Татьяна Веденская

Как женить слона

© Саенко Т., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Судья:

– Почему вы ударили вашего мужа по голове стулом?

Жена:

– Стол слишком тяжелый!

Глава 1,

в которой обнаруживаются диаметрально противоположные мнения

Мой муж Григорий считает, что у каждого человека должна быть активная жизненная позиция. Мол, недопустимо просто плыть и ни о чем не думать, ни к чему не стремиться. Нужно четко выражать свое отношение к миру и к людям вокруг. Не знаю, как у других, а у меня с некоторых пор действительно появилась активная жизненная позиция. Не могу пока выразить ее словами, но ощущаю ее наличие, стоит мне увидеть лицо очередного хмурого клиента сквозь толстое стекло операционной кассы. Он смотрит на меня в таком нетерпении, словно начал опаздывать куда-то еще до того, как вошел в здание банка.

Моя активная жизненная позиция проявляется также в нежелании пропускать бугая на дорогом джипе вперед моего «Рено» на светофоре. Я каждый раз испытываю потребность высказаться, когда человек на кассе начинает диктовать продавцу номера пяти разных телефонов, на каждый из которых хочет положить сто рублей. А потом выясняется, что он перепутал цифры в трех из них.

И почему я должна простоять лишних полчаса, пока усталая кассирша все исправит? И это после рабочего дня?!

Моя активная жизненная позиция, заветная цель в жизни, к которой я устремленно двигаюсь, и одновременно голубая мечта – это лежать на диване, не шевелясь, смотреть какой-нибудь незатейливый сериальчик, есть яблоко и ЧТОБЫ НИКТО МЕНЯ НЕ ТРОГАЛ.

Подозреваю, что продавец в магазине мою мечту полностью разделяет. Но у нас обоих нет выбора. Такая роскошь простым смертным недоступна. На нас лежит ответственность. Не знаю, как именно жизнь привела кассиршу к ее креслу, но моя персональная ответственность упакована в фоторамку размером пятнадцать на двадцать сантиметров и стоит на сером столике прямо рядом со счетной машинкой, с помощью которой я считаю и выдаю чужие деньги.

Моя семья в светло-коричневой фоторамке с резными краями. Вечно серьезный Гришка в штанах цвета хаки с миллионом карманов «для нужных вещей», сонная десятилетняя Варя, наша умница-дочка с милым рюкзачком. И я – вечно с дурацкой улыбкой на губах и с красным шарфиком, намотанным на покусанные комарами плечи. Мы позируем на фоне восходящего солнца Карелии, а на заднем плане живописный водопад Ниванйоки. Поход дикарями – что может быть лучше?

Об этом можно поспорить. К примеру, моя добрая подруга Людмила, сидящая на работе по правую руку от меня, считает, что есть много всего лучше дикой природы и еще более диких комаров. Она пересчитывает деньги и умело упаковывает их в бумажные пакеты, ее руки заняты, но голова свободна. Люда работает в операционной кассе банка очень долго, и свои движения довела до автоматизма. Я работаю здесь чуть больше двух лет, а попала сюда благодаря протекции подруги, с которой мы знакомы «сто» лет.

– Милая моя, ты должна послать своего Гришку подальше вместе с его активным отдыхом, – советует Людмила, игнорируя тоскливый взгляд своего следующего клиента в очереди. Пересчет денежных масс – это одна из операций, на которую никто не может покуситься. Всемогущий учет, во имя дебета и кредита. Так что стой, милый, стой. И жди, когда Людка нажмет кнопочку, и на электронном табло загорится номер следующего по очереди.

– Послать Гришку подальше – это нечто из разряда фантастики, – отвечаю я, прошлепывая банковские штампы на платежных документах. Вот и еще один человек взял кредит – ипотека, если судить по документам. Источник повышенного стресса и потенциальная причина для нервных расстройств.

И для ругани с мужем.

У нас с Гришкой тоже – ипотека. Предполагалось, что большая часть нашей квартиры оплатится за счет так называемого военного сертификата, который ему дали при увольнении в запас из военно-воздушных сил. Но сертификат оказался тоже довольно военно-воздушным и не покрыл даже половины. Квартира в Химках оказалась дорогой.

– Дважды в год ты ездишь в отпуск в места, где отдых заканчивается вывихнутыми ногами, диареей и мозолями на ладонях от топора, которым необходимо рубить дрова, чтобы приготовить ужин посреди дикого леса! – развивала мысль Людмила. – Скажи, что в этом хорошего? Чистишь кастрюли песком и полощешь их в каком-нибудь чистейшем озере. В чем фишка, Ириш? Все равно ты делаешь то же самое, что и всегда. Готовишь три раза в день, моешь посуду, стелешь спальники в палатках. Все как и дома, только без горячей воды и туалетной бумаги.

– Там бывает красиво, – вздохнула я, глядя на пресловутый водопад Ниванйоки. Подруга пожала плечами.

– Знаешь, что еще красиво? Маникюр! А ты со своего отдыха приезжаешь с такими ногтями, словно копала ими сырую землю.

– И такое случалось, – рассмеялась я, вспомнив, как в одном из походов у меня с руки слетело обручальное кольцо – и бухнулось в воду у берега. Мне пришлось битый час перепахивать грязный ил, чтобы его отыскать. Ногти были уничтожены, но и остановиться я не могла. Ведь это обручальное кольцо! – Но ведь я люблю Гришку. Как ни крути, со всеми своими «пирогами», он стоит того, чтобы его любить.

– Люби себе на здоровье! Но при чем тут отпуск? – резонно возразила Людмила. – Если бы мы действительно захотели, могли бы спланировать роскошный отпуск для нас любимых, и твои чувства к мужу никаким образом не пострадали бы от этого.

– Он никуда не поедет… – начала было я, но Людка меня оборвала:

– А кто говорит, что он нам там нужен? Нет уж, после всех этих лет и всей этой его депрессии после увольнения – ты имеешь право отдохнуть и от него тоже. Разве нет?

– Не знаю, – задумалась я, честно не представляю себе отпуск вдали от громкого командного голоса супруга. Это было бы… странно? Странно хорошо?

– Чего ты не знаешь? Турция, отель на берегу, шезлонг, на котором можно лежать и вообще не подниматься. Разве что за коктейлем. Массаж… – в голосе подруги появились хищные нотки. – Мы могли бы поехать вместе. Ты, я и Варюшка.

– Звучит как сказка, – ответила я, больше имея в виду нереальность вышесказанного, но Людмила поняла мои слова иначе.

– Сказку надо делать былью, иначе никогда не выберешься ты из своих «турне по тайге». Знаешь что! Сейчас февраль, самое время задумываться о таких вещах, если мы хотим взять нормальный тур за хорошие деньги.

– У Вари в этом году ГИА[1], – пролепетала я. Людмила просунула паспорт и квитанции своего клиента в лоток своего окна и повернула ко мне удивленное лицо.

– Серьезно? – вытаращилась она. – Это сколько ж ей лет?

– Пятнадцать, – улыбнулась я. – Летом будет шестнадцать.

– Вот ведь, а? Растут дети! Казалось бы, еще вчера была вот такая кроха, – Людмила жестом показала нечто размером примерно с арбуз. Варька, даже когда только родилась, и то была больше.

– А теперь она уже выше меня, – погордилась я. – Варвара-краса.

– Выше тебя? – удивилась подруга. – Куда уж выше?

– А что? У меня 178, а у нее уже 183 сантиметра. Слушай, Люд, ты бы приезжала к нам в гости, – вдруг предложила я. – А то ты у нас с самого переезда не была.

– Потому что, знаешь, у меня такое ощущение, что любой, попадающий в ваш дом, моментально становится рядовым в летном отряде твоего благоверного. Так и тянет бежать исполнять его распоряжения. Нет, жить с военным – это не по мне. Он всегда так командует или только при переезде, когда нужно заставить ни в чем не повинных женщин таскать коробки?

Вопрос был риторическим. Григорий Сафьянов, мой муж, действительно умел, любил и был создан, чтобы командовать. Но теперь ему сорок четыре года, из-за зрения он был уволен в запас и больше не командир летного отряда, так что командовать ему приходится преимущественно мною и Варей. Ну, еще немного консьержкой в нашей новостройке и соседями, которых он умело принуждает к сбору средств на нужды дома и к различным общественно полезным работам. Люди его уважают, но при этом прячутся за угол, когда он появляется на горизонте.

Без шуток, возьмем, к примеру, нашего соседа снизу, Лешу. Мой муж как-то раз договорился с ним высадить кусты и деревья около подъезда, чтобы было красиво. Леша не был готов платить деньги за кусты, цветы и деревья, как и все остальные жильцы нашего подъезда. Он отказался, заявив, что беден и безработен. Тогда Гриша предложил Леше «решить вопрос по-боевому» и взять на себя нагрузку по посадке растений. Леша хоть и нехотя, но согласился – жаба победила, и экономия показалась привлекательной. В самом деле, разве проблема всунуть в землю палки и кусты?

Наивный Леша.

В согласованную субботу, в семь утра мой муж «решительно приветствовал» Алексея на пороге его квартиры. Леша стоял в трусах и майке, а Гриша – с лопатами в одной руке и чертежами с «планом посадки» в другой. К своему сожалению, я тоже там была. Мне доверили нести большой извивающийся шланг, а Варваре – ведра.

Леша тысячу раз пожалел, что не отдал жалкую тысячу рублей, как и все в подъезде. Спал бы спокойно все выходные и мне бы дал исполнить свою мечту (см. пункт «моя активная жизненная позиция»). Но нет. Поутру Григорий выстроил нас всех, велел рассчитаться по порядку, а затем отрапортовать, кому какое задание поручено. Объемы, сроки, качество.

Вопросы? Нет вопросов? Тогда приступить к исполнению. По окончании доложить по форме.

В результате мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО потратили субботу и воскресенье, создавая ландшафтный дизайн около подъезда. Мой муж с упоением использовал «мотивировочный диалог», подбадривая соседа, призывая его «быть мужиком» и рассказывая о том, как личная инициатива в разумных рамках создала человечество таким, каким мы его знаем. И что, если мы не будем уделять внимание деталям в таких вещах, как измерение лазерными измерительными приборами длины, глубины и ширины посадочного места для березы, то что же станется с нашей жизнью? Порядок исчезнет, хаос займет его место, и все полетит в тартарары.

Сосед Леша, возглавляемый моим супругом, показал чудеса трудовой дисциплины, удивив, наверное, даже самого себя результатом своих трудов. Но с тех пор он прячется за любым углом, забором, стеной, человеком или просто пытается провалиться сквозь землю, если Гриша появляется на горизонте. И, конечно, своевременно и в полном объеме сдает все деньги, которые собирают на блага нашего подъезда.

Ведь это НАШ ПОДЪЕЗД! А если мы не будем тратить время и внимание на детали, важные для комфортного счастливого проживания во вверенном нам подъезде, то во что превратится наша жизнь! В хаос!

Да, мой муж любит командовать.

И да, наш подъезд – самый изумительно чистый и красивый, а весной еще и самый зеленый, с прекрасной клумбой.

– Гриша будет рад, если ты приедешь, – заверила я Людмилу. Она с недоверием посмотрела на меня, а затем кивнула.

– Хорошо. Я привезу торт. А ты обсудишь с ним наш отпуск? Честно, это было бы просто шикарно. Мы можем взять путевку на июль, тогда уже любые ГИА кончатся.

– Я поговорю с ним, – пообещала я, не имея ни малейшего представления, как это исполнить на практике. Когда муж еще работал, я порой составляла для него формальные рапорты, если мне нужно было что-то, – не всерьез, конечно, а в шутку. Но Гриша на рапорты отвечал быстрее и по существу. Может, и теперь стоит подать рапорт?

Но ведь он убьет меня, если я только признаюсь, как ненавижу наши семейные походы. Как Людка их называет, «турне по тайге». Хочу шезлонг!

И я никак не могла вытравить эту мысль из головы. Ведь я никогда не была в нормальном отпуске. Последние два года мы не ездили даже в тайгу. После увольнения Гриши наша жизнь стала такой неопределенной, все стало зыбким и непредсказуемым. Ты можешь или любить жизнь жены военнослужащего, или ненавидеть, но стабильность и определенность завтрашнего дня – это несомненный бонус, который ты теряешь, покидая летный отряд. С этого момента жизнь меняется, теряет форму. И ни жилищный сертификат, ни пенсия по выслуге лет не доставят особой радости.

Первые месяцы Гриша сидел на кухонном стуле и смотрел на меня, словно ожидал, что я скажу ему, как жить дальше. На него было больно взглянуть. Затем Людмила предложила мне место в банке, а Гришке старый друг – работу. Конечно, не такую престижную и не в небе, но деньги хорошие. Потом мы взяли ипотеку, осели в Химках, так как не могли позволить себе квартиру на Речном вокзале, где я работаю, купили машину, влезли в долги, но зато появился смысл жизни.

По крайней мере, проблемы, с которыми можно эффективно бороться.

Каждый будний день, если Гриша работает в первую смену, я встречаю его около метро. Ровно в семь тридцать вечера, ни минутой позже. Опоздания в нашей семье не допускаются, как, впрочем, и многое другое. Если мы не будем уделять внимание деталям… Бла-бла-бла! Я давно приучила себя прибывать на место встречи заранее, это было куда проще, чем выслушивать потом очередную лекцию от моего командира. Сегодня я стояла на парковке и задумчиво скользила взглядом по проезжающим мимо меня машинам, но мысли были далеко – там, где в коктейли вставляют бумажные зонтики для красоты, где не нужно готовить и где нужны платья, а не шорты и «неубиваемая» туристическая обувь.

– Иришка, привет! – услышала я голос мужа, продирающегося ко мне сквозь утыканную машинами многоуровневую парковку около Речного вокзала. Как всегда, серьезен, словно улыбка – это проявление недопустимой слабости. Но я-то знаю, как он улыбается. У него очаровательная ямочка на щеке, но видно ее, только когда он улыбается. А еще, когда Гриша улыбается и склоняет голову немного набок, у него появляется такое хитрющее выражение лица. И он очень похож на Тимоти Далтона[2] в этот момент. Но исключительно когда улыбается.

– Гриша, что-то ты сегодня запоздал, – бросаю я как бы мимоходом. На часах семь сорок, как знаменитые слова в еврейской песенке. Десять минут, кто-то говорит, что такое опоздание даже считается приличным. Но не мой муж.

– Задержали на работе, – бросает он, и его серые глаза полны возмущения. Как только я могла подумать, что он задержался по собственной воле. Муж отряхивает пыль со своих идеально отглаженных брюк и садится в машину. Деловой костюм а-ля «люди в черном» смотрится на нем великолепно. Достаточно свободно, но при этом не болтается. У Григория красивая мужская стать. Высокий, держится прямо, как будто в него палку вставили – в армии это называется «военная выправка». Он бегает по парку перед работой и останавливается около турника, чтобы подтянуться десять раз – это обязательно. По выходным – активный отдых. Зимой – лыжи, летом – плавание, бадминтон, велосипед. Черный костюм, голубая рубашка, синий в серебристую полоску галстук. Мой мужчина в отличной физической форме, никто не дал бы ему сорока четырех. Многие приняли бы его за бизнесмена, возвращающегося с деловой встречи.

Но они бы ошиблись. Григорий водит экскурсионный автобус. Он мог бы делать это и в более свободной одежде. Никому нет дела, во что одет водитель экскурсионного автобуса. Людям интересно, только чтобы он безопасно и комфортно вез их сквозь московские пробки, останавливался около достопримечательностей, не дергался с места резко. В этом Григорий – профессионал. После того как ты управлял летным отрядом из нескольких сложнейших летательных аппаратов, уж с экскурсионным автобусом-то справишься. Он предпочитает делать это в идеально отглаженном костюме и чистой рубашке каждый божий день. Муж говорит – нужно держать марку.

Угадайте, кто держит утюг?

– Ну, как прошел твой день? Какие экскурсии были сегодня?

– Сегодня опять «Огни большого города». Проезд около башни Федерации перекрыли, пришлось чуть ли не полквартала сдавать назад, – поделился муж, пристегивая ремень безопасности.

– Представляю, как это «легко» на твоей громаде, – рассмеялась я. Гриша покачал головой.

– Все бы ничего, но некоторые люди считают, что правила написаны не для них. Один такой умелец только чудом не влетел мне под просвет. Думает, если у него «Лексус», то может пройти сквозь автобус, – проворчал Гриша и достал из бардачка специальную тряпочку, чтобы протереть стекла своих стильных очков. Они ему шли, делали его лицо каким-то еще более серьезным и умным. Прям профессор. Именно из-за этих самых очков ему и пришлось уйти из авиации. Небо предъявляет самые высокие требования.

– А Людмила приедет к нам в гости, – радостно сообщила я. – Может быть, даже в эти выходные.

– Включи поворотник, – коротко бросил мне муж, когда я тронулась с места, выруливая с парковки. Я покорно включила сигнал.

– Так что ты думаешь? Мы же сто лет не собирались. Может быть, пригласим Васильевых?

– Выключи поворотник, – продолжил Гришка. Я почувствовала, как начинаю медленно закипать. – Давай пригласим Васильевых. Может быть, ты приготовишь свой «Наполеон»?

– Может быть, мы купим торт? Я не хочу все выходные готовить, – сухо ответила я и вошла в поворот коридора парковки куда резче, чем следовало.

– Эй, притормози, – последовал немедленный комментарий. – Если ограничение скорости – десять, это не значит, что ты должна ехать с этой скоростью. Не забывай, тут спираль.

– Да я в курсе! – воскликнула я. – Может, ты сядешь за руль?

