are the firestarter, twisted firestarter[26].

Firestarter – поджигатель. Это хорошее и правильное слово, очень сильное, оно должно помочь мне. Помочь разжечь огонь в потухших глазах.

Сон растворяется в утреннем свете. Просыпаться больно, но сегодня пробуждение принесет радость, огонь будет со мной. Я улыбаюсь сквозь боль.

* * *

– Видишь то здание на холме?

Солнце мешает видеть, от него не спасает даже затонированный визор противогаза, но я вижу – здание слишком огромное, чтобы его не увидеть.

– Раньше там был молл или супермаркет, я не очень разбираюсь в тонкостях, – объясняет Люк. – Сейчас Узел силы.

– Ты боишься его? – я едва сдерживаю возбуждение, огонь там, мне нужно как можно скорее попастьтуда!

– Я боюсь не его, а своих предчувствий, они на редкость дурные.

Над входом в двухэтажное здание развевается флаг. Когда-то он был многоцветным, но краски выгорели на ярком солнце и символ превратился в бессмысленную, дергающуюся на ветру тряпку.

– Не нравится мне это радужное знамя, – наверное, под противогазом Люк хмурится, голос его наполняется тревогой. – Погляди, на крыше, рядом с флагштоком, пулеметная точка. Похоже, от наших «калашей» пользы сегодня не будет. Предлагаю с собой их не брать, не смешить местных.

Он тянется к моему автомату, но я грубо отталкиваю его руку. Не отдам!

– Ну, как знаешь, если тебе так спокойнее…

Во мне нет спокойствия, но Люку знать об этом совсем не обязательно.

Мы спешиваемся, Зверь останется снаружи, а нас ждет прогулка внутрь бывшего супермаркета. Массивные двери громко скрипят и нехотя раскрываются, когда мы приближаемся к входу.

За дверью огромное помещение, едва освещаемое тусклыми чадящими факелами. Нас уже ждут – делегация из пяти странно одетых мужчин. Двое затянуты в облегающую черную кожу и вооружены винтовками, остальные разодеты в блестящие шорты и колготки, вместо ботинок нечто на высокой платформе, торсы обнажены, либо едва прикрыты легкомысленного вида жилетками с бусинками, цепочками и прочего рода украшениями.

Самый дикий – с размалеванным лицом и перьями, торчащими из шорт, манерно виляя задницей, направляется нам навстречу.

– Здравствуйте, мальчики, наша община всегда рада новым членам.

– Старый член лучше новых двух, – мрачно заявляет в ответ заметно посуровевший маркиз. – Мы проезжали мимо, и теперь вижу, что лучше бы проехали мимо. Всего наилучшего.

– Не спеши, милый, – разукрашенное человекоподобное чудовище жестом останавливает попытавшегося было уйти Зулука. – Нельзя попасть под радужные своды Прайд-сити и остаться прежним. Это волшебное место, где открываются новые горизонты!

Лицо Зулука наливается красным, он злится, шепчет проклятья себе под нос.

– Наши горизонты упираются исключительно в женские прелести, – слова даются маркизу нелегко, он говорит медленно, боясь в любой момент сорваться. – Мы продолжим свой путь, с вашего позволения.

Нечто в «пернатых» шортах не сдается:

– Брезгуете нашим гостеприимством? А как же традиционные хлеб-соль? Вернее, нетрадиционные…

Под громкий одобрительный смех хозяев свихнувшегося Узла силы один из охранников приближается к Зулуку с массивным подносом в руках. На подносе баночка с какой-то бесцветной мазью и крошечная склянка с мутновато-белой жидкостью.

– Что за херня? – маркиз не выдерживает, когда верзила принимается настойчиво «угощать» его нетрадиционными хлебом с солью.

– Это свободный демократичный выбор, – «ряженый» противно хихикает, отчего преисполненный гадостного довольства голос, и без того слишком высокий для мужчины, превращается в режущий слух фальцет. – В креманке вазелин, в бутылочке – йад! Выпей йаду, гомофобище позорное!

И, прокудахтавшись, добавляет:

– Или вступайте в наши сплоченные ряды, – длинным наманикюренным пальцем он подталкивает баночку с вазелином к Зулуку. – Новые горизонты, дружочек. Новые горизонты!

Я спрашиваю тихо-тихо, так, чтобы услышал только маркиз:

– Люк, это мрази и выродки, правда?

Он трясет головой. Правда.

– Они позорят людской род, правда?

И это правда.

– Мальчики, нехорошо шептаться в неприличном обществе, – все тот же длинный палец с выкрашенным в ядовито-алое ногтем укоризненно тычет в меня.

– Тебе противно, Люк, правда?

Правда.

Я смотрю в рыбьи глаза извращенца – синие с блестками веки, подведенные тушью тонкие брови, мутный, одурманенный какой-то химией взгляд, – ощущаю дикое, до дрожи, отвращение. Но этого мало… Жалкий клоун с разодранной по самый анус душой – он вызывает брезгливость, тошноту, презрение, но не гнев. Мне же нужна ярость, искра, которая запалит костер. I’m a firestarter, мне нужен огонь. Убожество, дай мне повод…

И убожество, неправильно истолковав наше ожидание, хватается за нож:

– Выбирайте, сучоныши! Да поживе…

А дальше инстинкты и руки делают все сами. Автомат говорит, огонь в моих глазах наконец пылает. Я что-то кричу о правде, но грохот выстрелов заглушает мои слова, я не слышу себя.

Когда патроны заканчиваются, остается эхо и кровь на бетонном полу. Я хочу дождаться тишины, но Люк тащит меня прочь. Он вопит, он оскорбляет меня, называет маньяком и убийцей, но я не обижаюсь, я еще не умею обижаться…

Мы бежим к Зверю, бежим, опережая ветер и крики, доносящиеся из супермаркета. Пулемет пока молчит, обитатели не разобрались в случившемся, но наши секунды стремительно тают, скоро, очень скоро мы услышим разгневанный бас мстительного оружия.

– Твою мать, Сол, что ты натворил?! Они бы нам ничего не сделали!

Люк напрасно тратит силы на глупые вопросы, ствол пулемета уже пришел в движение, он чертит дугу, выцеливая двух отчаянных беглецов. Пулеметчик ждет команды, он хочет вдавить гашетку и восстановить попранную справедливость, но он боится нарушить инструкцию, боится гнева своего начальника.

Я не могу слышать, но я слышу – «огонь!» Ствол дергается и шлет нам вдогонку свинцовую смерть. Пулеметчик спешит, и смерть вгрызается в землю в десятках метрах от нас.

Огонь!

Firestarter, i`m a firestaster!

Зверь несет нас, поднимает хвост, чтобы прикрыть наши тела от жалящего металла. Пули рвут его плоть, мутант рыдает, он кричит от нестерпимой боли, но он несет нас, и он прикрывает нас.

– Что же ты наделал, что же ты наделал, что же…

Мантру за мантрой шепчет дрожащий, напуганный до смерти Люк. Я хочу сказать ему, что все хорошо, что я поступил по правде, но он не хочет слушать, он оглох от страха и отчаяния.

Когда пулемет, оставшись далеко позади, смолкает, остается только плач израненной Брони и мантры Люка.

Что же ты наделал…

* * *

Наш путь увенчан красным. Зверь истекает кровью, земля за нами окрашена алым… Мутант слабеет на глазах, но упрямо идет и идет вперед. Он знает: если остановится, то…

И мы знаем. Мы все знаем о неизбежном, и оттого становится только страшнее. Моя любимая Броня, я хотел бы попросить у тебя прощения, но не могу… Я еще не умею чувствовать вины и не умею просить…

– Ты монстр, ты чертов монстр, – Люк не смотрит на меня, с того самого момента не смотрит. – Нельзя убивать людей, нельзя убивать их просто так!

Я могу привести нужные доводы, могу рассказать ему о правде, но ему это не нужно, мантры навязали ему свою правду. Лживую и порочную. Он глуп, он живет иллюзиями, но мне не вылечить его.

* * *

Броня исполнила свой долг до конца. Обескровленная, лишенная сил, она рухнула замертво у следующего Узла силы. Дошла, довезла нас и испустила дух…

Все, что мы с Люком можем, – автоматной очередью в небо почтить ее память. Спи спокойно, героический мутант, этот нестерпимый грохот в твою честь! Жаль, что ему не пробудить тебя к жизни…

– Тебе жалко ее, Сол? Ты понимаешь, что натворил? – я хочу видеть лицо Люка, но оно скрыто противогазом. Кажется, ему сейчас очень больно.

Мне не жалко и не больно, мне пусто, очень и очень пусто. Я совсем пустой, это мертвенная пустота, и, возможно, я мертвее Зверя…

– Ты правда хочешь жить?

Люк хочет придушить меня, такое у него понятие о сострадании. Рассказать ему о безразличии, о том, что между смертью и жизнью нет особой разницы? Поведать о том, что пустота рождает равнодушие, и покорно подставить шею? Не почувствуй я силы огня, может, так бы и сделал, но теперь я знаю – огонь, несущий смерть, искупает боль, причиняемую жизнью. Эту тайну мне никому не поведать, не поделиться открывшейся истиной. Когда пылает огонь, нет боли и нет жалости.

– Молчишь? Надеюсь, совесть твоя более разговорчивая!

– Люк, ты осуждаешь убийство извращенцев или винишь меня в гибели Брони?

– Ты в самом деле не понимаешь?

– Не понимаю, – я совершенно искренен. – Пусть я многого не помню, но мои инстинкты подсказывают, что гнус, подобный увиденному нами, нужно выводить с корнем. Разве ты не согласен?

– Они больные люди, они уже сами себя наказали…

– Когда-то я читал о каре, настигшей Содом и Гоморру. Это была мудрая книга.

– В той же книге написано «не убий».

– «Огнем и мечом изведу скверну…»

– Для больного амнезией ты слишком хорош в цитировании…

Мне холодно, пронизывающий кусачий ветер гонит в поисках тепла. Пора заканчивать бесполезный спор.

– Я не хотел, чтобы Броня умерла… Но вытерпеть уродства не смог, это было выше моих сил.

– Идем, – Люк опирается на мое плечо, у него что-то с ногой, каждый шаг дается ему с неимоверным трудом.

– Когда улепетывали, повредил сустав, – то ли оправдывается, то ли поясняет он. – Не обращай внимания, заживет как-нибудь… Смотри туда.

Люк указывает на храм, когда-то красивый, а сейчас заброшенный, погрузившийся в серость и пыль запустения.

– Никитская церковь, последний Узел силы перед Целью.

Мы пробираемся сквозь метровые сугробы. Каждый пройденный метр, отвоеванный у неуступчивого, коварного снега, лишает веры… Церковь близка, видна во всех деталях, можно рассмотреть каждый сколотый кирпич, отваливающиеся тут и там куски штукатурки, подтеки на стенах, потускневшую позолоту на куполах, но… Пятьдесят метров, нужно пройти пятьдесят метров, донести на себе Люка и пару набитых до отказа рюкзаков. Нужно донести себя самого…

– Мастер Вит рассказывал тебе о ней?

– Да, Сол. Если хочешь, давай остановимся, немного передохнем.

Мотаю головой. Если остановимся, то уже не поднимемся.

– Расскажи мне о церкви, кто ждет нас в этот раз?

– Там никого, никто не может пробыть в ней больше одной ночи.

– Привидения?

– Хуже. Собственная совесть. Под сенью церкви ее голос становится громким и отчетливым, и его ничем не заглушишь.

– Я не боюсь совести. Ей не в чем меня упрекнуть.

– Знаю, – худосочный Люк, кажется, весит уже целую тонну, каждый новый шаг добавляет еще по одному центнеру. Я не дойду. Двадцать метров, расстояние до чужих светил. До чужих недосягаемых солнц. – Знаю, что не боишься. Но если однажды снова станешь человеком… берегись!

– Я человек, Люк, амнезия не сделала меня животным.

Мы лежим под куполом, исчезающим на небесной высоте. Если напрячь зрение, можно увидеть звезды, но сил уже нет, глаза закрываются сами собой. Я дошел, я донес себя и своего товарища, считающего меня зверем.

– Это не амнезия, – Люк шепчет одними губами, я едва разбираю отдельные слова. – Ты умер, друг, и душа твоя осталась у Химика…

Люк бредит, Люк очень устал. В бреду он просит написать Мастеру Виту, признаться, что мы провалили задание, что мы никогда не…

Когда настанет завтра, я возьму бумагу и ручку. Это будет честное письмо… Я не помню о нашей миссии, но огонь во мне поведет нас до самого конца.

Лишь бы наступило завтра.

Глава 20

В гостях у Насти

– Удачи тебе, безымянная, – пожелание Пети потонуло в лязге захлопываемого люка. БТР затарахтел, разворачиваясь на месте, и с металлическими подвыванием древнего движка исчез за воротами. Вот и все.

Безымянная… У нее много имен, но подмосквич Петя отметил главное: своего не было давным-давно, лишь чужие, одолженные ненадолго… Надо же, какие несвоевременные мысли…

Невысокий человек в темной накидке, скрывающей и лицо, и фигуру, безропотно ждал, пока Летиция взглядом попрощается с уезжающим бронетранспортером. Ее не торопили, не хватали за руки, не тащили в «сторожку» – с одной стороны, это обнадеживало, с другой… пугало. Так не ведут себя с пленными: либо с гостями, либо с теми, кто уже никуда не денется, как бы этого ни хотел.

– Идем? – Лю заговорила первой.

Короткий утвердительный кивок в ответ. Человек направился в единственно возможном здесь направлении – к зданию, напоминающему сторожку. Девушка последовала за ним.

Пронзительно скрипнула хлипкая деревянная дверь, забывшая тысячу лет назад о какой-либо смазке. Крохотное помещение – три на четыре метра – оказалось совершенно пустым, лампа аварийного освещения, угрожающий красный глаз в дальнем углу, придавала этой пустоте зловещий, мрачный оттенок.

Лю огляделась: проемы окон, когда-то заложенные кирпичом и кусками пенобетона, голые, неоштукатуренные стены, пол из потемневших, жалобно постанывающих под ногами досок. Нет ни стульев, ни столов, ни шкафов. Скудноватый интерьер!

Летиция с опаской посмотрела на своего спутника, не понимая, что он задумал, зачем привел ее в помещение, где не было со страхом ожидаемых пыточных принадлежностей, жаровни с раскаленными углями, железных прутьев, клещей, тисков, наручников, пил и топоров, никакого хирургического набора для искушенного садиста… Стола, накрытого для дорогого гостя всевозможными яствами и сладостями – этот оптимистический вариант Лю не исключала, ведь в жизни случаются чудеса, – тоже не оказалось. Здесь вообще ничего не было! Ни-че-го!

Человек, заметив вопросительный взгляд девушки, сделал круговое движение кистью. Что могло означать лишь одно – отвернись.

Лю, в коем-то веке поборов свою упрямую сущность без малейшего сопротивления, послушно развернулась, уставившись в черный проем незапертой двери. Ей нужно получить ответы, обрести хоть какую-то почву под ногами, вот тогда и настанет время для упрямства и норова. Сейчас же мяч не на ее стороне.

Между тем за спиной что-то происходило. Шуршание, приглушенный лязг (невольно напомнивший об инструментах воображаемого хирурга-садиста), шелест трущихся друг о друга разнородных материалов (бетон о металл?), похожее на стариковское кряхтение недовольство механических конструкций, находящихся под серьезной нагрузкой. Не слишком ли насыщенная какофония для пустой комнаты? Летиция обернулась.

Дальняя стена исчезла, на ее месте зиял провал (колодец или вертикальная шахта?), ведущий куда-то под землю. Спутник Летиции укоризненно покачал головой, заметив непослушание девушки, однако наказания не последовало. Напротив, он, по прежнему не нарушая молчания, жестом подозвал ее к себе и ткнул рукой вниз, приглашая заглянуть в широченное, больше двух метров в диаметре, отверстие в земле. Лю, соблюдая всевозможные предосторожности, чтобы не быть сброшенной коварным молчуном в бездонные недра, бросила быстрый взгляд вниз, но тут же отшатнулась обратно, едва не грохнувшись от спешки на пятую точку.

Сцена выглядела настолько комично, что спутник Летиции не удержался и прыснул от смеха. Голос принадлежал женщине или даже молоденькой девушке.

– Смеешься, подруга? – Лю не на шутку разозлилась. – Что там за дыра?

Ответа не последовало, лишь новое, молчаливое приглашение проверить самой. Летиция его не приняла – бездонные пропасти всегда пугали ее, а возможность свалиться в одну из них пугала во сто крат сильнее.

– Не очень-то ты разговорчивая, – Лю ничего не оставалось, кроме как ждать развития ситуации, не могли же они здесь торчать до самой смерти.

Женщина в балахоне на укоры не возражала. Впрочем, и смехом больше не раздражала.

Ожидание начало приносить первые плоды минуты через три. В провале что-то происходило, судя по доносящемуся оттуда скрипу, который все усиливался, становился ближе. На пятой минуте из «колодца» показалась крошечная кабинка подъемника.

– Лифт, значит… – протянула Летиция недоверчиво. – И куда он ведет? В ад, пекло, Тартар?

И вновь ее не удостоили вниманием. Молчунья легко забралась в кабинку и замерла бездвижным истуканом.

– Лифт в преисподнюю все равно без меня не поедет, я правильно понимаю? – Лю врубила стерву. – Тогда я жду особого, персонального приглашения – вежливого, подобострастного и с указанием точного маршрута.

Ноль эмоций. Подъемник чуть раскачивался на невидимых, но отлично слышимых тросах (их скрип действовал на нервы Летиции самым отчаянным образом), истуканиха же сохраняла прежний невозмутимо-отстраненный вид.

– Я туда по доброй воле не полезу, – Лю сознательно пошла на обострение. Ей срочно требовался конфликт, возможность разрядиться и выпустить наконец накопившийся пар.

«Балахон» на провокацию не повелся, только пару раз постучала затянутой в перчатку рукой по перилам подъемника. Таким жестом обычно подзывают упрямых маленьких детей или неразумных домашних животных.

– Охренела, что ли? – желаемый градус агрессии достиг точки кипения, Летиция сделала шаг навстречу молчунье и попыталась ухватить ее за шею. Лю еще не решила, что сделает с хамкой, но именно шея казалась идеальным объектом для рукоприкладистой педагогики – ухватить, сдавить и свободным кулаком начать поучать по лицу, животу, вновь лицу. При необходимости повторить…

Педагогический талант москвички из метрополитена в Подмосковье оказался невостребованным: кулак в живот пропустила не готовая к такому развитию событий Летиция. А пока она, согнувшись в три погибели, хватала ртом воздух, картину полного разгрома завершил разряд электрошока. Сознание, взорвавшись болью, померкло.

* * *

Сквозь забытье Лю различала мерзкий скрип тросов подъемного механизма, но вскоре он прекратился, сменившись чем-то менее скрипучим, однако тоже весьма немелодичным. Звук шел прямо из-за спины, не удаляясь и не приближаясь, словно преследуя жертву на одном, неизменном расстоянии.

«Какая математически-садистская точность», – подумала Летиция и открыла глаза. Взгляд ее долго фокусировался, не желая обретать прежнюю четкость, а когда четкость все же вернулась, на несколько минут спасовало дезориентированное сознание, не способное распознать в проплывающих перед лицом картинках из бесцветно-серых оттенков потолок низенького, чуть выше человеческого роста туннеля.

Спина истуканши маячила чуть в отдалении. Сама же Лю ехала полулежа на чем-то жутко неудобном – в шею, бока и под колени больно впивались железные кромки… кромки чего? Девушка повернула голову, пытаясь рассмотреть свое транспортное средство, – им оказалась садовая тачка! Колеса ей были не видны (их наличие выдавал ужасный скрип), зато кузовок, куда ее впихнули, ощущался и проглядывался великолепно. Оставалось выяснить, какая сила приводила тележку в движение: наверняка мышечная, шума мотора не было, но чья? Шея отказывалась разворачиваться на требуемые сто восемьдесят градусов, а потому загадка никак не желала решаться…

– Подруга, куда мы едем? – разочаровавшись в собственной «держалке для головы», Лю выбрала другой способ познания скрытых истин, не предполагающий сворачивания упрямой шеи.

К сожалению, молчунья разговорчивей не стала. «Даже ухом не повела, тварь немая!»

Лишенная радости человеческого общения и утомленная однообразным видом (что интересного может быть в унылом потолке и точно таких же стенах?), Летиция погрузилась в раздумья. Все мысли крутились вокруг одной темы, будучи не в силах покинуть ее орбиту: что ждет девочку из метро в этой… Нужное определение к «этой» никак не находилось, и Лю обозвала ее коротким, но емким словом «Дыра»! Итак, что ждет прекрасную москвичку в Дыре? Царстве несмазанных тележек, молчаливых молчуний и низких безрадостных потолков?

Путешествие в садовой тачке закончилось перед ничем не примечательной дверью в одном из закутков, куда свернула «истуканша».

Тележка остановилась и накренилась вперед под серьезным углом – кто-то недвусмысленно намекал Летиции, что транспорт прибыл к месту назначения и всех пассажиров настойчиво просят покинуть «насиженные» места.

Лю и не думала сопротивляться, она бы с радостью покинула неудобный «ложемент», но все тело и особенно ноги затекли до такой степени, что отказывались повиноваться командам головного мозга. Туловище на неверных конечностях шаталось из стороны в сторону, сами конечности подкашивались и ежесекундно норовили безжалостно сбросить многокилограммовое бремя прямо на пол, желательно башкой вперед!

Молчунья вновь не сдержалась и прыснула, Летиция, сама того не желая, во второй раз на дню подняла той настроение.

– Смешно тебе, хохотунья недобитая? – Лю, чтобы не упасть, облокотилась на дверь, запоздало сообразив, что напрасно при этом вдавила запорную ручку. Лязгнул замок, и дверь, протестующе взвизгнув под тяжестью девичьего тела, подалась внутрь, увлекая за собой беспомощную Летицию.

Падение москвички на неожиданно мягкий пол, устланный настоящим ковром, сопровождалось уже открытым, надрывным хохотом. Чертова истуканша веселилась от души. Только смех ее напоминал больше похрюкивание – и это послужило Летиции хоть каким-то утешением после унизительного падения. Она-то встанет на ноги, а вот молчунья так и останется прямоходящей свиньей в черных тряпках!

– Поднимись! – властный голос из глубины комнаты прервал недолгое злорадство москвички.

– Это что за цирк? – пока Лю пыталась совладать с дрожащими ногами, «голос» продолжал сотрясать воздух недовольными командирскими обертонами. Но последний вопрос предназначался не ей, а двум вошедшим вслед за Летицией людям в темных одеждах. Молчунье и… фигура покрупней, похоже, принадлежала «водителю» садовой тачки. – Разве так я учила вас обращаться с гостями? Пошли обе вон!

«Обе» исчезли из кабинета в мгновение ока. Сама же хозяйка поспешила на помощь Летиции. Помогла ей подняться, аккуратно усадила на широкий диван.

– Шокер и тачка? – участливо поинтересовалась женщина. Лю украдкой бросила на нее взгляд: немолодая, лет сорока—сорока пяти, пышные светлые волосы заботливо собраны в несколько толстеньких кос, лицо не назовешь привлекательным, слишком жесткое, с волевым подбородком и выделяющейся линией скул, однако, уж точно и не уродина. Особенно Летицию поразили глаза – бесцветные, зрачки едва не сливались с белком! Пугающее зрелище, если честно.

– Язык проглотила? – спросила хозяйка надменно, с оттенком угрозы. И с неудовольствием повторила:

– Шокер и тачка?

Лю коротко кивнула.

– Для шокера была причина?

Постановка вопроса смутила девушку, она не нашлась, что ответить.

– Значит, была. Они, – женщина кивнула в сторону двери, за которой скрылись молчунья и «тачководительница», – не люди. Слуги. Подчиняются нехитрому алгоритму: неповиновение – шокер; послушание – нет шокера. Все просто… Ты, милая моя, сама виновата, зачем демонстрировала норов перед неразумными созданиями?

– Неразумная мелкая вполне осмысленно насмехалась надо мной!

– Хорошо, полуразумные, – согласилась хозяйка, но таким тоном, что лучше бы и не соглашалась. – Ты готова к беседе? Или по русскому обычаю начнем с «помыть, накормить и спать уложить?»

– А вы злая? – откуда на языке Лю взялась эта глупая донельзя фраза, она бы ни за что не смогла объяснить. Однако слова вырвались, и оставалось только краснеть за них.

Женщина нахмурилась, затем еле заметно улыбнулась, но даже улыбка вышла у нее холодной:

– Однозначно добрым бывает только Дед Мороз, однозначно злой – Баба Яга. Я ни тот, ни другая. Но тупость и неадекватность меня злят, это факт. Потому сначала отдохни с дороги, а затем удиви меня живым и острым умом. Качества, которые я ценю, делают меня доброй и ласковой, я становлюсь довольной, как тигрица, насытившаяся дебилами.