– Ты же знаешь, что я просидел за рулем весь день, – возмутился муж.

– Я уже два года как-то справляюсь без твоих подсказок. Может, не надо говорить мне под руку, – насупилась я. Надо как-то вызвать у него чувство вины, чтобы потом мягко подкатить к теме отпуска и моей «преступной» мечте пролежать его целиком, от первого до последнего дня, на шезлонге.

– То, что ты ездишь без аварий, говорит о твоем везении и о квалификации водителей вокруг тебя, – «обрадовал» меня Гришка.

– Ну, спасибо! – я окончательно разозлилась, но он, кажется, даже не заметил этого.

– Статистика говорит, что самым опасным по аварийности является третий год управления транспортным средством. Надо будет нам провести с тобой дополнительные тренинги. Безопасность – это приоритет.

– Не хочу никаких тренингов.

– Пропусти «Шевроле», – скомандовал Гриша, подразумевая бежевую машину, двигающуюся рядом со мной в соседней полосе.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Я иду прямо, не поворачиваю.

– Он показал поворот и может совершить неожиданный маневр. Лучше его пропустить, – невозмутимо пояснил муж. Подразумевалось, что я должна тут же, немедленно, беспрекословно исполнить команду, как какая-то тренированная обезьянка. Но я не захотела. Напротив, прибавила газу, чтобы не дать бежевой машинке выйти вперед меня. Мы плелись рядом, и я видела, как «Шевроле» прижимается ближе ко мне, как бы показывая, что ему очень надо. В нормальных условиях я бы его пропустила.

– Ирина! – строго произнес муж, и знакомые металлические нотки появились в его голосе.

– Григорий! – ответила я, пытаясь добиться такого же звукового эффекта. Машина впереди меня дернулась, и «Шевроле» поспешил занять место передо мной, но я оказалась проворнее и в считаные секунды догнала машину впереди. Водитель «Шевроле» затормозил, а лицо моего благоверного перекосила судорога истинной муки. Кто-то ослушался его команды!

– Ты ведешь себя неразумно и подвергаешь опасности себя и других участников дорож… – попытался было достучаться до меня он, но водитель «Шевроле» уже принял решение и занял свое место после меня. Я торжествующе улыбнулась.

– И никто не пострадал! – победно заявила я.

– О, конечно. Это аргумент! – воскликнул Григорий. – Определенно, тебя надо потренировать.

– Или можно отпустить меня в отпуск в Турцию, и тогда я там отдохну на пляже, поправлю нервы и не буду такой вспыльчивой. Стану снова послушной, – выпалила я как на духу.

– Что? О чем это ты? – вытаращился на меня мой агент 007 от московского экскурсионного бюро.

– Об отпуске. Я взвинченна, устала.

– Мы поедем в отпуск, – заверил меня Григорий. – Я подумаю. Может быть, в этот раз мы даже потянем катамараны на Кавказе. Помнишь, я тебе рассказывал о группе. Ребята поедут. Не отпуск, а мечта.

– Это твоя мечта! – возмутилась я. – А я не хочу катамараны. Не хочу спать в палатке.

– Да что с тобой?! – всплеснул руками Гриша. – Сейчас вообще февраль. Рано даже и думать об отпуске. Это тебя Людка, что ли, с панталыку сбила?

– Никто меня не сбивал! – вспылила я. – Просто я хочу в отпуск на пляж.

– Мы же всегда презирали этих тюленей на лежбище.

– А я теперь хочу на лежбище!

– Нет. Это неприемлемо, – заявил Григорий тоном «разговор окончен». Кто бы сомневался. Но только я не была готова закрыть тему. Может быть, не сегодня, но завтра я добьюсь своего. Наверное. А сейчас – я была так зла, так зла… Что совершила то, что по шкале преступлений Григория Сафьянова тянет на десять из десяти. Когда мой телефон зазвонил, я ответила и принялась говорить по телефону и одновременно вести машину. Муж покраснел, а глаза его сощурились. Так-то, дорогой!

– Алло?

– Повесь трубку! – прошипел Гриша.

– Ирина Олеговна? Это учительница Вари по математике беспокоит. Удобно разговаривать? – тон сухой, деловой. Учительница? Нам никогда не звонят преподаватели, во всяком случае, не говорят таким сухим тоном. Варя – отличница, в школе ее любят и говорят о ней тепло и с нежностью.

– Да, это я, – кивнула я и бросила короткий взгляд на моего разъяренного мужа. – Да, мне удобно разговаривать. А в чем дело?

– Вы не могли бы заехать в школу? Нам нужно поговорить, – еще сдержаннее ответила учительница.

– По поводу Вари? – уточнила я на всякий случай.

– Да, по поводу вашей дочери.

– А что случилось? Все в порядке? – заволновалась я. Учительница помолчала, а затем добавила, что ей просто необходимо с нами посоветоваться. Посоветоваться? О чем? Какую ленточку пришить к золотой медали Вари? С таким отцом, как Гриша, у дочери не было ни одного шанса учиться плохо. Так в чем же дело? – А вы не можете посоветоваться со мной по телефону?

– Ирина, прекрати немедленно! – рявкнул Гриша и вырвал у меня трубку. – Следи за дорогой. Алло?

Я повернула на Ленинградское шоссе, подумав, что это даже неплохо, что он взял трубку. Обычно после разговора с ним по телефону люди теряют всякое желание встречаться лично. Григорий принялся допрашивать учительницу в свойственной ему агрессивной манере. Затем даже предложил ей решить все вопросы «по-боевому», но, к его большому удивлению, и ему не удалось вытянуть из учительницы, что именно она хочет от нас и для чего мы должны приехать.

Поскольку такое случилось впервые, я временно перестала злиться из-за отпуска и начала нервничать за дочь. Варя для нас обоих – главное в жизни. Тут уж как ни крути.

Глава 2,

в которой я узнаю многое о подрастающем поколении

Здание школы, где учится наша Варечка, очень странное, словно архитектор создавал проект, мягко говоря, в не самом адекватном состоянии. Оно получилось у него как какой-то дом-лабиринт не для средних умов. Многогранник причудливой формы, с пятью возможными входами-выходами и множеством закоулков и углов как снаружи, так и внутри здания. Если бы ученикам нашей школы нужно было спрятаться, чтобы покурить, перед ними предстал бы широчайший выбор. Однако, по словам Гришки, никогда не знаешь, из какого окна какой угол «простреливается». Небезопасно.

Впрочем, современные школьники уже давно перестали «морочиться», пытаясь скрыть вредные привычки, подцепленные у учителей и родителей.

Когда я подходила к главному входу школы, стайка старшеклассников мирно курила прямо около входа. Никакого беспокойства. В мое время за такое немедленно вызывали к директору.

О боже, неужели я употребила выражение «в мое время»? Нет-нет, в тридцать четыре года еще рано так говорить.

Вчера вечером я попыталась узнать у дочери, в чем дело и по какому вопросу нас вызывают в школу.

– Кто вызывает? Русичка? Она просто дура, – последовал простой и короткий ответ.

– Но почему-то же она хочет, чтобы твоя мать отпросилась с работы и пришла в школу? – свел брови Григорий. Я последовала его примеру и посмотрела на него. С какого это, интересно, ляда я должна идти в школу одна, да еще к тому же отпрашиваться с работы? Может быть, наоборот, он добежит до русички перед вечерней сменой?

– Откуда я знаю?! – пожала плечами Варя. – Может, деньги какие-нибудь собирает?

– Ты думаешь, что она не могла сказать это по телефону? – усомнилась я. Варвара отстранилась от дальнейшей дискуссии. Она взяла со сковородки последнюю котлету, слопала ее, прямо стоя у плиты, а затем ушла в свою комнату «делать уроки». Волшебные слова, после которых в доме затихают звуки, телевизор делается тише и даже ходить мы стараемся на задних лапках.

Варечка делает уроки! Не мешайте нашей девочке!

Принцесса удалилась в свои покои с таким видом, будто разговор о вызове в школу ее невероятно утомил. Маленький Эйнштейн в домашнем сарафане с вышитыми оленятами по подолу, гений, который знает мир куда лучше, чем челядь и всякое старье, окружающее ее, то есть мы с Гришей. Мы проводили ее ошарашенными взглядами, но между собой предпочли не обсуждать поведение дочери.

Надавать бы ей тумаков и отправить в угол… Вот только Варвара учится на одни пятерки, идет на золотую медаль. Гордость школы: победительница районных олимпиад по русскому языку, математике и биологии. Папина радость.

– Может быть, и вправду с нас хотят собрать какой-нибудь очередной добровольно-принудительный взнос? Честно говоря, я уже устал ремонтировать эту школу! – воскликнул Гриша и с недовольством бросил сковороду в раковину. Определенно, он тоже имел виды на последнюю котлету, так что теперь я еще и в том окажусь виновата, что мало нажарила котлет. Я вздохнула и отправилась мыть посуду. Обсуждать вопрос, кому идти на «беседу», не стала. Бессмысленно потрачу драгоценные часы отдыха.

Стайка старшеклассников отреагировала на меня, формально убрав дымящиеся сигаретки за спины. И на том спасибо. Только один, рыжий и вихрастый мальчишка, не потрудился даже посмотреть в мою сторону. Он так заправски курил, словно делал это уже лет сто. А еще слушал музыку, отделившись от всего мира огромными наушниками. Взгляд его был сосредоточен на экране смартфона. Рыжий чертенок делал затяжку, а затем тыкал пальцами с сигаретой в экран своего смартфона. Вот она – современная молодежь, тело здесь, а мозг – бог весть где.

Парнишка даже не заметил, как я прошла мимо. Острый запах сигаретного дыма заставил меня поморщиться. Кури-кури, дружок. Так и останешься крошкой-картошкой. Если честно, я не понимаю, зачем им это надо – начать разрушать себя еще до того, как они окончательно сформировались. Что именно и кому доказывает рыжий черт, выдыхая сизый дым из своих юных легких? Мой Гриша никогда не курил, хотя большая часть его друзей-коллег дымили, как паровозы. Но не в нашем доме и не при мне или Варе. Закон.

В школе кипела жизнь. Занятия уже в основном закончились, но ученики еще не разошлись по домам. Они шумели, словно иерихонские трубы. Честно признаюсь, я даже не представляю, как несчастные учителя выживают в этих условиях, приближенных к боевым. От крика учеников голова начинает болеть через десять минут нахождения в эпицентре – в коридорах этой большой, сложно спроектированной школы. Дети орали и бегали. Один мальчик, третьеклассник на вид, красный, как помидор, и счастливый, как победитель лотереи, катился по полу на коленках и на полном ходу врезался в меня, чуть не сбив с ног. Ну не умею я вовремя увернуться от летящего по полу ребенка.

– Ирина Олеговна? – русичка помахала мне рукой, выглянув из дверей своего просторного, вылизанного старательными детскими руками класса.

– Я здесь! – ответила я, поднимаясь с пола и помогая третьекласснику принять вертикальное положение. Мальчик моих усилий не оценил, тут же побежал дальше с громким криком. Продленка! Я осторожно, по стеночке, добралась до класса русского языка.

– Спасибо, что пришли, – пробормотала Марина Ивановна, закрывая за мной дверь. Гулкое эхо детского беспредела затихло.

– Ну что вы. Конечно, – пробормотала я, стараясь скрыть растерянность и волнение. Вряд ли это получилось. Муж говорит, что у меня всегда все на лице написано. Может быть, ходить на вызовы в школу в парандже?

– А Григорий Алексеевич не придет?

– Он, к сожалению, не сможет, – покачала головой я, все еще злясь на мужа за тоталитаризм в вопросах ответственности за воспитание дочери. Как ее хвалить и дарить подарки – это он. Как ходить на собрания в школу – это я. Неудивительно, что отца Варвара обожает, а на меня смотрит хмуро и требовательно. В основном воспринимая как метателя котлет.

– Что ж… Может, так даже и лучше, – сказала учительница, из-за чего я вдруг занервничала. Такой тон! Вряд ли речь пойдет о деньгах. Мне было предложено сесть за парту напротив учительского стола. Затем Марина Ивановна долго перебирала какие-то бумаги, смотрела в журнал, включала компьютер и вертела ручку. И готовилась к разговору со мной. Марина Ивановна вела у Варвары русский и литературу с пятого класса, она всегда любила Варю и, как следствие, любила нас, родителей.

– Что-то случилось? – спросила наконец я.

Марина Ивановна остановилась, положила ручку на стол. Она уставилась на меня так, словно собиралась с силами. Затем выдохнула и спросила:

– Скажите, у вас все дома в порядке?

– Что? – я наклонилась вперед и нахмурилась. – В каком смысле?

– Вы меня извините. Это не мое дело. Иногда такие проблемы сказываются на подростках. Они переживают. Может быть, не показывают этого, но…

– Да о чем речь? – начала злиться я.

– У вас с мужем никаких проблем нет?

– Какие еще проблемы у меня могут быть? – Я, грешным делом, подумала о том, что Гриша не отпускает меня в отпуск и что это, конечно, проблема, особенно теперь, когда Людмила прислала мне фотографию пляжа, где мы, по ее мнению, могли бы лежать две недели, не шевелясь… Но ведь не об этой же проблеме говорит Марина Ивановна.

– Вы не разводитесь? – тихо спросила она. И тут я онемела. Сглотнула слюну, затем попыталась собраться с мыслями, чтобы ответить, но не смогла. Попытки кончились ничем. Я попыталась представить себе, откуда такая дикая мысль могла поселиться в голове учительницы. Может, Варя права и русичка – дура? Чокнутая? «Того»? Или… тут мои зрачки расширились… вдруг Варя сама что-то такое сказала про нас? Если да, то как? Почему? С чего бы? У нас с мужем все хорошо!

Ну… не лучезарно хорошо. Но нормально! А как еще должно быть у мужа и жены, которые живут вместе уже пятнадцать лет? Но развод? Такое слово даже не появлялось за все годы в моем лексиконе.

– Ирина Олеговна, вы меня простите, пожалуйста, если затрагиваю болезненную тему, но я просто обязана реагировать. Такие вещи очень сказываются на ребенке. Особенно в переходный возраст, – русичка частила, а я с трудом улавливала смысл того, что она говорит.

– Какие вещи? – переспросила я, стараясь подавить раздражение.

– Дети тяжело переносят конфликты между родителями, – развела руками она.

– Вы мне можете объяснить, что происходит? – воскликнула я. – Мы не разводимся с мужем! И конфликта никакого у нас нет!

– Правда? – искренне удивилась Марина Ивановна. Я вдруг заинтересовалась вопросом, а замужем ли сама учительница русского языка и литературы? Если бы она была замужем, знала бы, что нет, это неправда. Конфликты есть в любом браке. Но это не значит, что семья распадается. И это никак, НИКАК не влияет на детей. Во всяком случае, не на Варвару.

– Что не так с Варей? Я смотрела ее оценки… – сухо продолжила я.

– Дело не в оценках, – покачала головой учительница. – Она изменилась.

– Изменилась? – я повторяла за нею, как попугай.

– Вы не замечали?

– Нет, – я лихорадочно восстанавливала в памяти все мои недавние разговоры с дочерью, чтобы протестировать их на предмет перемен. Вчера дочь съела котлету и ушла в комнату. Все, больше мы не разговаривали. Три дня назад она попросила денег – Гриша дал ей пятьсот рублей сверх карманных. Варя высказалась в ключе того, что пятьсот рублей по нынешним временам – ничто. Григорий не согласился с нею, но из-за любви к дочери добавил еще пятьсот. Все выходные Варя провела у своей одноклассницы Маши Гуляевой, что живет в соседнем подъезде. Они дружат с тех самых пор, как Варя перешла в школу в Химках. Хорошая семья, мама работает бухгалтером, а отец, кажется, какой-то и впрямь крутой. Директор предприятия вроде. Вот и все, что мне было известно о жизни дочери. Мне казалось, этого достаточно. Определенно, я ошибалась.

Господи, я почти не общаюсь с дочерью, нервно подумала я.

А еще просила меня подарить ей на день рождения котенка. Когда ж это было? Полгода назад? Я ответила, что только котенка мне и не хватало. Гриша сказал, что если дочь будет убираться за собой хотя бы в своей комнате эти самые полгода, то можно будет подумать о ее просьбе о котятах. Таким образом, вопрос был решен. Уборка – не в характере нашей принцессы. Даже ради котенка. Если начать убираться самой – для чего тогда вообще нужна мать? Я почувствовала неприятную горечь во рту.

– В последние месяцы с Варей определенно что-то происходит, – заявила Марина Ивановна. – Конечно, я все понимаю, возраст такой. Но я беспокоюсь, как бы это не сказалось на учебе. Пока что мы стараемся не давить на нее слишком сильно. Но я решила поговорить с вами, потому что… я подумала…

– Мы с мужем не собираемся разводиться, – отрезала я. – А что именно с ней происходит? Вы же имеете какие-то факты? Или это только ваше ощущение?

Мои слова прозвучали грубее и суше, чем я ожидала, и Марина Ивановна посмотрела на меня с осуждением и обидой.

– Конечно, факты есть. Раньше Варя с удовольствием училась. Ей было интересно. Она даже другим ученикам помогала. Диму Грачева по математике подтянула, например. Ей нравилось, понимаете? У нее глаза горели.

– Ну, может, она устала. В конце концов, все время ездит на ваши олимпиады. А в этом году ГИА, она должна сосредоточиться на экзамене.

– Несколько раз Варвара не могла ответить, о чем говорил учитель, потому что не слушала! – бросила мне русичка. – Она, как двоечники, сидела, как зомби какая-то, и тыкала в свой смартфон. Никогда раньше такого не было с ней.