* * *

«Как тигрица, насытившаяся дебилами» – повторила про себя Летиция. Странная манера выражаться… Ее действительно помыли, накормили, и теперь она лежала в теплой, относительно удобной кровати, пытаясь заснуть.

День был слишком длинным и насыщенным, а силы закончились задолго до того, как удалось достичь постели. Молчунья – она вновь сопровождала Летицию – чуть ли не волоком затащила туда размякшую после душа и сытного ужина девушку. Но сейчас сон не шел, словно издеваясь, маня и отталкивая так нуждающуюся в нем путешественницу из Москвы.

Лю вспоминала приглянувшегося ей донского антиквара – расставание не причинило боли, слишком скоротечным было знакомство, однако легкая меланхолическая грусть все же овладела ее сердцем. На краю сознания промелькнул Безумный Макс – злой и разочарованный, «танкист» Вадим, улетая верхом на вичухе, помахал на прощание, противно хихикала Молчунья, пряча за спиной шокер…

Видения закрутились сумасшедшим хороводом, гипнотизируя девушку, заставляя уставшие глаза смежиться, спрятаться от реального мира за нежной кожицей век… Сумасшедший калейдоскоп из людей, образов, невозможных событий сменился благословенной темнотой, непроходимым барьером вставшей на пути неугомонных, надоедливых сновидений.

– Вставай, девочка, – знакомый, лишенный сострадания голос вернул Летицию из прекрасного мира, где нет ничего, кроме тьмы и вечной тишины. – Восемь часов слишком много для сна в твоем возрасте.

Не открывая глаз, Лю простонала первое, что ей пришло в голову:

– Почему все зовут меня девочкой?! Мне скоро двадцать…

– Твоя внешность обманчива – это явный плюс для киллерши. Да и для простой женщины тоже – юность слишком недолговечный и хрупкий дар, который мы неизменно теряем, не умея сохранить.

Летиция приподнялась на локтях, ошалело посмотрела на гостью:

– Слишком сложно для столь раннего часа…

– Час далеко не ранний, – возразила женщина, сравнившая вчера себя с хищницей, поедающей придурков. Лю сомневалась в точности формулировки, но в состоянии крепкого перенедосыпа она не могла быть уверена ни в чем. – Я слишком долго ждала тебя, чтобы позволить терять понапрасну время.

– Меня? – Летиция почти не удивилась.

– Именно, – женщина поднялась с края кровати, где сидела до сих пор. – Скажи, девочка, как тебя называть? Обилие кличек, прозвищ и выдуманных имен смущает меня.

В ее тоне не было ни тени смущения. Скорее, требование, мало чем отличающееся от приказа. И Летиция ответила, даже не думая что-то скрывать или отпираться:

– Сейчас я зовусь Лю. Это имя не принесло мне удачи, возможно, скоро я выкину его на помойку.

– Лю… – протянула гостья. – Лю… Неплохо. Сносно. Обычно я сама даю имена слугам, но для тебя сделаю исключение. Коротко и звучно, мне по нраву.

– Я слуга? – сонливость, атакуемая внезапным возмущением, позорно отступила, Летиция вскочила на ноги.

– Тише, девочка, не надо резких движений, твой организм еще не готов к ним. Обращайся ко мне Настя. Это, кстати, тоже привилегия – прочие слуги должны называть меня исключительно Настоятельницей. Но звучная краткость «Лю» мне весьма импонирует, почему бы слегка не сократить тяжеловесное «Настоятельница»?

– Настя? – опешившая девушка едва не заикнулось об отчестве, уж очень странно было обращаться к женщине вдвое старше тебя столь фамильярным образом. К счастью, вовремя опомнилась и не выставила себя дурой.

– Настя. Красиво же?

– Не знаю, наверное…

– Итак, Лю, я даю тебе полчаса, чтобы привести себя в порядок. Пять-Шесть проводит тебя в мой кабинет.

– Что проводит?! – вырвалось у москвички.

– Пять-Шесть живая… даже чересчур живая, на мой требовательный вкус. Так что не стоит считать ее предметом.

– Хорошо, – Лю не возражала. – Кто проводит?

– Служанка, которая обожает бить непослушных гостей электрошоком. Вы уже знакомы, – Настоятельница направилась к двери, но у порога обернулась, натянув на лицо неестественную улыбку. – Совсем забыла, добро пожаловать в Приют к Сестрам Печали.

* * *

Молчунья, или, по версии Настоятельницы, Пять-Шесть (что за странное прозвище?) вела Летицию по широкому, с высоким потолком коридору, ничем не напоминающему вчерашние катакомбы. Здешние стены знали не понаслышке о штукатурке, краске, а местами даже о лепных украшениях. Иногда попадались картины с нейтральными либо яркими и насыщенными, но совершенно невнятными сюжетами – довоенное искусство представлялось Летиции слишком абстрактным для понимания современного человека. Несуразная девочка на несуразном шаре, красно-желтый фрукт на столе, голый мужчина на странного цвета лошади – что все это символизировало, о чем рассказывало зрителю? Лю с удовольствием бы переадресовала возникшие вопросы к «экскурсоводу», будь тот не столь бессловесным.

У коридора было великое множество ответвлений – длинные коридорчики, уводящие неизвестно куда, и совсем крохотные, заканчивающиеся запертыми дверьми. Еще один повод для любопытства… впрочем, сейчас стоило сосредоточиться на предстоящем разговоре с Настей-Настоятельницей, та выглядела слишком нетерпеливой, чтобы предаваться ничего не значащим беседам. Скоро все встанет на свои места! И Лю не ошиблась.

– Пять-Шесть, ты свободна, – доведя Летицию до вчерашнего кабинета и получив от его хозяйки однозначный приказ, Молчунья немедля покинула помещение.

– Присаживайся, Лю, – Настоятельница указала ей на одинокий стул напротив массивного деревянного стола, за которым в данный момент и заседала.

– Что ты знаешь о Сестрах Печали? – похоже, хозяйка кабинета не признавала длинных вступлений.

– Ничего. Я о них… от вас услышала только вчера.

– От вояк, что доставили тебя сюда?

Лю утвердительно кивнула.

– И что они рассказывали?

– Ничего конкретного, – девушка развела руками. Накануне она не успела толком разглядеть кабинет, но сегодня он поразил ее обилием книг. Они занимали все видимое пространство в комнате, закрывали стены от пола до потолка, шкафы и стеллажи буквально ломились под их тяжестью. – У вас богатая библиотека…

– Это все труды по медицине: классической, народной, нетрадиционной. Есть даже несколько современных работ, я написала их сама, – лицо Насти на мгновение смягчилось, но тут же обрело прежние каменные черты. – Так что конкретно вояки говорили о Сестрах?

– Они вас боятся. Не понимают, а потому опасаются. Но вроде бы без агрессии… Вы не враги, скорее непростые союзники, – Лю вопросительно поглядела на женщину, оценивая правильность своей догадки.

– Мы ни с кем не воюем, никому не угрожаем, – Настоятельница не впечатлилась проницательностью москвички. – Мне нужно, чтобы ты осознала, кто мы и что мы, – это важно для дела! Надевай халат.

Женщина вручила Летиции белый медицинский халат, сама натянула поверх своих черных одежд – она была одета в темные брюки и водолазку с высоким, скрывающим горло воротом – точно такой же.

– Ступай за мной. Устрою тебе небольшую обзорную экскурсию.

Они шли по коридору, которым Молчунья вела Лю к Настоятельнице. Но на первой же развилке свернули и, пройдя сквозь незапертые двери, оказались в просторном помещении. Здесь царил полумрак, и девушка не сразу сориентировалась внутри. Но не успела задать вопрос – Настя приложила указательный палец к губам, требуя соблюдать тишину. Затем кивнула: «Смотри внимательно».

Когда глаза привыкли к темноте, в слабом приглушенном свете Летиция различила ряды маленьких одноместных кроваток, разделенных между собой какой-то сложной аппаратурой. Настоятельница жестом подозвала ее к ближайшей кровати, и девушка смогла рассмотреть лежащего там крохотного человечка… Ребенка! Болезненно бледного, с синеватой, почти прозрачной кожей, сквозь которую отчетливо проступали слабо пульсирующие вены и капилляры.

Хозяйка провела гостью вдоль всего ряда, ненадолго останавливаясь рядом с каждым спящим ребенком. Все они были примерно одного возраста – лет по пять-шесть – и не сильно отличались по виду: больные, слабенькие, бездвижные…

Засмотревшись на маленьких пациентов, Лю едва не врезалась в стоящую возле стены фигуру. Это оказалась женщина, затянутая во все белое – белые медицинские брюки, длинный халат до колен, стерильная маска на пол-лица и все того же цвета шапочка на голове. Врач (или медсестра?) на визитеров никак не отреагировала, будто вовсе никого и не заметила.

– Извините, – прошептала Лю, но ответного внимания так и не заслужила.

Вернувшись в коридор, Настоятельница вполголоса сказала:

– Эти детки, все без исключения, должны быть мертвы уже несколько лет. Все они смертельно и безнадежно больны… А мы лишь выигрываем для них немного времени. Сколько можно держим старуху с косой подальше от невинных душ. Ты понимаешь?

Летиция честно замотала головой, она не понимала.

– Это не больница. Хоспис. Тебе знакомо слово?

– Да, «последний приют для обреченных», – Лю слышала от стариков о домах скорби.

– Умная девочка, мне это нравится. Правда, домами скорби до войны чаще именовали дурдомы, но не суть. Основное ты ухватила.

– Но зачем? – вырвалось у Летиции.

Настя ответила не сразу. Она неопределенно махнула рукой в сторону коридора и задумчиво произнесла:

– Здесь таких палат великое множество… И везде дети. Спящие, плачущие, есть те, кто уже не может проснуться. Среди них мой сын. Пока он жив, жива и я. Это достаточное основание, на твой взгляд?

Не дожидаясь слов Летиции, Настоятельница взяла ее под руку:

– Дальше не пойдем, все, что нужно, ты уже увидела.

И повела девушку обратно в кабинет.

– Кого можно, мы лечим. До Катастрофы я считалась перспективным специалистом, подающим надежды. За двадцать последних лет все возможные перспективы, как могла, я оправдала, теперь подаю надежды другим…

Они вошли в комнату Настоятельницы, и та усадила Летицию на стул, сама же вернулась за свой помпезный стол.

– Я многому научилась. Новые времена не только отбирают у нас прежние возможности, но и кое-что дают взамен. Как считаешь, за счет чего существует наш Приют? Кстати, чай будешь?

На первый вопрос Лю ответила, пожав плечами, на второй согласно закивала.

Настя щелкнула выключателем электрического чайника.

– Больше всего люди боятся трех вещей: смерти, старости и боли. Со смертью мы, Сестры, ведем неустанный бой. Пусть неизбежно проигрываем, но огрызаемся и сопротивляемся изо всех сил. Старость – здесь наши успехи посерьезней, я кое-чего достигла в практической геронтологии, и теперь все окружающие царьки, генералы и прочие бонзы мои постоянные клиенты. Боль мешает рабочему трудиться, а солдату воевать – и вновь начальники платят мне, чтобы я вернула их подчиненных в строй. Итого: зарабатываем мы на боли и старости, а все заработанное вкладываем в борьбу со смертью. Я доступно излагаю?

– Да, вполне. Интересная формула.

– Хорошо, ты вновь радуешь меня. Мы боремся не со всякой смертью, взрослому человеку отведен срок, который справедлив и, как правило, достаточен. Но дети… Здесь я сдаваться не собираюсь. Большинство из деток, а это процентов девяносто из всех пациентов, умирают от лучевой болезни. Я многое умела лечить, еще большему научилась – мутации, что животные, что растительные, наделили врача и фармаколога новыми, часто экстраординарными средствами, однако сучья лучевая не поддается мне, ничего не могу с ней поделать, только продлить мучения. И наблюдать, как увядают те, кому так и не суждено расцвести… Ничто так не бесит, как беспомощность, поверь мне.

Чайник закипел и, чем-то щелкнув внутри пластикового корпуса, отключился.

– Пьешь кипяток?

– Да… Настя, – произнесла Летиция и смутилась. – Мне очень неудобно звать вас по имени. Даже если это всего лишь прозвище.

Настоятельница хмыкнула – то ли насмешливо, то ли удивленно. Достав из стола две большие черные кружки без рисунков, налила в обе заварки из стеклянной колбы.

– Особый рецепт, постапокалиптический, – с улыбкой пояснила она. – Тонизирует, освежает голову, возвращает силы. Рекомендую.

Настя пододвинула кружки Летиции и приказала:

– Заливай кипятком.

Наблюдая за суетой девушки, добавила:

– Ты слишком хорошо воспитана для метрошной сироты.

– Я не сирота, – горячо возразила Лю. – Я знала свою маму!

– Во сколько лет – твоих лет – она умерла?

– Мне было девять.

– Кто воспитывал после? – женщина осторожно пригубила горячий напиток и осталась им довольна. Летиция последовала ее примеру. Кипяток обжег горло, но боли не было, терпкий травяной вкус, которого девушка никогда не знала раньше, приятно разлился по гортани, теплым потоком спустился по пищеводу, насыщая организм чем-то неуловимо… возбуждающим.

– Ничего подобного не пробовала…

– Нравится? Еще бы, – Настя широко улыбнулась. – Скоро почувствуешь прилив сил и легкую эйфорию. Но мы не закончили с твоим детством, что дальше, какая-то трагедия?

– До четырнадцати никаких трагедий, меня взяли к себе приемные родители, бездетная семья… А потом их убили бандиты, просто так, без особой на то причины.

– И ты из мести подалась в киллерши, охотиться на криминальных боссов?

Лю откинулась на стуле, от местного чая у нее начала кружиться голова.

– Это была бы вполне удобная версия. Благородная мстительница, Робин Гуд в юбке…

– Ты еще и начитана!

– Отец… не настоящий, приемный – до Катастрофы преподавал русский язык и литературу, он проводил со мной все свободное время, мечтал выучить меня, дать полноценное образование… Не успел… Вы не правы, Настя, месть лишь один из множества мотивов, основной – выживание. После смерти родителей у меня оставался выбор – податься в проститутки, сгнить заживо на грибной ферме либо попробовать себя во фрилансе.

– Фриланс? Интересный термин. Если правильно понимаю, это наемники, работающие сами на себя?

– Верно. Гильдия фрилансеров с удовольствием принимала девочек, с девочками у них всегда был дефицит. Дальше все стандартно: в шестнадцать первый заказ в качестве выпускного экзамена, к восемнадцати первый десяток трупов на личном счету.

Настоятельница неодобрительно поджала губы, но тут же расслабила мимические мышцы, прогоняя с лица осуждение:

– К несчастью, убийство стало частью современной жизни. Сестры не исключение, мы тоже вынуждены лишать жизни некоторых наших пациентов… Тех, кто впал в вегетативное состояние… Ты знаешь, что это?

– Нет.

– Мозг мертв, а человек продолжает дышать, сердце бьется, организм продолжает функционировать. Самая ужасная форма полужизни. Из комы и летаргии можно вернуться, а вот «растению» возвращаться некуда… Мы проводим на них эксперименты. Есть хорошее оправдание – все во благо живых, ради тех, у кого еще есть шанс, но тем не менее… Я хочу, чтобы ты это знала. И не могла потом поймать на лжи или утаивании правды. Тебя шокирует сказанное мной?

Летиция пожала плечами.

– Каждому свое. Вы кромсаете деток с отмершим мозгом, я – дядечек с атрофированной совестью. Мы стоим друг друга.

– Хорошо сказано, Лю, – Настоятельница одобрительно хмыкнула. – Со скелетами в шкафу, кажется, разобрались, но меня интересует кое-что еще. Что с твоим даром? Когда ты почувствовала, что владеешь гипнозом?

Девушка разочарованно вздохнула.

– Я интересую вас с медицинской точки зрения, да? Хотите вскрыть мутанта и поглядеть, что творится в его башке? Не качается ли у меня в черепе маятник, который завораживает внушаемых мужиков? Ничем не могу порадовать. Со своим «даром», как вы говорите, обращаться практически не умею, его не понимаю и толком им не управляю. Что-то получается раз в пятилетку, но не чаще. Почти всегда случайно. И маятника у меня нет, иначе бы слышала, как при ходьбе он колотится о стенки черепушки.

Настя захохотала. Искренне и громко. Просмеялась быстро, но в бесцветных глазах ее еще долго плясали озорные огоньки.

– Ты мне определенно нравишься, девочка! Зря, конечно, я напугала тебя с экспериментами, но из песни слов не выкинешь, не люблю врать и юлить. Однако тебе не стоит меня бояться, по крайней мере, если ты не собираешься впадать в вегетативное состояние. А ты ведь не собираешься?

– Даже если и собиралась, то теперь передумала. Напрочь!

– Ну и правильно. Ты мне нужна в полном здравии и твердой памяти. Слишком много времени, сил и финансов я вложила в поиски и доставку тебя сюда. А инвестиции нужно возвращать, желательно с неслабой прибылью. Ты куришь?

Летиция загрузилась полузнакомым словом «инвестиции», пытаясь вспомнить его смысл, и автоматически мотнула головой, даже не задумываясь о сути вопроса.

– Как знаешь. У меня сохранился запас довоенных сигарет, чистый эксклюзив, нынче идут на вес золота. Хотя кому нужно это золото…

Настоятельница раскрыла металлический, серебряного цвета портсигар и осторожно, двумя пальцами, извлекла хрупкую сигарету.

– Рассыпаются от старости, но вкус почти тот же… Аромат потерянного рая. Точно не будешь?

Вся задумчивость при виде раритета мгновенно покинула девушку, она энергично закивала, признавая глупую и поспешную ошибку.

– Да как от такого откажешься! Век себе не прощу!

– Молодец, девонька, – ухмыляясь, похвалила ее Настя. – Женщины должны уметь радовать себя, поддаваться соблазнам. Иначе сдохнем со скуки.

Она протянула портсигар Летиции:

– Только осторожно, иначе рассыплется. Теперь я расскажу немного о своем прошлом. Довоенная жизнь для темы нашего разговора значения не имеет, но то, что случилось в Приюте через несколько лет после Катастрофы, – самое оно. Нас, ученых – медиков, биологов, химиков, еще кое-каких узких специалистов, – спаслось в Приюте порядка пятидесяти человек. Тогда «приютом» его никто не называл, да и функционал у него был довольно далекий от нынешнего, но главное, что светлые головы оказались в одном месте и принялись изучать меняющийся на глазах окружающий мир. У нас было оборудование, знания и желание получить новые… Идеальная среда для пытливого ума.

Лю долго возилась с предложенным портсигаром, наконец с осторожностью сапера извлекла сигарету и, тщательно обнюхав ее, в предвкушении чего-то незабываемого обхватила кончик губами.

– В твоем исполнении смотрится довольно эротично, однако я бы рекомендовала совать в рот другой стороной, той, где фильтр, – усмехнулась Настя и протянула сконфузившейся девушке зажигалку. – Травись на здоровье!

Летиция затянулась и тут же закашлялась, настолько дым показался… неправильным. Он был вкусный! Ароматный, насыщенный, без всяких портящих тонкий вкус примесей и горечи.

– Уф, – с наслаждением протянула она. – Какой кайф! За пачку такой… такой… – слова никак не желали находиться, – я для вас подорву все Метро!

– Не надо мне все метро, тем более подорванное, – поспешно отказалась Настоятельница. – Сфера моих интересов гораздо гуманнее и не требует подобных жертв! К тому же целую пачку я тебе ни за что не отдам, даже не мечтай.

– Уже помечтала… Я бы курила эту пачку лет двадцать, по одной сигарете в год, чтобы хватило до старости.

Настя скривилась:

– Ты только что обозвала меня старухой, опрометчивая девочка!

– Да? Я и не замети… – начала Лю и осеклась. Действительно, некрасиво получилось. Нужно было срочно исправлять неловкость:

– Но вы не выглядите на сорок!

Ложь, произнесенная убежденный тоном, – почти правда.

– Лесть не люблю, – честно предупредила женщина и погрозила Летиции пальцем. – Не порти положительного впечатления о себе. Еще успеешь, поводов будет в достатке… А пока спишем твою бестактность на действие табака.

– Конечно! – Лю ухватилась за протянутую спасительную палочку. – Во всем виновато курево! Будь оно неладно! А вы на самом деле смотритесь очень достойно для своего возраста, это я без всякой лести заявляю!

– Комплимент сомнительный, ты ничего не знаешь о моем возрасте, но прогиб засчитан, раз уж что-то приятно защебетало у меня в районе тщеславия, – Настя позволила себе улыбку. Широкую, до ушей – и только сейчас до Летиции дошло, что женщина развела ее.

– Вы насмехаетесь надо мной? Сироту метрошную всякий обидеть может… – Лю тоже дурачилась, но серьезного выражения лица сохранить не сумела, заулыбалась.

– Насмехаюсь, – созналась Настоятельница. – Свои сорок я уже практически не помню, но старой себя не считаю. Если ты не забыла, а склерозом в столь нежном возрасте обычно не страдают, Приют достиг определенных успехов в борьбе со старостью. Грех сапожнику быть без сапог.

– Так сколько вам?

– Считай, что мы ровесницы, так тебе будет проще называть меня Настей, – бесцветные глаза Настоятельницы светились каким-то детским (уж точно не по возрасту!) озорством. – Только жизненного опыта, трансформированного в мудрость, у меня побольше будет.

– Ладно, девочка, – «ровесница» внезапно шлепнула ладонью по столу. – Хватит болтать! Моя вина – отвыкла от новых лиц, развязался язык. К делу: как мы с коллегами ни бились, с лучевой особых успехов не достигли. Побочного много всего победили, некоторые прорывы тянули на Нобелевку, но с основной задачей не справились. А затем наша команда… – Настя нервно забарабанила пальцами по деревянному подлокотнику своего шикарного кресла, – скажем так, перестала существовать, осталась я одна. И как бы ни верила в свои силы и способности, в единственную голову, какой бы светлой она ни была, такие проекты не вытаскиваются. К сожалению… Ты думаешь, мне хочется быть настоятельницей хосписа?

«Барабанный» стук на миг прекратился.

– Хрена лысого! Я врач, людей должна лечить и спасать, а не разводить еле живых мумий! Но последние годы вынуждена заниматься продлением полужизни своих пациентов в тупой, ни на чем не основанной надежде, что чудо произойдет и панацея будет найдена. Сама собой.

– Но…

– Не перебивай, Лю, это чертов монолог, мне просто нужно выговориться, – Настоятельница злилась, но не на девушку. – Извини. Мне противопоказано длительное одиночество.

Летиция хотела спросить, какое может быть одиночество, когда вокруг столько Сестер, но рисковать не стала, Настя в слабо контролируемом гневе ее пугала.

– Чудо, – Настоятельница с нескрываемым сожалением смотрела на дымящийся в пепельнице окурок. – Чудо…

Она раскрыла небольшой футляр, обитый выкрашенной в бордовый цвет тканью, извлекла оттуда очки в тонкой оправе и нацепила себе на нос.

– Лю, ты веришь в чудеса? – внимательные глаза за чуть тонированными линзами уставились на девушку.

Летиция растерялась, замямлила:

– Ну… я не… может быть, но…

– Зря, девочка, очень зря. Они случаются. Одно такое произошло несколько недель назад.

Интермедия IV

Купол – это небо, маленький кусочек вселенной. Я вижу звезды и далекие туманности, скрывающие великое множество тайн. Вижу движение солнца, изо дня в день бредущего с востока на запад. Иногда вижу облака – невозможно белые, они нависают прямо надо мной, низко-низко, если я подниму руку, то обязательно дотронусь до их пуховой перины. Но не хочу, боюсь спугнуть… и не могу, мышцы скованы слабостью. Мне не всегда удается открыть веки, и тогда я любуюсь небосклоном сквозь них – так даже интереснее. Непрозрачная кожа, непрозрачный купол церкви, а небо все равно пробивается сквозь все преграды. Оно ждет меня. Я еще не умею побеждать гравитацию – однако каждый день, отмеренный неутомимым солнцем, сближает нас с небом, я становлюсь легче, невидимые корни, притягивающие тело к земле, истончаются, превращаются в нити. Очень скоро они лопнут и я освобожусь, я полечу! Сквозь веки и золотой купол Никитской церкви, к облакам и солнцу, к звездам и таинственным туманностям.

Но пока я жду. Храм пытается говорить со мной, иногда голосом Люка, иногда моим собственным голосом, звучащим прямо в голове. Храм жалеет меня и пытается утешить, а я рассказываю ему о звездах и облаках, но чаще мы молчим и ждем. Мне не страшно, лишь чуть-чуть одиноко, ведь я не могу остаться даже наедине с собой, меня нет, Химик, которого я не помню, уничтожил личность того, кем я уже не являюсь. Это странно – не быть собой, не иметь воспоминаний, не знать прошлого, не надеяться на будущее… Мое настоящее – это ожидание. Я – кусочек неба, недостающий пазл в его бесконечной мозаике. Я жду, мне нужно заполнить пустоту – собой и в себе.