– Может быть, урок был скучный? Или она просто и так знала весь материал?

– Недавно Варя сказала учителю истории, что он преподает чушь и у нее нет времени на это. А однажды, когда я сделала ей замечание и потребовала, чтобы она отдала мне телефон, девочка просто встала и ушла с урока. Прямо посредине урока – встала и вышла из класса, хлопнув дверью со всей силы. И еще накричала на меня, – лицо учительницы раскраснелось, она тяжело дышала. Марина Ивановна была по-настоящему обижена. Я изумленно слушала все то, что она говорила. Эти рассказы настолько не подходили к моей Варечке, что я ловила себя на остром желании переспросить, не перепутала ли Марина Ивановна ее с кем-то другим.

– Ушла с урока?

– И накричала! – повторила русичка. – Сказала, что все мы тут дурью маемся. Именно так и сказала. А еще она перестала носить форму. Мы пытались… Ольга Александровна попыталась сделать ей замечание, объяснить. Форма – это же чтобы все чувствовали себя комфортно. И у Варечки никогда не было проблем, она же всегда была хорошей девочкой.

– Была? – окончательно опешила я.

– Мы, конечно, думали, что все это – просто детский протест. Знаете, кто-то на уроках пытается курить, кто-то петарды взрывает, а кто-то приносит спиртное – это мы знаем и привыкли.

– Как можно к такому привыкнуть? – поразилась я. Марина Ивановна посмотрела на меня так, словно я была наивным ребенком.

– Мы тут с таким сталкиваемся, что ни пером описать, ни заявлением в полицию. Но Варя Сафьянова – это же наша медалистка. Мы не хотели на нее давить. Ольга Александровна только сказала, что драные джинсы – это для драных кошек.

– Что? – возмутилась я. – И это вы называете – не давить?

– Согласна, прозвучало грубовато. Но Варя вдруг разрыдалась так, что мы растерялись. Она так плакала, словно у нее кто-то умер. Какое-то горе. С Варей случилась настоящая истерика. Мы даже медсестру позвали.

– Почему вы мне ничего не сказали? Я понятия об этом не имела! – я вскочила и ухватилась за край парты.

– Так вот я вас и вызвала. Варя стала прогуливать.

– Что?

– Да! Она на прошлой неделе прогуляла все уроки физкультуры.

– Ну, может быть, у нее были… эти дни? – предположила я.

– А в этот понедельник вообще не появилась в школе.

Я замолчала, потому что понятия не имела, что ответить. Могу сказать только, что в этот понедельник, как и в прошлый, и в позапрошлый, Варя вышла из дома с рюкзаком, в котором лежали учебники и бутерброды. Вышла, чтобы пойти на занятия. Где же она была вместо этого?

– Вы должны поговорить с ней. Возможно, ее нужно отвести к психологу. Может быть, вы и правы, и мы все немного передавили на нее. Девочка теряет интерес к учебе. А ведь этот год очень важный. Некоторые оценки из ГИА пойдут в аттестат.

– Я знаю, знаю, – кивала я, прикидывая, как буду рассказывать все это Грише. И что, в самом деле, мне теперь делать? Отвести дочь к психологу?

– Мы должны сделать все возможное, пока не стало поздно.

– Вы меня пугаете, – призналась я. – Что значит пока не стало поздно?

– Знаете, я уже видела подростков, которые не справлялись с переходным возрастом. Раз вы говорите, что дома ничего не поменялось, значит, Варечка находится под давлением и стрессом из-за гормональной перестройки. Ей нужно помочь. А то ведь может и вовсе бросить учиться. Они в этом возрасте только об одном думают.

– О чем? – удивленно спросила я, глупо хлопая глазами.

– О чем? Ну, о мальчиках, конечно.

– Только этого мне не хватало, – вздохнула я.

– Именно, – многозначительно кивнула Марина Ивановна. – Варя очень талантливая. У нее хорошие знания. Будет очень жаль, если она сорвется и полетит в пропасть. Девочки сейчас только и думают о том, как замуж выскочить. Но ведь замужество – не главное в жизни.

* * *

– Замужество? Да она же еще ребенок! – воскликнул мой муж, когда я попыталась осветить ему проблему. Гриша собирался на работу, когда я поделилась с ним проблемой. Он выходил в вечернюю смену и уже стоял посреди спальни в черных носках, трусах и отутюженной голубой рубашке, когда я решилась все обсудить.

– Конечно, она ребенок, и всякие мысли о мальчиках – пустые мечты, не больше. Не об этом речь. Она может перестать учиться, ты понимаешь? Мы же привыкли, что Варя поддается твоему давлению, как домашний сыр.

– Я ни на кого не давлю! – возмутился муж. А я лишь усмехнулась.

– Да, значит, она просто так, от природы учится легко и не создает нам никаких проблем! И это никак не связано с тем, что ты лишаешь ее компьютера и телефона на неделю, если она приносит четверки.

– Ну, я просто не хочу, чтобы она расслаблялась. Учу ее ответственности. А теперь, раз она так сильно расслабилась, мы установим глобальный контроль за ее учебой и передвижением, – заявил Гриша, снимая с вешалки костюм.

Варя ушла к подруге, и именно поэтому сейчас мы могли поговорить спокойно, не боясь, что нас услышат. Я не хотела объясняться с дочерью, пока мы не придумаем, что, собственно, ей сказать. Прогул – это серьезно. Рыдание в кабинете директора – еще хуже. Но Гриша, как всегда, все видел по-своему.

– И как ты это представляешь? Я, что ли, буду ходить с ней на уроки?

– Ходить не надо, – спокойно ответил Гриша, завязывая галстук. – А вот уроки с ней вместе ты делать можешь. И учителям звонить, пришла она на урок или нет. Сейчас ее надо будет наказать и оставить дома заниматься на все выходные.

– Вдруг она разрыдается?

– Ну, что ж. Пусть поплачет. В конце концов, кто виноват в ее прогулах?

– Хорошо! – хитро сощурилась я. – Только о том, что мы ее наказываем, давай ты ей скажешь?

– Это почему? – моментально среагировал Григорий.

– Потому что! – возмутилась я. – Не собираюсь снова быть плохим полицейским. Как комнату ее заставлять убирать – я. Как пилить ее из-за того, что она не спит до полуночи, – я. Как денег ей на кино дать – это ты.

– Я не понимаю, что ты хочешь от меня? – Гришка отвел взгляд и ускорил завязывание галстука. – Девочка устала учиться? Ну что ж, может быть, и не надо ей так уж серьезно учиться.

– Что? – я обошла его и встала в дверях. – Что ты имеешь в виду? – Я уперла руки в боки и уставилась на супруга, который демонстративно стряхивал невидимую пыль с рукава пиджака, только чтобы не смотреть мне в глаза. Зачем вообще нужен такой костюм водителю экскурсионного автобуса? Пора бы уже понять, что это не форма пилота!

– Ничего я не имею в виду, – пробормотал он. – Мне пора.

– Она – отличница, у нее светлая голова. Варя сможет поступить в МГУ, если у нее будет золотая медаль. Разве мы не этого хотим?

– Этого, да! Чтобы она поступила в хороший институт, где учатся толковые ребята. Но зачем?

– И зачем же? – сощурилась я.

– Чтобы она училась вместе с этими толковыми ребятами из хороших семей и выбрала себе мужа, – невозмутимо пояснил Гриша.

– А что, если Варвара захочет делать карьеру? Она хочет поступать на журфак, между прочим! Она, может, окажется талантливее и способнее этих толковых ребят! – прошипела я. – Замужество сейчас не главное дело, слава богу.

– Что за ерунда? Конечно, Варя должна удачно выйти замуж. А для этого она должна попасть в среду общения, где есть из кого выбирать. С ее внешностью она сможет заполучить любого!

– Не верю своим ушам! Какое-то Средневековье! – я всплеснула руками. – Я-то думала, ты веришь, что она может чего-то достичь. Наша дочь очень умная девочка.

– Она – девочка! Это ты в точку попала. Зачем ей карьера?

– Что ж, я так ей и передам, что папа считает ее неспособной ни на что, кроме как пойти под венец.

– Это неправда, – Гриша аккуратно отодвинул меня от двери. – Она способна на многое. Но я не хочу, чтобы Варя выросла и превратилась в ледяную стерву, командующую мужиками.

– А почему бы и нет? Почему бы ей не покомандовать?

– Ну чего ты так завелась? Разве тебе плохо оттого, что ты удачно вышла замуж? – спросил меня Гриша, а затем поцеловал в нос. – Поехали, Иришка, а то я опоздаю.

– И что будет?

– В смысле? – вытаращился на меня муж.

– Что будет, если ты опоздаешь? Это просто работа. И просто деньги. Почему, когда речь идет о моей работе, я могу отпроситься, уйти пораньше, взять больничный, с кем-то поменяться, задержаться ненадолго. А когда речь идет о том, чтобы ты возил туристов по Москве, ты не можешь взять отгул даже ради дочери?

– Потому что я должен кормить семью, – холодно бросил Григорий.

– Я тоже кормлю семью. Но при этом хочу, чтобы наша дочь жила полной жизнью. Если она полюбит человека – она выйдет за него замуж. Если она будет преуспевать в карьере – я буду только рада. А ты все сводишь к тому, что без мужа женщины неполноценны.

– А потому что так и есть, – заявил Гриша. Я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам.

– Ну, спасибо, мой дорогой любимый муж. А ведь я в банке зарабатываю не меньше тебя. Мы зарабатываем одинаково! – в сердцах бросила я. – Чем моя карьера хуже твоей?

– Моя карьера? Ты ЭТО называешь карьерой? – ледяным тоном переспросил он.

– Ой, прости, – злобно ответила я. – Конечно, ты пилот. Ты – серьезный мужчина в сложной ситуации, а я – просто женщина у плиты. А ведь я вышла за тебя замуж, дорогой, не потому, что так видела мой карьерный рост. А просто влюбилась как сумасшедшая. И ни на одну секунду не задумывалась, насколько мой выбор удачен. Если бы я следовала твоим же стандартам и выбирала так, как ты говоришь, чтобы выбирала наша дочь, то я должна была бы… – Я замолчала.

– Ну, договаривай. Договаривай, дорогая. Ты бы выбрала кого-то получше, верно? – ядовитым тоном бросил мне он. – Я знаю, что у тебя и варианты были.

– Именно! – рявкнула я. – Варианты были. Но полюбила тебя. И теперь торчу тут, пытаясь вымолить уважение если не ко мне, то хотя бы к будущему нашей дочери. Которую ты, получается, считаешь человеком второго сорта, да? Зачем вообще тогда заставлять ее учиться? Давай скажем, что она все равно ни на что не годна, кроме как всю жизнь стирать носки и мыть посуду…

– Может быть, у тебя и сейчас есть варианты, – задумчиво пробормотал Григорий.

– Что? – я уставилась на него, зачарованная тем, как мужчины могут все перевернуть с ног на голову, уйти от вопроса и одновременно обвинить любого в чем-нибудь негодяйском.

– А что, конечно! Это только логично и очень по-женски. Я теперь никто, летать уже никогда не буду. Отчего бы не выбрать кого-то поинтереснее. Ты еще не старая. Красивая женщина. Зачем тебе тратиться на какого-то водителя экскурсий?

– Идиот! – выкрикнула я и только потом краешком глаза заметила, что в дверях стоит Варвара и смотрит на нас. Мы с Гришей, не сговариваясь, замолчали и неуклюже попытались сделать вид, что ничего не происходит. Варвара фыркнула, хлопнула дверью и исчезла. Мы стояли и смотрели друг на друга, и где-то в глубине души я вдруг поймала себя на неприятном чувстве, что русичка-то была не так уж и не права. В конце концов, оказывается, у нас с мужем все-таки есть проблемы.

Глава 3,

в которой я знаю свое место

Ух, как же я была зла. Кажется, от такого объема ярости можно взорваться. Непробиваемый чурбан! Откуда только все мужчины набираются таких вот идей о корыстности нашей женской природы. Стоит оглянуться вокруг, и сразу станет понятно, что наши женщины выбирают мужчин не ради сладкой жизни, а, скорее, вопреки ей.

Женщины выбирают мужчин ради ЛЮБВИ! Больше никак этого не объяснить.

Все очевидно. Иначе где роскошные квартиры, дорогие машины и семизначные счета в банках? У меня, к примеру, «роскошные» условия ипотеки, где я прохожу созаемщиком, а также моя дорогая дочь, на образование и обеспечение которой уходит половина нашего дохода. А еще – отрицательный баланс на мобильнике, который я все время забываю пополнить.

Если бы не любовь, разве мы вели бы себя так? Мы не приглядываемся к мужчинам чересчур пристально, потому что так, чуть размыто, нечетко – лучше. Не так заметно, что выбор – не самый лучший. Но ведь нам, русским женщинам, на оптимальность наплевать. Мы выбираем сердцем.

Взять хотя бы Гришку. Мы познакомились, когда он приехал из Мурманска в Москву на стажировку в Кубинку. Мне было восемнадцать, ему – двадцать восемь. Военная форма сидела на нем идеально, а его серые глаза буквально разжигали во мне огонь. Смотрела на него и с трудом подбирала слова, чтобы ответить на его вопрос. Как меня зовут? Ира, глупо улыбалась я. Чем занимаюсь? Учусь. Вашей маме не нужен зять? Банальный вопрос, но в этот самый момент я вдруг поймала себя на мысли, что моей маме до зарезу нужен именно такой вот стройный, сероглазый зять. Чтобы я могла сидеть рядом и смотреть на его суровое, неулыбчивое лицо.

Отличный расчет!

Я вышла за Гришу беременная, когда мне едва стукнуло девятнадцать. Он тогда почти вообще ничего не зарабатывал, потому что времена были тяжелые, а все, о чем он хотел и мог думать, – это полеты. Потом я покинула родную Москву, чтобы начать новую счастливую жизнь в военном городке, в общежитии. Радость сомнительная, поверьте мне. Особенно когда муж постоянно занят ДЕЛОМ, а у тебя в общежитии потолок протекает и есть риск, что вообще на тебя обвалится. Роскошный выбор.

Людмила, моя подружка, та самая, которая устроила меня в банк и теперь, как змей, совращает фотографиями пляжей, – тоже была замужем. Сейчас уже, правда, нет, и, если кто-то предлагает ей снова сделать этот «правильный выбор», она нервно вздрагивает и плюет через левое плечо.

Тьфу, тьфу, тьфу. Не приведи господи!

Ее муж – приличный человек с высшим образованием и высокой самооценкой – работал хозяйственником на крупном предприятии и по роду работы пил так, что трещали стены. Я лично однажды помогала перетаскивать Людкиного мужа из гостиной в спальню, после того как он перебрал, отмечая день рождения жены – начиная с вечера накануне. Неудивительно, что к обеду следующего дня он наопохмелялся так, что встать уже не смог. Лежал, смотрел в потолок и улыбался. И бормотал что-то неразборчивое.

Муж у Людки немаленьких размеров, а отключился ужас как несвоевременно – в доме ждали гостей, и не таких, которые спокойно отнесутся к валяющемуся на кафеле хозяину дома. Такие, конечно, тоже есть в наших кругах – к примеру, я. При мне почему-то можно вести себя как угодно. Или родственники – им тоже случалось видеть всякое. Или сын, который уже несколько лет живет отдельно. Но сын – это вообще-то не гость и даже не родственник. Это ж кровь и плоть. При нем все можно.

Но в тот раз Людмила решила закатить вечеринку и пригласила друзей с работы, пару одноклассниц, еще кое-кого из категории «нужные люди». В общем, Людка тянула мужа за ноги, а я подталкивала под плечи. Рубашка закатилась, и пришлось некоторое время любоваться «шариком» пресса, которым ее супруг довольно часто хвастался перед нами как бы в шутку. Волосы на его животе уже начали седеть.

Но расстались они, потому что Людкин муж завел себе молодуху.

Людка потом со слезами на глазах говорила мне, как благодарна она этой юной дуре, которая повелась на ее старого козла. Уборки втрое меньше, утром хоть кофе можно в тишине попить перед работой. Никого ни о чем не надо спрашивать, носки не стирать. И деньги – хоть теперь можно на отпуск накопить. А любовь? Кто знает! Любви все возрасты покорны.

И несмотря на все это, мужчины умудряются пребывать в счастливой уверенности, что замужество – это Альфа и Омега, самое важное и самое лучшее, что только может случиться с женщиной в жизни. Все меркнет перед таким счастьем, и, соответственно, не стоит об этом даже упоминать.

У меня было много слов, которые я хотела сказать моему дорогому супругу Григорию, как я уже упомянула, идиоту, а у него, не сомневаюсь, было что мне ответить. Но в самый неожиданный момент нас опять застала Варя ссорящимися. В последнее время – совсем не редкость. Из уст моего благоверного прозвучала коронная фраза, после которой я решила вообще не разговаривать с этим представителем сильной и упертой половины человечества.

– Ну вот! Видишь, чего ТЫ добилась! – развел он руками. Я постояла несколько минут, в прямом смысле не зная, что ответить на это. Каким тупым тяжелым предметом можно выразить свою «любовь»? Я машинально развернулась и пошла в комнату дочери. Муж, злой, как черт, посмотрел на часы – он уже опаздывал. Но оставить ситуацию в таком виде не мог. Спасало лишь то, что обычно Гриша приезжал на работу за сорок минут до начала смены – военная закалка, профилактика против самой идеи опоздания.

Когда мы с ним открыли дверь в комнату, дочь сидела на кровати, держа в руках плюшевого мишку, с которым не расставалась, наверное, все детство. Она смотрела на нас обвиняющим взглядом, и ее глаза сверкали совсем как отцовские. Я всегда была рада, что Варвара унаследовала красивые Гришины глаза, его строгий, выразительный взгляд а-ля доктор Хаус. Но сейчас чувствовала себя неуютно.