Иногда Люк заставляет меня есть и пить, он бывает чертовски глуп, он не хочет слушать мои рассказы о небе… Еда и вода делают меня тяжелее, они прижимают обратно к земле, напитывают корни, впивающиеся в землю, ненужной силой. Он не слушает меня, он поглощен разговором с Храмом.

Они понимают друг друга, Храм и человек. Храм открывает человеку прошлое… Люк делится со мной откровениями, но я не в силах услышать. Я жду ангела, который поможет мне оторваться от земли. Я закрываю глаза и высматриваю в небе два белых крыла. Горизонт чист и светел, и я не пропущу его прибытие.

Глава 21

Причуды транскрипции

– Покурили, теперь можно и выпить, – Настоятельница извлекла откуда-то из недр стола початую бутылку красного вина. – Пойло дрянь, до Катастрофы шло по сто рублей за литр, но за неимением лучшего… Не побрезгуешь кислятиной?

– Не побрезгую, – Лю энергично закивала.

Древнее пойло забулькало в хрустальных фужерах.

– Будем! Ох и мерзость мерзостная, – Настя сморщилась, но бокал из рук не выпустила. – Годы ей благородства не добавили.

– Вы говорили о чудесах, – вкус действительно был на очень большого любителя старины, однако Летиция гримасничать не стала, опасаясь обидеть щедрую на диковинки хозяйку. В глубине души она надеялась выпросить еще одну сигаретку.

– Да, чудеса… На охоте сестры сбили детеныша вичухи – эта тварь настоящий рассадник необходимых для моей лаборатории ингредиентов. А вот что девочки обнаружили в желудке «трофея».

На этот раз диковинкавозникла не из стола, Настя достала ее из кармана: небольшой, но увесистый цилиндрик из темного металла.

– Внутри письмо. Отчет. Не дошедший до адресата…

Настоятельница говорила нарочито медленно, запивая чуть не каждое слово древним вином. Однако Летиция держала себя в руках, понимая, что разговор подходит, наконец, к самому важному.

– Думаю, прожорливая маленькая вичуха сожрала почтового голубя или его неизвестного мне современного заменителя, и потому послание отправилось не на восток, как того желал отправитель, а в противоположную сторону. Да, мы находимся немного западнее от места отправки сообщения. Если точнее, всего лишь в сорока километрах…

Лю молчала и терпеливо ждала, пока женщина ходилавокруг да около главного – содержания перехваченного письма.

– В этом цилиндрике, – Настя положила его на стол и крутанула, как юлу, – есть упоминание некого Пояса Щорса, причудливого места где-то на Урале. Там… – женщина запнулась, – там то, что я столько лет безрезультатно искала.

Летиция не выдержала:

– Лекарство от лучевой болезни?

Настоятельница прикрыла глаза в задумчивости. Цилиндрик между тем прекратил свое вращение и застыл.

– Если я правильно поняла, Пояс Щорса и есть лекарство. Он исцеляет и защищает всех, кто находится на его территории… Информации мало, почти вся косвенная, но имеющегося более чем достаточно, чтобы всерьез заинтересоваться этим местом.

– А Урал – это далеко?

Настя неопределенно хмыкнула, затем сокрушенно кивнула:

– Очень. Другой край вселенной. Две тысячи верст по мертвой земле.

Летиция присвистнула разочарованно:

– Ничего себе… Я такое расстояние даже вообразить не могу!

– Воображать и не придется. Я наняла тебя, назовем это так, чтобы преодолеть сорок километров. Вернее, сорок туда, столько же обратно.

– Я должна найти того, кто написал письмо? – догадалась девушка.

– Именно, девочка. В самую точку!

– Но почему я? Я ведь не сталкер, не путешественник, не…

Настоятельница жестом прервала надвигающийся поток «не».

– Я знаю, кем ты не являешься, так что не утруждай себя.

Летиция растерянно смотрела на хозяйку, в ожидании ответов.

– В Приюте мне не с кем поболтать, это чистая правда, – начала та невпопад. – Но коллектив, который я собрала здесь, работоспособный. Каждый при деле, каждый на своем месте. Есть в штатенянечки, медсестры, слуги, охранницы – я зову их «специалистами низшей категории». Но мои помощницы – средняя и высшая категория, способны на большее, чем обычный уход за пациентами. Например, Ведунья – это ее имя и специализация одновременно – прекрасно справляется с тонкими эзотерическими материями. Ты понимаешь, о чем речь?

– Нет.

– До войны подобных людей (правда, Ведунья вовсе не человек) именовали экстрасенсами. Дословно переводится как «сверхчувствительный», способный ощутить то, что недоступно рядовым людям, – Настя криво улыбнулась и добавила: – Рядовым людям, типа меня. Я хотела нанять соседей-военников, чтобы они прокатились в ту сторону, однако, как всегда поступаю в сложных ситуациях, сперва обратилась к Ведунье с правильным вопросом. А в качестве ответа получила твой рисунок (Ведунья отлично рисует, но совершенно не говорит, иногда мне даже кажется, что она лишена привычного нам разума) с корявой подписью: «Гипноз». Что ты думаешь обо всем этом?

– Я далека от экзо… чего-то там.

– Эзотерика, – с готовностью поправила ее Настя. – Любопытная дисциплина, жаль, совсем не поддается инструментальному измерению. Я понятия не имею, каким образом ее изучать. Ведунья тупа, что пробка из-под этой кислятины, – женщина с брезгливым видом разлила остатки вина по бокалам, – но творит вещи, недоступные моему не самому хилому интеллекту.

– Настя, – взмолилась девушка, – ну мало ли чего привиделось тупой Ведунье! Я не владею гипнозом, я не…

– Опять завела свои «не», отставить! Я слишком доверяю Ведунье, чтобы разбрасываться ее… подсказками. Твоя помощь понадобится там, где остался на зимовку автор письма, – он застрял в небольшой деревне до весны, судя по его же записям. Возможно, чтобы разговорить его, придется применить гипноз… Иного предназначения твоему таланту я не вижу.

– А как же старые добрые пытки? – не сдавалась Лю. – Военники и без меня кому угодно язык развяжут!

Настя выпила полный бокал до дна. Сморщилась, крякнула, крепко выругалась:

– Ох и редкостное говнище! Хуже пытки не придумаешь, чем напиваться такими помоями. Ты одно упускаешь, дорогая моя Лю, если бы не Ведунья, сиропчики или наймиты Ареха давно бы бросили твое истраханное во все дыры тело на съедение мутантам. Но ты до сих пор жива, здорова, куришь охренительные сигареты и пьешь дерьмовое вино.

* * *

Хозяйка отвела Летиции два дня на сборы:

«Завтра с утра я связываюсь с военниками, договариваюсь о небольшой экспедиции на восток. Они, как обычно, телятся сутки, зато потом отправляют всю свою бронеконницу, всю генеральскую рать… Так что выступаешь послезавтра, а пока можешь бездельничать и слоняться, где душа пожелает. Пять-Шесть тебя всюду проводит».

Лю времени даром не теряла. После возлияний с Настоятельницей она пообедала в своей комнате. Прислуживала ей Молчунья, которая принесла питательный, но абсолютно безвкусный салат из непритязательного вида растений, бульонную похлебку на крупной кости, принадлежавшей при жизни неизвестно кому, и поджарку из грибов с острым соусом – в качестве гарнира выступило нечто, по виду напоминающее картошку, а по вкусу… а по вкусу оно не напоминало ничего из того, что Летиции приходилось пробовать до сих пор. Больше экзотично, чем вкусно, зато потом будет приятно вспомнить.

Алкоголь и сытный обед едва не сморили девушку, но она все же сумела перебороть дрему и, следуя заветам хозяйки, принялась бесцельно слоняться по Приюту. На самом деле цель у нее была, только пока не до конца оформившаяся – путеводной же звездой выступило обычное женское любопытство. И пока любопытство водило Лю из помещения в помещение, сознание девушки усиленно допытывалось у ее же подсознания о скрытой цели всех перемещений. Однако подсознание до определенного момента хранило упорное молчание. Прежде чем оно заговорило, Летиция успела побывать в неполном десятке однотипных медицинских покоев, где беспробудным сном спали маленькие дети, а их покой охраняли бдительные суровые медсестры. Как и все встреченные здесь местные «жители», медсестры не страдали болтливостью, зато униформа их разительно отличалась от темных одеяний слуг: длинные, значительно ниже колена врачебные халаты соответствующего цвета, на головах светлые, под стать халатам косынки, а лица спрятаны под марлевыми повязками. Взору девушки оставались видны только узенькая, меньше сантиметра полоска лба над бровями да настороженно-неприветли-вые глаза.

Глаза медперсонала и не понравились Летиции больше всего. Мутные, блеклые, словно расфокусированные. Взгляды блуждающие и, кажется, не особенно осмысленные. Ни одна из попыток девушки разговорить хоть кого-нибудь не увенчалась успехом – ее попросту игнорировали.

Лю уже готовилась форсировать знакомство с одной из медицинских сестер путем недружелюбного пинка по мягкой части «спины», когда ее озарило понимание ускользавшей до того цели: она должна найти Ведунью и с пристрастием допросить! Например, о том, какого черта та намалевала своими мутантскими руками портрет ничего не подозревающей Летиции!

– Молчунья, или как тебя там? – Лю ухватила спутницу за руку. – Три-четыре? Раз-два? Ну забыла я твой серийный номер, не сильна в математике! Подруга, вот что: сделай доброе дело, сведи с Ведуньей… А хороший получился каламбур, да? Короче, пошли знакомиться с телепаткой вашей, потолковать с ней надо. По душам.

Молчунья заколебалась. Несколько долгих секунд она топталась на месте, не решаясь выполнить просьбу девушки. Внутренняя борьба могла продолжаться неизвестно сколько, однако Летиция не растерялась и нашла нужные слова:

– Настоятельница разрешила мне бродить по всему Приюту, твоя же функция беспрекословно вести меня туда, куда я только пожелаю. Можешь выполнять.

Зависшая Молчунья с радостью бросилась выполнять команду, закоротившие ее маленький мозг противоречащие друг другу инструкции (похоже, Ведунья все же являлась исключением из туристического маршрута) оказались переподчинены новой программе.

Путь оказался неблизким, пришлось миновать два этажа и пройти третий почти насквозь. Перед невзрачной, ничем не приметной дверью без какой-либо таблички или надписи, Молчунья почтительно замерла, пропуская Летицию вперед.

– Не проводишь меня внутрь?

Молчунья, как ей и полагается, ответила молчанием.

– А Ведунья ваша, часом, не буйная, не покусает меня?

И вновь тишина.

– Слышь, Двенадцать-Пятнадцать, будет подстава, лично потом молчалку вырву и на какалку натяну. Андестенд?

Бесполезно. Лю повернулась к бессловесной мутантке спиной и громко – кулаком – постучала в дверь. Однако тишина с тойстороны ничем не отличалась от тишины с этой.

– Веселый у вас народ, общительный и донельзя гостеприимный, – Лю напоследок укорила ни в чем не виновную Пять-Шесть и зашла в комнату к Ведунье.

Встретила ее абсолютная, без единого просвета, темнота.

– Есть тут кто? Я к вам, так сказать, на огонек…

Никто не откликнулся и юмора не оценил. Пришлось вернуться в коридор. Летиция хотела истребовать у своей провожатой хоть какой-то источник света, но той уже и след простыл.

– Шустрая малая… И каким, интересно, образом я по этим катакомбам доберусь до своей каморки?

Девушка сложила ладони рупором и прокричала:

– Эй, Дважды-Два-Четыре, тащи сюда свою тощую задницу, белой госпоже срочно нужен фонарик!

Эхо издевательски повторило ее приказ, многократно отразившись от стен и унесшись куда-то в неизведанные подземные дали. Ни через минуту, ни через пять никто фонарика так и не принес.

– Сучка, – Летиция вяло оскорбилась в лучших чувствах и нехотя проследовала в темную комнату. – Ведунья, к тебе гости. Ты хоть свистни, что ли, будем на ощупь знакомиться.

Правой рукой держась за стену, а левой водя перед собой, она медленно продвигалась по невидимому периметру.

– Я прятки, особенно по такой темени, не люблю, сразу заявляю… Вам, ведуньям, и так все видать, а мы, киллерши, народ простой, к солнышку тянемся, к свету… Черт!

Больно ударившись «сканирующей» конечностью обо что-то твердое и неприятно острое, Лю зашипела от боли:

– Черт, черт, черт! Ведунья, мать твою, да где ты прячешься? Найду выключатель, кирдык тебе случится – я психованная, бойся меня! До конца жизни вичухам прорицать будешь, поверь на слово.

С величайшей осторожностью обогнув преграду – на ощупь она оказалась металлической и тянулась от пола до потолка, возможно, это был шкаф или пенал, – Лю продолжила обход периметра. Следующей в невидимую «засаду» попала правая рука: шершавая стена внезапно сменилась выпуклой ровной поверхностью, о края которой девушка оцарапала кожу на пальцах и сломала зацепившийся за кромку ноготь на мизинце.

Летиция не успела проклясть очередную невидаль, ее опередила вспыхнувшая под потолком лампа. Света лампа давала немного, но глаза, только начавшие привыкать к темени, неприятно резануло.

– А вот и выключатель, – подслеповато щурясь констатировала она. В столкновении с ним и пострадал несчастный мизинец.

– Что тут у нас? – чуть освоившись с весьма условным освещением, Лю поискала взглядом Ведунью. Та вовсе не пряталась, спокойно лежала в противоположной части комнаты, не подавая никаких признаков жизни.

– Вот и свиделись, – девушка медленно подошла к кровати. По местной «моде» нижняя половина лица Ведуньи оказалась скрытой, но не марлевой повязкой или ее гражданским аналогом, а непрозрачной дыхательной маской, от которой тянулись то ли резиновые, то ли пластиковые трубки, исчезающие в недрах сурового вида медицинского прибора на колесах. Белизна кожи на неприкрытой части головы – а видны были лоб, виски и абсолютно лысый череп – поразили Летицию, даже мертвецы выглядели румянее и здоровее несчастной «спящей».

– Какая же ты бледненькая, подруга… Глазки того и гляди провалялся внутрь черепушки, кожа вся скукожилась, и морщины…

Глаза под закрытыми веками пришли в движение, изрядно напугав Лю. Она закрыла ладонями рот, чтобы не закричать, и с ужасом наблюдала, как глазные яблоки Ведуньи бьются о неподъемные веки, расчерчивая тонкую, но неуступчивую кожицу сумасшедшими узорами.

– Спокойней, девочка, – Летиция сейчас бы не ответила, кому предназначались эти слова: самой себе или лежащей перед ней женщине неопределенного возраста. – Без паники, без резких движений и панических настроений.

Активность Ведуньи тем не ограничилась, спустя минуту костлявая рука зашуршала по одеялу, явно что-то выискивая. Худые пальцы хаотично подергивались, напоминая впечатлительной девушке застрявшего в стеклянной банке ядовитого паука.

– Чего потеряла, болезная? – так как «болезная» разговор не поддерживала, пришлось Лю обо всем догадываться самостоятельно. В изголовье кровати в вертикальном «кармане» она заметила торчащий пластиковый планшет, с прикрепленным к нему листком чистой бумаги. Там же – на дне кармана – обнаружились маркер радикально красного цвета, ядовито-зеленый фломастер и остро наточенный простой карандаш.

– Общаться хочешь? Славно, я затем и пришла. Расскажешь, милая, на кой ты мой портрет Насте намалевала? И вообще, откуда про меня узнала? Выбирай, чем будешь показания давать.

Летиция положила планшет «спящей» на грудь, а под беспокойную руку подсунула все доступные пишущие принадлежности. Прикосновение Ведуньи здорово не понравилось девушке, пальцы ее были холодны и… будто лишены жизни: мертвые кости, едва прикрытые бледной, давно высохшей кожей.

– Еще раз заденешь меня… – Лю запнулась, чем можно угрожать такому… полутрупу? – Короче, тащи шустрее! Карандаш, фломастер или маркер?

Полутруп судорожно ухватился за красный маркер.

– Молодец. Теперь ваяй объяснительную.

Дрожащие, слабые пальцы никак не могли удержать толстый маркер, он то и дело выскальзывал и падал на одеяло. Ведунья слепо шарила, выискивая потерю, находила, и все вновь повторялось – неловкий захват, падение, новые поиски…

– Экая ты неловкая барышня! – Летиции быстро надоели мучения «спящей», она насильно вложила неуловимый и неудержимый маркер в кулак Ведуньи и с силой сжала его. – Держи крепко, пиши быстро.

И Ведунья послушно вывела первую букву на пол-листа – то ли кривую «П», то ли перекореженную «Л».

– Ладно, попытка засчитана, давай дальше, только не крупни так, будь скромней.

Вторая буква оказалась однозначной и бесспорной «О».

– ЛО или ПО?

Третья, последняя влезшая на лист, «М».

– ЛОМ либо ПОМ… Хорошо, погоди секунду, я переверну листок.

Однако продолжения на обороте не последовало, Ведунья воспроизвела надпись, правда, на этот раз еще кривее – «О» теперь больше походила на прописную «Б», а все перекладины в «М» обрели независимость и вообразили себя редким частоколом из жирных красных черточек.

– Ведя, напрягись, я ни хрена не понимаю. Есть еще бумага?

Хиленькая стопка из полудюжины листков обнаружилась на прикроватной тумбочке и тут же пошла в дело. Впрочем, Ведунья половину из них тут же испортила различными вариациями на тему ПОМ, ЛОМ, ЛБМ, ПБШ и так далее.

– Так дальше не пойдет, – Летиция вскипела. – Послушай меня, спящая крысявица, излагай свое пророчество как-нибудь иначе, гуд? Пиши четко, внятно и строго по существу. И другими буквами. Пробуем?

Лю на всякий случай сменила маркер на фломастер, справедливо решив, что мелким «калибром» Ведунья впишет в лист несколько больше букв, и не прогадала, следующая надпись уже состояла из четырех символов: «Н», «Е», какой-то галочки, не имеющей аналогов в кириллице и «Р».

– «НЕ»… тут непонятно и в конце «Р». Так, НЕ…Р, и что бы это значило? Если закорючка – это перевернутая вверх тормашками «Г», то получается НЕГР. Хмм… очень познавательно, ничего не скажешь. ПОМ, или, иначе говоря, НЕГР! Прекрасное предсказание, проливающее свет на будущее всего человечества, – Летиция, закусив губу, без особой надежды изучала «рукописи» причудливого существа, называемого Ведуньей. – Тебе бы в придачу Дешифратора в постельку уложили, получилось бы просто чудесно, а то какой-то некомплект на выходе… каракульки без перевода. В качестве жеста отчаяния, прими вот этот карандаш, говорят, с ним ты обращаешься не в пример ловчее. Намалюй чего-нибудь, сделай милость.

Карандаш Ведунья действительно ухватила много уверенней. Быстро-быстро зашуршала им по бумаге, размашистыми, хорошо координированными движениями преобразуя белую пустоту листа в серый штрих рисунка. Через несколько минут художественное послание-предсказание было закончено.

– Рисовать ты умеешь, – искренне похвалила Лю, вертя в руках только что созданную картину. На ней легко узнавалась одна из медицинских палат (вернее, любая из них, потому как походили палаты друг на друга словно близнецы-братья): ряды кроваток с маленькими бессознательными пациентами, меж кроваток шкафоообразное реанимационное, или какое там полагается, оборудование. Нарисовано, без сомнения, талантливо, со знанием дела, однако что это дает? С особым тщанием, с множеством мелких деталей были прорисованы трубки, катетеры и прочие капельницы, которыми несчастные детишки присоединялись к поддерживающим их жизнедеятельность устройствам. Летиция отметила единственную неточность или небрежность в рисунке – все эти провода с различными названиями словно бы проходили мимо оборудования, исчезая где-то в стене.

– Ведя, Ведя, я слишком тупа для тебя… Не хватает сообразилки, – девушка с горечью призналась себе в бессилии. «Спящая» определенно что-то хотела сказать ей, наверняка важное, да только смысл туманных посланий оставался все в том же тумане. Обидно. – Я заберу твою живопись, если не возражаешь, на досуге поломаю над ней свою и без того трещащую голову.

Выключив свет и аккуратно прикрыв за собой дверь, Лю в задумчивости покинула безрадостное жилище Ведуньи. Сюда Летиция шла, чтобы разобраться с дурной художницей, рисующей совершенно не того, кого надо, а уходила абсолютно растерянная и полная сомнений. Неужели ее, Летиции, портрет вышел из-под карандаша Ведуньи не случайно? Что такого знала о ней «спящая», зачем рассказалао ней Настоятельнице? И что, черт возьми, эта лысая мутантиха с незаурядным художественным (и не только) талантом хотела поведать прямо сейчас?! ЛОМ-ПОМ, НЕГР с перевернутой «Г», медблок со странно подключенным (или вовсе не подключенным?) оборудованием…

В коридоре, как ни в чем не бывало, спокойно ожидала Молчунья, будто и не пропадала никуда полчаса назад.

– Шестью-ю-восемь, давно ты здесь пасешься? – Лю подумала о том, не отругать ли ей нерадивое создание за самоволку, но голова была занята совершенно иным. – Еще раз сбежишь…

Угроза так ни во что конкретное и не оформилась:

– Ладно, хрен с тобой, веди меня домой. Люлей навешаю позже.

* * *

Оставшись в отведенной ей комнате в полнейшем и таком желанном сейчас одиночестве, Летиция еще раз внимательно просмотрела каждый лист. Над рисунком зависла аж на четверть часа, изучая его в мельчайших деталях. Ни-че-го! Фантазия и сознание пасовали перед неразрешимой загадкой, лишь непреклонное упрямое любопытство требовало найти неведомый ответ на незаданный вопрос. Интересная задачка…

Выхода Лю видела два: обратиться за помощью к Настоятельнице, та наверняка уже поднаторела в дешифровке ведуньиных откровений – однако против этого бурно протестовала интуиция вкупе с шестым чувством, впрочем, не приводя никаких разумных доводов в защиту своей истерики. И второй путь – вернуться в палату к детишкам, желательно без хвоста в виде Молчуньи и дежурящих там Сестер, и тщательно проверить «ошибку подключения» пациентов к оборудованию – что бы это ни значило. Нужно лишь дождаться удобного случая…

Но наутро к Приюту прибыла колонна бронетехники – военники никогда не отказывали Сестре-Настоятельнице в ее щедро оплаченных просьбах, – и Лю надолго забыла о Ведунье.

Глава 22

Лю и эмиссар

«Мастер Вит, я не помню вас. Люк многое рассказывает, но память моя отзывается тишиной. Вы спасли моего сына, которого я не помню, Пояс Щорса, удивительное место, которого я не помню, даровал ему исцеление от лучевой болезни… Люк говорит, что вы и Пояс могли спасти мою жену, которую я не помню, но отвергли ее и обрекли…

Я не испытываю к вам ни благодарности, ни ненависти. Наверное, Люк прав, я умер в одном из Узлов силы… Но кто тогда пишет это письмо? Для призрака я слишком часто испытываю боль, а прошедшая ночь научила меня страху и отчаянию… Никитская церковь вывернула меня наизнанку и показала, насколько я пуст и уродлив. Это больно. Люк твердит о раскаянии, но я не умею…

Мы застряли, кругом непроходимый снег, Люк ранен, а Зверь погиб. Скоро будет новая ночь, но я не сомкну глаз, иначе ночь сомкнет их навсегда.

Мне не нравится Страх, он мучает сильнее Боли. Пусть болят открытые глаза, лишь бы в сознание не проникли сны».

Лю свернула письмо странного человека и спрятала в «почтовый» цилиндрик.

Жив ли он? Группе осталось пройти еще пятнадцать километров до села Софьино, найти Никитскую церковь и запертых там людей. Люка и безвестного автора письма, не оставившего подписи… Он странный. Он очень-очень странный.

Вот зачем нужны ее способности к гипнозу… Летиция горько усмехнулась. Если Настоятельница рассчитывает, что у нее хватит таланта заглянуть Странному в память, то… «Не хватит, уважаемые Настя и Ведунья, переоценили вы меня. Отвести мужику глаза или слегка задурить голову – вот предел моих возможностей».

Проще попытаться вытянуть информацию из Люка, этот хоть амнезией не страдает. Лю прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Тряска и шум двигателя мешали, и к ним никак не удавалось приспособиться. Девушка волновалась и не могла понять причину своей тревоги: двое ослабевших путников, застрявших в снежном плену, вряд ли представляют опасность. Тогда что, вернее кто, пугает ее? Настоятельница? Ведунья? Сам Приют? Или десятки едва живых детей, бездвижно лежащих в маленьких кроватках и годами ожидающих неминуемой смерти?

Нет, Лю не боялась детей. За них – да, боялась, чувствовала щемящую, болезненную жалость, которую уже давно не ощущала ко взрослым людям… Неужели материнский инстинкт проснулся? Глупо и совершенно не вовремя.