Комната Вари выходила окнами на юг, по утрам тут было солнечно, а во второй половине дня стояла приятная полутень. Письменный стол напротив окна завален учебниками, книгами, проводами, тряпками и вещами, предназначения которых я даже не знаю. Отдельно, чуть сбоку, красуется экран Варькиного компьютера – она выбивала его из нас долго, но при переезде даже у Гриши не осталось аргументов «против». Н-да, порядочек в комнате оставлял желать лучшего, и муж поморщился, глядя на стул, спинка которого была завалена грудой одежды.

Он скривил лицо, но промолчал. Молодец. Сейчас не время начинать дискуссию – «это моя комната, и нечего сюда заходить, если не нравится. Я тебе до сих пор обои не простила»!

Светлые обои с цветастыми мячиками – очень детские и скорее мальчишеские – подбирал, конечно же, Григорий. Варвара даже разрыдалась, когда увидела, что именно папа решил поклеить на ее стенах – самые «тупые» обои на свете. Но переспорить его с помощью слез – это путь в никуда, особенно когда обои уже куплены и деньги потрачены. Гришка только разозлился и поклеил мячики сам, без нашей помощи. Из чистой вредности и желания показать, кто в доме хозяин.

Когда мы делали ремонт, муж рулил нами, как хорошо вышколенными солдатиками, и голосование не применялось как элемент, порождающий хаос и анархию. Единственный вопрос, в котором мне удалось добиться хоть какого-то плюрализма мнений, – это кухня из светлого бука. Григорий изначально желал темно-серую с множеством металлических элементов. Надежно, крепко и не марко. Убирать будет легче. Но я взбунтовалась так, что на полном серьезе заявила, что не приготовлю на серой кухне ни одного вкусного блюда – НИКОГДА. Буду совать в серую микроволновку серые покупные пельмени, и плевать, что у него изжога. Только после этого муж нехотя отступил и разрешил мне выбрать самой полочки и шкафчики. Дочери так не повезло.

– Детка, ты знаешь, что я встречалась с Мариной Ивановной? – спросила я, аккуратно присаживаясь к Варе на краешек кровати. Гришка так и стоял в дверях. Он еще не отошел от нашей ссоры и не был уверен в том, что я не выкину какой-нибудь номер. Да, все время, что мы живем вместе, я время от времени выкидываю «какой-нибудь номер», и, надо сказать, только за счет этого и держусь. Вот и сейчас планировала устроить «шоу», но позже. «Номер» – это блюдо, которое лучше подавать холодным.

– Она дура! – прошипела Варя, скользя хмурым взглядом по лапкам своего медведя. Затем бросила тревожный взгляд на меня. Видно, хочет знать, что сказала эта «дура». Беспокоится. Значит, чувствует вину.

– Ты прогуляла уроки в понедельник, – мягко добавила я, давая дочери возможность объясниться. Варвара тут же раскрыла рот и зачастила:

– У Машки Гуляевой пошла носом кровь. Это было еще до первого урока. Никак не унималась, и я побежала к медсестре. Но ее не было на месте, пришлось ехать в поликлинику. Не могла ее оставить одну!

– А почему ты учительнице не сказала? – спросил отец из дверей жестким, сухим голосом. В этот раз роль плохого полицейского досталась ему.

– Я… не знаю. Разволновалась, – бросила Варя, а интонация ее голоса стала еще более уверенной. Защищается?

– Кровь из носу? А почему она просто не ушла домой? Позвонили бы ее маме, – предложила я.

– Мы… мы… – Варя на секунду растерялась. – Мы звонили, но у нее абонент был недоступен.

– В какую поликлинику вы пошли? – спросил вдруг отец. Перекрестный допрос, самый эффективный метод. В армии и не такому учат. Особенно если ты командуешь целым летным отрядом, ты можешь вывести на чистую воду даже крота-шпиона. Но не на дочери же практиковать утратившие актуальность навыки!

– В какую-какую? – вступилась я. – В нашу, на бульваре, да?

– Ага, – как-то неуверенно согласилась Варя. – На бульваре.

– А разве это не для взрослых поликлиника? – глаза мужа встретились с глазами дочери, и Варя вдруг покраснела. А я-то хороша, зачем ляпнула про бульвар? Совсем забыла, что дочери еще по возрасту не положено ходить в нашу поликлинику. С другой стороны, зачем Варя кивнула, если она ходила не на бульвар, а вообще в другой район.

– Какая разница! – вскричала она с преувеличенным возмущением. – Ты что, мне не веришь? Ты меня проверяешь, что ли? Тебе справку принести?

– Было бы неплохо. Вам оказали помощь? – невозмутимо продолжал отец. Я вдруг поняла, что он пытается поймать Варю на деталях. Гриша уверен, что дочь врет. А я? Что думаю я? Варя никогда не врала мне, не было нужды. Мы всегда находили способ договориться. Она изменилась. Права все-таки русичка. Как это возможно, что она знает мою дочь лучше, чем я? Варя краснела от своего вранья. И это было так странно – наблюдать за тем, как дочь все глубже утопает в собственных сказках, покрывая… что?

– Нет! – рявкнула Варя. – Там была огромная очередь. А у Маши голова болела. Мы поехали домой. Я осталась с ней, понял?

– На чем поехали? – спросил отец, и Варвара распахнула рот. Она понятия не имела, что именно ходит от взрослой поликлиники, поскольку никогда там не была.

– Что ты от меня хочешь? – Варя изменила стратегию, она решила перейти к возмущению и обиде, лишь бы не отвечать на вопросы отца.

– Я хочу, чтобы ты назвала мне маршрут, которым вы добрались от поликлиники до дома. Автобус? Троллейбус? Маршрутка? Какой номер?

– Я не помню! – запаниковала дочь.

– Закрой глаза, вспомни тот день, понедельник. У твоей подруги Маши Гуляевой течет кровь из носа. Вы стоите и ждете транспортное средство. Какое? – голос Григория звучал спокойно и размеренно, но холод в нем пугал. Что он делает?

– Маршрутка, – всхлипнула Варя. – Мне рассказать, какие песни в ней играли? И какой узбек за рулем сидел? Мне нужно делать уроки.

– Рассказать, – согласился Гриша.

– Варя, ты не должна от нас ничего скрывать, мы же твои родители, – попыталась вставить я слово. – Если у тебя какие-то сложности, мы тебе всегда поможем, ты можешь на нас рассчитывать. Но ты должна объяснить, где ты провела весь понедельник. Или мы позвоним Маше и спросим у нее, что за история с носом. Думаешь, она сумеет все подтвердить?

Варя побледнела. Было ясно, что она не успела предупредить подружку из соседнего подъезда, что на нее повесили целую историю. Скорее всего, Маша вообще не в курсе. И провела весь понедельник в школе. А вот где провела его наша дочь, мы не знаем.

– Мы не будем припирать тебя к стенке, Варя, – заявил вдруг Гришка, сменив стальную интонацию в голосе на добродушную, а-ля «рубаха-парень». От неожиданности я даже вздрогнула.

– Не будем? Но мы же должны понять, где она была. И форму она не носит, ходит в джинсах.

– Ну и что? – посмотрел на меня Гриша, словно не понимает, что за проблема и из-за чего я устраиваю такой шум. Опять? Снова все перевернул с ног на голову и сделал из меня «плохого полицейского». Не позволю!

– Действительно! Зачем нам знать правду, пусть Варвара и дальше разбирается со своими проблемами сама. Когда у нее вконец упадет успеваемость, мы все равно узнаем, верно? – язвительно бросила я.

Гриша подошел к нам, присел на корточки перед кроватью и положил обе свои ладони на руки дочери. Та шмыгнула носом и с недоверием посмотрела на отца, лицо которого теперь было на одном уровне с ее.

– Варюшка прогуляла школу. Ну и что? Не проблема, если такое не повторится, правда? – спросил муж, а дочь быстро закивала головой.

– С ней что-то происходит! – попыталась снова вмешаться я.

– Конечно, происходит. Тяжело учиться на одни пятерки. Но, Варюша, понимаешь, есть такое слово – надо.

– Я нормально учусь, – фыркнула Варя.

– Я знаю, – ласково согласился Гриша. – А чтобы тебе еще интереснее было учиться, я хочу предложить тебе сделку. Если ты закончишь этот год, как и всегда, на отлично… Если ты возьмешься за ум… Заметь, детка, я не давлю на тебя. Ты у меня умничка, ты просто должна собраться и вспомнить, что речь идет о твоем будущем.

– И что же будет, если она возьмется за ум? – с интересом спросила я. Гриша посмотрел на меня, а затем выдал:

– Если она сдаст экзамены и не завалит годовые оценки, я лично подарю ей котенка.

– Правда? – подскочила на месте Варвара, и лицо ее загорелось радостью.

– Что? – воскликнула я, также подскакивая на месте. – Я же запретила. Только котенка мне не хватало!

– Она будет за ним ухаживать. Я так решил. Все. Если Варя сдает экзамены – мы дарим ей котенка.

– Я хочу персидскую! – тут добавила Варвара. – Светлую, с темным носиком.

– Какую захочешь, – кивнул Гриша.

– Значит, разговор окончен? – сощурилась я. Муж посмотрел на меня, затем на часы.

– Не начинай, ладно? У меня уже совсем нет времени. Я заберу машину, иначе мне не успеть. Ну что, Варя? Мы договорились?

– Конечно! – кивнула довольная Варвара, и Гриша развернулся в сторону выхода, оставив меня с дочерью наедине. Что я могла сказать на это? Кот? Да еще и после того, как я ясно дала понять, что категорически против? Естественно, Гриша решил подарить Варе котенка. Хотя бы ради того, чтобы в очередной раз смешать мое мнение с грязью и показать, где мое место на самом деле в нашем доме. И чего стоит мое слово. Он подарит дочери кота, а я буду убирать за этим дымчатым чудовищем, кормить его, лечить, если потребуется. Привяжусь к нему, буду расчесывать по вечерам, говорить с котом о том, как я обижена на мужа. Варя забудет о коте уже через месяц, как она забывала о рыбке, которая сдохла у нее из-за того, что той не положили корм. Как она забыла о тамагочи, дурацкой электронной игрушке, которая загнулась у нее через две недели. Я не смогу спокойно перенести гибель настоящего живого кота.

И где, в самом деле, была в прошлый понедельник, наша дочь? С утра и до самого вечера?

Если Гриша решил не лезть в это дело и не разбираться, это не значит, что я не должна. Я могу позвонить Маше Гуляевой и спросить ее обо всем. Поинтересоваться невзначай ее здоровьем. Правда, как только я выйду из комнаты, Варвара предупредит ее по интернету. Подружка обязательно прикроет, в этом не стоило и сомневаться. Все равно можно что-то придумать. Даже не так. Жизненно необходимо что-то придумать, потому что…

Потому что я люблю свою дочь и обязана понять, что с ней происходит. А кота не будет. Уж я найду способ воспротивиться. Выкину «номер».

Я встала с кровати, бросила короткий взгляд на довольную Варвару. Она неуверенно улыбнулась и тоже поднялась, якобы желая немедленно приступить к выполнению домашнего задания. Я подошла ближе к столу и посмотрела на кучу тетрадок.

– Тебе помочь? – спросила я Варю, старательно демонстрируя доброжелательность и всепрощение. Дочь отрицательно покачала головой.

– Я сама справлюсь.

– Хорошо. Ты голодная?

– Да, немножко, – бросила она и отвернулась, чтобы включить компьютер.

– Где ты была в понедельник? – спросила я и поймала прыгающий, как заяц, из стороны в сторону взгляд.

– Мам, но мы же все уже выяснили.

– Я знаю, что ты врешь, – сообщила я спокойным тоном. – Папа тоже знает. Что происходит? Расскажи, я могу помочь. Посоветовать что-то.

– С чего ты решила, что мне нужны твои советы? – заявила Варвара, и в ее нежном голоске появились такие же металлические нотки, как и в голосе мужа.

Моя Варя, моя сероглазка, ребенок, которого я кормила, пеленала и учила читать, – что стало с тобой вдруг, что ты смотришь на меня волком и забыла, что ты плоть и кровь моя, и что я люблю тебя, и что ты можешь сделать мне очень больно?

– С того, что я твоя мать, – пробормотала я. – Я старше и знаю, как легко можно наделать глупостей, о которых потом будешь жалеть.

– Конечно, ты знаешь, – зло воскликнула дочь. – Ведь ты уже их сделала. Поверь, твой пример многому меня научил.

– Что ты имеешь в виду? – опешила я.

– А ты сама не понимаешь? Да я бы умерла лучше, чем прожила жизнь, как ты! – и Варвара отвернулась к компьютеру, оставив меня стоять рядом так, словно меня там и не было. Я чувствовала, как странная пустота заполняет грудь, оставляя меня без сил, но я не могла ни плакать, ни дышать, даже двинуть рукой, уйти, хлопнув дверью. Маленькая дрянь. Но это же не может быть моя Варя. Наконец, я нашла в памяти фразу, способную примирить меня с тем, что я только что услышала.

– У тебя сейчас такой возраст, и я попытаюсь понять тебя, – сказала я очень тихо, ибо голос меня слушался плохо. – Не стану обижаться, потому что…

– Ой, только не надо мне рассказывать про мой возраст. При чем тут это? – перебила меня Варя и с вызовом посмотрела, забросив ногу на ногу. – Если у тебя жизнь не удалась, не нужно срываться на мне!

– Что ты можешь знать о моей жизни? – спросила я наконец после очень долгой паузы. Я прекрасно понимала, что Варя делает все возможное, чтобы уйти от вопроса, и не стоит принимать ее слова близко к сердцу. Но разве можно заставить себя чувствовать иначе?

– А разве тут нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ты просто плывешь по течению. Ничего не добилась, сидишь на одном месте. Если бы не папа…

– Продолжай, – попросила я, стоя, словно окаменевшая Лотова жена. – Значит, я – неудачница, по-твоему. А отец твой – мечта каждой женщины, так?

– Отец хотя бы что-то из себя представляет, – компьютер снова мигнул ярким светом и загрузил окошко интернет-обозревателя. – Ладно, мне нужно делать уроки. Если я хочу стать кем-то в этой жизни, – с выражением добавила она. – А я хочу! Журналисткой, между прочим!

– И я должна уйти и не мешать тебе, верно? – спросила я. Варя повернулась ко мне и удивленно склонила свою красивую молодую головку набок.

– Ужин, мам!

– Ты хоть понимаешь, как чудовищно жестоко то, как ты себя ведешь сейчас? – спросила я ледяным тоном. Я искала хоть что-то в выражении лица моей дочери, хотя бы какой-то проблеск неловкости и раскаяния. Хотя бы попытки исправить положение. Пару слов. Улыбку. Варя смотрела в экран компьютера и шмякала кончиками пальцев по компьютерной клавиатуре, для нее я уже ушла, чтобы чистить картошку, лук, жарить котлеты, разогревать вчерашний фасолевый суп. Еще нужно было постирать и погладить. В том числе Варину школьную форму и Гришину смену формы – чертовы костюмы «людей в черном».

Я тихо вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. Прошла на кухню, посмотрела на мясо, размораживающееся в раковине, на гору посуды, скопившуюся после позднего обеда. В квартире стояла неприятная тишина, если не считать легкой музыки, которую Варя включила в своей комнате.

Ей и в самом деле на меня наплевать. Все, что ей нужно, – это ужин. И чтобы ее не трогали. Мой мир пошатнулся и чуть было не опрокинулся набок. Дрожащими руками я достала смартфон и набрала номер Люды.

– Я хочу поехать с тобой в отпуск, – пробормотала я, когда подруга после десятого звонка все же взяла трубку.

– Что у тебя с голосом? – спросила она тут же. – Что-то случилось? Как дела дома?

– Я не знаю, успею ли. У меня нет загранпаспорта, а я даже не представляю, сколько времени нужно, чтоб его сделать. И какие нужны документы, – я говорила, а слезы текли по лицу как бы сами по себе.

– Ирка, ты что, ревешь? – спросила Людмила недоверчиво. Я никогда не плакала, я само спокойствие, безмятежное озеро Байкал, бездонная синь небес. Терпеливая река.

– И не знаю, сколько денег смогу скопить. Сколько надо будет, если по минимуму? – пробормотала я, игнорируя ее вопрос. Все мои силы сейчас уходили на то, чтобы сконцентрироваться на отпуске, на пляже с картинки, на солнечных лучах, ласкающих мое тело. «Неудачница»!

– Ира, в чем дело? – сурово окрикнула меня Людмила.

– Ни в чем! – попыталась заверить я подругу. – Мне просто нужно уехать. Хотя бы знать, что я могу уехать, понимаешь? Иначе не знаю, что я сделаю. Мне кажется, я сошла с ума, если жила и не замечала ничего…

– Черт-те что, а! – воскликнула она. – Говори, что приключилось.

– Можно, я приеду к тебе? – спросила я вдруг.

– До завтра не терпит? На работе-то все равно увидимся. Хотя давай, приезжай. Только у меня бардак! – предупредила Людмила. В ее словах был резон. Я сидела в Химках, да еще к тому же без машины, которую забрал муж. Людмила жила на «Петровско-Разумовской». Два автобуса, пересадка в метро. Я попаду к ней только к ночи, а затем мы проговорим до утра. И я буду жаловаться на мужа, на дочь, но это ничего не изменит. Только с утра будет тяжелая голова, и весь следующий день буду сама не своя. А Варвара потом настучит отцу, что я бросила ее. Или не настучит? Наоборот, обрадуется, оставшись одна в квартире.

– Ладно, не надо. Не стоит тебя стеснять. Уже поздно.

– Да никаких стеснений.

– Потерплю, – ответила я. – До завтра уж точно. Столько лет… Господи, столько лет!

Людмила замолчала, словно пытаясь вслушаться не в то, что именно я говорю, а в то, каким тоном это сказано. Затем она хитро хмыкнула и сказала мне то, что я в этот момент больше всего хотела услышать.

– У меня есть знакомый, он помогает с паспортами. Сделает все быстро и недорого. Только я не поняла, ты с Гришкой договорилась или нет.

– Да пошли они все! – пробормотала я сквозь слезы.

– И правильно, – одобрила Людмила. Я еще раз бросила взгляд на немытую посуду и мясо, развернулась и ушла к себе в комнату. Закрыла дверь, включила телевизор, установленный почти вплотную к кровати, чтобы Грише было удобно смотреть хоккей и биатлон. Убавила звук и принялась рассказывать Людмиле о своем разговоре с русичкой Мариной Ивановной. Если Варя рассчитывает на вкусный и полезный ужин, поданный ей матерью-неудачницей, то ее ожиданиям не суждено сбыться. Уж точно не сегодня.

Глава 4,

в которой мне не хватает только трубки и скрипки

Я сижу в кабинете с большим внутренним окном, закрытым серыми жалюзи. За окном – зал приема клиентов, очередь в кассу скопилась, как в государственном банке. Мне неудобно, но, с другой стороны, мне наплевать на то, что мой начальник, Павел Сергеевич, думает. Ему двадцать восемь лет, он молод и красив, у него все впереди. Он возглавляет наше отделение, и это – только первый шаг. У Павла Сергеевича диплом финансовой академии, зарплата в пять раз больше моей. Его девушка заезжает за ним на красном «Мерседесе», чтобы ехать в клуб. У моего начальника все хорошо.

А мне нужен отгул на вторую половину дня. Не могу больше терпеть. У меня есть план.

– Вы уже брали отгул на этой неделе, – недовольно бормочет Павел Сергеевич. – Вам не кажется, что это перебор?

– Я отработаю, – цежу сквозь зубы я. – Могу выйти дополнительно в выходной.

– Зачем вам отгул? – тянет время он. Начальнику не хочется меня отпускать, люди будут недовольны, начнут жаловаться. Разве могут быть очереди в коммерческом банке, где за все берут втрое больше!

– По состоянию здоровья, – бросаю ему я, понимая, что такая отмазка – беспроигрышная. Если Павел Сергеевич начнет давить сильнее, я начну кашлять и чихать.

– Надеюсь, ничего серьезного? – нахмурился он. Ага, понял, что я ведь могу, если что, и больничный взять, согласно трудовому законодательству. Тем более что в поликлинике в Реутове у меня работает знакомая. Она мне выпишет больничный, если надо, за пять минут.

– Нет-нет, просто нужно… анализы сдать. Именно сегодня, – пояснила я, надеясь, что этого уж точно хватит, чтобы меня отпустили с моей всецело любимой галеры. Если уж Людмила меня отпустила (и благословила), то Павлу Сергеевичу с нами уж точно не справиться.

Он откинулся в своем большом, удобном кресле и пристально посмотрел на меня, словно пытался прочесть мои мысли. Но где там ему. Детей нет, одни вечеринки на уме. Что он понимает о жизни женщины за тридцать, дочь которой считает ее неудачницей.

– Хорошо. Конечно. Идите, только кассу закройте.

– Обязательно, – кивнула я и еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Нет, оставлю кассу открытой, чтобы кто-нибудь поживился за мой счет, а на меня потом свалил. В самом деле, если ты начальник, просто необходимо сказать какую-нибудь глупость, лишь бы она прозвучала в форме распоряжения или приказа. Я поднялась с моего стульчика и пошла к дверям, расправляя примявшееся платье. И тут… Павел Сергеевич окликнул меня снова, и в голосе его прозвучало искреннее беспокойство.

– Ирина Олеговна, простите за бестактность, но… вы, случайно… ну, как бы… словом…

– Да? Что такое? – склонила голову я. Моя рука уже лежала на ручке двери. Мысленно я уже сидела в машине и рулила на скорости выше разрешенной километров на десять-пятнадцать в час в сторону Варькиной школы.

– Ну… такой вопрос… Только не обижайтесь, я просто должен понимать… Вы… вы… ваше здоровье, – мямлил он.

– Ничего смертельного, все в рамках нормы, – попыталась успокоить его я. Вот же как человек боится остаться без второго кассира в смене.

– Вы не беременны? – наконец, Павел Сергеевич решился задать вопрос, который чрезвычайно его волновал. Я не удержалась и усмехнулась.

– Беременна? Я? – само предположение было абсурдным и смешным. Беременность случается с молодыми и влюбленными женщинами. Когда-то я была такой, и тогда Павлу Сергеевичу было бы чего бояться. Беременная, я рыдала без причины и тут же начинала смеяться, лопала сыр и только сыр – без остановки, и мой муж сбил все ноги, разыскивая для меня маасдам, камамбер и горгонзолу, которые почему-то приводили меня в экстаз. Гришка тогда даже дразнился, называя меня Рокфором по аналогии с помешанным на сыре героем диснеевского мультика, потому что я могла с такими же бешеными глазами вскочить и закричать «СЫ-Ы-ЫР»!

Но это было так давно, что даже хочется сесть и пересмотреть семейные видеозаписи. Маленькая Варя кричит на руках у Гришки, и он злится, что не может ее успокоить. Первые шаги дочери. Варя заболела ветрянкой, и все ее лицо усыпано зелеными точками. Папа дразнит ее драконшей. Вот плачет и кидает в него игрушками.

Забавно, что хоть я и обожала сыр во время беременности, после родов я к нему резко охладела. А Варька – та вообще сыр терпеть не может и «корчит морду», даже если я им присыпаю запеканку «для корочки». Почему так? Хотя… Может быть, именно поэтому и не любим, что тогда мы обе его переели.

– Да или нет? – нахмурился Павел Сергеевич. Я вздрогнула и вернулась к реальности. Надо же, Павел Сергеевич спрашивает меня не в шутку, а всерьез. Моя долгая пауза была истолкована им неверно. А что, мне даже приятно. Значит, я еще произвожу впечатление женщины, которая способна выкинуть и такой «номер».

– Нет, я не беременна, – успокоила его я. В самом деле, не в том я уже возрасте. Мне бы с дочерью разобраться. Да и секса у меня не было уже лет сто. Я задумалась и принялась вспоминать, когда же у меня, в самом деле, был секс. Кажется, шел снег, и было жутко холодно. Скорее всего, в январе. Я спала. Гриша пришел с ночной смены и… Впрочем, может, мне все это приснилось. Вполне могло, ибо все прошло так, что я не особо-то и проснулась. Как-то после пятнадцати лет совместной жизни секс уже не кажется чем-то таким особенным. Так, случается иногда. Я посмотрела на Павла Сергеевича и покачала головой.

– Простите, я просто подумал… ладно, идите. – Начальника явно «отпустило», он выдохнул, расслабился и заулыбался. – Жду вас завтра утром. А о дополнительной смене мы с вами потом отдельно договоримся.

– Конечно, – заверила его я, выходя из комнаты. Нет, понять моего босса, конечно, было несложно. Он, кстати, не такой уж плохой руководитель, наш малыш Павел Сергеевич, хоть и из «мажоров», которых мы – простые женщины с долгами и проблемами – недолюбливали по естественным природным причинам.

Проблемы беременности – не такие уж абсурдные, если ты возглавляешь отделение банка, в котором кроме тебя из мужчин только пара охранников на дверях и один специалист по кредитам, которого на самом деле ты планируешь увольнять, потому что подозреваешь в мухлеже с анкетами заемщиков. Девушки работают аккуратнее, они не опаздывают и, как правило, не курят. Они исполнительны, вежливы и менее конфликтны. Работать с ними – одно удовольствие, если бы не это страшное слово «декрет». Когда приятная во всех отношениях сотрудница сначала смущенно улыбается, краснеет и принимает поздравления, а затем исчезает на год, продолжая при этом получать зарплату, – это проблема.

За последние полгода сразу три наши сотрудницы ушли в декрет. Словно эпидемия какая-то. Только мы с Людмилой, как нерушимые скалы, восседали в кассах, олицетворяя собой стабильность и отрицательную фертильность.

Бедный Павел Сергеевич, испугала я его.

Ну да ничего, переживет. Я выскочила из офиса и впрыгнула в машину. Марина Ивановна сегодня должна уходить после седьмого урока, в три часа. Можно было, конечно, отложить все на другой день, но после того, как я выслушала монолог дочери относительно моей неспособности на решительные действия, я не была намерена медлить.

И вот я уже сижу около Вариной школы. Я припарковалась напротив одной из двух открытых калиток в этот дикий «пентагон». Моя задача – пробраться в школу так, чтобы Варвара меня не заметила. Незачем ей знать о моем визите. Меньше знаешь – труднее замести следы. Я нацепила на голову Гришкину «рыболовную» бейсболку, солнцезащитные очки, старый пуховик, который не надевала уже лет сто. Не то чтобы Варя не узнала бы меня в таком наряде, просто… издалека она может и проглядеть. С ее вниманием к смартфону в руке, в который она тоже таращится чуть ли не двадцать четыре часа в сутки, шансы определенно высоки.

Я обошла хоккейную «коробку», оценивая обстановку «по ходу пьесы». Короткий взгляд на стайку малолеток, уныло ковыляющих вокруг «пентагона» на лыжах. Они не представляют опасности. Около входа в здание никого нет, но подход к школе «простреливается» изо всех окон. Я натянула бейсболку пониже и пристроилась к мамашке, выгуливающей ребенка в коляске на территории школы. Вместе с нею я дошла почти до самого крыльца, когда на ступеньки вышли незнакомые мне подростки и принялись гоготать, обсуждая что-то непереводимое. В своем разговоре они использовали множество нецензурных слов, а в нынешней обстановке школа могла быть оштрафована за одну сотую того, что они говорили в ее стенах.

Я проскользнула внутрь школы мимо беснующихся в раздевалке детей – к охраннику.

– Марина Ивановна меня ждет.

– Это какой класс?

– Девятый.

– Проходите, – лениво кивнул он, и я осторожно осмотрелась вокруг, чувствуя себя Шерлоком Холмсом. Или, по крайней мере, доктором Ватсоном на задании. Прям как спецназовец на вражеской территории, которого забросили туда для выполнения секретной операции «Буря… в стакане». Так и тянуло повернуть голову вбок и сказать в несуществующую рацию, что горизонт чист, а «объект» на месте.

Марина Ивановна сидела в опустевшем классе и просматривала журнал. Пара незнакомых мне девочек переворачивали стулья и расставляли их на партах. Затем они принялись подметать. Я покосилась на них, но Марина Ивановна только махнула рукой и посмотрела на девочек так, словно они были бессловесные маленькие рабы, о которых и говорить-то не стоило. Девочки, впрочем, тоже смотрели как бы сквозь нас и тихо переговаривались о чем-то своем. Им до нас не было дела.

– Варя не может зайти? Может быть, закрыть дверь? – прошептала я, заигравшись в сыщика. Русичка осмотрела меня удивленным взглядом, а затем кивнула и закрыла дверь в класс на щеколду.

– У нее сейчас биология, – учительница посмотрела на часы. – Уже скоро закончится. Последний урок. Так что она, скорее всего, пойдет домой. У них, кстати, сегодня была контрольная по математике. У Вари – четверка.

– Четверка? – вытаращилась я.

– Да, она не решила одну из задач, – горько кивнула русичка. – Может быть, это случайность…

– Не думаю, – покачала головой я. – Вы принесли их классный журнал?

– Да, принесла.

– Мне нужно посмотреть, была ли в прошлый понедельник в школе…

– Варя? Я же вам сказала, что ее не было целый день, – воскликнула Марина Ивановна, но я быстро остановила ее:

– Маша Гуляева.

– Маша? – удивилась учительница. – Почему?

– Давайте посмотрим, а затем, в зависимости от результатов… в смысле, от результатов… – я запуталась, но Марина Ивановна тряхнула головой, достала из-под стопки тетрадей толстый журнал с картонной обложкой и раскрыла его на нужной странице.

– Какой урок смотреть? – уточнила она.

– Все, – бросила я, оглянувшись на «рабов». Надеюсь, они не знакомы с Варей. Мне повсюду мерещились шпионы моей хитрой доченьки. Русичка провела пальцем по длинному ряду точек, задержалась на букве «Н», выставленной напротив имени Варвары Сафьяновой, затем скользнула обратно вверх и нашла фамилию Гуляевой.

– На русском она была. Это первый урок.

– Точно? Ошибки быть не может? – подскочила я.

– Не знаю. Но вот следующий урок, физика. И там Маша была. И на ОБЖ, – Марина Ивановна листала журнал, но картина была совершенно ясная. История про носовое кровотечение и благородное спасение подруги была сплошная фальсификация, и я знала это еще до прихода сюда. Но одно дело – подозревать, и совсем другое – знать наверняка. Ложь, на которой так легко поймать, – неудачная ложь. О чем это нам говорит? О том, что Варвара оказалась морально не готова к допросу, который я ей учинила. Она не позаботилась об алиби.

Вот, в моих мыслях прозвучало слово «алиби»! Теперь это официально расследование. Забавно! Итак, Шерлок, что мы имеем?

– Главный вопрос – где она была в прошлый понедельник? – сказала я, подняв вверх указательный палец. – Если мы узнаем ответ на этот вопрос, мы узнаем, что не так с Варварой.

– Идея хорошая, вот только как мы можем это узнать? – усомнилась Марина Ивановна. – Спросить еще раз?

– Нет, спрашивать бесполезно. Тем более что у Варвары было время подумать, и теперь у нее наготове есть какое-нибудь более надежное и менее проверяемое алиби. Нужны независимые источники, неопровержимые доказательства. Важно было вовсе не то, что она пропустила уроки по какой-то причине. Мало ли что бывает! А то, что она не хочет сказать, что это за причина.

– Не хочет? Или не может? – спросила Марина Ивановна и сощурилась в раздумьях.

– Что мы имеем? Чтобы не раскрыть причину ее отсутствия, Варя придумывает отмазки, оскорбляет мать, только чтобы уйти от вопроса.

– Оскорбляет мать? – бровь учительницы приподнялась. Любопытство кошку сгубило, но я все же поделилась с нею тем, как моя дочь назвала меня нерешительной неудачницей. В ответ на мою откровенность учительница рассказала, что дети сейчас вообще пошли грубые и бесчувственные, не способные на нормальные человеческие проявления. Мы потратили еще некоторое время на обсуждение того, как пали нравы и куда катятся наши дети, и уже совсем втянулись в этот, без сомнения, приятный процесс, как вдруг нас оборвал школьный звонок.

Я заткнула уши, так как вынести этот ужасный звук целых три минуты было нереально. Звонок с урока был больше похож на сигнал воздушной тревоги, чем на школьный звонок. Когда он затих, у меня еще некоторое время продолжало звенеть в ушах.

Марина Ивановна сидела как ни в чем не бывало и просматривала тетради. Она посмотрела на меня с насмешкой превосходства.

– И вы слышите такое после каждого урока?

– И перед ним тоже, – рассмеялась Марина Ивановна.

– Но что это было? Это же какое-то оружие массового поражения. Этим нужно бактерии уничтожать в инфекционных отделениях. Ни одному микробу не уйти!

– А вот наши детки на переменках не слышат звонков, если только они не обладают силой взрывной волны, – пояснила Марина Ивановна. – Смотрите, Ирина Олеговна, а вот снова вашей Вари не было в школе. Она пропустила последние два урока.

– А Маша? – зачем-то спросила я. Та покачала головой.

– А Маша была на уроках. Вы поймите, историю про Машу она сочинила на ходу. Это было первое, что пришло ей в голову. Взяла подружку, с которой живет в одном доме, и приплела бог весть что. Это никак не помогает нам. Даже если мы спросим Машу…

– Согласна, – кивнула я. – Думаю, что нужно искать в других направлениях.

– Правильно. Но какие у нас версии? – Марина Ивановна достала из принтера чистый лист бумаги и аккуратно написала в центре ближе кверху слово «версии» красивым, прекрасно поставленным почерком. Ну да, сразу ясно, что русичка.

– Версии… – тянула я. – У нее проблемы? Она кому-то денег должна?

– Это вы сериалов криминальных насмотрелись, что ли? – усмехнулась учительница. Чтобы задолжать кому-то денег, нужно их сначала заиметь.

– О, а может, Варя на какую-нибудь подработку устроилась? Чтобы достать денег? Может, она на что-то копит?

– Версия хорошая, но вы бы знали, – заметила Марина Ивановна. – Она просила у вас что-то, в чем вы ей отказали? Велосипед, скутер, поездку в лагерь летом? Может, платье?

– Нет, она ничего такого не просила. А про лето – она всегда ездит по путевке от Министерства обороны, нам знакомые достают. Ей там очень нравится.

– Н-да, – задумчиво протянула моя «Ватсонша», накручивая выбившийся волос на палец. – Но версия про деньги в целом рабочая. Телефон у нее новый?

– Телефон она бы у нас попросила. На день рождения, но она попросила котенка. Даже не знаю. Что еще? Может быть, она занимается с кем-нибудь дополнительно?

– Опять же, за деньги, – пожала плечами Марина Ивановна. Время шло, но ничего более интересного, чем потенциальные попытки моей дочери подработать, нам в головы так и не пришло. Наверное, Шерлок Холмс все-таки курил что-то специфическое. Благотворное для серого вещества. Серые клеточки… м-м-м… откуда это? Ах да, Пуаро.