Железный трясучий гроб, для краткости зовущийся БТРом, резко сбавил ход и остановился. Замолчал говорливый движок, наступившая тишина, настолько она была неожиданной, показалась Летиции звенящей. Приехали? Что-то быстро…

– Привал, – провозгласил появившийся в люке противогаз. Кажется, его владельцазвали Сергеем. Было у Сергея и отчество, командир отряда при знакомстве важничал, козырял званием и какой-то дурацкой фамилией, но Лю за ненадобностью тут же все лишнее стерла из памяти. Имя бы не перепутать, и на этом спасибо.

Девушка с нескрываемой радостью покинула осточертевшее чрево «трехбуквенного» монстра, изрядно утомившего ее своими бесконечными пыхтелками, тарахтелками и сопелками. Не говоря уже о козлином прыгучем норове, сотрясшем ей всевозможные внутренние органы. Не складывалась дружба между БТРом и девушкой, хоть ты тресни!

– В честь чего стоим? – Лю огляделась, засыпанная снегом местность ничем, кроме однообразной белизны, не выделялась. Зима здесь была иной, чем в Москве или в окрестностях Приюта, – более суровой. Сугробы глубже, мороз злее, ветер пронзительнее. Проехали всего ничего, пару-тройку десятков километров, а климат изменился радикально. Удивительно. Может, и не врут про озоновую дырищу над столицей!

– Снежные заносы, – Сережа Батькович неопределенно махнул рукой. – Колесная техника застревает. Да и гусеняка не очень себя чувствует, то и дело норовит перевернуться, наст здесь какой-то дикий, часть – обычный снег, часть – промерзший до непонятного состояния, остальное либо лед голимый, либо жижа, хрен разберешь какая… Один трак хорошо стоит, ровно, а другой на метр проседает – поди разбери, как такую жопу штурмовать.

– И что, оттепели будем ждать? – Летиция не собиралась хамить, но ей никогда не нравились растерянные, жалующиеся на бессилие мужики.

– Ничего, – тон командира тут же поменялся. Обиделся, видать. – Отправил разведчиков на снегоходах. Вот их и будем ждать.

– А далеко еще до Софьино? – Лю сбавила обороты, придав голосу чуть больше теплоты. Незачем ссориться с военником без какой-либо причины.

– Километров… – Сергей задумался, – не думаю, что больше пяти—семи. По расчищенной дороге добрались бы за минуты, но… – военный тяжело вздохнул, – по такой заднице – только с ледоколом!

– А у нас есть этот самый… ну, ледокол? – Летиция знала этот термин из прошлого, но предпочла включить «дурочку». Мужики с заниженной самооценкой (а такой диагноз в глазах девушки Сергей уже заработал) любят дурочек: глупые девочки придают им уверенности в собственных невеликих силах.

– Нет, к сожалению, – Сергей повелся на ее игру, наверняка самодовольно заулыбался под противогазом, снова почувствовал себя героем. – Сейчас оценим масштабы проблемы и решим, пробиваться ли тяжелой техникой либо последний отрезок пути форсировать на снегоходах.

Лю испуганно, насколько позволяли ее актерские способности, ахнула.

– Но ведь на снегоходах опасно, я видела в небе охотящихся вичух! Да и мало ли кто живет во льдах!

– Уверяю вас, милая девушка, с такими бравыми парнями, как мы, вам абсолютно нечего опасаться!

Летиция не к месту вспомнила растерзанный вичухами «уазик» и унесенного одним из крылатых хищников Вадима и про себя обматерила бахвалящегося солдафона. Она знала такой тип людей – либо искусный жополиз, каких обожает начальство, либо родственник кого-нибудь из высоких чинов. Иного объяснения, почему подобному «кадру» доверили ценнейшую боевую технику, девушка не видела.

– Спасибо, офицер, под вашей защитой я чувствую себя в полной безопасности, – уровень елея в голосе, а также идиотизма в речи превысил все возможные пределы, но военник воспринял неприкрытую лесть как должное, чем тут же дополнил собственный анамнез новым хроническим «индюк конченый, непроходимый».

– Почту за честь, прекрасная Лю, быть вашим персональным защитником и личным, так сказать, телохранителем.

Усилием воли Летиция сдержала рвотный спазм, чем спасла и себя, и свой противогаз от весьма неприятных последствий тошноты в замкнутом пространстве. Однако успокаиваться было рано, новоявленный ухажер вызывал у нее стойкую аллергическую реакцию, вплоть до желудочных колик и рефлюкса.

– Я с вашего позволения вернусь в БТР, ужасно холодно на ветру…

– Конечно, конечно, я провожу вас!

Кто бы сомневался, ведь пройти пять метров до бронетранспортера без сопровождения отважногозащитника, она теперь не в состоянии…

«Заберусь внутрь, – пообещала себе девушка. – И наблюю там в укромном уголоке… Держись, Летиция, держись, девочка, главное, не испорти противогаз!»

Обещание осталось невыполненным, оставшись в одиночестве, Лю больше никаких дурных позывов не ощущала… «Точно, аллергия! Нужно держаться от солдафона подальше».

* * *

Рокот возвращающихся снегоходов она услышала приблизительно через полчаса и тут же покинула БТР, не дожидаясь визита «рвотного» ухажера. Очень своевременно, поклонник уже спешил к ее мобильной бронированной «резиденции».

– Разведка возвращается, – сообщил он очевидный факт и для полноты идиотического эффекта ткнул пальцем в сторону трех приближающихся с востока точек.

Летиция сдержанно поблагодарила командира за «ценную» информацию и тут же забыла о нем, обратившись в слух. К громкому реву двигателей, по всей видимости выжимавших из себя максимальные обороты – настолько надсадным был звук, примешивалось что-то еще… Едва слышный на фоне прочего шума треск. Та-та-та, та-та-та…

– Они отстреливаются! – военник первым сообразил, что происходит, чем весьма удивил списавшую его со счетов Летицию.

Теперь Сергей совершенно не замечал «прекрасную пассажирку», все его внимание переключилось на разведчиков. Не отрываясь от бинокля, он вмиг посуровевшим зычным голосом раздавал столпившимся поблизости солдатам команды. Каждый тут же оказался при деле – группа готовилась поддержать разведку огнем.

Лю стыдливо заключила, что сделала о командире слишком поспешные выводы. И мысленно занесла себе в личное дело выговор – за скоропалительность. Там уже было много автоупреков, и количество их со временем отнюдь не уменьшалось. Летиция обожала совершать ошибки, а дисциплина, в том числе внутренняя, неизменно оказывалась в проигрыше…

«Вот потому-то ты здесь, дура набитая, – на краю земли, на подмосковном полюсе холода, а не в уютном, теплом и, оказывается, таком любимом Метро!»

Разведчики быстро приближались, уже можно было рассмотреть мощные снегоходы, оставляющие за собой снежные следы-бураны, седоков в маскировочном камуфляже – на каждом снегоходе по двое: водитель и сидящий вполоборота пассажир, отстреливающийся от невидимого, следующего по пятам за машинами врага.

– КПВТ, приготовиться! Огонь по моей команде!

Командир кричал где-то совсем рядом, но Лю его не видела и почти не слышала, сердце сжалось в груди, словно безжалостный кулак пробил ей ребра и теперь, не зная пощады, терзал «пламенный мотор»! Стальная хватка, с каждой новой секундой становящаяся все сильнее и сильнее…

Это был не испуг – ей плевать на разведчиков и их судьбу, и не отчаяние – она не боялась провалить задание Настоятельницы, но девушка задыхалась, умирала в эти самые секунды – от… от ощущения, что не дойдет до конца, остановится здесь в пяти километрах от заветной цели! Лю не знала и не понимала, да и не думала, почему вдруг совершенно чужая цель стала для нее заветной… Лишь тихий голос в голове шептал без остановки:

«Ты должна попасть туда, ты одна можешь спасти, ты одна… ты должна… ты-ты-ты».

Никто не замечал сорвавшую противогаз, жадно хватающую ртом воздух девушку, что двумя руками вцепилась в свою грудную клетку, будто пытаясь разжать чью-то невидимую хватку… Солдаты и их командир были заняты делом – войной.

Когда наваждение исчезло, так же неожиданно, как и появилось, Летиция без сил повалилась на снег. По ее щекам текли слезы, а пересохшие губы раз за разом складывались в одно-единственное слово. «Софьино».

* * *

Летиция пропустила тот миг, когда чуть приотставший от товарищей снегоход резко ушел в небо, оставляя за собой шлейф из кружащегося снега. Машина взлетела невысоко, хотя со стороны могло показаться, что приданное ей ускорение способно выкинуть странную ракету далеко за пределы Земли, а то и Солнечной системы. Страшный и красивый полет оборвался, не успев начаться. Столб из поднявшегося льда и снега скрыл машину, а когда он, спустя всего лишь секунды, миллионом осколков и снежинок опал на стылую землю, снегохода уже не было. Ничего не было. Только растревоженная и тут же скованная морозом почва.

Яростный мат командира потонул в реве нескольких пулеметов. Крупный калибр в запоздалом гневе беспорядочно рыхлил снежное поле. Но зима уже обрела свое холодное безразличие, с брезгливостью Снежной Королевы наблюдая за глупыми детьми, расстреливающими пустоту. Очередной Кай – жертва и награда – навсегда отправился в ее чертоги.

* * *

– Лю, что с вами? – командир опустился рядом с ней на колени и помог нацепить противогаз. – Не бойтесь, мы защитим вас!

Она не слышала глупых фраз, лишь снова и снова повторяла: «мы идем в Софьино, мы идем в Софьино».

– Нам не пробиться туда, придется вернуться на базу! Дождемся весны и тогда повторим попытку!

– …Софьино, мы идем…

– Я не могу рисковать своими людьми. Извините.

Она впервые осмысленно посмотрела на него, долгим, внимательным взглядом.

– Не надо своими… Научите меня… я сама… поеду.

– Но…

– А если не научите, пойду пешком, – Летиция оперлась на участливо подставленную руку и тяжело поднялась. – Назад я не вернусь.

Сергей отговаривал ее, кричал, убеждал, умолял, обещал увезти назад силой, но она знала, что, если повернет обратно, железный кулак разорвет ей сердце – в этот раз уже не остановится на полпути.

– Какая же ты… вы… дура – ты! – командир начисто забыл об изящных манерах, если бы не противогаз, наверняка заплевал бы ей все лицо брызжущими в разные стороны слюнями. – Я не могу оставить тебя одну! Понимаешь ты это или нет?!

– Мне нужен только снегоход, дальше я сама…

Он сдался. Не сразу, но сдался.

– Я отвечаю за тебя, хоть ты и дура… Поехали, я поведу.

– Но… – ей не нужны были его жертвы, да она и не имела права на них.

– Закончились «но»! Выдайте ей автомат и боекомплект, живо! Ждите нас здесь часов… – его командирский голос впервые дал сбой. – Часов десять. Потом уходите.

Обнимая его крепкую спину – не от нежности или из благодарности, всего лишь, чтобы удержаться в «седле» снегохода, – Летиция поняла, что ужасно разбирается в людях… А потом безумная поездка, кружащая голову скорость и бурлящий в крови адреналин очистили ее красивую голову от невнятных сожалений и мучительных сомнений. Она упивалась запретным чувством свободы.

* * *

Ей приходилось заставлять себя оглядываться, на секунды отвлекаться от мчащегося навстречу с пугающей скоростью пейзажа. От деревьев и редких столбов, торчащих из-под сугробов, от заброшенных домов вдоль засыпанной снегом дороги, от покосившихся металлических конструкций, чье назначение вряд ли кто вспомнит из ныне живущих. Ей казалась, стоит на миг отвести взгляд, и снегоход обязательно врежется во что-нибудь, или провалится, или перевернется… Однако враг, погубивший двоих разведчиков, мог вновь охотиться за людьми, и Летиция то и дело бросала назад быстрый, но профессионально цепкий взгляд. Несколько раз ей чудилось, что снег за ними ведет себя странно: выгибается широкой дугой, будто выталкиваемый наружу неведомой силой, – такие следы оставляет за собой червь, вгрызающийся в почву… Очень-очень большой червь!

Впрочем, никто не нападал – ни из-под земли, ни с неба (хотя вичух там кружило немало), ни с поверхности (Лю заметила издалека десяток быстрых и юрких тварей, тут же исчезнувших при появлении громогласного снегохода), и постепенно девушка успокоилась, поверила в удачный исход своей излишне эмоциональной выходки. Фортуна оберегает идиотов, не иначе…

Перекрикиваться в таком грохоте было бесполезно, и на приближающуюся церковь Сергей указал весьма скупым жестом, просто ткнув пальцем в нужную сторону и наверняка прибавив про себя неласковое: «Получи, дура суицидная».

Подумав, Летиция заключила, что опять возвела на несчастного командира напраслину, вполне возможно, его мысли отличались тактом и благородством. Например, «вот пункт вашего назначения, моя несравненная, но слабоумная красавица», или «я рад вас доставить до заветного места, милая упрямица с самоубийственными наклонностями».

Перебирая в уме варианты командирских реплик, она пристально вглядывалась в причудливую архитектуру древнего сооружения. Мрачная, царственная красота, хоть и пострадавшая за долгие годы забвения, но не утратившая прежнего величия. В церкви, названной в честь неизвестного ей святого, чувствовалось присутствие некой силы, живой и… Лю никак не могла разобраться в своих ощущениях: храм не казался опасным или внушающим тревогу, напротив, была в нем некая притягательная торжественность, обещание защиты и покровительства, и при этом – северная суровость, строгость линий, геометрическая завершенность, граничащая с…

– Приехали, госпожа фури…валькирия! Минус пять лет моей недолгой жизни на вашей совести.

Такого варианта – слегка язвительного, но вполне корректного – она не предполагала. И почему-то осталась довольна своей недогадливостью.

– Километр пути за год жизни? Остается только порадоваться, что от цели нас отделяло всего полдесятка верст, – не хотела бы я стать причиной вашей преждевременной старости.

– Не забывайте, барышня, при удачном раскладе нас ждет еще и обратный путь, новые пять километро-лет. Вы имеете все шансы проводить меня на заслуженную пенсию…

Перешучиваясь, они преодолели последние метры до входа в церковь и замерли перед закрытыми дверями. Почему-то входить внутрь было крайне боязно… Вот тебе и долгожданная цель!

Вопреки этикету и на радость Летиции, джентльмен Сергей проник в помещение первым – осторожно потянул на себя массивную дверь, открыв ее всего лишь на несколько десятков сантиметров, и ловко протиснулся в неширокую щель. Спустя минуту, Лю, услышав призывное «они здесь», последовала за командиром.

Глаза не сразу привыкли к царящему в храме полумраку. Немного света проникало с улицы через узкие окна, расположенные под самым куполом, но черные тени, стелющиеся по земле, разгоняли по углам маленькие свечки, во множестве расставленные повсюду – под иконами, на алтаре и даже полу.

Два человека лежали прямо в центре храма под высоким расписным куполом. Они не двигались, не издавали никаких звуков, возможно, даже не дышали.

«Неужели мы опоздали?» – от этой мысли у Летиции все похолодело внутри, сердце, еще помнящее убийственное прикосновение стального кулака, в панике сжалось. – «Неужели все было напрасно?!»

Сергей щелкнул выключателем светодиодного фонаря и навел болезненно белый луч на спящих (только бы они спали!) обитателей церкви. Распростертый на полу крепкий, широкоплечий мужчина никак не отреагировал, зато его худосочный «сосед» что-то забормотал, приходя в сознание, и, открыв глаза, тут прикрыл их ладонью, спасаясь от нестерпимого света.

– Вашу мать, – голос у худосочного был под стать фигуре, слабый, едва различимый даже в церковной тишине.

– Вы, наверное, Люк? – наобум предположила девушка. Летиция не знала имени второго мужчины… а еще она очень не хотела, чтобы этот нескладный, тощий человечек оказался автором перехваченного письма. Совсем не так его представляла! Черт, а она ведь думала о нем, рисовала в уме какие-то образы… Ну, дура!

– Совершенно верно, – человечек тяжело приподнялся на локтях и при этом каким-то образом умудрился отвесить девушке манерный поклон! – Маркиз де Люк к вашим услугам, о прекрасный девичий голос, доносящийся из-под уродливой резиной маски. Имею ли я честь быть с вами знакомым, да простится мне моя скудная память?

Летиция засмеялась, ей уже нравился этот чудаковатый незнакомец с весьма необычным для русского уха именем. Впрочем, ей ли вспоминать о странных именах!

– Нет, уважаемый маркиз де Люк, мы вряд ли встречались раньше, – она стянула с лица «уродливую резиновую маску» и подошла к нему вплотную, чтобы помочь подняться (мужчина пытался встать самостоятельно, но сил ему не хватало), а заодно обменяться рукопожатиями. – Я – Летиция.

Люк принял протянутую руку, но жать не стал. Быстрым движением он стянул с нее перчатку и припал к оголенной кисти губами.

– Великая честь для меня, королева Летиция. Не извольте гневаться на вашего коленопреклоненного раба, несчастного, безответно влюбленного маркиза, ведущего свой древний и благородной род с далеких уральских гор.

Смеяться Лю уже не могла, она, не в силах сдержать себя, расхохоталась.

– Какой же вы влюбчивый и скорый для сурового уральского аристократа!

Неизвестно, чем бы закончился этот – без сомнения приятный – обмен любезностями, но военнослужащий Сергей, не имеющий возможности похвастаться ни титулами, ни знатным происхождением, грубо вмешался в великосветский разговор:

– Лю, нам нужно возвращаться. Совсем скоро стемнеет… я не хочу ехать обратно на ощупь.

– Уважаемый, – маркиз не дал ответить девушке, – специально для вас я припас несколько железобетонных доводов в пользу сугубо ночного путешествия!

Люк, прихрамывая, заковылял к напряженно-озадаченному военному, но по пути на секунду задержался рядом с Летицией и тихо произнес:

– Я верил, что вы придете… помогите моему другу, он без вас пропадет.

Лю нахмурилась, пытаясь вникнуть в смысл сказанного, маркиз, между тем, доверительно подхватил Сергея под руку и потащил за собой на улицу. По всей видимости, шептаться… или оставляя девушку наедине со своим другом.

Безымянный друг все еще спал, не так пугающе неподвижно, как сперва показалось Летиции – едва заметно подрагивали веки, вздымалась и опадала грудь, – сейчас она обрела уверенность, что автор письма жив.

Выглядел он ужасно: не бледный, а по-настоящему белый, ни кровинки на заросшем многодневной щетиной лице, широкий лоб испещрен морщинами, совершенно не по возрасту, некогда темно-русые волосы украсились прожилками седины – не такими уж и редкими, закрытые глаза, обрамленные темными синяками, чуть не проваливались внутрь черепа…

Да, выглядел он ужасно… Изможденный, больной, может быть, даже умирающий… однако – и этого Летиция никак не могла понять – привлекательный! Беспомощный, но мужественный, слабый, но сохранивший некую внутреннюю силу, измученный, но благородный…

«Какое же у него несчастное лицо», – подумала Лю и, встав перед ним на колени, приложила голову к слабо колышущейся груди. Сердце гулко билось внутри, не собираясь останавливаться и сдаваться, его уверенный ритм немного успокоил взволнованную девушку, она осторожно провела пальцами по открытой ладони безымянного и тихонечко попросила:

– Проснись, прекрасный концлагерный принц.

Он услышал. Встрепенулись веки, зрачки под ними беспокойно задвигались, секунду спустя на нее уставились два каре-зеленых, еще ничего не понимающих глаза, а губы сложились в недоверчивую улыбку, скрывающую облегчение:

– Я ждал ангела смерти… А мне прислали саму богиню…

Хриплый, надтреснутый голос завораживал, заставлял с жадностью ловить каждое слово.

– Не хочу вас разочаровывать… – Летиция хотела закончить фразу «но я не имею никакого отношения к смерти», однако осеклась. Она имела отношение к смерти, причем самое прямое. Профессиональное.

– Я много и часто представлял себе этот момент, хотел прочитать ангелу на прощание свое любимое стихотворение… – безымянный говорил с трудом, задыхался, ему не хватало воздуха. – Как Дедушке Морозу в детстве. Удивительная глупость… ведь стихов я никогда не любил.

– Богини любят поэзию, я бы с удовольствием послушала, – Летиция легла рядом с ним, наверное, устали колени, а может… Она не понимала, что «может», ей лишь захотелось почувствовать холод бетона и… тепло его тела. Странное желание… Как он сказал? Удивительная глупость? Удивительная глупость!

– Тогда закройте глаза или глядите в другую сторону, – безымянныйсмутился. – Я со школьного театра стеснюсь зрителей.

Высокий купол, исчезающий в темноте прямо над ними, закручивал пространство в спираль, приводя пол и застывших на нем людей в движение, вращая земной шар – гигантского размера глобус в неведомых руках – вокруг собственной оси, пролегшей через церковь и тела уставших, мечтающих о покое мужчины и женщины. Лю покорно сомкнула глаза, боясь не выдержать центробежной силы, покинуть орбиту родной планеты… «Остановите Землю, я сойду…» Нет, только не сегодня, только не сейчас!

– «Знающий худшее смотрит в меня, как в ночь», – разнеслось в храмовой тишине.

В тьму без просвета, в искренний метастаз.

Я улыбаюсь… Я убегаю прочь!

Но убежать никто никуда не даст —

В этой безумной и вечно больной тоске

Не отворится стыдных надежд портал.

Знающий худшее помнит, когда и с кем

Снилось, жалелось, тратилось, жгло гортань,

В лучшее верилось, жалось к ногам, рвало

Сердце на части, пряталось в январях.

Вата, солома, пух или поролон —

Что ни стели, все будет не так и зря.

Проще позволить ненастьям себя ласкать,

Пить одиночеств кислое молоко.

Знающий худшее выдаст билет в плацкарт

Я не расстроюсь – ехать недалеко…[27]

– Мне кажется, это самое лучшее стихотворение для смерти… Наверное, я готов к ней. Почти готов… Вы поможете мне?

– Красивые слова, поэты прошлого понимали толк в одиночестве. Кто это?

– Я не помню. Очень долго пытался вспомнить, но память предала меня… У нас с ней в последнее время окончательно расстроились отношения.

У Летиции закололо в груди, острая боль пронзила сердце, девушка попыталась закричать, но не смогла, губы сковал паралич. Только слезы брызнули из-под закрытых глаз. Сердце… бешено колотящееся, ритмичной морзянкой посылающее ей отчаянные сигналы! Бедствия? Нет, что-то совершенно иное…

– Почему вы молчите? Вам не понравились…

– Как… как тебя зовут? – мучительный морок исчез, она вновь могла говорить.

– Я не знаю. Люк называет меня Солом, но мое ли это имя – не помню.

– Сол, – она попробовала странное имя на вкус. – Сол… Хорошее имя, солнечное. Жаль, тебе абсолютно не подходит!

Названный Солом усмехнулся:

– Ты же богиня, подари мне настоящееимя.

Лю молчала. Приподнявшись на локтях, внимательно всматривалась в его серьезные, ждущие ответа глаза. И впервые в жизни дала имя своей боли, нежданно поразившей в самое сердце. Нежность… тупая сучка, бабская слабость и проклятье! Нежность – сладостная и необъяснимая. Как же глупо, невероятно глупо!

Она хотела бы обнять его, прижать к себе, защитить от жестокого мира, царящего за священными стенами, и от саморазрушающего себя, ищущего смерти, избавить от беспамятства, подарить всю свою лю…

Летиция откинулась на спину и, с вызовом глядя на вселенную, уместившуюся под старым церковным куполом, расхохоталась. Лю… подарить всю свою лю… Бог – настоящий Бог, обитающий здесь, – большой шутник! Лю…

Сол ждал. Не задавал никаких вопросов, просто терпеливо ждал.

– Я читала одну книгу – сказала Лю, просмеявшись, – очень-очень хорошую книгу, я узнаю в ней тебя… А может, и немного себя… Хочешь, я буду называть тебя Мастером?

Он, не задумываясь, покачал головой:

– Мне не нужно чужое имя. Подари мне мое, и я отправлюсь за тобой, куда пожелаешь.

Летиция прильнула губами к его уху и прошептала одно-единственное слово.

* * *

Несколько часов ушло на то, чтоб смастерить из скудных подручных материалов волокуши для двух новых пассажиров. На один снегоход все не помещались, особенно учитывая ослабленного Сола, не способного долго удерживать свое тело даже в сидячем положении.

Люку удалось убедить Сергея, что ночью путь безопаснее, обитающие на равнине снежные монстры охотятся только при свете солнца, в прочее время предпочитая отлеживаться в своих норах. Но так как основные заботы по доставке возросшего числа пассажиров легли на плечи военного – от хромого, раненого маркиза пользы было немного, а девушка от физического труда и вовсе уклонилась под предлогом заботы о лежачем больном, – Сергей, обматерив и прокляв все и вся, скомандовал отход только в предрассветные часы. Покидали церковь в большой спешке, бросив оставшиеся у путешественников продовольствие и воду.

Прицепленные к снегоходу волокуши не давали ему развить крейсерскуюскорость без опасности потерять живой груз, и военный изрядно нервничал, ведя гусеничное транспортное средство по враждебной территории в темпе, близком к черепашьему. К счастью, все вновь обошлось, никто не посягнул на жизнь и здоровье четырех отважных людей, не убоявшихся местного весьма опасного бестиария.

Отрядом, ожидавшим их прибытия, Люк искренне впечатлился:

– Да у вас здесь целая победоносная армия! Роскошно, великолепно! Сергей, позвольте пожать вам руку и выразить восторг количеством и качеством находящейся под вашим командованием боевой техники! Грандиозно!

Польщенный командир невольно сменил гнев на милость, простив маркизу и ухаживания за Летицией, и доставленные хлопоты по транспортировке.

– Видели бы вы нашу базу! – заявил Сергей горделиво. – Не имею права вдаваться в детали, но… к четвертой мировой войне мы точно готовы!

– Охотно верю! Не хотел бы иметь вас в числе своих врагов… Пришлось бы немедленно капитулировать!

Лесть умеет находить дорожки к самым суровым сердцам, и военник, попавшись на удочку, смягчился окончательно. Он не стал упираться, когда маркиз попросился ехать не в шумном и трясучем БТРе, а в относительно комфортном кунге грузовика. Сол и Лю, естественно, составили ему компанию.

– Летиция, мне нужно с вами поговорить, – маркиз немедленно перешел к делу, избавившись от бдительного военного. – Сколько у нас есть времени?

– Дорога займет несколько часов…

– Отлично. Вы можете…

– Люк, вы можете сэкономить кучу времени, перейдя на «ты». Терпеть не могу официоз.

– Прекрасно! Лю, ты можешь назвать то место, куда мы направляемся? И желательно в качестве кого мы туда прибудем?

– Вы – гости, важные гости, обладающие ценной информацией, – Летиция не стала ничего скрывать. Какой резон врать или недоговаривать? Уральцы не были врагами. – А едем мы в Приют к Сестрам Печали.

Люк поморщился.

– Название, к сожалению, мне ничего не говорит… Некоторый оптимизм внушает направление – мы движемся на запад, куда и планировали до того, как застряли в снежном плену. А какого рода информация вас интересует?

– Не меня, Настоятельницу, – Летиция задумалась. – Люк, я надеюсь на ответную откровенность, меня тоже много что интересует…

– Разве есть тайны, которые можно утаить от столь очаровательной девушки! – он улыбнулся широко и открыто, но тут же вновь посерьезнел. – Мы проделали путь длиной в две тысячи километров и сейчас, наконец, находимся у самой Цели! Поэтому прости мое волнение и несдержанность…

– Настоятельнице нужна информация о Поясе Щорса, вы ведь оттуда? Она ухаживает за смертельно больными детьми, Пояс мог бы дать им шанс на спасение.

– Лучевая? – коротко уточнил Люк.

– Она самая, – подтвердила Летиция.

– Если забыть о разделяющих столицу и Урал расстояниях, а также о том, что наше «транспортное средство» погибло, то можно сказать, что Пояс лучшее средство от всего, связанного с лучевой болезнью. С удовольствием подтвержу это твоей Настоятельнице.

– Настоятельница будет рада это услышать. И я тоже рада, очень уж деток жалко, не заслужили они такого…

– Детей в Пояс берут охотно, осталось только решить, как туда добраться.

– С головняками пусть Настоятельница разбирается, я свою задачу выполнила.

Маркиз поднял бровь:

– Задачу вызволить нас?

– Типа того.

– Кстати, почему послали тебя, а не одних вояк?

Лю пожала плечами:

– На меня указала Ведунья, только не спрашивай, кто это, я сама толком не разобралась. Главное, что Настоятельница прислушивается к ее… галлюцинациям.

Сол, до сих не участвовавший в разговоре, но внимательно его слушающий, и Люк переглянулись.

– Ведунья? Галлюцинации? Сдается мне, Солдатик, вывела нас кривая к последнему Узлу силы.

– Таких случайностей не бывает, – хрипло возразил Сол.

– Случайностей вообще не бывает…

– Что за Узел силы? – Летиция не собиралась оставаться в стороне от малопонятного диалога.

Ей не ответили. Не проигнорировали, оба мужчины – и полулежащий, прислонившийся спиной к борту Сол, и так и норовящий вскочить на ноги беспокойный маркиз – глубоко задумались. Но вместо ответа Люк задал новый вопрос:

– Летиция, Приют – странное место?

Пришло время девушке показывать характер:

– Что такое Узел силы?

Маркиз хмыкнул:

– Странное место.

Лю не успела как следует разозлиться, благоразумный маркиз упредил девичий гнев:

– У каждого Узла своя странность, ни один не похож на другой. Наш Пояс Щорса странен тем, что останавливает течение лучевой болезни. Вообще он много чем странен, но сейчас речь не о нем. Мы должны выяснить странность подмосковного Узла силы, который убивает все остальные Узлы… Летиция, Приют странное место?

Теперь девушке не сиделось на месте. В голове за считанные мгновения пролетели все странности, которым был богат Приют, все, которым она успела стать свидетелем.

– Думаю, да. Приют очень странное место. Сестер и их Настоятельницу обычными тоже не назовешь.

– Гора сама идет к Магомету, – девушка не поняла фразы Сола, но переспрашивать не стала, слишком тот выглядел усталым, даже недолгий разговор вымотал его.

– Тебе надо поспать и отдохнуть, – Летиция опустилась рядом с ним на деревянный пол и помогла Солу лечь. Его голова оказалась на ее коленях… Через минуту мужчина провалился в глубокий сон – впервые за долгое время без снов и видений.

Лю продолжала гладить его по жестким волосам, любоваться лицом, наконец-то обретшим безмятежный и умиротворенный вид, и удивляться самой себе – что это на нее нашло, почему она раскисла, встретив едва живого, мало на что сейчас способного мужика… Летиция никогда не мечтала о карьере медсестры, но теперь она ощущала физическую потребность ухаживать за беспомощным Солом, спасать его из лап близкой смерти…

– Люк, что с ним? Он совсем обессилел…

– Ты сама очень странная, красавица Лю, – маркиз едва заметно улыбнулся. – Влюбилась с первого взгляда…

Она мотнула головой:

– Я влюбилась задолго до первого взгляда. Меня что-то гнало к церкви… к нему. Я заранее знала, что встречу его… Люк, не смотри на меня, как на идиотку, я не влюбчивая дура, мечтающая о принцах из далеких краев, не героическая мазохистка, кончающая от собственной жертвенности, не нимфоманка, млеющая от любого членовладельца! Я не знаю и не понимаю, что со мной творится, но впервые в жизни мне нравится ощущать себя влюбленной женщиной… Глупой и стукнутой на всю голову!

– Я не считаю тебя идиоткой. Напротив, жутко завидую своему другу Солу, охмурившему такую красотку, даже толком не приходя в сознание.

Лю усмехнулась печально, разочарованно вздохнула:

– У меня есть способности к гипнозу, слабенькие и нестабильные, но кое-что могу… Сейчас я сама словно под гипнозом, наверное, мной манипулирует Ведунья… она умеет влезть другим в мозг… Но плевать я хотела на манипуляцию, внушения и прочую лабуду! Мне не хочется просыпаться, не хочется, чтобы наваждение заканчивалось. Люк, я боюсь посмотреть на Сола и вновь увидеть в нем чужого человека!

– Я понимаю, – маркиз прикрыл глаза. – Мне многое открылось в Никитском Узле силы, даже то, что лучше бы оставалось неизвестным. Храм вывернул меня наизнанку, вытащил на свет все тайны, все стыдливо забытое и спрятанное в пыльном чулане памяти… Показал он и то хорошее, что сохранилось во мне, светлую сторону. Мы не черно-белые существа, Летиция, мы созданы из грязи, пыли, дерьма… а еще неба, дождя и рассвета. В наших душах темно, в наших душах ослепительно светит Солнце. Пустыня и безбрежный океан… могильная тишина и божественная музыка…

Маркиз внимательно посмотрел на девушку, почти все ее внимание было устремлено на спящего Сола, но к бессвязным речам Люка она прислушивалась, хоть пока и не могла постичь их.

– Я уверен, что Ведунья, кем бы она ни была, какими бы способностями ни обладала, не способна сломить чужую волю, тем более заставить полюбить против своих желаний… А Храм нашел дорогу к твоему сердцу, только он ни к чему тебя не принуждал, не манипулировал… Он попросту не умеет принуждать и манипулировать. Его оружие – честность перед самим собой.

– Ну что, – закончил он уже другим тоном, – теперь я выгляжу придурком в твоих глазах?

– Ты милый, маркиз де Люк, – она засмеялась. – И я искренне желаю, чтобы правда оказалась на твоей стороне. Ты неплохо разбираешься в этих ваших Узлах силы? Хочешь и Приют вывести на чистую воду, разгадать его странности и способности?

– В этом, собственно, смысл нашей экспедиции. И мой неожиданно открывшийся талант наконец выйдет на первый план. Очень, знаешь ли, хочется посолировать. Подтанцовка, – Люк, не покидая лавки, изобразил комичный пируэт всеми четырьмя конечностями, – и прочий бэк-вокал не мое кредо.

Глава 23

Эмиссар и Лю

Она искоса смотрит на меня, думает, что сплю. Ее нежные пальцы касаются моих волос, осторожные прикосновения, дарящие покой. Прежние тревоги кажутся глупыми и напрасными, уходят прочь.

Никитская церковь, где осталось великое множество ночей, проведенных наедине с самим собой, пыталась исцелить мою боль, заполнить пустоту, поселившуюся в сердце… Но боль лишь множилась, съедала меня изнутри! Храм – зеркало, отражающее глубины твоих пороков и вершины твоих добродетелей – во мне видел лишь черную безжизненную пустыню, где так и не родились воспоминания, где не проросли сквозь твердь забытья чувства и эмоции, из которых, словно из кусочков мозаики, можно было восстановить потерянное «я». Ни осколков, ни теней. Человек без прошлого, голем, пустышка без содержания.

Но нежность, которой она делится со мной, забота, дающая сладостное ощущение нужности, взгляды, не скрывающие… любви. Кто она, отдающая себя столь щедро, без страхов и сомнения… Наверное, она сумасшедшая, обычная женщина – прекрасный коктейль из кокетства, игры и страсти – не влюбится столь глупо и безоглядно… в калеку с ампутированной душой!

Так я думал: «калека с ампутированной душой»… Но она дарит мне сопричастность, делит пустоту внутри меня надвое, превращая безжалостное, убийственное ничегов беспомощный ноль. Я хочу видеть ее глаза, для этого мне нужно открыть свои, но я боюсь. Вдруг сумасшествие оставит ту, что назвалась Летицией, она прозреет и отринет меня, оставит в беспросветном мраке, в котором только-только забрезжил робкий лучик надежды. Мне страшно, теперь, когда есть, что терять…

– Не притворяйся, я вижу, ты не спишь, – люди так не говорят, она улыбающийся ангел, в глазах которого застыл свет миллиарда звезд, и весь этот свет отдан мне. Без остатка.

Поднимаю веки и смотрю, смотрю, смотрю… Во все глаза – жадно, до боли, до слез. Пусть ее лик положит начало новой памяти, я не буду жалеть об утраченном, пусть прошлое навсегда останется за неведомой мне гранью, лишь бы сохранить одну-единственную частичку настоящего.

– Ты слишком красива… даже для богини…

Она смеется. Люди так не смеются… Она слишком красива, я боюсь ослепнуть от блеска ее глаз.

– Богиня смерти – так, кажется, ты меня называл? – обязана быть красивой, чтобы скрасить последние часы обреченного.

– Я передумал, я уже не хочу умирать, – простые и честные слова даются с огромным трудом. Но я уже не хочу…

– Рада слышать. Но почему ты решил оставить свою богиню без работы?

Что мне ответить ей? Что я люблю…? Я не буду врать, не буду врать ей. Я не люблю, я еще не умею, но я хочу научиться. Я сумею, иначе не выживу… жить – значит любить. Себя, саму жизнь, сегодняшний день и завтрашний, любить темноту и свет, тишину и слова, пропасть и небеса… любить ее, дарящую любовь мне.

– Я хочу пригласить тебя на свидание… ради этого стоит пожить еще хоть немного.

– Роман при исполнении? – она улыбается. – Я бы рискнула. И куда же ты хочешь меня пригласить?

– В моем родном Екатеринбурге есть замечательное место, где подают лучший в мире греческий салат… Он достоин того, чтобы его отведала самая прекрасная из богинь.

– Заманчиво, жаль, от божественного салата нас отделяют две тысячи километров и двадцать лет в придачу! Придется брать все в свои слабые женские руки: пользуясь твоей беспомощностью, а потому и безотказностью, сама приглашу уральского гостя на романтичный променад под радиоактивными московскими звездами. Заманчиво?

– Ужасно, – я ловлю ее руку и прикладываю к своим губам, целую пальцы, один за другим. – Предлагаю выгнать завистника Люка из кунга и разработать новый план.

– Выгоняйте, – милостиво соглашается маркиз, демонстративно смотрящий в противоположную от нас сторону. – У меня аллергия на розовые сопли.

– Боюсь, в таком виде, доблестный Сол, ты не переживешь свидания с ненасытной богиней смерти, – она прекрасно видит, что даже легкий флирт лишает меня сил. Ненавижу свою слабость, но я сумею ее перебороть, жажда жизни способна творить чудеса.

Сквозь сон чувствую прикосновение ее губ к моей щеке. Долгий поцелуй провожает меня на ту сторону бытия, проваливаюсь сквозь пространство и время с дурной улыбкой на устах. Умею ли я ощущать счастье?

* * *

Ее нет рядом со мной, понимаю это прежде, чем глаза привыкают к окружающей полутьме. И все меняется: вижу чью-то спину над своей головой, а ноги мои почти упираются в живот странного низкорослого человека в мешковатом балахоне. Лицо его скрыто натянутым по самые глаза капюшоном.

Меня несут на носилках. На вопросы о текущем местоположении и пункте назначения «медбратья» не отвечают, на оскорбления – и сложносочиненные, и самые незамысловатые – никак не реагируют.

Из хороших новостей – носильщики не склонны к агрессии, на их месте я давно бы заколбасил беспокойный, матерящийся «груз». Тот, что со стороны моих ног, прощает мне даже болезненный пинок-тычок в область солнечного сплетения, вместо полагающегося «трехэтажья» в ответ он лишь обиженно мычит и не пытается отомстить. Похвальный пацифизм, жаль, до лица не доплюну…

Похоже, что все увлекательное путешествие на носилках в компании двух безответных тварей я провел без сознания – не проходит и пары минут, как мы сворачиваем из широкого коридора в узкий проход, заканчивающийся незапертой дверью. За ней комнатушка с двумя кроватями и минималистским набором мебели, зато с электрическим освещением, в помещении горит сразу несколько лампочек, невиданное расточительство по нынешним скупым временам!

«Санитары» без лишней жестокости перекладывают мое бренное и в целом пока совершенно бесполезное тело на кровать у дальней стены. В процессе «переноса» я жду от отпинанного мной субъекта ответной любезности – лично я бы такого психованного пациента положил мимо койки. Дважды. Со всей дури. Однако процедура проходит мирно, без эксцессов. У придурка не хватает мозгов даже для самой безобидной мести… «Ну, тупые!» как говаривал один ныне забытый сатирик.

Почему ж я помню столь малозначительные вещи, а самого себя вспомнить не в состоянии?! От этой мысли окончательно свирепею и шлю в спину уходящим санитарам пожелание взаимной сексуальной близости в чрезвычайно извращенной форме. Когда остаюсь в злобном одиночестве, запоздало соображаю, что тащили мою не самую легкую тушу две женщины! Ну, или в лучшем случае самки – походка, жесты, движения – все говорит в пользу моей догадки… А я их матом обложил (про пинок лучше и не думать!), редкостный джентльмен, ничего не скажешь!

Для приличия стыжусь пять минут, затем снимаю тяжесть с души обещанием непременно попросить у обиженных дам коленопреклоненного прощения. Еще бы сил хватило для преклонения этого самого колена… Стоп!

Останавливаю поток своих мыслей и прислушиваюсь к внутренним ощущениям, есть в них что-то неправильное, вызывающе странное… Понимание наступает практически сразу – я не чувствую пустоты, а значит, не чувствую боли, эта мерзкая сука оставила меня – не прощаясь, напоминая о себе лишь слабостью в мышцах и путаницей в сознании.

Неужели я свободен от… Не спеши, Сол, не радуйся раньше времени, боль – это такая мразь, что всегда возвращается, плюя на твои желания и планы, она вероломна, жестока и непобедима.

Я напряженно жду ее триумфального камбэка, сокрушительного блицкрига, нацеленного на мои нервные центры. Прислушиваюсь и жду. С тревогой и дурным предчувствием, цепенея от ужаса.

Вместо боли меня навещает Люк. У него мерзкий характер, отвратительные привычки, скверные манеры, но я безумно рад его видеть – еще бы, даже самый распоследний человек приятнее и честнее фашистской дряни, измывающейся над нервными окончаниями.

– Друже, мне самому противно, но я счастлив лицезреть тебя в моих гостях!

Маркиз не спешит разделить мою радость, он сосредоточен и хмур.

– Шустро же ты приватизировал комнату, выделенную на двоих. Еще неизвестно, кто у кого в гостях!

– Где мы? – не хочу тратить силы на бессмысленную пикировку. Да и радость от встречи быстро угасает: маркиз все такой же старый и неисправимый зануда!

– На месте, – несвоевременная лаконичность соратника заставляет мои кулаки сжиматься. Сейчас прольется чья-то голубая, маркизья кровь! К счастью, Люк не затягивает со смертельно опасной паузой, – в Приюте у Сестер Печали.

– Это то, что мы искали? – спрашиваю вкрадчиво, боясь ошибиться.

– Да. Мастер Вит отправлял нас именно сюда, – мой соратник пытается изобразить уверенность, но сомнения у него все же остаются. Я их замечаю.

– Ошибки быть не может? – лезу к нему под кожу, мне нужны точные ответы.

– Об ошибках я и хотел с тобой поговорить, – Люк аккуратно раскладывает свои вещи, извлекая их из рюкзака, и демонстративно не смотрит в мою сторону. Что бы это значило? – Ты как, в кондиции немного поболтать?

– Не хочу тебя расстраивать, но я прекрасно себя чувствую. Ну, почти прекрасно. Ничего не болит и даже сдохнуть не хочется. Офигительное ощущение!

– Резко же ты пошел на поправку, – Люк искренне удивлен. – Любовь творит чудеса? Но с другой стороны, умные люди утверждают, что перед смертью у больных случается ремиссия.

Обожаю маркиза, умеет найти «нужные» слова… Вернется в руки сила, первым делом придушу гаденыша!

– Твоя спасительница портит мне весь расклад, из-за нее пазл не складывается, – маркиз, забыв о вещах и рюкзаке, присаживается поближе ко мне. – Летиция, по ее рассказам, оказывается совершенно не при делах: ее по надуманному поводу выдернула из Москвы хозяйка Приюта, местная Настоятельница, и поручила возглавить спасательную экспедицию по вызволению нас с тобой…

– Погоди, откуда Настоятельница вообще узнала про нас? И что за надуманный повод?

– Узнала из нашего письма Мастеру Виту. Перехватили твое послание… Что касается повода: хозяйка пользует некую провидицу, щедрую до откровений и предсказаний. В одном из своих глюков Ведунья разглядела Лю и подмахнула Настоятельнице ее фоторобот, мол, надобно для дела великого разыскать девицу-гипнотизерку, лишь той под силу освободить былинного богатыря Сола, хрен знает сколько годин сидящего на печи без сознания, и прекрасного, волоокого князя Люка, знаменитого на весь мир своей мудростью и…

– Так и сказала? – пора было срочно прекращать словесный поток раздухарившегося маркиза, наградившего себя внеочередным воинским званием… или чего там у самозваных аристократов?

– Не суть, главное, что хлопот у хозяйки из-за Летиции было немерено, а делов вышло на три копейки. Приехали к церкви, загрузили двоих обмороков в «кузовок» и тихой сапой доставили их до места назначения. Заметь, НАШЕГО места назначения!

Люку удалось невозможное – омрачить мое приподнятое настроение дурным уравнением, состоящим из одних лишь неизвестных. И самое неизвестное – чего этот зануда от меня добивается?

– Настоятельнице нужен Пояс Щорса.

– Без Зверя грош нам цена, хреновые мы проводники.

– Это уже другой вопрос. Пока она хочет получить информацию, средства доставки будут или будем искать после. Роль и значение Летиции – вот что меня волнует в первую очередь!

Как бы остановить поток маркизовых мыслей, не готов я пока к дедукции, индукции и прочей аналитике.

– Лю благотворно влияет на мое душевное и физическое здоровье – тебе этого мало?

Люк чешет затылок.

– Уже кое-что. Другое дело, что тебя я в нашем уравнении как значимую переменную больше не рассматривал, ты был отыгран после гибели Зверя…

– Спасибо, друг, – стараюсь не злиться, злоба – слишком энергозатратное «удовольствие».

– Насрать на обиды, – поймавший свою волну Люк примиряюще машет рукой. Забавная форма утешения. – Важны функции, а не обиды. Ты контролировал в той или иной мере Броню – нет Брони, нет функции. Летиция вытащила нас из Софьино и формально тоже считается выполнившей свою задачу, хотя способностью к гипнозу не воспользовалась… Попутно она вернула тебя из коматоза… зачем, ведь ты бесполезен?!

«Я убью тебя, лодочник». Считаю про себя до десяти.

– Может, все случилось по доброте душевной?

– То есть случайно? – Неугомонный маркиз меряет комнату шагами из конца в конец, мыслитель хренов. – К черту случайности! Письмо твое тоже случайно к Настоятельнице попало? И вытащили нас из Софьино тоже случайно, причем доставив до самого места назначения?! По доброте душевной, ага?

– Люк, угомонись, от меня-то ты чего хочешь услышать? Я не виноват, что не вписываюсь в твою картину мира. Дерьмовая она у тебя, рисуй другую!

Маркиз, прекратив хождения, вновь присаживается на мою кровать, испытующе глядит на меня.

– Чего?

– Моя функция – разобраться с Приютом и всей ситуацией. Все, что было до сих пор, – лишь прелюдия к основному делу. Ты – ракета-носитель, которая вывела меня на нужную орбиту (хотя кто кого вывел – большой вопрос). Настало мое время, и я чувствую, что работаем мы в жутком цейтноте, один неверный или несвоевременный шаг – и сгорает наша миссия вместе со своими исполнителями в верхних слоях атмосферы…

– Ты слишком велеречив для столь позднего часа, утро вечера…

– Да спи ты, спи! Никакой пользы!

Ну и ладно, попыхтит, поворчит и перестанет, а моему организму нужны тишина и покой.

* * *

С утра – часы показывают половину десятого – мы с Люком меняемся местами. Маркиз беспробудно дрыхнет, нервно подпрыгивая на своей кровати, что-то матерное бурчит сквозь сон, я же ни минуты не желаю больше находиться в горизонтальном положении. Хватит, належался за последнее время!

Желания слегка опережают возможности, стоит мне сесть, как бдительный вестибулярный аппарат немедленно включает спецэффект под названием «головокружительное головокружение». Словно на американских горках покатался – неожиданное дежа вю! И крайне неприятное.

Слабость и беспомощность – две отвратительные мрази, все еще строящие на меня свои старушечьи планы. Хрена лысого! Мы бодры, веселы… жаль, дальше присказки этой не помню, наверняка, что-то жизнеутверждающее.

– Мы бодры, веселы, – держась за стенку, толкаю свое непослушное тело вверх. Удержали бы ноги! Секунда, две, пять, полет нормальный – держат ноги, амплитуда колебаний в пределах нормы. Мы бодры, веселы…

Делаю шаг, все так же вдоль спасительной стеночки. Ох и штормит же здесь, баллов девять, не меньше! Земля исполняет всевозможные пируэты, прыжки, перевороты, прочие ужимки с единственной целью – сбросить вольнодумца с кривых ножек да об бетонный пол! Ничего, перебьешься, мать-земля, мои трясущиеся ходули сейсмоустойчивые, не боящиеся даже алкогольного «вертолета»!

Мы бодры… До двери остается всего метра полтора, последний рывок. Веселы…

Хватаюсь за ручку и всем телом наваливаюсь на дверь. Нет, я не хочу вышибить ее столь экстравагантным способом – моим телом не проломишь сейчас и москитную сетку – это всего лишь прощальный привет от вестибулярного аппарата, неожиданный кульбит в дорогу. Спасибо, родной организм, я припомню тебе эту подлость!

Поворачиваю ручку, замок негромко лязгает и выпускает «шатуна» на волю. Летиция – красавица, благодаря тебе я помолодел на несколько десятков лет! Подобная походка была замечена за юным годовалым… черт, я не помню своего имени! – мной еще в прошлой эпохе. Переход от ползания к прямохождению наверняка сопровождался подобными же эмоциями! Мы бодры – жаль, неустойчивы, веселы – это точно, адреналин так и вскипает в крови! Ходить – высшая форма экстрима!