Мы обсудили еще несколько версий.

– Что, если Варвара встретила свою сводную сестру, которая родилась от случайной связи Гриши с кем-то еще до того, как он встретил меня? А что? Не только же в сериалах такому происходить? Мы познакомились, когда Гришке было уже двадцать восемь, мог же кто-то залететь? Но думаю, знала бы.

– А если у Варвары нашелся настоящий отец и теперь он тайно с ней встречается? – предположила училка, но тут я уставилась на нее с осуждением. Это как же он мог у Варвары образоваться безо всякого моего участия? Вариант подмены в детдоме мы тоже отмели, уж слишком Гришины у Вари были глаза. В общем, версии оказались более чем несостоятельными, и Марина Ивановна, отведя глаза в сторону и покраснев от неудобства, предложила мне (чисто для дальнейшего расследования) обыскать комнату дочери и почитать ее почту. Электронную, конечно. Реальные, бумажные письма в конвертах дочь не смогла бы не то что прочитать – даже открыть. Она бы не поняла, куда тут нужно «кликать мышкой».

– Обыск – это подлость, – сказала я, а сама начала продумывать, как бы эту подлость организовать, да поскорее. Действительно, обыск всегда чего-нибудь да показывает. Шерлок Холмс всегда осматривал места преступлений. Я собралась, поблагодарила Марину Ивановну за сотрудничество, и мы пообещали держать друг друга в курсе происходящего и обновлять информацию в случае каких-либо изменений.

Только ради того, чтобы защитить будущее такой талантливой и хорошей девочки. Не ради сплетен, ни-ни.

Я вышла из класса, снова натянув на нос бейсболку мужа. В пуховике было жарко, поэтому я держала его в руках. Стоять в помещении в солнцезащитных очках было глупо, так что я не стала их надевать, а положила в сумку. Если бы Варя сейчас прошла мимо меня, то легко бы меня вычислила. Но мне повезло.

Я стала двигаться к выходу. Какие-то детки с продленки соревновались в том, кто дальше прокатится по лаковому полу на коленках. Видимо, это была популярная и распространенная игра в школе. Несколько раз усталые учителя прошмыгнули мимо меня и скрылись за дверями своих кабинетов. Очередной день катился к завершению, и самое страшное было уже позади. Звонок снова раздался, испугав меня и заставив подпрыгнуть. Не понимаю, как можно выносить такое каждые сорок пять минут. Я бросилась к ближайшему выходу, как животное, стремящееся убежать из горящего леса. Вылетела на крыльцо и с наслаждением вслушалась в тишину. Холод покалывал, и я поспешно натянула пуховик. А затем присела и попыталась раствориться в воздухе.

Моя Варя сидела на лавочке, на площадке с турниками и брусьями, рядом с хоккейной «коробкой». Я резко отвернулась и свернула за угол школы, благо чего-чего, а углов у здания хватало. Прислонилась спиной к стене и только после этого выдохнула и осторожно развернулась.

Видела или нет? Заметила ли, узнала?

Я ожидала, что Варя сейчас материализуется передо мной во всем своем недовольстве, и придется объясняться, отчего я тут стою, да еще в таком виде. И что я делаю снова в ее школе. Но она не появилась. Я подождала еще минутку, успокаивая дыхание, а затем выглянула из-за угла со всей возможной осторожностью.

Я зря волновалась. Она бы не заметила, даже если бы я подсела к ней на лавочку. Варя была слишком занята.

Рядом с ней, на лавочке, сидел уже знакомый мне рыжий черт, которого я видела, когда заходила в школу. Нет, не так. Он не просто сидел рядом. Они сидели вместе, прижавшись друг к другу и разделив «по-братски» одни наушники на двоих. Варя сидела без шапки, куртка расстегнута. Ее портфель валялся рядом с черной сумкой рыжего мальчишки. Как жаль, что я не могла слышать, о чем они говорят. Расстояние не позволяло, зато видела, как он говорил что-то, приближая свой наглый курящий рот к лицу моей дочери, а она заливисто смеялась, откидывая голову назад, и придерживала наушник свободной рукой.

Ох, ну и тупые же мы с Мариной Ивановной. А еще возомнили о себе черт-те что, Шерлоки недоделанные. Все версии перебрали, а самую очевидную забыли – ту, которая только и должна возникнуть при мыслях о подростке, который вдруг резко меняется, бросает учиться и огрызается, когда спрашиваешь, в чем дело.

Версия проще некуда – девочка влюбилась. О боже!

Я зажала раскрывшийся рот ладонью, чтобы не выдать себя, не дать крику вырваться на свободу. Варя влюбилась. И в кого! В этого ужасного рыжего черта, чудовищного, курящего прямо у школы. Что она в нем нашла? Он же даже не красивый?! Весь в веснушках, какой-то нелепый. Маленького роста. Наверняка хулиган.

Тут меня осенило. Барышня и хулиган! Конечно, в кого же еще влюбляться, когда тебе пятнадцать лет. Кто еще покажется тебе таким взрослым, таким смелым, способным на поступок, непримиримым и не уважающим взрослые авторитеты, как этот наверняка не слишком умный мальчик, тыкающий в свой смартфон.

Кто бы он ни был, нужно было срочно узнать, все о нем. Черт рыжий!

Глава 5,

в которой я исполняю родительский долг

Любовь. Первая, юная, заполняющая тебя целиком. Та, из-за которой совершаются самые немыслимые глупости, иррациональная, обреченная. Самая запоминающаяся, оставляющая след на всю жизнь.

Именно эта любовь угрожает светлому будущему моей дочери в целом и ее золотой медали в частности.

Господи, ну за что! Рыжий черт, откуда ты только взялся на мою голову?! По стеночке «пентагона» я выбираюсь из школьной западни. У меня преимущество перед дочерью, она меня не видела, а вот я ее хорошо рассмотрела. И хотя первый мой порыв был – выскочить и наброситься на них, накричать, стукнуть рыжего парня его же черным портфелем по голове, стереть его широкую улыбку с веснушчатого лица – я этот порыв мужественно поборола.

Потому что, вопреки мнению моей дочери, я умная женщина.

Всему свое время, и хорошо смеется тот, кто смеется последним. Но мне сейчас было не до смеху. Я добралась до машины, не оборачиваясь и молясь, чтобы дочь не отвратила взора от предмета своей страсти в сторону калитки. Я села в машину и уехала домой, пытаясь прикинуть, сколько именно времени у меня есть. Не думаю, что много. Дочь знает, что мы с Гришей недовольны, что подозреваем ее. Дело в том, что, по правде говоря, Гришка не подозревает ничего того, что знаю я. Еще не решила, что именно расскажу ему, а что нет.

А все потому, что нет у меня в нем уверенности. В прошлый раз, когда я пыталась действовать единым родительским фронтом, он взял и пообещал котенка. Что помешает ему теперь, если он узнает всю правду про рыжего черта, не пойти и не купить этого котенка на самом деле. Потому что мой Гриша, как настоящий мужчина, уверен, что может легко и быстро решить любую проблему «по-боевому». А то, что такие проблемы, как «Первая Любовь», котенком не решаются, он не понимает.

Таким образом, если я расскажу мужу все прямо сейчас, у меня есть большие шансы обрести две проблемы вместо одной, и буду разбираться с влюбленным подростком, убирая за котенком.

Нет уж, спасибо.

Я влетела домой и закрыла за собой дверь на задвижку, которая не открывалась ключом. Подозрительно? Да, но еще хуже, если Варя придет и застанет меня в своей комнате. У меня было около часа, а затем я поеду встречать мужа на Речной вокзал так, словно я и не отпрашивалась с работы. Вечером, когда все улягутся спать, смогу подумать о сложившейся ситуации. Я зашла в комнату Вари и остановилась посредине, прикидывая, с чего начать. Я еще никогда не обыскивала комнату дочери.

Чувствовала себя, как вор, пробравшийся в чужой, посторонний мир. Что я хочу найти? Каков мой план? И что сделаю дальше? Все, чего я хотела, – это понять девушку, которую вырастила, но плохо знала. Мне необходимо понять, что из себя представляет моя дочь теперь, чем живет и что делается в ее юной голове. Первое, что бросилось мне в глаза, – компьютер. Ну конечно же! Я подошла к столу и включила экран. Он загорелся ярким светом. Не отключила Варя компьютер, только монитор погасила. Я выдвинула клавиатуру из-под столешницы и нажала на пробел. Компьютер ожил и выдал мне окошко для введения пароля.

Черт!

Умница-дочка, поставила на компьютер пароль. Эту проблему так сразу не решить. Однако даже и без доступа в компьютер я получила маленький, но драгоценный кусочек информации. Еще неделю назад на компьютере не было пароля. Варя защищается, а это значит, что ей есть что скрывать. Она думает, что спасает свою самую большую любовь. Рыжую и смешливую.

Моя первая любовь – мальчик по имени Егор – учился со мной в одном классе. Он сидел через три парты от меня, и я тратила все время, любуясь его затылком, а иногда даже профилем, если Егор поворачивал голову в сторону. Сколько мне было тогда? Пятнадцать?

Ох ты, как все повторяется. Только я не сидела на лавочке чуть ли не в обнимку, и мой Егор не курил у школы. Я так и не рассказала ему о моих чувствах, только однажды, на двадцать третье февраля, сделала сердечко из картона, клея ПВА и красной акварельной краски и подсунула ему на стол. На оборотной стороне этого доморощенного сердца написала о том, какой он хороший и красивый и как он мне нравится. Думаю, Егор понял, что это от меня, потому что после этого подарка он стал чаще поворачивать голову, а иногда даже ловил мой взгляд и улыбался.

Когда его глаза встречались с моими – это было самое счастливое мгновение.

Я до сих пор помню, как мое сердце принималось стучать словно сумасшедшее от одного его взгляда. Было трудно дышать и совершенно невозможно следить за тем, что происходит на уроке.

А потом семья Егора переехала в Белоруссию, а я осталась с незаживающей раной в сердце, печальная, как Джульетта, к которой так и не пришел Ромео. Я думала, что никогда больше не буду счастлива и ни один человек в мире не сможет помочь мне с моим безграничным горем. Но через неделю подружка позвала меня в кино с мальчишками с нашего двора. В общем, с горем я справилась.

И Варя справится. Я выключила экран компьютера и подумала о том, что, как минимум, один выход из положения у нас точно есть. Перейти в другую школу. Такие чувства да еще в таком возрасте требуют постоянной подпитки, а без нее они очень быстро погаснут. И Варя быстро забудет веснушчатый профиль и рыжие волосы…

Я выдвинула полку письменного стола и провела рукой по ручкам, карандашам, ластикам и прочей мелочовке. Что я ищу? Дневник? Доказательство своей правоты? Четверка по контрольной – лучшее тому подтверждение. Мы никогда особенно не заставляли Варю учиться, она всегда сама тянулась к знаниям, что большая редкость. Нет, Гриша, конечно, пилил дочери мозг из-за четверок, заставляя ее бояться их получать хотя бы потому, что потом придется слушать его лекции. Он читал монологи на тему «только на отлично стоит жить в этом мире» и предлагал решать все «по-боевому». Но ведь если бы Варя категорически не хотела или не могла – она бы все равно не выдержала этого пресса. Она прекрасно училась, легко сносила все «мероприятия отца» – до некоторых пор.

Закрыв письменный стол, я подошла к гардеробу. Вещи на вешалках висели – еще куда ни шло, но на полках все было свалено не пойми как, что-то свернуто, что-то сложено, а что-то Варя просто запихнула в шкаф комком. Что ж, мне же лучше, удобнее осматривать, труднее заметить, что тут кто-то был. Я аккуратно подлезла под ее вещи и на ощупь проверила, нет ли на полке твердых предметов. Ничего. На других полках тоже никаких особенных вещей не обнаружилось. Среди свитеров почему-то лежали Варины туфли на шпильке. Думаю, я знаю, как они туда попали. Она любит включать музыку и кружиться в темной комнате перед большим зеркалом, встроенным в дверцу шкафа.

Я тоже любила так делать.

В полумраке, кружась под музыку, можно увидеть себя совсем другими глазами. Это похоже на гадание, на таинство. Глядя на свое отражение в зеркале в разных платьях, меняя туфли, платки, позы, глядя на саму себя, можно представлять всю свою дальнейшую жизнь – ослепительную, интересную, полную великих людей и грандиозных событий. И, конечно, счастья. Совсем не такую, какой она окажется на самом деле.

А затем ты устаешь или кончается музыка, кто-то звонит или зовет тебя ужинать, и ты сбрасываешь свои самые «чумовые» туфли и засовываешь их на полку со свитерами, чтобы потом там и забыть, пока они как-нибудь и когда-нибудь случайно не найдутся. Я улыбнулась и оставила все на месте. Я здесь не для того, чтобы пилить дочь из-за беспорядка в шкафу. Закрыв дверцу, постояла с минуту, глядя на себя в ее зеркале. Черные брюки, сливового цвета водолазка. Стройная, хотя в юности я, как и все, считала себя уродиной и толстой. В юности мы оцениваем себя по самым жестким стандартам, и в тридцать четыре года я нравилась себе куда больше, чем в пятнадцать. Затем перевела взгляд на свалку из одежды и книжек на стуле рядом с Вариной кроватью. Я подошла и присела на корточки. Кажется, на стуле было собрано все, что Варя носила вне школы за последние две недели, и все, что она читала в последние два месяца. «Путешествие из Петербурга в Москву» – это по программе. «Отверженные» и «Сумерки» – это для души. Интересно, с кем Варя ассоциирует себя, с Козеттой или с Беллой? Ответ на этот вопрос очевиден.

Никогда не понимала, что может быть хорошего в вампирах.

Моя рука автоматически подхватила блузку, затем другую, чтобы повесить их в шкаф, но я одернула себя. Варя не должна знать, что я тут была. Она думает, я на работе, и, если все пойдет хорошо, это так и останется. Я положила блузки обратно, но тут со стула свалились Варины джинсы. Те самые, драные, как назвала их Марина Ивановна. Я потянулась, чтобы поднять джинсы с пола, как вдруг заметила краешек чего-то в заднем кармане. Красный краешек коробочки. Картонная… Ах ты, блин!

Я отскочила, как от ядовитой змеи.

Из кармана джинсов моей дочери-отличницы выпала пачка «Мальборо», сигарет, которыми наверняка снабдил ее этот рыжий дьявол. Вот ведь! Неужели Варя еще и курит? Как мы могли не замечать? Я подняла джинсы с пола и проверила остальные карманы. Больше ничего не было. Дрожащими руками взяла коробку с сигаретами – и кто только их продает подросткам – и открыла. Пачка была распечатана, в ней не хватало нескольких сигарет. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Об этом придется рассказывать Гришке. Как это все грустно. И ведь я никогда, никогда не чувствовала от Вари запаха сигаретного дыма. Что она делает, чтобы избавиться от него? Дезодоранты? Мятные конфеты? Моя главная надежда была на то, что Варя еще не втянулась, что она только попробовала, может быть, ей даже не понравилось. И поэтому она забыла пачку сигарет в кармане джинсов, потому что они ее не волнуют.

Я запихнула пачку обратно в карман джинсов и положила их обратно на стул. Вдруг мне вспомнилось, как два дня назад мы с Людмилой обсуждали планы на летний отпуск. Господи, теперь мне хочется улететь на пляж и забыться еще сильнее. Наш дом штормит, и неизвестно, как я переживу предстоящую бурю. Особенно учитывая, что я же ее и создам.

Я решительно направилась к выходу. Уже в дверях вдруг заметила фотографию на стене. Я подошла ближе и склонилась, чтобы разглядеть получше лица детей, окруживших Марину Ивановну. Она стояла с серьезным лицом, которое выглядело нелепо. Седьмой класс, съемка в конце второй четверти перед Новым годом. Я внимательно прошерстила всех, кого знала. Маша Гуляева стояла в смешном сарафане, не в форме, и с двумя белыми бантами. Видимо, ее маме сказали, что нужно дочку приодеть для съемки, вот она и постаралась. Гуляевы располагали средствами, и Маша всегда выглядела очень хорошо.

Впрочем, Варька тоже хороша. Волосы зачесаны назад, собраны в хвост, а потом заплетены в косу. У моей Вари просто шикарные темные волосы, блестящие и густые. Это она взяла от меня. Варины серые красивые глаза сияют. Детские глаза всегда смотрятся больше, чем они есть на самом деле, из-за того, что размер головы еще детский, а разрез глаз уже почти взрослый. Очень симпатичная у нас дочь. Тем более страшно, что она взрослеет с такой скоростью.

Сигареты…

Вот он! Я вздрогнула и приблизилась к фотографии класса так близко, что почти коснулась ее носом. Рыжий черт стоял в последнем ряду, сбоку. Черные брюки, дурацкая синяя вязаная жилетка. Никто не пытался приодеть его для съемок. Ну конечно! Двоечник, хулиган. Не удивлюсь, если и семья у него соответствующая. Я прочитала подпись и невольно хмыкнула.

«Дима Грачев».

Знакомая фамилия, знакомое имя. И тут все пазлы сошлись воедино, и я поняла, как так получилось, что моя дочь влюбилась в этого рыжего Ромео. Она же «подтягивала» его, занималась с ним дополнительно по просьбе учительницы. Я почувствовала, как сжимаются мои кулаки. «Марина Ивановна, так это вы мне организовали все эти проблемы. Вы персонально отвечаете за появление пачки «Мальборо» в кармане моей дочери».

Конечно, она влюбилась. Он шутил, они сидели рядом. Варя учила его чему-то, а он улыбался и делал ей комплименты. Они проводили много времени вместе, а в пятнадцать лет этого порой достаточно для того, чтобы вспыхнуло «Большое и Светлое Чувство». А если девочка к тому же может еще и спасать мальчика – это вообще беспроигрышная комбинация.

Итак, все встало на свои места. Она занималась с ним, помогала ему, чувствовала себя умной, полезной, ценной… и влюбилась в него. Она показала ему, как решать примеры, он показал ей, как курить сигареты. Ситуация нешуточная, и надо что-то делать. Я вышла из Вариной комнаты и плотно закрыла дверь. Через несколько минут я уже ехала встречать мужа с работы. Интересно, какую часть Москвы он показывал сегодня сонным замерзшим туристам? А впрочем, нет – неинтересно. И без этого мне было о чем подумать. Теперь я знала достаточно, чтобы припереть дочь к стенке. И знала, что делать это надо вместе с Гришкой – мне необходимо сильное мужское плечо. Как раз тот случай, когда вопрос нужно решить «по-боевому». Перевод в другую школу, учитывая то, что Варя будет сопротивляться с бешеной яростью оскорбленной Джульетты, – такое под силу только Грише. Моей настоящей «Первой Любви».

* * *

Возвращение блудной дочери – так бы я назвала тот памятный вечер. Хотя, по сути, она нигде не блуждала и ниоткуда не опоздала. Варя вошла в квартиру, как ни в чем не бывало скинула куртку, бросила свои полусапожки за девять тысяч на пол в разные концы коридора. Доченька моя.

Мы ждали дочь, сидя в ее комнате на двух стульях с кухни. У нас был план. Варя вошла в комнату и замерла, заметив нас. Затем она заметила пачку сигарет, одиноко лежащую на белой табуретке.

Мы окопались.

Варя побледнела и сделала шаг назад. Я грешным делом подумала, что сейчас она попытается сбежать. А что, развернется и вылетит в коридор, маленькая врунья. Только далеко она без сапог в феврале не убежит. Впрочем, мои фантазии так и не подтвердились. Варя сначала побледнела, а затем выпрямилась, расправила плечи и с вызовом посмотрела на нас.

– И что все это значит? – спросила она, повышая голос.

– Мы все знаем, – спокойно и тихо заявил Гриша. О, я была далека от подобной уверенности. Мы не знали многого и во многом не были уверены. Но Гришин способ вести допрос сейчас подходил лучше всего. Это и есть – решать ситуацию «по-боевому». Итак, он сказал, что мы все знаем, и Варя ощутимо вздрогнула. Значит, есть что «знать» и есть что скрывать.

– Что именно вы знаете? – спросила она после мучительно долгой паузы.

– Сядь, Варвара, – отец указал ей на компьютерный стул, поставленный тут специально для нее. В центре комнаты, прямо под люстрой, в пятне яркого света.

– Это не мои, – дочка скосила глаза на сигареты.

– Мы знаем, – согласился Гриша, и я с трудом подавила порыв окинуть его непонимающим взглядом. И чего мы знаем? Что от нее не пахнет сигаретами? Она могла жевать жвачку. Могла курить перед школой, и тогда запах бы выветрился. Да и вообще, не в этом дело.

– Знаете? Откуда? – теперь ее голос звучал по-настоящему перепуганным. Гриша молчал и сверлил дочь взглядом.

– Ты согласна, что все пошло несколько не так, как должно? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – опешила дочь. И я, признаться, тоже. Гриша покачал головой, придвинул стул чуть ближе к световому пятну и наклонился вперед.

– Я не хочу быть жестоким, Варя. Ты – моя единственная дочь, и я люблю тебя больше всего на свете, – начало хорошее, хотя и несколько пугающее. Я подобралась и вся превратилась в слух. – Но сейчас у тебя такой период в жизни, когда ты не можешь доверять собственным суждениям. Ты меня понимаешь?

– Нет, – нахмурилась Варя.

– Возможно, ты думаешь, что это любовь, – мягко добавил муж, но эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Варя вскочила со стула и выбежала из светового пятна. Она хотела вылететь из комнаты, но ее отец оказался быстрее. Сказалась прекрасная, годами тренированная реакция пилота. Он перекрыл ей доступ к двери своим телом. Варя застыла, как кошка, увидевшая собаку на своем пути. Она ощетинилась и сощурила глаза.

– Я не собираюсь обсуждать это с вами, – заявила наша принцесса. Повисла пауза, в течение которой дочь и муж сверлили друг друга одинаково выразительными глазами, горящими праведным гневом.

– А я не собираюсь позволить тебе спустить в унитаз твое будущее. Тебе только кажется, что твои чувства настоящие и на всю жизнь. Но тебе лишь пятнадцать…

– Ну и что? – закричала Варя. Итак, она повысила голос первой. Один – ноль в Гришину пользу. – При чем тут возраст? Почему все думают, что какие-то пять лет могут сделать разницу? Почему в двадцать я могу принимать решения, даже в восемнадцать могу, а в пятнадцать – нет? Чем я отличаюсь? Это всего три года.

– А ты знаешь, что даже по закону любые половые контакты до шестнадцати лет запрещены? – размеренно и четко спросил Гриша. Варя распахнула рот и тут же захлопнула его обратно. Если до этого она была бледна, то теперь покраснела, как маков цвет. Я вытаращилась в неподдельном испуге. Такого я не ожидала.

– Мне через четыре месяца исполнится шестнадцать, – выдавила из себя Варвара.

– Значит, у меня есть еще четыре месяца, чтобы что-то сделать. – Гриша все еще говорил спокойно, но его желваки заходили как сумасшедшие, челюсть напряглась, он бросал слова сквозь зубы.

– Ты не посмеешь! – прошептала Варя.

– Испробуй меня на прочность, – хищно улыбнулся Гриша. – Ради счастливого будущего моей дочери я готов пристрелить любого, кто посмеет только пальцем ее тронуть. Слышишь? Я просто его убью!

Теперь он кричал.

– Стоп, стоп, стоп! – вскочила я. – Варя, ты что… у тебя с ним что… вы что, занимались…

– Сексом? – подсказал Гриша. – Говори, маленькая дрянь, вы занимались с этим рыжим придурком сексом? Я все равно узнаю, и ему лучше исчезнуть, провалиться сквозь землю. Потому что, клянусь, если он только попадется мне, я его задушу голыми руками. Не для того тебя растил!

– Варя, вы… да? – спросила я, глядя на совершенно одеревеневшую дочь. Она смотрела на нас остекленевшим взглядом, словно впала в ступор и утратила способность говорить. Я лихорадочно соображала, может ли предположение моего мужа быть правдой. Мог ли этот рыжий черт, будь он проклят, совратить мою доченьку. Я имею в виду, совратить по-настоящему, не просто поцелуи. Секс. Это казалось невозможным. Немыслимым. И все же…

Средний возраст потери девственности среди девочек сегодня – четырнадцать лет.

Я вспомнила, как Людка рассказывала мне, что ее сын встречается со школьницей. Ее сын-студент встречается с десятиклассницей, и она «даже не была девственницей»! Людмила была возмущена раздолбаем-сыном, который рисковал, связываясь с малолеткой.

Теперь моя дочь – эта самая малолетка? Невозможно. Она же даже не сдала ГИА.

– Нет! – воскликнула Варя, и ее лицо перекосила ярость. – Как вы только могли обо мне такое подумать. Мы просто… просто… – и тут она отбежала к кровати, обрушилась на покрывало и расплакалась, уткнувшись в подушку. Я выдохнула – с облегчением. Ну, конечно, они «просто… просто…».

Я перевела возмущенный взор на Григория. Он стоял и растерянно смотрел на рыдающую дочь. О да, мой дорогой, иметь дело с подчиненными по твоему летному отряду – это одно. И совершенно другое дело – найти общий язык с влюбленным подростком, у которого зашкаливают гормоны.

– Варечка, мы просто за тебя волнуемся, – я подсела на кровать к дочери. – Мы никогда с тобой не говорили об этом. Это неловкая тема, я понимаю, а папа еще надавил…

Я бросила еще один возмущенный взгляд в его сторону. Гриша фыркнул и отвернулся, а Варя посмотрела на меня своими заплаканными глазами.

– Вот только не надо со мной говорить о пестиках и тычинках, мам, ладно? – процедила она сквозь зубы.

– Я и не собиралась, – заверила ее я. – Просто не хотим, чтобы ты совершила какую-нибудь глупость. Мы хотим тебя защитить. А этот мальчик… Он ничего не будет значить в твоей жизни. Даже если сейчас тебе кажется, что он – самый лучший, это изменится. Ты повзрослеешь, будешь встречаться с мальчиками из института, умными и стоящими твоего внимания.

– Я не собираюсь совершать никаких глупостей. Я – не идиотка! – рявкнула дочь. – Хоть вы меня такой и считаете.

– Мы не считаем тебя идиоткой, мы твоего рыжего считаем опасным.

– Ха-ха! Я могу за себя постоять, уверяю тебя! И мы с Димой ничего плохого не делаем!

– Только не рассказывай нам сказок, – скривился Гриша. – А то я не знаю, чего хотят рыжие мальчики в этом возрасте. Не будь хоть дурой-то!

– Вот! Ты считаешь меня дурой, я же сказала! – развела руками Варя.

Теперь уже кричали все.

Гриша кричал, что всегда говорил, что… и дальше следовал целый список того, что я сделала не так в этой жизни и в воспитании дочери. Я вопила о том, как мне надоели наши отпуски в тайге в частности и то, что он вечно командует мною, как рабыней. А Варя верещала о том, что ее личная жизнь – не наше дело и она не собирается портить свою жизнь и оскорблена тем, что мы ей не доверяем.

– Мы доверяем тебе! – выдохнул Гриша, когда поток его претензий ко мне внезапно кончился. – Мы просто должны тебя защитить.

– Как? – едко поинтересовалась дочь. – Бегать за мной по кустам с дробовиком?

Гриша замолчал на секунду, а затем очень тихо сказал:

– Я считаю, что тебе нужно перейти в другую школу! – Варя закрыла рот и в немом изумлении смотрела на отца. Школа, где она училась, имела хорошую репутацию, там были классы углубленного изучения математики, физики и иностранных языков. Дети оттуда поступали в хорошие институты. Она и на секунду не предполагала такого развития событий. Это был сюрприз, и я могла видеть это по ее реакции. Варя помедлила, а затем вдруг сжала кулаки и подошла к отцу вплотную.

– Да пожалуйста. Хоть на другой конец города переправь меня, мне все равно.

– Что ты говоришь, – холодно ухмыльнулся он. – И ты подчинишься, Варвара?

– Только чтобы вас успокоить? Да! – крикнула она. – Потому что мои родители мне не верят! Вот так, значит, они хорошо меня знают.

Гриша растерялся. Это не так часто случается с ним, но тут даже он не ожидал такого поворота. Муж был готов к тому, что дочь окажется категорически против, что будет кричать о большой любви и требовать «свободы попугаям». Но она подчинилась. Что тут скажешь? Почему Варя это сделала? Может быть, он был не прав? Гриша внимательно посмотрел на дочь.

– Скажи мне честно, что у вас было с этим мальчиком.

– Ничего! – крикнула Варя, и я с ужасом поняла, что она говорит правду. Мы подумали о ней плохо, куда хуже, чем должны были. Хотя стоп! Это не мы подумали. Это Гриша, не я. Я только сказала, что она «дружит» с неблагонадежным мальчиком и что она влюбилась в него. Вся идея про то, что наша хорошо воспитанная дочка занимается с ним СЕКСОМ, – чисто экспромт моего супруга. Мужчина!

– Так у вас ничего не было? Точно? Если я узнаю, что было, я его пристрелю.

– Гриша, хватит! Она дала тебе ответ, и этого достаточно, – вмешалась я.

– Нет, мам, папе этого не хватит, – горько рассмеялась Варя. – Он меня к гинекологу потащит, а если и тот ему скажет, что я ни с кем не сплю, он все равно не поверит.

– Я сказал предельно ясно, что любой мальчишка, который не удержит свои руки при себе, будет наказан. А если будет что-то еще… Я пристрелю мерзавца, не шучу! – вспылил он. Варя вдруг зло рассмеялась.

– Может, по-твоему, я должна оставаться девственницей до самой свадьбы? И вывесить окровавленную простыню на нашем балконе, чтобы все Химки знали, что я тебя не опозорила?!

– Говорил я тебе, что ей еще рано смотреть эти игры престолов! – рявкнул Гриша, резко обернувшись ко мне. – Вся эта псевдоисторическая ерунда – один сплошной разврат.

– Интересно, как я могла остановить ее, если у нее на компьютере все равно безлимитный интернет? – моментально ощетинилась я. Теперь уже мы с Григорием смотрели друг на друга волком, но вмешалась Варя.

– Я гарантирую, что ничего такого между мной и Димой нет, – к моему удивлению и радости, голос Вари звучал очень искренне. – Вы можете не волноваться. И никого не надо убивать, стрелять и душить. Никто меня не обижал, пап.

– Ты уверена? – спросил Гриша, чуть успокоившись.

– Уверена, – подтвердила дочь. И снова я могла поклясться, что она говорит правду.

– Потому что ты девочка из хорошей семьи, и никому не разрешено пользоваться твоей неопытностью и наивностью… – проворчал Гриша. – Я уж найду способ тебя защитить.

– Сейчас ты словно герой игр престолов, – рассмеялась Варя сквозь уже подсыхающие слезы.

– Это его сигареты, да? – спросила я, указывая на пачку, все еще лежащую на табуретке. Немного помедлив, Варя кивнула. Она и не помнила даже, как они оказались у нее в кармане. Это было похоже на правду, ведь Варя даже не потрудилась их как следует спрятать. Она просто забыла, что сунула их в карман. Может, у этого рыжего черта не было карманов.

– Когда мальчик в его возрасте уже курит, годам к двадцати он начинает пить, а к тридцати превращается в дядю Сережу, – бросила я как бы между прочим. Дядя Сережа – это местный алкаш из другого подъезда. Все знают дядю Сережу, потому что он пьет в дешевом кафе неподалеку от дома, а затем не всегда доходит до дома. Случается, что он «опадает» где-то между точкой «А» и точкой «Б» в самом нелицеприятном виде. Один раз, летом, он «опал» прямо у подъезда, зачем-то стянув с себя штаны. Так и валялся на травке, голый и счастливый, пока за ним не приехала полиция, где он был частый гость.

– Дима не такой.

– Конечно, не такой, – хмыкнула я, но дело было сделано, и в образ Ромео был внесен дисбаланс. По крайней мере, я на это очень надеялась. Гриша подошел ближе к Варе и провел рукой по ее темным блестящим волосам.

– Значит, все в порядке? Я могу жить дальше спокойно? Ты не позволишь сделать из себя дуру? – уточнил Гриша еще раз.

– Нет, пап, не позволю. Можно, я пойду к Машке, а? Я устала, если честно, – Варя слабо улыбнулась, и Гриша кивнул. Варя подцепила сумку, накинула кофту и побежала к выходу.

Я поймала ее уже в дверях. Остановила еще на одну секундочку, потому что остался вопрос, который волновал меня… немножко.

– Скажи, Варь, что ты в нем нашла? – спросила я ее, и она растерялась.

– В ком? – переспросила дочь. Я удивленно склонила голову и хмыкнула. – А-а-а, в Димке?

– Да, в этом твоем рыжем.

– Не знаю! – пожала плечами Варя. И она выскочила на лестничную клетку. А я подумала, что это, возможно, самый честный ответ, который только может дать влюбленная девочка пятнадцати лет. Я сама с трудом могла бы объяснить, что именно мне так нравилось в мальчике Егоре и отчего мое сердце трепетало каждый раз, когда он оборачивался и скользил по мне взглядом. Я не знаю!

Глава 6,

в которой любопытной Варваре подруги нос оторвали

Варя вылетела из квартиры, так и не веря до конца в свою удачу. Что произошло и как это случилось? Все казалось почти безнадежно. А потом вдруг пришло в порядок. Хотя все равно об этом нужно подумать. Родители активизировались – это нехорошо. Факт – предки ей больше не доверяют, и это обидно, если честно. В самом деле, она не давала поводов… Ну, если только небольшие. А кто их не дает? Если так пойдет дальше, через какое-то время отец потребует у нее мочу для анализа на наркотики. Дожили.

Откуда они обо всем так быстро узнают?

Варя вздрогнула, вспомнив разговор с родителями, который застал ее врасплох, и как она несла какой-то бред, только чтобы избавиться от необходимости говорить дальше.

Хорошо, что хоть не спросили о том, где была в понедельник. Об этом родителям совсем знать не обязательно.

Никто не знает. Даже Машка не знает, хотя Варя ей доверяет во всем. Лучшая подруга с тех самых пор, как родители осели наконец в Химках. Где же этот чертов лифт? Варя не выдержала ожидания и побежала по лестнице. Она легко спускалась с шестого этажа вниз, одновременно набирая номер своей подружки.

– Ты одна? – это был первый вопрос, который Варя задала, прежде чем заговорить о том, что ее действительно волновало.

– Родителей нет, они в театре, – ответила Маша, которая в этот момент была сконцентрирована на закипающей воде.

– Ты ОДНА? – переспросила Варя более выраженным тоном. Маша с недовольством отвела взгляд от пены на воде и покачала головой.

– Да одна я, чего прикопалась?

– Я зайду? – спросила Варя, вылетая из подъезда.

– Заходи, коли не шутишь, – пожала плечами Маша. – Только я ведь СОВСЕМ ОДНА, как ежик в тумане.