Десять шагов по коридору, неважно в какую сторону, нам, экстремалам, важен процесс, а не направление. Черт, мышцы ноют, дыхалка работает с перебоем, пламенный мотор «чихает» в груди… Не рассчитал силенок, обратно только по-пластунски… Не хочу обратно: ты неси меня, река, за крутые берега!

– Ветер, ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч, – переношусь я в иной культурно-исторический пласт. – Что тебе стоит, подхвати меня, аки листочек, отнеси…

Куда ж мне надо? Дружок, неси меня к красе моей ненаглядной, Летиции-гипнотезерке! Погляжусь в ее очи серые и задам вопрос многотрудный: «Пойдешь ли за меня, сударушка, не побрезгуешь детиной калечным?»

Стоп, машина! Медленно, но верно съезжаю по стене на пол. Ну и правильно, в голове горячечный бред, в ногах… в ногах тоже ничего хорошего. Эко ж меня торкнуло! Что-то почище мочи в мозг ударило. Хороша девица Лю, слов нет, только предложениями тупыми и свадьбами хорошие отношения портить не надо! Это аксиома! Память у меня стерта под ноль, но инстинкты не обманешь: не мужское это дело, пропащее.

Маюсь на полу недолго, в столь жалком состоянии застает меня очередная «балахонщица». Ума не приложу, эту ли даму вчера в живот пинал или ее «близняшку»… Дурацкая у них униформа, все на одно отсутствующее лицо!

– Привет, – пинал, не пинал, а помощи я рад теперь любой. Так как дева на мое приветствие особо не реагирует, только глядит молча из-под капюшона, ждет чего-то, произношу медленно, почти нараспев, вдруг ей так понятней будет. – Я контуженный, раненый значит. Дурак совсем. Ноги слабый, руки слабый, голова слабый. Помощь нужна. Ноль-три, девять-один-один… Сечешь?

Если и сечет, то виду не подает, стоит истуканом.

– Родная, взрослых позови… есть кто дома?

Сдается мне, что тут далеко не все дома, тупняк полнейший!

– Я в туалет шел. Пись-пись, понимаешь? Если в течение двадцати минут ты меня не поймешь, я очень жиденько опозорюсь.

– Не стоит! – пока я пытался изъясниться с «туземкой», Летиция неслышно подошла с другой стороны. – Не для того я тебя спасала и выхаживала.

Она смеется, я краснею.

– Это… гипербола была, сгустил я краски… на жалость давил.

– Пять-Шесть, – Лю обращается к балахонщицедовольно своеобразно. – Давай поможем нашему другу подняться.

«Числительное» и моя спасительница общими усилиями водружают меня обратно – на ноги.

– Ты выглядишь гораздо лучше, – Летиция рассматривает меня в упор, не смущаясь. – Я могу гордиться, пациент скоро будет не только ходить под себя, но еще и бегать!

Ну, язык у дамочки! Мне и стыдно, хотя ничего постыдного совершить я не успел (держись, брат-пузырь!), и одновременно пробивает на хохот. Смех и грех – это про меня!

– Летиция, прекрати надо мной издеваться. Я не могу язвить в ответ такому прекрасному существу! – по смыслу – это ультиматум, по исполнению – жалостливая мольба. Чего ж так голос дрожит, подводит, зараза.

– Сол, мне нравится восторг в твоих глазах, нравится в них отражаться, – она совсем рядом, она играет со мной. – Надеюсь, от восторга ты не потеряешь контроль над… – Лю выразительно опускает взгляд на мои штаны, – источником жидкого позора?

Я обещал себе, первым делом после возвращения в люди придушить маркиза… Номером вторым будет Летиция! Только душить я ее не собираюсь, есть более сладкая месть!

– Судя по горящему взору, утку предлагать бесполезно?

Эта девушка умеет НЕ ерничать?!

– Вперед, жиденький герой, обопрись на мое нежное, женственное плечико, наша скорбная делегация отправляется на поиски таинственного ватерклозета! Дойдешь? Или вторым «костылем» пристроим Пять-Шесть?

– Дойдешь, – несмешно передразниваю я. Мозг в ступоре, я – примерно там же.

– Только гляди, герой, слабость слабостью, а корень зла держать будешь сам! Признавайся, тяжело тебе придется?

Она заливается издевательски-заразительным смехом, пока я мучительно подыскиваю «правильный» ответ на вопрос, не предполагающий правильных ответов: что ни скажи, попадалово обеспечено.

– Корень зла могуч и огромен, – пытаюсь импровизировать, судорожно соображая на ходу. – Как доисторический баобаб, король всех деревьев! Даже стотонному Liebherr’у[28] не совладать с его массой и габаритами! Однако сей баобаб при виде баб теряет вес и притяженье…

Поиск рифмы затягивается, плохо у меня с ними, просто отвратительно.

– Фу, как пошло, – Лю надувает щеки, выпячивает губки, одним словом, корчит из себя обиженную девочку. – Но образ, что ни говори, будоражит воображение!

Она не обиженная, она плохая девчонка. Обожаю таких!

– Или это опять была гипербола?

– Скорее, парабола…

Пока она размышляет, я стремительно, насколько позволяют кондиции, скрываюсь в туалете. Дошел!

По возвращении (триумфальному, без всяких позоров, моя честь, как и штаны, спасена) наглею:

– Мне бы еще ванну принять… или душ, на худой конец.

Летиция вздыхает на публику:

– Все ж таки худой? Эх, а соблазнял девушку баобабами…

Нет, я ее точно придушу! Еще вперед Люка!

– Пойдем, герой-обломник, водные процедуры с дальней дороги точно не помешают.

* * *

– Ты стесняешься? – лукавые глаза смеются.

Мне остается только прятать взгляд. Да, блин, стесняюсь! Раздеваться догола в крохотной ванной комнате, в самой непосредственной близости от восхитительной девушки… Да, я еще чертовски слаб, ни на что толком не гожусь, но корень зла, мать его етить, существо от моего сознания совершенно не зависящее! Он точно меня опозорит, баобаб проклятый!

– Не то что смущаюсь… но слегка мандражирую, да! Не привык я вперед дам разнагишаться…

Она морщится:

– Как твой лечащий врач, я категорически запрещаю тебе мандражировать! Во-первых, от этого, утверждают в околонаучных кругах, на ладонях начинает расти шерсть, во-вторых…

Словно заправский стриптизер сдергиваю с себя всю одежду. С меня хватит! По-хамски поворачиваюсь к даме волосатой голой жопой и храбро штурмую высокий бортик ванны.

Хорошая попытка… Не поддержи Летиция меня со… спины, я бы неминуемо навернулся и затылком пробил покрытый скользкой плиткой недружелюбный пол.

– Не торопись, Сол, аккуратней. Глупо проделать столь долгий путь и убиться у самой цели.

Осторожно, все так же поддерживаемый Лю, опускаюсь в горячую воду. Какой кайф! Вода! Чистая! Горячая! Целая ванна! Я не зря шел сюда с самого Урала, я готов умереть прямо здесь и сейчас от блаженства!

– Не смотри на меня так, – проходит десять райских минут, и я все еще жив. Летиция сидит на краешке ванны и ладонью гоняет волны по воде. – Я девушка честная, на первом свидании в ванну к кавалеру не полезу!

– А у нас свидание? – наши словесные игры начинают доставлять мне удовольствие.

Вот только Лю внезапно выбывает из наших игрищ, я понимаю это по ее изменившемуся, посерьезневшему лицу.

– Сол, я применила к тебе свой талант…

– Какой из многих? – пока не поздно, пытаюсь свести все к шутке. – Обаяние, сексуальность или…

– Не перебивай, пожалуйста, – попытка с треском проваливается, изображаю из себя покорного слушателя. – Я применила гипноз, хотела помочь тебе, копнула вглубь…

Я жду. Что она накопала внутри меня, до каких воспоминаний добралась?

– Ты помнишь, как я назвала тебя?

– Конечно, ты дала мне имя…

Она нетерпеливо перебивает:

– Я дала имя одному, а гипнозом вернула к жизни другого!

– Это плохо? «Я с амнезией» и «Я в твердой памяти» – один человек! К тому же никакой твердой памяти я не ощущаю!

– Человек, может, и один, только личности разные.

Приехали. Люк упоминал о том, что когда-то страдал раздвоением личности, видать, и меня заразил, падла такая!

– Лю, я лучше действительно помолчу, а ты рассказывай, объясни новоявленному шизофренику что к чему.

– Ты не шизофреник.

– Хорошее начало, а что с разными личностями?

Летиция задумчиво раскручивает пальцем бурунчики в воде. Не смотрит на меня, подбирает слова…

– После смерти мамы я никого и никогда больше не любила. Исчезла потребность… Но там, в церкви, увидев тебя, беспомощного, нуждающегося во мне – именно во мне, я поняла это сразу! – я испытала… Потрясение – слишком слабое слово, меня всю заколотило от… не страсть, не желание, а что-то запредельное, неведомое раньше! Нежность, потребность защитить, спасти… Есть в этом нечто жертвенное, поверь, такая дурь мне не свойственна! Я гладила тебя, ощущала твое тепло и как распоследняя идиотка была счастлива.

Люк считает, что это проделки Храма, я грешу на Ведунью, но счастье было настоящим, я впервые в жизни ощутила себя женщиной. Любящей, готовой на все ради своей любви женщиной… Думаешь, я несу какую-то бабскую ересь?

– Нет, – я так не думаю.

– Хорошо. Мне трудно говорить о подобных вещах, в обнажении души есть что-то противоестественное.

Зря я полезла со своим гипнозом ворошить твое прошлое. Тот, кого я полюбила, оказался лишь дыханием на стекле, стоит провести рукой, и на меня сквозь стекло уже смотрит кто-то совершенно иной…

Мой Мастер – иллюзия, тень, отражение на воде… К нему нельзя прикасаться руками, лезть с глупой помощью, убивать гипнозом…

– Это способ сказать мне «нет»?

– Ты – Сол, а полюбила я Мастера.

– Ты дала мне имя…

– Не тебе, Сол. Ему. Забудь, оно не твое. Если смогу, я буду рядом, буду ждать его, и может быть, однажды снова назову своего Мастера по имени.

Она уходит. На прощание брызгает водой мне в лицо и уходит. В моих зрачках отпечатывается ее печальная улыбка.

Я раздавлен. Я хочу кричать… Хочу, но не могу. Мне плохо. Я раздавлен.

* * *

Из давно остывшей ванны меня извлекает верный соратник Люк.

– Дружище, я бы с удовольствием позволил тебе и дальше отращивать жабры, однако другой ванной комнаты в округе не наблюдается. А смыть дорожную пыль перед тяжелым днем – святое право, да и обязанность любого уважающего себя путешественника, прошедшего от Урала до первопрестольной!

– Мой тяжелый день уже состоялся, – вот все, что я способен возразить.

Маркиз понимающе вздыхает:

– Летиция?

– Летиция.

– Не злись на нее и не обижайся, она сама стала заложником обстоятельств.

– Каких, в жопу, обстоятельств, Люк?! Что вы все сегодня мелете? Мне жутко хочется проломить кому-нибудь башку, можно это будешь ты?

– Не можно, – минутка сочувствия окончена, маркиз энергично выталкивает меня в коридор. – Побереги злость, Солдатик, очень скоро нам предстоит непростой разговор с самозваной хозяйкой этого места.

Обожаю непростые разговоры… Оглядываю пустой коридор, он тянется вправо и влево, и ни там, ни там у него не видно конца. Еще бы вспомнить, откуда я пришел, где моя комната. К счастью, на помощь приходит дежурящая неподалеку Пять-Шесть (или ее родственница). Заметив растерянного «постояльца», она тащит его (то бишь, меня) в нужную сторону. И безропотно выслушивает проклятья в адрес всего женского пола, лживого и непостоянного. Вопреки совету маркиза, я не экономлю злость, ее много, с лихвой хватит на всех!

Доведя проблемного клиента – едва передвигающего ноги, страдающего одышкой и слабосилием, к тому же редкостного сквернослова и женоненавистника, – «балахонщица» чего-то выжидает. Может, чаевых? Ладно, получи патрон, заслужила.

Не берет, пялится только, аж жутко становится.

– Мало? Возьми два.

Ноль эмоций.

– Три не дам, даже не проси. Жадный я, к тому же больше и нету.

Когда аргументы заканчиваются, просто захлопываю дверь перед ее предполагаемым носом. Спасибо за все, особенно за бескорыстие.

Оставшись в гордом одиночестве, сталкиваюсь с новой дилеммой: видеть никого не хочу, но и с самим собой погано… Мысли дурацкие в голову лезут, думки тяжелые, ненавистная рефлексия и ее верная подруга – зеленая тоска. Летиция-Лю, сучка ты ненаглядная, как же меня так зацепила, за душу взяла? Я – великовозрастный влюбленный идиот. Осознавать это стыдно, а себя обманывать – противно. Чего же мне с этой всей нежданной радостью делать? Не успокоюсь… Фраза «я себя знаю, точно не успокоюсь» застревает в горле – я ведь раненный в мозг придурок, даже себя не знаю. Не помню, не понимаю, не… Что ж так все через задницу пошло? Жил ведь раньше, прошлое имел, на будущее рассчитывал, планы наверняка строил, надежды какие-то питал, а сейчас…?

Любо, братцы, любо, любо, братцы жить!

С нашим атаманом не приходится тужить.

Только вместо атамана маркиз, бывший профессиональный шизофреник, а «любо» больше смахивает на «тошно».

* * *

Жалость к себе – унизительное и бесполезное чувство. К счастью, долго предаваться ему не получилось, в дверь настойчиво постучали, сбив меня с мрачных мыслей.

– Кто? – стараюсь придать голосу суровые нотки, но в душе радуюсь незваному гостю, достало чертово самоедство!

Гость хранит молчание, лишь энергичнее колотит в дверь. Упорный.

– Открываю, не надо долбить по мозгам!

«Особенно по слабым и безутешным», – добавляю уже про себя, упиваясь остатками саможалости.

Выполняю обещание, впускаю внутрь настойчивого бессловесного посетителя. Почему-то я совсем не удивлен, кажется, Пять-Шесть никуда не уходила, так и дежурила у порога.

– Чего надо?

Маленькая балахонщица верна себе, ответами не балует, правда, зовущими жестами пытается меня увести за собой. Уже хоть какая-то коммуникация, а то я начинал сомневаться в ее разумности.

– И куда ты меня зазываешь?

Тычет рукой в потолок. Тут возможны толкования: либо пойдем наверх, либо к местной начальнице. Я бы лучше наведался к местной боссихе, на поверхность пока совсем не тянет. Мутанты, зима, радиация, агрессивное солнце, холодный ветер в лицо – на-до-ело! Дайте передохнуть от дорожной романтики.

– Ну идем, коли не шутишь. Люка с собой прихватим?

Кивок. Это хорошо, значит, моя очередь вылавливать вероломного плавуна из ванны. Я мелочный и мстительный, ага. Прислушиваюсь к себе, как мое подсознание воспримет это признание? Такое чувство, что оно радостно потирает отсутствующие, но почему-то обязательно потные ладошки. Я мелочный, мстительный и слегка подловатый… Причем подлость приносит вполне ощутимую радость! Все же интересный я зверек – вернется память, и окажусь каким-нибудь сомнительным типом без совести и…

Черт, веселуха сорвалась, потенциальная жертва с до омерзения довольным фейсом встречает нас на полдороге. Обидно!

– С легким паром, Люк Батькович, – надеюсь, звучит это запредельно язвительно.

– Сарказм? – он удивленно изгибает бровь. – Но воспитание требует сказать «спасибо». Спасибо, завистливый друг Сол. Итак, куда идем мы с Пятачком? – Люк тычет пальцем в Пять-Шесть.

Ситуация и рифма требуют от меня ответной реплики в духе: «большой-большой секрет, и не расскажем мы о нем, о нет и нет, нет!». Однако разум пользуется правом вето и вкладывает в мои уста банальное:

– Похоже, местная начальница незамедлительно требует нас к себе.

Маркиз скептически разглядывает свой наряд. Мокрая, прилипшая к телу майка-«алкоголичка», драные треники с пузырями на коленях, на босых ногах давным-давно потерявшие цвет и форму тапочки. Красавец, нечего сказать! Взлохмаченные, устремленные к небу волосы лишь довершают печальную картину.

– Ну что ж, так даже интереснее. Будем творить кульминацию во всем домашнем! Обожаю треш и абсурд.

Пропускаю заявленную «кульминацию» мимо ушей. Я во всем этом не участвую, пусть в одного кульминирует, любитель треша и абсурда!

– Сол, наше долгое путешествие закончится здесь и сейчас, в ближайшие часы и минуты. Осталось сказать немного слов и услышать кое-какие ответы… Только очень прошу тебя, что бы ни случилось, не вмешивайся – сегодня мой выход.

Мы идем длинными коридорами, украшенными древними полотнами. Я не особо разбираюсь в живописи (либо память упорно молчит об этом моем увлечении), однако кое-какие картины знакомы даже неискушенному мне. «Купание красного коня», «Девочка на шаре», «Любительница абсента». Не особо красиво, зато вызывает ностальгию.

Недолгое путешествие заканчивается в просторном кабинете Настоятельницы, ухоженной и довольно интересной женщины лет сорока пяти. Я бы даже назвал ее привлекательной, если бы не жесткий колючий взгляд странно белесых глаз. Опасный тип самки: уверенная в себе, сильная и неизменно готовая к действию – этакая железная леди Апокалипсиса. С такими нужно держать ухо востро!

– Рада вас приветствовать, – резиновая улыбка в пол-лица. Ботокс? Наверняка. Но зубы – сплошное загляденье, идеально ровные, белые, здоровые, шикарно для подземного мира без стоматологов, зубных паст и прочих радостей сгинувшей цивилизации. – Вы, я полагаю, Сол?

Внимательно смотрит на меня, изучает. Мне становится неуютно под ее пытливым взором. Черт, да я попросту боюсь ее!

– С Люком мы успели вчера немного поболтать, – терпеливо объясняет Настоятельница. – Вам же, к сожалению, не позволило здоровье. Как вы себя чувствуете сегодня?

– Спасибо, – главное, не начать заикаться. – Уже лучше, вашими молитвами.

Она смеется:

– Я убежденная атеистка и не особо верю в медикаментозную силу молитв. А вот мои порошки вижу, что помогли. Я рада. Прошу, присаживайтесь, уверена, нас ждет чрезвычайно увлекательная беседа.

– Не сомневайтесь, Настя, – нехорошо лыбится маркиз. Как же я не люблю этих его многозначительных ухмылок, что он задумал? – Мало не покажется никому.

Угроза? Не очень умно по отношению к радушно принявшей нас хозяйке. По совместительству – конченой стерве! А она стерва, профессиональная, маститая сука, аппендикс даю на отсечение. Властные женщины – сущий кошмар для всего сущего! Такие каламбуры с ровного места не рождаются!

Пользуемся приглашением Настоятельницы и усаживаемся за Т-образную конструкцию из двух столов. Настя чинно устраивает свой зад во главе огромного письменного стола, нам же отводятся более скромные гостевые места по обе стороны обычного офисного столика, приставленного к хозяйскому.

Пока мы переглядываемся с Люком (какой-то он чересчур сосредоточенный и погруженный в себя – еще один дурной знак!), Настоятельница раздраженно выговаривает по интеркому кому-то безвестному:

– Я просила привести сюда Летицию! Сколько можно ждать?

Интерком нечленораздельно бухтит в ответ и отключается.

– Через минуту будем в сборе, тогда и приступим. Предложить вам кофе или чай? – Хозяйка вновь одаряет нас своей хищной улыбкой. Мои бедные мурашки замучались, наверное, бегать по спине туда и обратно.

Слова Настоятельницы доходят до сознания не сразу, я слишком «увлечен» созерцанием ее оскала. Кофе?! Убогий грибной настой, по недоразумению зовущийся чаем, сидит у меня в печенках, но что она имеет в виду под «кофе»?

Захлебываюсь невесть откуда взявшейся слюной, робко уточняю:

– Настоящий? К-кофе?

Вот и заикание! Ощущаю себя бандерлогом пред очами мудрого, но голодного Каа.

– Обижаете, – оскал становится шире и «зубастее». – Довоенный, из личных запасов.

Слюноотделение принимает масштабы наводнения. Истово трясу головой, стараясь не расплескать чертову жидкость из плотно закрытого рта. Остается только мычать и выпячивать глаза в мольбе: «тетенька, налейте сирому кружку волшебного нектара! Ну пожааааалуйста».

Бог ты мой, неужели это кофемашина?! Настя совершает с ней быстрые манипуляции, машина кряхтит, ворчит и, наконец, капитулирует, наполняя три чашки ароматным темным кофе! Я сойду с ума от одного запаха!

– Не побрезгуйте, гости дорогие, отведайте напитка заморского, – бесцветные глаза Хозяйки искрятся лукавством. Да она просто издевается!

Вдыхаю дымок, идущий из кружки, организм отзывается приступом головокружения. С ума сойти, кофе, самый настоящий кофе! Никакого подвоха!

Краем глаза наблюдаю за реакцией Люка, не хочется ощущать себя единственным восторженным идиотом в этом кабинете. Однако маркиз разочаровывает, кажется, пред древним напитком он не испытывает никакого пиетета, цедит со спокойным видом драгоценную жидкость. Да как так-то?!

Люк ловит мой ошеломленный взгляд и нехотя, словно отрываясь от крайне важных дел, поясняет:

– Совсем недавно в Чернушке мы чего только не дегустировали… В этом преимущество твоего склезора: старые радости на новый лад.

Зарядить бы умнику промеж глаз, чтоб попроще был…

«Умника» спасает Летиция, она неторопливо входит в кабинет и, не обращая ни на кого внимания, молча усаживается рядом с Люком, то есть напротив меня. Мгновенно забываю и о маркизе, и о кофе. Лю…

Девушка выглядит неважно. Прячет красные, опухшие глаза, старается не смотреть на меня. Плакала? Плакала… На душе становится тоскливо. Я ни в чем не виноват, но вину за собой ощущаю. Глупо, конечно, однако ничего уже не попишешь, нелогичная и непредсказуемая совесть вынесла вердикт. «Виновен».

– Кворум в сборе, можем начинать, – Настоятельница покидает уютное кожаное кресло и перебирается поближе к нам, гостям. Садится на стул рядом со мной. Демократично, слов нет, однако от подобного соседства меня начинает бить жуткий озноб. Так и до смертельных объятий «кондратия» недалеко…

– Уважаемый Люк, вчера вы уклонились от беседы – я понимаю, дорога, усталость и все такое, однако сегодня вы не откажете даме в любезности, удовлетворите, наконец, женское любопытство? – тон у Настоятельницы скорее насмешливый, только откуда повеяло могильным холодом?

– Удовлетворять женщин – первейшая обязанность любого мужчины, – маркиз, похоже, дерзит. Завидую его самообладанию, камикадзе хренов. – Только у меня будет одна небольшая просьба. Если позволите, я бы закрыл дверь на замок, не хочу, чтобы кто-нибудь нам помешал.

– В Приюте у обслуживающего персонала с дисциплиной строго. Будет достаточно моего приказа, и никто…

Люк перебивает, заявляя категорично:

– Я настаиваю.

Храбрый портняжка, только очень и очень глупый. Зачем он злит ее, совсем краев не видит?!

Настоятельница несколько секунд пристально всматривается в серьезное лицо маркиза. Открытое неповиновение – она давно отвыкла от подобной наглости.

– Вы интересный человек, Люк, – медленно выговаривает Хозяйка. Рубашка на моей спине становится мокрой. Еще немного, и ее примеру последуют штаны. – Умеете удивлять… Хорошо, желание гостя закон.

– Благодарю, – Люк поднимается и идет к двери, в гробовой тишине оглушительно щелкает замок.

– Одно желание, уважаемый маркиз, – добавляет Настоятельница ледяным тоном. – Впредь не советую злоупотреблять моим терпением и гостеприимством.

– Ну что вы, как можно.

Я убью этого придурка! Если сам доживу до окончания столь опасно завязывающегося разговора.

Люк не возвращается за стол, вместо этого направляется к впечатляющего размера карте, висящей на одной из стен.

– Воспользуюсь, если вы, Настя, не возражаете?

– Сделайте одолжение.

Маркиз чертит рукой воображаемую линию, соединяя Урал и столицу.

– Такой путь мы проделали. Из Екатеринбурга почти до Москвы. Две тысячи километров, а может, и больше, дорога была отнюдь не прямая. И не простая.

Краем глаза слежу за Настоятельницей, она выглядит до предела сосредоточенной. Я боялся, что в адрес Люка посыплются колкости и подковырки, однако эта женщина либо не страдает мелочной мстительностью, либо крайне заинтересована в информации, которой обладает маркиз.

– О цели нашего путешествия я расскажу в самом конце, есть на это свои причины, уверен, вы их поймете.

Передвигались мы на гигантском мутанте, похожем на динозавра. Контролировал его Сол, благодаря своему Таланту. Настя, вы ведь в курсе, о каких Талантах я говорю?

Настоятельница кивает после небольшой паузы:

– Уверена, речь идет не о дрессуре. Что-то ментальное?

Последний вопрос, как и взгляд Хозяйки, адресуется мне.

Теперь паузу выдерживаю я. Внутренний аутотренинг – «не заикаться и не мямлить, не заикаться и не мямлить!» – продолжается несколько долгих секунд.

– Я не очень разбираюсь в природе дара, или, как сказал Люк, таланта. Может, благодаря ментальному воздействию, а может, запаху или еще чему-нибудь, но Зверь меня и моего… соратника не трогал. У меня случилась потеря памяти, я не помню, как сдружился с Броней, но она меня признавала, это точно. Сейчас же, когда Зверь погиб, я ничего в себе не ощущаю – ни таланта, ни дара, потому толком и объяснить ничего не могу. Извините, Настя.

– Что вы, Сол, не надо извинений, – она спешит меня успокоить, и я почти благодарен ей. – Я врач, прекрасно представляю ваше состояние. Если бы не срочность в делах, дала бы вам спокойно отлежаться и восстановить силы… Так что вы меня извините.

В белесых глазах искреннее сожаление… может, зря я так трясусь, женщина как женщина.

– Что же случилось с вашим подопечным динозавром?

– Настя, – маркиз отвлекает Хозяйку от моей персоны, и я, наконец, могу перевести дух. – Давайте обо всем по порядку, не забегая вперед.

– Хорошо, Люк, – легко соглашается она. – Я вся внимание.

Неожиданно Люк смягчается:

– Настя, я прекрасно представляю, что вас интересует в первую и основную очередь, однако наберитесь терпения, наш разговор будет иметь далеко идущие последствия, потому не стоит гнать лошадей. Здесь и сейчас заканчивается чрезвычайно долгое и опасное путешествие.

– Дорогой Люк, мы с вами взрослые люди, а столько времени тратим на ненужные расшаркивания и глупый церемониал.

– Согласен. К делу! – маркиз с видом учителя вышагивает вдоль карты. – Последняя вводная: вы что-нибудь слышали о разломе в земной коре, прошедшем как раз от Подмосковья до Урала? Не хочу углубляться в теоретические, к тому же плохо понятные мне самому дебри, просто замечу, что мутант вел нас по линии Разлома, по так называемому Фарватеру. Находить Фарватер – это был Талант нашего «транспортного средства». Фарватер идет через Узлы силы, аномальные зоны, где происходит выплеск энергии, что, в свою очередь, приводит к весьма странным образованиям… Например, наш Пояс Щорса закрыт для всего живого, но если Пояс того желает, то попавший внутрь человек обретает защиту от многих смертельных болезней, в том числе от лучевой…

Настя заметно напрягается. Да, это как раз то, что ее интересует, – защита от лучевой!

Люк тем временем продолжает:

– На нашем пути встретилось несколько таких Узлов. Все со своей странной историей, странными обитателями и странными игрищами… По крайней мере, в начале путешествия мне все так и представлялось, логика этих мест и их значение для нашего путешествия открылась лишь недавно. Если точнее, пазл из случайностей и непонятностей сложился в моей голове сегодня ночью, несколько часов назад. Интересная получилась картина, уверяю вас…

Люк застывает у пустующего в данный момент кожаного кресла Хозяйки.

– Настоящий трон! Вы позволите?

Настя через силу улыбается, ей не нравятся паузы в речи маркиза.

– Конечно, будьте, как дома.

– Благодарю, – Люк с видимым удовольствием усаживается во главе стола, совершая несколько вращений на «троне». – Супер! Отвык я от начальственных мест, а жопа, оказывается, помнит и даже тоскует!

Хозяйка морщится. То ли от словесных вольностей гостя, то ли в нетерпении.

– Опущу детали самого передвижения из пункта А в пункт Б, они любопытны, но для нашей истории малозначительны.

– Сделайте одолжение, – Настоятельница все же не выдерживает.

– Итак, пункт Б на маршруте Пояс Щорса-Граница Свердловской области и Пермского края. Двухсотый километр пути, заброшенный гаишный пост, при нем заправка и обитаемая забегаловка, где живут три крайне странных сестренки. Пермский аналог богинь судьбы.

– Что? – женщина хмурится и скоро начнет злиться. Люк, да не тяни кота за яйца!

Маркиз, сволочь такая, держит театральную паузу.

– Одна из сестер видит твое прошлое, другая – будущее, а та, что отвечает за настоящее, ткет нить твоей судьбы. Звучит диковато…

В подтверждение своих слов великовозрастный маркиз делает три не менее диковатых оборота на кресле вокруг своей оси, издавая при этом совершенно не соответствующие случаю, да и всей обстановке вопли:

– Хоп-хей-ла-ла-лей! Обожаю! Всегда мечтал стать космонавтом!

Если Хозяйка сейчас бросится отрывать дебилу его дурную башку, клянусь, я приму в этом участие! И совсем не на стороне придурковатого соратника.

Нет, дама точно железная, бровью не ведет, лишь пальцы сжимает в кулак. Мне б ее силу воли.

– На чем я…? Ах, да, нам с Солом соткали новую судьбу: вместо того, чтобы сгинуть в пункте В, деревушке с не очень благозвучным именем Суксун, сестры перевели в нужном месте «стрелку» на линии жизни и увели нас сразу же в пункт Г. Там в деревянной избушке на окраине села жила бабушка-правдолюбка, которая просветила мою и солдатиковскую души своим «рентгеном». Мне трудно судить, в чем был смысл этой ритуальной «флюорографии», возможно в более тонкой настройке наших судеб, однако бабушка одарила меня набором узкоспециализированных настоек и порошочков, которыми я несколько позже вытаскивал Сола с того света… Пункт Д. Город Чернушка, четырехсотый километр пути. Окраина, старая нелепая башенка, настолько крохотная, что сумела вместить в себя вселенную одной неугомонной любительницы тусовок.

– Люк, я не всегда вас понимаю…

– Если честно, Настя, слов иногда бывает мало! Пункт Д – это галлюцинация, моя, Сола, либо мертвой девушки, обожравшейся наркотой, – не знаю. По большому счету, так ли оно важно? Сол умер там, я лишился части себя… Пункт Д выпустил на волю кого-то другого, не тех, кто вошел туда. Иной, ополовиненный я, Солдатик со стертой личностью и уничтоженными воспоминаниями…

Сола я возвращал к жизни больше двух недель, спасибо снадобьям правдолюбки, без них он бы не выкарабкался… Пункты Е, Ж, З я проходил в одиночестве, это была моя инициация, подготовка к Никитской церкви, обучение меня моему Таланту. Как полагается, понимание того, что происходило на самом деле, пришло много позже. В тот момент я считал, что сталкиваюсь с испытаниями, призванными окончательно добить меня, стереть в порошок…

– Люк, о каком Таланте идет речь? Чему вас научили те пункты?

– Настя, милая, потерпите, мы практически у цели.

Назвать в лицо железную Настоятельницу милой… Люку теперь сам черт не брат! Впрочем, мне теперь тоже нужен финал истории, в которую я вляпался, но вот досада, успел хорошенько подзабыть!

– Вы ужасный рассказчик, маркиз, разве можно так издеваться над своими слушателями?

– Что поделать, богини Судьбы с пермской заправки нарисовали нам ужасно извилистый путь. Пункт И: Сол несвоевременно пришел в себя и устроил бойню в логове извращенцев. В отместку твари смертельно ранили нашего Зверя.

Пункт К: верная Бро́ня доставила своих ездоков до упомянутой Никитской церкви и героически издохла… Мы надолго застряли в снегах, отлеживались в Храме, сами не зная, чего ждать и на что надеяться. Храм лечил нас, но терапия бывает крайне болезненной, Сол ее не выдерживал, я тоже был на краю… Но Храм поверил мне, явил откровения о финальной точке нашего путешествия, поделился множеством тайн из ее прошлого, рассказал о возникновении и закате изначального Узла силы. А позже явилась прекрасная Лю на белом снегоходе и вызволила нас, чтобы доставить в пункт Л…

– Вы считаете, что Приют Сестер Печали тоже является Узлом силы? Но…

– Конечно, – Люк, до сих пор выглядевший спокойным и даже расслабленным, вдруг подбирается, я вижу, как напряжены его мышцы. – Приют и есть изначальный Узел силы, питающий все остальные Узлы, источник, откуда проистекает Мертвая река!

– Вы ошибаетесь, Приют – лечебное учреждение, если хотите, храм науки! Не нужно путать точные дисциплины с вашей бредовой мистикой!

– Оттого вы, ученая, врач-атеист, столько внимания уделяете Ведунье? Мутанту с Талантом предвиденья…

– Люк, вы меня страшно разочаровали! При первой встрече показались серьезным человеком, а не двинутым на мистицизме фанатиком! Ведунья – мощный живой компьютер, просчитывающий вероятности, ею движет научное знание, а не глупые, далекие от реальности бредни!

– Ну-ка, сидеть и молчать! – внезапно орет Люк и ударяет по столу с такой силой, что мы с Летицией вздрагиваем, а у начавшей подниматься Настоятельницы подкашиваются ноги и она тяжело опускается обратно на стул. – Скоро мы перейдем к вашему сыну, Сестра-Настоятельница…

Хозяйка дергается, ее словно ударило электрическим током.

– Настя, время заканчивается, проведите последние минуты с пользой, послушайте умного человека.

Что он мелет? И почему властная железная леди сидит, как покорная, провинившаяся ученица и боится поднять глаза на выговаривающего ей учителя? Мир в очередной раз сошел с ума!

– Вы хотите играть словами, называть провидицу живым компьютером? Пойду навстречу женским капризам: вы спрашивали, каков мой Талант, чему меня учили в Узлах силы, отвечаю – инженерии. Я стал разбираться в работе Узлов силы, научился понимать их функции, свойства, особенности, да что там, я превратился в такого классного спеца, что могу поведать любому благодарному слушателю о генезисе каждой из упомянутых аномалий. Как она образовалась, как развивалась, каков ее жизненный цикл и когда она прикажет долго жить… Скажите, Настя, вы благодарный слушатель?

Она молчит.

– Мастер Вит, ваш коллега, «научный руководитель» другого медицинского или даже скорее реабилитационного учреждения, известного как Пояс Щорса, послал меня за тридевять земель, чтобы выяснить, почему стабильно работавшая система из соединенных между собой Узлов силы начала давать сбои. Честно скажу, на тот момент я не понимал, чего от меня хотят, ведь я не был инженером, не понимал системы… Мастер Вит просто сказал: «когда придет время, ты все сумеешь». Уверенно так сказал, и я, представьте себе, поверил. Наверное, Мастер Вит тоже живой компьютер, раз умеет просчитывать вероятности…

– Чего вы от меня хотите? – голос Хозяйки звучит глухо, не видь я движения губ, ни за что бы не поверил, что говорит она. Слабость и обреченность – вот что я слышу и не могу поверить ушам!

– Пока всего лишь внимания. Вам как ученой будет небезынтересно узнать, что Узлы силы подразделяются на два вида. Первый вид: географические аномалии, образовавшиеся в зоне прорыва энергии из Разлома, – таких большинство. И вид второй: назовем их личностные, возникшие благодаря человеку, самому по себе представляющему «энергетический прорыв», – например, приснопамятный пункт Д в Чернушке, там все закрутилось вокруг не очень приятного типа, обладавшего мощнейшей энергетикой. Приют, кстати, тоже относится к личностной аномалии!

Люк выжидающе смотрит на Хозяйку, но та никак не реагирует. С драматичным вздохом он продолжает:

– Географические узлы сами подбирают себе… э-э-э… «научных руководителей», личностные же целиком завязаны на образовавшем их человеке. Настя, вы не хотите меня поправить? Я второй раз целенаправленно делаю ошибку, употребляя термин «человек», но вы попустительствуете моим оплошностям!

Молчите? Жаль. Придется мне, совершенно постороннему существу, проливать свет на местные события не столь великой давности… Приют, как Узел силы, возник благодаря мутанту, которого все мы именуем Ведунья. Настя, помогите мне, чем был Приют до того момента, как «родилась» Ведунья? Я спец по аномалиям, но ординарные вещи мне недоступны.

– Закрытое НИИ, – усмехается Настоятельница. – Генетика, биоинженерия, «прорывная» медицина.

– Ведунья – результат какого-то опыта…?

– Чистая побочка. Мы разрабатывали вакцину против лучевой болезни, другие темы меня не интересовали в принципе.

– Настя, я с вашего позволения поделюсь с нашими друзьями – Летицией и Солом – причиной столь фанатичной преданности одной-единственной разработке?

– Я спасала сына. Вы считаете это недостаточным… стимулом?

– Отнюдь, – Люк многозначительно трясет головой. – Любая мать будет бороться за жизнь своего ребенка до самого конца. Даже если для этого придется положить сотни других – чужих – жизней… Но я обвиняю вас не в этом.

– Вы обвиняете?! – Настоятельница, кажется, берет себя в руки, ее командный голос вновь разносится по всему кабинету. – Придя ко мне в гости, находясь в центре моего Приюта, вы смеете…

– Это не ваше! Вы всего лишь самозванка, позарившаяся на чужое.

Стул пулей вылетает из-под Насти, в считанные мгновенья женщина огибает письменный стол и нависает над Люком. Я жду пощечины или даже удара – болтливый Люк наговорил и не на такую сатисфакцию, однако вместо рукоприкладства она с силой выдирает из подстольной тумбы ящик для бумаг и… И ничего не происходит, Настоятельница растерянно таращится на содержимое ящика, явно не находя искомого.

– Настя, вы крайне агрессивная тетенька! – Люк с неодобрением крутит перед ней крошечным дамским пистолетиком, неизвестно откуда взявшимся. Объяснение находится быстро:

– Пришлось отвлечь вас разговором, чтобы слегка нарушить неприкосновенность частной собственности… Но не сердитесь, умоляю, я больше ничего не взял. А теперь вернитесь на место, – ствол пистолета смотрит Настоятельнице прямо в лицо. – Мы еще не закончили.

– Оружие тебя не спасет, – таким голосом можно замораживать континенты, но маркиз лишь смеется в ответ.

– Я не ищу спасения, милая самозванка, не для того я здесь. Но вы присаживайтесь, в ногах правды отродясь не бывало. Мы же сейчас как раз устанавливаем истину… Хотите перед смертью покаяться, раскаяться или совершить еще что-нибудь неожиданное?

– Выстрелишь в женщину, тварь? – она действительно удивлена. Впрочем, я удивлен не меньше, Люк творит что-то невообразимое!

– Зачем опускаться до убийства? – маркиз демонстрирует наигранное возмущение. – Не мой стиль. У вас здесь и без меня врагов хватает. – Он выразительно глядит на часы. – Если мои расчеты верны, ожидаем недругов с минуты на минуту…

Лично я ожидаю санитаров, кто-то конкретно слетел с катушек!

Проводив разгневанную Хозяйку взглядом и убедившись, что она заняла свое место и не предпринимает новых опасных телодвижений, Люк слегка извиняющимся тоном заявляет:

– Признаюсь, я крайне неопытный специалист по аномалиям, «трудовой» стаж смехотворный, «теория», как и у всякого самоучки, хромает на все конечности, практика… практику осваиваю на ходу. Может случиться, что кое-какие ваши деяния, Настя, перевру или упущу детали, но уверен, вы меня немедленно поправите. Договорились?

Маркиз поднимается из-за стола, прячет оружие в кармане трико. Неспешно прогуливаясь возле карты – вперед-назад, вещает:

– У меня есть сомнения относительно личности Ведуньи. Это ваша лабораторная разработка или вы получили готовый экземпляр с весьма любопытной мутацией?

Видя, что Настоятельница и не думает отвечать, он продолжает:

– Не хочу вас лишний раз обижать, однако чисто медицинские достижения местного НИИ представляются мне довольно жалкими. Вас какое слово меньше обидит – «нулевые» или «никакие»? Если хотите и дальше корчить из себя гениального ученого из мегасекретного института, то вынужден вас разочаровать: первые успехи пришли вместе с Ведуньей. Она напитала это место своей силой, превратила в то, что позже назовут Приютом. Ваша же стайка лаборантов лишь воспользовалась потенциалом, данным возникшей аномалией… Не наука вами двигала, а энергия, позаимствованная у антинаучного источника силы. И как только не побрезговали, атеисты вы от науки?

Приписываете себе вакцину, помогающую бороться со старостью? Почему же основа вашего процветания и богатства перестает работать за пределами Приюта? Почему военные чины вынуждены возвращать свою давно увядшую молодость исключительно в этих стенах? Может, потому, что нет никакой вакцины, а? Нет ни одного хваленого вашего лекарства, ни одного! Есть только Приют, гораздо лучший лекарь, чем все ваши коллективные докторские степени!

– Это ложь! – Хозяйку, наконец, проняло. – Мы много достигли самостоятельно! Взять хотя бы…

– Взять хотя бы донорскую систему, да?

Настоятельница осекается.

– Я не понимаю.

– Может, хватит корчить из себя девочку?! – теперь заводится и Люк. – Хоспис устроила, твою мать? Или кучу маленьких, живых «батареек» подключила к одной ненасытной пиявке, высасывающей из детишек остатки их и без того несчастных жизней?!

– Я не…

– Сиди и слушай, мразь! Тебе слова никто не давал! – Люк орет срывающимся голосом, таким своего товарища я еще не видел.

– Я обвиняю, – внезапно маркиз переходит на громкий свистящий шепот. – Ты издевалась не только над чужими детьми… Что ты сделала со своим собственным? Отвечай!

Молчишь? Я не знаю, от чего лечат радиацией, может, лейкоз? Как бы то ни было, неумеренное облучение вызвало лучевую болезнь, а от лучевой не спасал даже чудодейственный Приют. Сначала безутешная мать поддерживала в ребенке, подвергнутом неправильному лечению, жизнь при помощи энергии Приюта, но ее не хватало, сын все равно угасал. Тогда в ход пошли другие дети, против воли ставшие донорами для одного-единственного человечка… Когда я попал сюда, Сестра-Настоятельница, и увидел – не зрением, спец по аномалиями способен ощущать движение энергетических потоков, – во что превратился мальчишка… Сколько ему, десять лет, пятнадцать, все двадцать? Неважно, в нем не осталось ничего человеческого, это паук, раскинувший свои сети повсюду, пиявка, высасывающая соки из каждого, до кого только может добраться! Ведунья показала Летиции артерии-шланги, подключенные к каждому маленькому пациенту, а точнее, донору… Артерии повсюду, в каждой палате, но ведут они все в одну точку, во всегда запертое помещение на самом нижнем уровне Приюта, куда имеет доступ только самозваная Хозяйка, прячущая там свое изуродованное, превращенное в монстра великовозрастное дитя!

– Мне плевать на твои обвинения, – Настоятельница медленно выговаривает слова – в каждом слове скрытая угроза.

– Я обвиняю! Ты виновна в убийстве коллег, всех, кто воспротивился изуверским методам «лечения» и пытался помешать тебе. Я обвиняю тебя в реализации проекта «Сноходец», ты выпустила на волю страшное зло, которое погубило всех несогласных в Приюте, а затем, сбежав отсюда, начало сеять смерть и хаос в других людских поселениях!

Я обвиняю тебя в порабощении Ведуньи, настоящей создательницы и хозяйки Приюта. Ты хотела тотального контроля и полного послушания и с помощью лишенной воли Ведуньи ты подчинила всех выживших в Приюте существ – оставшихся коллег, больных, обслуживающий персонал, разумных и полуразумных мутантов… Контроль над всем и над всеми – вот твой фетиш, вот твоя настоящая и единственная цель!

– Ты и вправду хреновый спец, маркиз де Люк, – Настя с холодной улыбкой на устах поднимается со своего места. Люк не останавливает ее. – Абсолютная власть, по-настоящему абсолютная, скучна. Сама по себе она ничего не дает, дурацкая, бессмысленная цель. Наука, которая не знает подчинения, интереснее во сто крат… Проект «Сноходец»[29] задумывался в качестве сно-терапии, мощного и эффективного средства от множества болезней самого разного плана: психиатрия, неврология, куча смежных областей. Проект «Ведунья» – новые горизонты в психосоматике… Проект «Сын» – чистая генетика… Приют и его неиссякаемая, поражающая воображение мощь – лишь инструмент, требующий правильного приложения, орудие, нуждающееся в умелых руках и холодных умах!

Не все мои соратники и коллеги оказались готовы к решительным шагам, кто-то захотел остановить научный прогресс, развернуть его вспять… Я же не могла этого позволить.

– Пояс Щорса тебе понадобился, чтобы спасти сына или…?

– Мой сын давно уже безмозглая белковая масса, плавающая в бассейне из плазмы. Его проект не завершить в Приюте, нужны новые возможности, новые инструменты, новая методология. Хочу попытаться еще раз…

– Боюсь, Настя, все свои попытки ты уже использовала.

Настоятельница медленно идет к запертой на замок двери. Я оглядываюсь на маркиза – «задержать ее?». Он отрицательно мотает головой.

– Слишком много патетики, Люк. Жаль, но мои верные слуги не оценят твоих душевных порывов.

Не успевает Хозяйка дотронуться до замка, как дверь резко дергается, с тойстороны раздаются глухие удары. Настя в испуге отшатывается:

– Что… кто посмел?!

– Твои верные слуги, Сестра-Настоятельница. Рвутся отблагодарить тебя за годы рабства.

– Этого не может…

Люк, чуть прихрамывая, подходит с женщине и, аккуратно взяв под руку, отводит к роскошному хозяйскому креслу, Настя не сопротивляется. Все ее внимание приковано к двери, маркиза она, кажется, даже не замечает.

– Настя, Настя, вера в собственную непогрешимость, убежденность в безграничной власти порой играют с нами… с вами, честолюбцами, злую шутку. Закончился контроль, все твои девочки вернулись в полное сознание.

– Девочки? – Настоятельница с трудом отводит взгляд от сотрясающейся от ударов двери.

– Ведунья умела подчинять себе, вернее тебе, исключительно женщин, разве ты забыла? Мужчин пришлось истребить всех, даже одного любимого…

– Умела? – на Хозяйку жалко смотреть, железная леди в считанные минуты превратилась в испуганную, дрожащую от надвигающейся расплаты женщину неопределенного возраста. Исчезло все: начальственная осанка, уверенный взор, ухоженная кожа сморщилась и пошла мелкими морщинками, даже голос ее предал… – Умела?

Люк оставляет Хозяйку в одиночестве за огромным письменным столом – еще одним символом власти. Ускользающей сквозь пальцы власти…

– Выбирая между рабством и смертью, Ведунья предпочла смерть. Химия, которой ты подавляла ее собственную волю, превратила Ведунью в наркоманку, не способную жить без этого дурмана. Когда смыслом жизни становится подчинение… по ее просьбе сегодня под утро я отключил систему жизнеобеспечения. Оставил без наркотика, убивающего волю, но дарующего жизнь раба.

– Ты убил ее, называй вещи своими именами, – к чести Настоятельницы, она собирается с силами, пытается взять себя в руки. И у нее почти получается.

– Ты слишком много значения придаешь словам, бывшая Сестра-Настоятельница. – Люк жестом приказывает нам с Летицией подниматься. – Считанные минуты назад Ведунья, продержавшаяся без дурмана лишь несколько часов, скончалась в жуткой ломке. Таков был ее выбор, который я уважаю. Эпоха тотального контроля закончилась, весь персонал пришел в себя после ОЧЕНЬ долгого периода полужизни, и все они собрались там, за дверью. Им не терпится увидеть свою Настоятельницу! Ты готова к встрече с Сестрами Печали?

Мы втроем ждем у двери. Настя поднимается с кресла и тянет в направлении маркиза дрожащую морщинистую руку.

– Оставь мне пистолет и… патрон.

Люк качает головой:

– Привилегия быстрой и легкой смерти дарована отнюдь не каждому… Нынче ты не в числе избранных. Прощай.

Пока лязгает замок, прочие звуки угасают. Шум за дверью, мое дыхание и тревожно бьющееся сердце – все превращается в тишину. Не скрипит и хорошо смазанная дверь, сквозь которую внутрь входят женщины: медсестры, нянечки, «балахонщины» и другие, чью униформу я не знаю. Их очень много, кабинет не вместит всех, но молчаливые люди не спешат, у них уже украдено столько времени, что минуты не имеют значения.

Морщинистая старуха в синем форменном халате останавливается напротив нас:

– Это вы всех… освободили?

Люк серьезно кивает.

– Мы.

– Лучше бы вам в ближайшее время держаться подальше от этой комнаты.

Толпа расступается, нас пропускают. Последнее, что мы слышим, пробираясь в коридор, надтреснутый старушечий голос:

– Здравствуй, коллега. Давно не виделись… в сознании.

Эпилог

– Что теперь? – Сол схватил маркиза за плечо, останавливая.

– У меня осталось незаконченное дело в «подвале». Сегодня я всех отключаю от «капельниц»: сначала Ведунью, теперь очередь того, что когда-то было сыном Настоятельницы.

– А что делать нам?

Люк засмеялся:

– А вам шустрее соображать! Через несколько минут после подвального блэкаута начнут просыпаться детишки… Если не хотите мучиться потом совестью, из Приюта нужно валить прямо сейчас.

Летиция нахмурились, глаза ее зло сузились:

– Люк, что будет с детишками?

– Ничего хорошего, надо полагать, от всей Настиной лжи диагноз детей отличается удивительной правдивостью. Все обречены, у всех лучевая. Сестры позаботятся об их последних днях, благо ждать осталось недолго: Приют умер вместе со своей создательницей, Ведуньей, очень скоро он вновь станет прежним НИИ… Как говорила Настоятельница, «институт прорывной медицины»? – Люк криво, совсем не весело улыбнулся. – Сила уже уходит из этого места… Пора и вам уходить.

– «Вам»? – я хочу вернуться в Софьино. Мы неплохо поладили с Никитским монастырем, надеюсь, он откроет мне прошлое Ведуньи. Собираюсь потратить немного времени на изучение ее биографии.

– Зачем?

– Друзья мои, неужели вы сегодня еще не наслушались старика Люка, героического победителя самозваниц… нет, самозванщиц… тьфу ты! Самозванок, вот! Язык заплетается.

– Век бы тебя не слышал, – Сол с трудом стоял на ногах и оглядывался в поисках хоть какой-нибудь опоры. – Но пока все не выложишь, скрытная скотина, хрен тебе, а не подвал!

Летиция подхватила шатающегося мужчину, подставила ему руку и плечо:

– Держись.

– Н-да, Солдатик, не ходок ты нынче, – маркиз, сам прихрамывая на раненую ногу, тоже поспешил на помощь товарищу. – Рано такому задохлику на поверхность, придется недельку еще отлежаться… До нашей комнаты догребем?

– А куда деваться, на пол упаду, детишки затопчут… Помню я, как они на переменках бегали, – смерть всему живому и вовремя не спрятавшемуся.

До комнаты «гребли» долго, состояние Сола ухудшалось на глазах, силы быстро оставляли его. Хромота маркиза с каждым пройденным шагом становилась все заметнее, похоже, и он еле волочил ноги. Летиция начинала задумываться, дотащит ли она на собственных хрупких плечах двоих мужиков, – Люк из помощника медленно, но верно превращался в обузу.

– Приют умирает, – одышливо прохрипел Люк. – Не думал я, что так быстро…

– Мальчики, напрягитесь, недолго осталось!

– Знал бы, что мы еще такие дохлые, черта с два бы Ведунью отключил! Гуманист хренов.

– Скажи хоть, мы победили, наша миссия с честью и доблестью выполнена?

Люк неопределенно хмыкнул, скривил губы, наморщил лоб.

– Сол, ты издеваешься? Мы с блеском или треском, как уж тебе больше нравится, провалили задание!

Сол, забыв о вернувшейся боли, нахмурился, непонимающе закрутил головой:

– Как же так? Ведь мы дошли, сместили узурпаторшу…

– А еще дали, вернее, я дал умереть Ведунье, которая и являлась сердцем первоначального Узла силы. Без нее Приют ничего не значит, он уже теряет силу. Тебе нужно разжевывать, чем это чревато для Пояса Щорса и Мастера Вита?

– Сделай такую милость, пожалей мой куцый мозг.

– Витас послал нас разобраться, почему сила, питающая все Узлы, уменьшилась в разы. С этим мы справились, часть силы отсасывал ненасытный Настин сынок, кем бы он сейчас ни был – благо быть ему осталось недолго, а часть ее Ведунья умышленно перенаправила… скажем, в землю, в никуда, мимо общей кассы – таким образом наша хитрованка привлекала, и весьма успешно, раз Вит клюнул, внимание.

– Ну и? – теперь Лю подбодрила выдохшегося рассказчика.

– Дальше чистая логика: смерть Ведуньи означает, повторяю, и смерть Приюта, который очень скоро станет тем, чем был изначально, – закрытым НИИ, худо-бедно пережившим Катастрофу. Сила уйдет… Думаю, все остальные Узлы, не исключая Пояс Щорса, обречены. У них есть еще годы, может, даже десятилетия, но это будет время увядания, неизбежной, пусть и отсроченной гибели.

– Зачем же ты дал ей умереть?! – Сол не верил своим ушам, в его глазах читалось крайнее удивление, полное непонимание.

– Ведунья убедила меня в том, что Разлом – это рана на теле Земли, зажить которой не дают такие, как Мастер Вит, норны с бензоколонки, Химик и онасама.

– Ведунья же не разговаривает, – неуверенно возразила Летиция.

– Мы с ней нашли общий язык, – уклончиво заявил маркиз и с вымученным озорством подмигнул ей.

Лю оставалось только поверить ему на слово.

Сол молчал, но в этом молчании было столько осуждения, что Люк не выдержал повисшей обвинительной тишины.

– Друзья, Ведунья начисто переиграла нашего Витю. Он проиграл, когда отправил нас в дорогу. И пусть все остальные Узлы помогали его замыслу – еще бы, они все в одной лодке, которая медленно, но верно идет ко дну, играли в игру, задуманную беспомощной, спеленатой по рукам и ногам, обколотой, практически лишенной своей воли Ведуньей. Восстановить поток силы было возможно, лишь освободив плененную Ведунью. Мы освободили, выполнили задание Мастера Вита – но остановить настоящую Хозяйку Приюта в ее стремлении обрести, наконец, долгожданный покой… это выше наших сил и желаний. Она не оставила выбора.

* * *

Они дошли, а потом долго отлеживались в своих постелях. Выбившаяся из сил Летиция без лишних церемоний устроилась рядом с Солом.

– Лю, мне настолько хреново, почти как в церкви, когда ты нашла нас… Может, ты снова влюбишься в меня? Хоть смысл появится у этого коматоза!

– Сол, рядом с тобой лежит девушка, не способная ни к какому сопротивлению, бери и делай, что хочешь, – она с трудом улыбнулась, но Сол успел заметить легкую тень неизменного женского кокетства, так похожего на лукавство.

– Соблазнительно, конечно, только нынче я выше телесных утех, от одной скабрезной мысли могу коней двинуть… Самое время для платонических чувств! Ты, беспомощная Летиция Московская, готова ли принять никакусенького Сола Уральского таким, какой он есть – то есть, никаким – и любить его долго и счастливо?

– В клятвах говорится «жить долго и счастливо», – с тихим смехом поправила она.

– Люк, – громко позвал притихшего соседа по комнате Сол. – Дипломированный ты специалист по аномалиям, яви еще одно откровение, долго нам с Лю жить? И особенно интересует, счастливо ли? Может, Ведунья тебе шепнула чего на наш счет?

– Шепнула, – подтвердил маркиз сонным голосом. – Только оно вам надо? Предопределенность портит любой сюрприз…

– Вот чего нам меньше всего надо, так это сюрпризов! Озвучь-ка, друг любезный, предстоящие грандиозные перспективы!

– Как скажешь, – Люк присел на кровати, тяжело оперся о стену. – Только, если не возражаете, начну с прошлого?

Сол мгновенно напрягся. Тоже попытался подняться, чтобы видеть собеседника, однако не преуспел и, быстро сдавшись, вернулся в горизонтальное положение.

– Не хочу никакого компромата, ни на меня, ни на Летицию, все люди взрослые…

– Успокойся, Ромео, не собираюсь никого порочить. Кто с кем спал и на что в детстве дрочил, разбирайтесь сами, мое дело предупредить о вещах, предшествовавших встрече двух юных… нет, одного юного сердца и одного порядком изношенного.

– Когда-нибудь я побью тебя. В воспитательных целях.

Маркиз не обратил внимания на привычную угрозу.

– У Ведуньи имелись на вас свои посмертные планы. Она и вправду была дальновидной женщиной, – Люк внимательно посмотрел на девушку, вызывая ответный взгляд. – Лю, тебе понравилось любить? Ощущать это чувство?

– Почему ты спрашиваешь?

– Когда Ведунья рисовала Насте твой портрет, таким образом рекрутируя тебя для похода в Софьино, она уже просчитывала свою посмертную партию на много ходов вперед. Впрочем, сама партия началась много раньше, когда Химик стер Солдатику память…

Сол немедленно возмутился:

– Так он специально стер или, как гласит официальная версия, «так получилось»?!

– Дружище, добрый тебе совет: забудь о случайностях, когда имеешь дело с высокими материями. Лю, что случилось в церкви, когда ты впервые увидела Сола?

Летиция долго и мучительно молчала, подбирая слова, никак не решаясь ответить. Наконец махнула рукой и, никому не глядя в глаза, сказала:

– Я влюбилась в несчастного, умирающего человека. Полюбила его боль и отчаяние, полюбила пустоту, оставшуюся от воспоминаний, полюбила его потерянность в страшном мире без прошлого. Я полюбила того, кто стоял на самом краю и всматривался в бездну, готовясь к последнему прыжку…

– Отлично сказано, милая Лю, вы поэтичная натура, редкость в наше непростое время…

– Это всего лишь вольная цитата, маркиз, но благодарю за комплимент.

Люк послал Летиции весьма фривольный воздушный поцелуй и вновь обратился к ее лежачему кавалеру:

– Сол, бестолочь, девушка сделала за тебя почти всю умственную работу, вывод сумеешь сделать самостоятельно?

– Лю могла влюбиться только в такогоменя? Все было ради ее любви?

– А ты тоже романтик в душе, Солдатик, жаль,твоя романтика отличается тупоумием. Любовь – да, все правильно, но она не цель, она средство.

– Средство для чего? – в один голос возмутились Сол и Летиция.

– Други мои разлюбезные, давайте по порядку. Наша свежепреставившаяся госпожа Ведунья подрабатывала еще и сводней. Она сделала все, чтобы ты, Лю, влюбилась в Солдатика. Подожди, девочка, не спорь! Сол, при всем моем уважении, ты в своем обычном состоянии Летицию… ну, как максимум, увлек бы, не более того. Но для любви столь замечательной девушки, искушенной в таинствах межполовых отношений… блин, Лю, я не умею выражаться столь же изысканно и поэтично, как ты…

– Только что ты назвал меня шлюхой и не получил по морде… Значит, жонглировать словами все же умеешь. Но…

– Я понял, милая, больше так не буду! – маркиз изобразил смущенную до крайней степени мину, чем заслужил частичное, ненасильственное прощение. – На чем я…? Ах, да, о чувствах возвышенных. Повторюсь: в своей обычной ипостаси Сол в глазах Летиции тянет максимум на флирт, либо коротенькую интрижку… Лю, я ведь деликатен и предельно дипломатичен, правда?

– Коротенькая интрижка – это в переводе на общечеловеческий «перепихон по-быстрому»? – с грозным видом, старательно пряча усмешку, переспросила девушка.

– Ну что ты, я и слов-то таких не знаю! – Люк мгновенно ушел в глубокую защиту. – Обнимашки, целовашки, романтика, вздохи… заметь, самые невинные вздохи! Все, красавица, не смущай меня больше… Закончу свою мысль: старенький мальчик Сол мог заинтересовать юную и… – маркиз скосил глаза на Лю, в уме произвел замену рискованного прилагательного на беспроигрышный аналог, – и невинную особу только в состоянии… Летиция, помоги мне определить то состояние нашего общего друга, в котором ты его застала!

Лю, недолго думая, выдала, первое, что пришло ей на ум:

– Бездомный, брошенный всеми щенок. Хорошенький, но измученный, весь такой несчастный…

– Девочка, я тебя обожаю, – маркиз зашелся в диком хохоте. Пока Сол что-то обиженно выговаривал Летиции, а потом, мучительно подбирая слова, чтобы не оскорбить девичий слух отборным матом, истово, но исключительно литературно крыл соратника, тот никак не мог успокоиться.

– Уф, лет на десять помолодел, – наконец, просмеявшись, выговорил Люк. – Летиция, солнышко, плюнь на предопределение, на судьбу, что написана другими, выходи за меня!

На этот раз Сол нашел в себе силы подняться и, если бы не вмешательство Лю, удержавшей возлюбленного в своих объятиях, кровь маркиза обязательно бы окропила землю бывшего Приюта.

– Ладно, Лю, не бойся, сегодня пожалею юродивого, закопаю завтра! Дай я прилягу.

Уложив буйного Сола, Летиция вновь обернулась к хихикающему маркизу:

– Так что с судьбой? Чего мне Ведунья нагадала? Или как правильно – напророчила?

– Как ни назови, – голос Люка стал серьезным, – главное, что ты пойдешь за своей любовью… даже такой ворчливой и психованной, как старина Сол. Это и есть предопределение, ради этого Ведунья и старалась, сводя вас.

– Пойду, – без колебаний ответила девушка. – Но какова конечная цель Ведуньи, чего она добивалась?

– Для себя – она хотела обрести долгожданный покой и свободу от рабства. Что касается вас с Солом… она сказала… я многого не понял, постараюсь дословно:

Прозываемый Солом, чтоб обрести имя, поведет обреченных детишек в стольный уральский град.

Станет Мастером Солом, свергнув прежнего мастера, сбившегося с пути.

Плечом к плечу с мертвым, но воскресшим генералом Волком остановит слепого, но прозревшего Ивана.

Неживую Хозяйку свалки… [30]

Люк, потупившись, замолчал.

– Я за Ведуньей записывал, а на этом месте у меня сломался карандаш… Пока искал новый, она вещать и закончила… На память если, то про обретение имени несколько раз повторила, и вроде как «на смертном одре Она вновь назовет его истинным именем»… Что-то такое. Запоминать белиберду – дело архинеблагодарное! Сол, ты знаком с почившим генералом Волком? Слепым Иваном? Хозяйкой помойки?

– Маркиз, драть тебя сбоку, – Сол неловко приподнялся на локтях. – Волков не знаю, бомжих тоже. И хрена лысого я попрусь со взводом больных детишек до стольного града Екатеринбурга! Хочешь быть героем, шуруй, а я в Приюте перекантуюсь, на всю жизнь напутешествовался, осталось к склерозу только геморрой заработать!

* * *

Когда Сол утих и мирно засопел во сне, Летиция тихо-тихо спросила у лежащего маркиза, задумавшегося о чем-то своем:

– Люк, это правда… О Екатеринбурге?

Он со вздохом кивнул:

– Правда.

– И ты веришь в судьбу?

– Не знаю, Лю. Я верю в свободу воли, но… кто-то ведь должен спасти малышей. Я верю в твое большое и тоже порядком измученное сердце. Этот поход – он, прежде всего, для тебя…

– Но как? Две тысячи километров, без Зверя, с толпой беспомощных детишек… Люк, разве такое возможно?!

– У нас есть время, чтобы придумать… Я бы пошел с вами, клянусь! Но Ведунья просила меня разобраться с расшалившимся сноходцем, терроризирующим окрестности Москвы… Я буду скучать по Солу, по его красивой, острой на язык Летиции, которым еще только предстоит обрести свои настоящие имена… Буду скучать и о дороге, тяжелой, полной лишений, такой незабываемой, такой ненапрасной! Но это после, а сейчас я хочу спать. Хочу увидеть во сне, что не было никакой войны, Пояса Щорса никогда не существовало, несчастная Ведунья не корчилась от боли, а динозавр по прозвищу Бро́ня жил только в сказке… Спокойной ночи, Летиция!

– Спокойной ночи, маркиз де Люк. Сладких тебе снов.

* * *

Умирающий Приют на два голоса с мертвой Ведуньей нашептывал людям прощальную колыбельную:

– Тьма, гнездившаяся в сердце, прорывается наружу,

Превращая полнолуньем сгустки туч в обитель снов.

– Скудный выбор ярких красок службу горькую сослужит —

Станут сестрами печали наши вера и любовь.

– Бог отчаялся. Он сдался – бросил грешных ниже ада.

Если пряника им мало, пусть отведают кнута!

– Смерть на время отступила, только праздновать не надо:

Стали сестрами печали наши юность и мечта.

– На любой изнанке мира только холод одиночеств,

Только вечная разлука под покровом страшных тайн.

– Ни о чем не беспокойся. Засыпай под шепот ночи.

Были сестрами печали наши души.

Баю-бай… [31]

Но спящие люди ничего уже не слышали. Их ждал новый день, их ждала новая История.

От автора

Здравствуйте, уважаемые читатели. Думаю, меня вы уже неплохо знаете, потому воздержусь от пересказа своих биографических данных, нынче буду вещать исключительно о книге.

«Сестры Печали» – странный финал трилогии, начатой в «Ниже ада» и совершенно не продолженной в «Обители снов». Надеюсь, вы уже запутались? Давайте разбираться. Начнем с трилогии. «Ниже ада» не имеет с «Обителью снов» ничего общего. Они не составляют вместе дилогию, не продолжают друг друга, не имеют общих героев и событий. Им хорошо порознь, это самостоятельные, самодостаточные произведения. У них даже жанры разные – мистический эпик против трагикомического детектива (если честно, до сих пор не могу определить жанровую принадлежность «Обители», вместо «детектива» легко представить «триллер», «приключение», или даже «псевдолюбовную историю»).

Однако «Сестры» положат конец кажущейся независимости, станут общим знаменателем для историй, разделенных двумя тысячами километров (именно таково расстояние между Екатеринбургом и Москвой). Из разрозненных фрагментов, наконец, сложится единая мозаика. Упреждаю вопрос «можно ли читать «Сестер», не ознакомившись с «Ниже ада» и «Обителью»? Вполне, данная книга так же самостоятельна, как и ее предшественницы. Структура трилогии допускает чтение с любого места, фрагменты легко тасуются, безболезненно меняясь порядковыми номерами.

Теперь о «странности финала». «Сестры», формально являясь окончанием трилогии, на деле оказываются приквелом к первым двум книгам! Чувствую, у некоторых читателей от напряжения зашевелились волосы на всем теле. Приквел, друзья мои! События, описанные в «Сестрах», происходят за несколько месяцев до исхода Ивана Мальгина с Ботанической и обретения Ником Кузнецовым дневника таинственной девушки Эль. НО! Приквел перед вами не простой, с маленьким секретом – ибо не каждой предыстории дано предвосхищать окончания сиквелов!

Вскипятил я вам разум? Промассировал серое вещество? Вот теперь можно смело переходить к чтению – вы готовы! Только не бойтесь, все головоломное осталось в Послесловии, дальше будет легче. Наверное…

Подождите, не убегайте! Дайте огласить благодарности.

Ольга «Скарлетт» Швецова – альфа-бета-гамма-тестер, первый читатель, критик, советчик, добрый друг и… совесть автора. Оль, спасибо огромное, твоя помощь неоценима!

Майк Зиновкин – мой неизменный поэтический соавтор, совсем недавно ставший лауреатом престижной премии «Народный поэт». Спасибо, друже, без твоих стихов мои книги потеряли бы очень многое.

Вячеслав Бакулин – строгий редактор, живой укор, бескомпромиссный борец с пошлостью, безнадегой и чернухой. А еще настоящий друг и наставник. Спасибо тебе за все, и особенно за вовремя вправленные мозги!

Дмитрий Глуховский – спасибо за доверие и предоставленную возможность писать для широкого круга читателей, быть одним из метростроевцев в мире ВМ2033.

Спасибо… далее в черновике послесловия фигурировало около полусотни фамилий – авторов, жителей портала, читателей. Усилием воли сокращаю список любезных моему сердцу людей до краткого «друзья». Спасибо, друзья, – за поддержку, веру, помощь, за доброту и свет, за то, что вы есть.

1

Здесь и далее — стихи Майка Зиновкина.

2

Здесь и далее стихи Майка Зиновкина.

3

Виктор Цой «Пачка сигарет».

4

Здесь: дефекты, изъяны.

5

Гелиофобия – боязнь света.

6

Здесь: разрушитель машин и механизмов.

7

Меч гнома Торина из романа Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно».

8

Wunderbar, wunderschön (немецк.) – очень хорошо, замечательно, прекрасно.

9

Здесь: скоропортящиеся продукты.

10

Desperado – «Отчаянный», кинофильм с участием Антонио Бандераса.

11

Специальное колесное шасси, используется в составе подвижной пусковой установки «Тополь-М».

12

Прибор ночного видения.

13

Тактико-технические характеристики.

14

Слова из песни «Сестры печали» гр. «Наутилус Помпилиус».

15

Борис Вальехо (Валеджо) – американский художник.

16

Zoolook – четвертый альбом знаменитого французского мультиинструменталиста Жана-Мишеля Жарра.

17

Хоккеист, печально известный многочисленными сотрясениями мозга.

18

Первоуральск.

19

См. роман «Вселенная Метро 2033: Обитель снов».

20

“Zoom-zoom” – рекламный слоган автомобильной компании “Mazda”, русским аналогом является «вжик-вжик», издаваемое детьми при игре в машинки.

21

Декстер – персонаж одноименного телесериала. Являясь маньяком, охотится на других маньяков и убивает их.

22

См. роман «Метро 2033: Обитель снов».

23

Песня группы Car-man «Бомбей буги».

24

Группа «Запрещенные барабанщики», песня «Убили негра».

25

Народное прозвище «УАЗика».

26

Слова из песни «Firestarter” группы Prodigy.

27

Майк Зиновкин «Знающий худшее».

28

Liebherr – здесь: марка мощного подъемного крана.

29

См. роман «Метро 2033: Обитель снов».

30

См. роман «Метро 2033: Ниже ада».

31

Майк Зиновкин. «Сестры Печали».

Content

Андрей Гребенщиков
Метро 2033: Голоса выжженных земель

Ниже ада

Жизнь после ядерной войны Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Пролог

Часть 1 КОГДА СПЯЩИЙ ПРОСНЕТСЯ

Глава 1 БОТАНИЧЕСКАЯ

Глава 2 КОНФЛИКТ

Глава 3 ЖИВЧИК

Глава 4 ВЫЛАЗКА

Глава 5 «…АТ МОС…» И ПРОЧИЕ СТРАННЫЕ НАХОДКИ

Глава 6 ПОДСЛУШАННЫЙ РАЗГОВОР

Глава 7 ПАДЕНИЕ БОТАНИЧЕСКОЙ

Часть 2 АЛТАРЬ ДЛЯ ГЕРОЯ

Глава 8 НА РАСПУТЬЕ

Глава 9 К ПОЯСУ ЩОРСА

Глава 10 СНОВА В ИГРЕ

Глава 11 В ГОСТЯХ У ДЯДЮШКИ АЙКА

Глава 12 ПЕРЕВОРОТ

Глава 13 ДОРОГА ВНИЗ

Глава 14 В КОЛЬЦЕ

Глава 15 ХОЗЯЙКА МЕДНОЙ ГОРЫ

Глава 16 АЛТАРЬ

Часть 3 ЗЕРКАЛО

Глава 17 ПРОРЫВ

Глава 18 ГОРОДСКИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ

Глава 19 АНГЕЛ ЛЕЙТЕНАНТА НИКИТИНОЙ

Глава 20 ОТШЕЛЬНИК

Глава 21 РУБИКОН

Эпилог

Послесловие автора

Обитель снов

Новости из прошлого Объяснительная записка Дмитрия Глуховского

Пролог

Часть первая Голос из прекрасного далека

Глава 1 Неудачный день

Глава 2 Дядя, племянник и «армани»

Глава 3 Экскурсия в двенадцатый год

Глава 4 «Его убили»

Глава 5 Заказ

Глава 6 Конкурент

Глава 7 Под арестом

Глава 8 Голос из прекрасного далека

Глава 9 Дневник

Глава 10 Постоялец и гость

Глава 11 Осознание

Глава 12 Неожиданности разного порядка

Глава 13 Он сводит меня с ума

Глава 14 Тот самый день

Глава 15 Открытие

Глава 16 Праздник общей беды

Часть вторая Спящая царевна

Глава 17 На поверхности

Глава 18 Паркинг

Глава 19 Солнечные ванны

Глава 20 Огонек в темноте

Глава 21 В кольце

Глава 22 Договор

Глава 23 Топь

Глава 24 Что скрывал туман

Глава 25 Страшная память

Глава 26 Тварь не должна проснуться!

Эпилог

От автора

Сестры печали

Путешествие из Екатеринбурга в Москву Докладная записка Вячеслава Бакулина

Пролог

Глава 1 Перемена имен

Интермедия I

Глава 2 НЯшка

Интермедия II

Глава 3 Деловые знакомства

Интермедия III

Глава 4 Романтика для бывшего

Глава 5 Скачка в ночи

Глава 6 Сиропчик в собственном сиропчике

Глава 7 За кордон

Глава 8 Антиквар

Глава 9 Пермский пост

Глава 10 Возмещение морального ущерба

Глава 11 Дорога на Суксун

Глава 12 Недолгий визит

Глава 13 Дом правды

Глава 14 Хьюстон, у нас проблемы

Глава 15 Танцы в лазерном дыму

Глава 16 Безумный Макс

Глава 17 Расплата

Глава 18 Темный силуэт в абрисе отраженного света

Глава 19 Firestarter

Глава 20 В гостях у Насти

Интермедия IV

Глава 21 Причуды транскрипции

Глава 22 Лю и эмиссар

Глава 23 Эмиссар и Лю

Эпилог

От автора

1