– Ты не представляешь, что мне только что предки устроили, – сообщила Варя, чтобы простимулировать любопытство подруги. Прием удался. Родители никогда ничего не устраивали ни одной из них, так что это должно было стать чем-то новым. Возможно, интересным. Все на борьбу со скукой! Варя набрала номер квартиры Маши и нажала кнопку вызова на домофоне, и тут же в трубке она услышала трель в квартире подруги.

– Погодь, кто-то приперся, – сообщила Маша.

– Ты че, в танке? – рассмеялась Варя, заставив Машу растеряться. Затем до той дошло.

– Это что, уже ты звонишь, что ли? – переспросила она, поднимая трубку домофона.

– Ага, – довольно подтвердила Варя, на этот раз в рупор уличного домофона. Маша отпрыгнула от трубки и поморщилась.

– Знаешь, это бесит! – фыркнула она. – Нельзя звонить и по телефону, и в домофон!

Но Варя уже влетела в Машин подъезд, который, строго говоря, был не совсем соседним. Дом их был длинным, можно даже сказать, огромным, напоминал разжиревшую на гамбургерах букву «П». Подъезд квартиры Вариных родителей выходил в сторону двора, а Машин, под номером один, располагался на наружной части боковой «пэшки». Но все равно это был тот же дом, так что какая разница. Соседи.

– Что с тобой? – сощурилась Маша, когда растрепанная, раскрасневшаяся Варя влетела в Машкину трехкомнатную квартиру.

– Пельмени варишь? – спросила та, принюхавшись. – Опять убежали?

– Вот черт! – воскликнула Мария и бросилась в кухню. – Это все из-за тебя. Я следила, они уже почти закипели!

Машка расстроенно смотрела на залитую белой жижей плиту. Впрочем, сами пельмени были еще не совсем потеряны. Варя помогла подруге ликвидировать последствия потопа на плите, и они принялись с наслаждением поглощать их со сметаной и кетчупом. В конце концов, вместо ужина и теплого приема дома Варя получила только разборку с родителями. И обещание убить ее бойфренда, если он распустит руки. Дожили!

– Ну что, я же говорила, что русичка настучит, – пробормотала Машка с набитым ртом.

– Кто бы сомневался, – буркнула Варвара.

– Я вообще-то на тебя не рассчитывала, – вздохнула Маша, так как пельмени улетучивались на глазах.

– Давай сварим еще, – предложила Варя, которая, в отличие от Маши, умела варить пельмени, а также жарить яйца, сосиски и, это особенно поражало подругу, умела жарить картошку с луком и грибами. Словом, военно-полевая подготовка боевого офицера Сафьянова не обошла стороной и Варвару. Страшно подумать, что отец сделал бы с ее детством, если бы она умудрилась родиться мальчиком. Варя ходила бы строем даже в туалет.

– Давай, – радостно кивнула Маша, и Варя взяла инициативу в свои руки, решая проблемы «по-боевому». Она сполоснула посуду, включила чайник, достала из Машкиного шкафчика лавровый лист. Пока чайник с грудным бурчанием подогревал воду, Варя распахнула холодильник подруги и проанализировала его недра на предмет полезных ископаемых.

– Колбасы нет, – лениво бросила ей Маша. Варя вздохнула, извлекла помидоры, остатки селедки, зелень и огурцы, проигнорировав дырчатый сыр и запакованный в пищевую пленку полезный ужин. Затем она осторожно оглянулась на Машу.

– Он говорил что-нибудь? – спросила Варя и замерла, испепеляя подругу взглядом.

– Он постоянно что-нибудь говорит, – пожала плечами та.

– Ты видела его сегодня? Он говорил что-нибудь обо мне? – спросила Варя, теряя терпение. Маша уронила голову на стол, на руки, и посмотрела на Варвару взглядом человека, которого все давно и невыносимо достало.

– Мне все это не нравится, – мрачно процедила Маша и закрыла глаза.

– Почему?

– Потому что! Ты как сумасшедшая. И что с тобой происходит?

– Ты не понимаешь… – Варя прикусила губу и принялась строгать салат из огурцов, помидора и зелени.

– Не городи ерунды, все я понимаю. Любовь слепа, – Маша еще по-детски отвергала саму идею любви, как Варя могла вот так втюриться? Это уж совсем никуда не годится.

– В каком он был настроении? – спросила Варя, отчаянно желая выбить из строптивой подружки хоть что-то.

– Нет, господи, за что? Почему именно мой брат Владислав? Он же придурок!

– Никакой он не придурок. С чего ты так решила? – обиделась Варя.

– Мне просто все это не нравится.

– Это и не должно тебе нравиться. Главное, нравится мне, – разозлилась Варя. – Тебе в салат лук зеленый порезать?

– Зеленый? Бе, не надо, – поморщилась Маша. – Он говорил о тебе, если уж на то пошло. Спрашивал, чего ты не заходишь.

– Правда? – вытаращилась Варя. Она тут же покраснела и уставилась на разделочную доску. Ее тело говорило за нее, и Маша закатила глаза и фыркнула, показывая, каким глупым она все это считает.

– Надеюсь, я вообще никогда не влюблюсь, – сказала девушка, протягивая вилку к селедке. – Это какой-то совершенный идиотизм. Ты можешь мыслить разумно, а? А то будет, как в понедельник. Я тебе говорила, чтобы ты не уходила. Так нельзя! Нужно же немножко думать головой, Варь.

– А мои родители считают, что я влюбилась в Грачева. Представляешь, в Димку Грачева! – воскликнула Варя и рассказала Маше о допросе, устроенном родителями. Закончив рассказ, она пристально посмотрела на Машу.

– Что, правда? – покачала головой та, и обе подруги несколько секунд сверлили друг друга глазами, а затем, не сговариваясь, расхохотались. Машины плечи тряслись, а Варя отбросила нож, упала на стул и надрывалась от смеха, не в силах остановиться. Наконец, минут через пять их отпустило немного. Маша отдышалась и в недоверии покачала головой. Варя откашлялась.

– Ты понимаешь? Я – в Грачева! В голове не укладывается, да? – и они принялись хохотать снова.

– Но как? С какого ляду они решили…

– Черт их разберет, – пробормотала сквозь смех Варя. – Может, это русичка матери сказала. Я с ним же занималась, помнишь?

– Точно, русичка! – воскликнула Маша. – Ты же у нас подтягиваешь отстающих. Вся такая пай-девочка, да?

– Иди ты в баню! – обиделась Варя. – Меня заставили. Русичка, кстати, и заставила. «Ты можешь рассчитывать на мою благодарность!» – Варя скопировала голос и мимику Марины Ивановны так хорошо, что Маша снова зашлась в смехе.

– Хватит! Мне уже больно смеяться, – взмолилась Мария.

– «Я тебя поддержу. Я тебя освобожу от дежурств». А сама сдала меня предкам! – возмущенно заявила Варя.

Пельмени, идеально доваренные, были разложены по тарелкам, и вечер становился все более приятным.

– А что он еще спрашивал? – робко бросила Варя, потому что это был единственный по-настоящему важный вопрос.

– Ничего. О боже, могу я хоть пельмени доесть или ты будешь меня пытать? Знаешь, сестра за брата не в ответе! – воскликнула Маша. – А почему бы тебе самой ему не позвонить? И убрать меня из вашего дурацкого испорченного телефона.

– Ничего не говорил, да? – разочарованно протянула Варя. Маша отбросила вилку и с досадой фыркнула.

– Он со мной о таком вообще не говорит. И, кстати, было бы странно, если бы обсуждал, разве нет? Как ты себе это представляешь? Что именно он должен был мне рассказать? Как вы целуетесь в его комнате?

– Фу, заткнись! – и Варя бросила в подругу салфеткой. Но правда заключалась в том, что Варя и брат Маши Владислав частенько именно этим и занимались в его комнате.

Маша поймала салфетку и бросила ее обратно, и они принялись доедать пельмени. Варя подумала, что, действительно, она требует от подруги невозможного. Ничего Влад ей не рассказывает, да и не должен.

Но это так сложно – сидеть в вакууме после того, как ОН тебе вдруг перестал звонить.

Не звонит уже три дня, и ты не знаешь, это временно или он обиделся всерьез на то, что было в понедельник, и теперь не позвонит никогда. Сама мысль об этом была невыносима.

– А знаешь, что мне сказал папа? – вспомнила вдруг Варя. – Что я должна подождать. Потому что когда повзрослею, пойму, что такие, как Димка Грачев, не стоят моего внимания.

– Это уж точно, – усмехнулась Мария.

– Я должна хорошо учиться, быть хорошей девочкой, и тогда, в будущем, познакомлюсь с нормальным молодым человеком, – теперь Варя копировала строгий, сухой тон отца. – Он будет стоить моего внимания, потому что будет учиться в институте и думать о своем будущем. Ты понимаешь? Он ведь прям твоего брата описал.

– То есть ты сосёшься с моим братом исключительно, чтобы исполнить волю отца? – спросила Маша с уморительно серьезным лицом.

– Что за дурацкое это «сосёшься»! – возмутилась Варя, но Маша лишь изобразила поцелуйчик и показала язык подруге.

И они снова, не сговариваясь, рассмеялись.

Такими он их и застал, хохочущими около пустых тарелок. Владислав Гуляев зашел домой, бросил ключи от машины и квартиры на тумбу около двери и прошел в кухню в обуви, не разуваясь.

– Грязь! – завопила Маша, зная, что мама убьет их обоих за черные следы на паркете, но Машу все же убьет немного больше. «Ведь она же девочка»!

– Привет, – пробормотала Варя изменившимся голосом. Она и в лице поменялась, стоило ей увидеть Влада.

– Привет, Кошка, – тихо ответил он, пристально разглядывая застывшую под его взглядом Варю. Только он называл ее так – Кошка. Не котенок, не какая-нибудь дурацкая рыбочка или солнышко, а серьезно и очень эротично – Кошка. Когда Варя спросила, почему он ее так зовет, Влад ответил, что за ее серые кошачьи глаза, которые он постоянно видит во сне.

После этих слов Варя неделю не могла спокойно спать – горячие, недопустимые мысли мешали ей.

В кухне повисла пауза, полная недосказанности. От напряжения чуть не заискрило. Маша смотрела на них поочередно, то на брата, то на подругу, но они даже не замечали этого. Варвара дрожала, губы ее раскрылись от волнения, и даже если бы она захотела, то не смогла бы оторвать взгляда от двадцатилетнего брата Маши, высокого, статного Владислава. Между прочим, студента финансовой академии. Все, как и хотел папа. Молодой человек, достойный внимания, светловолосый, вихрастый, с небрежной прической а-ля Брэд Питт в фильме «Бойцовский клуб». Из хорошей семьи, с хорошим будущим. Варя не видела его четыре дня, а теперь он стоял как ни в чем не бывало, облокотившись на дверной косяк, и улыбался одними уголками губ.

– А мы тут пельмени делали. Но все уже съели, – пробормотала Варвара и густо покраснела.

– Я вижу, – ухмыльнулся Владислав. – И селедку мою доели тоже?

– А что, тебя ждать? – с вызовом бросила Маша. – Иди следы замой.

– Я пойду перекурю, – бросил ей братец. – Составишь мне компанию? – это он уже обратился к Варе. Мама Маши терпеть не могла табачного дыма, так что в квартире курить было запрещено. Отец Маши и ее брат курили в тамбуре, у лифтов и мусоропровода.

Там же Владислав впервые поцеловал Варю. Ее «Первый Поцелуй».

Влад развернулся и исчез в глубине коридора. Варя тут же подскочила и побежала за ним, как заколдованная. Машка только и успела бросить вслед подруге возмущенное «любовь зла». Она и понять не могла, что девочки находят в ее брате. Вредный, самоуверенный, самовлюбленный. Правда, не урод, но только и делает, что носится со своим «Ниссаном», доставшимся от отца. Прошлую сессию еле сдал. В свое время у Маши в школе завтраки отбирал. Но если послушать Варвару, так лучше парня и не сыскать во всем свете. Умом, красотой, статью – всем вышел. Бабы – дуры.

А Варя ни о чем не думала, кроме того, что вот он, здесь, рядом. Она ждала его звонка целых три дня, ложилась с мыслями о нем и просыпалась, представляя себе это насмешливое лицо, темные глаза, разлетающиеся в стороны брови. Тонкие подвижные губы, шрам над верхней губой – ему в детстве заехали по лицу хоккейной клюшкой.

– Я рад тебя видеть, Кошка, – сказал Влад, прикуривая сигарету. – Чего не звонила?

– Я? – опешила Варя от такого вопроса. Он что, думал, что она должна позвонить ему? После того, что между ними было? Разве не правильнее было бы, чтобы он первый позвонил, ведь он же парень? Но Владислав спокойно втянул в себя дым, разжигая кончик сигареты.

– Думал, что я тебе все же небезразличен, – бросил он небрежно и улыбнулся. Варя почувствовала, как сильно бьется ее сердце.

– Конечно, ты мне небезразличен, – прошептала она. – Ты же знаешь.

– Знаю? Нет. Я совсем не уверен в этом, – пробормотал он со скрытым недовольством в голосе. Варя прекрасно понимала, о чем он говорил. О прошлом понедельнике.

– А ты сам почему не позвонил? – спросила она так тихо, что он ее еле расслышал. Почему-то голос почти не слушался Варвару. Она была так рада его видеть, и все ее существо таяло от его присутствия. Что же это за сумасшествие?

– О, я чего-то совсем замотался, – отмахнулся он. – Да и не знал, что ты ждешь моего звонка.

– Я ждала, – подтвердила Варя после недолгой паузы. Владислав внимательно посмотрел на нее, а затем протянул руку.

– Ну, чего ты там застыла. Иди ко мне.

Значит, простил?

Свободной рукой Владислав похлопал по своему колену, и Варя чуть не задохнулась от потока горячей крови, рванувшей по ее венам. Она подошла к нему и покорно села на его колено. Он обладал странной властью над ней. Еще год назад Влад был просто дурацкий старший брат лучшей подруги, а теперь вдруг она не может перестать думать о нем. Представляет его лицо днем и ночью. Однажды она вспоминала их поцелуй на уроке алгебры и чуть не свалилась со стула.

Любовь?

Владислав по-хозяйски забросил руку на талию Вари и притянул девочку к себе так, что она чуть не задохнулась от восторга.

– Ну, что скажешь, Кошка? – спросил он игриво, а его рука проскользнула под ее блузку.

– Ты забыл свои сигареты в моих джинсах, – пробормотала Варя, дрожа от удовольствия. Вот он, ее Владислав, такой взрослый и уверенный в себе, и он так близко, обнимает ее.

– Ах да, – кивнул он. – Вот куда я их пихнул!

– Мои родители нашли их, – пожаловалась Варя.

– И что, они тебя наказали? В угол поставили и надавали по заднице! – ухмыльнулся он, затягиваясь и выдыхая дым в сторону.

– Что? – возмущенно воскликнула Варя, отворачиваясь от сизого облака. Варе тоже не слишком нравился запах дыма, но кто она такая, чтобы ставить под вопрос действия и привычки своего парня. Своего парня! Она так хотела, чтобы это было правдой. Это зависит только от нее. Он будет ее парнем, стоит лишь решиться. Варя повторяла эти два слова про себя, как мантру. Владислав – ее парень.

– Я бы с удовольствием тебя наказал за то, что ты со мной делаешь! – сощурился Влад. Он отбросил сигарету в сторону и притянул Варю к себе обеими руками. От него пахло табаком, но Варя почти не замечала этого. Она прижалась к нему и подставила губы. Девушка не возражала и против того, что его руки были под ее блузкой поверх бюстгальтера. Варя позволяла ему это, конечно, да.

Пальцы Владислава спокойно и умело справились с замком на бюстгальтере, он приподнял его выше и оголил Варину маленькую грудь. Ощущения мужских ладоней на нежной груди были невыносимо сладки, и Варя невольно застонала. Они сидели на стуле в тамбуре, и Варя забеспокоилась, что кто-то может войти и увидеть, чем они тут занимаются, но Владу, похоже, до этого не было никакого дела. Он деловито расстегнул ее блузку и посмотрел на полуобнаженное тело.

– Какая хорошенькая у меня Кошка, – пробормотал он и снова поцеловал Варины губы. – Тебе нравится? Ведь нравится, да?

– Да, – еле слышно выдохнула Варя.

– Я знаю, что тебе нравится. У тебя сейчас такое детское лицо! – пробормотал он, а затем запахнул Варину блузку, поставил девушку на ноги. Сам же он подобрал сигареты и повернулся в сторону дверей. Варя тут же нахмурилась.

– Я не ребенок, – бросила она, заставив Владислава рассмеяться.

– Ну, конечно, ты ребенок. А кто ж еще? Красивый сероглазый ребенок! – он щелкнул ее по носу.

– Не надо так говорить, пожалуйста! – теперь у Вари в груди все рвалось от боли и обиды. Владислав играл с нею. Это он был кот, а она – маленькая сероглазая мышка. Он обернулся и подошел к ней, посмотрел на нее сверху вниз, затем обнял и взял за подбородок. Влад почти поцеловал ее, как вдруг остановился за несколько миллиметров до ее раскрытых губ.

– Ты такая еще маленькая, но, если ты меня не остановишь, я могу сделать что-то, о чем ты потом пожалеешь, – пробормотал он, глядя ей в глаза.

– Я совсем не хочу останавливать тебя, – ответила Варя, тая в его объятиях. Он удивленно склонил голову.

– Но разве ты не слишком мала, чтобы заниматься такими вещами? – спросил он вдруг, и глаза его загорелись. – Кошка, пойми, я – взрослый мужчина. Не могу, как в понедельник. Это просто детский сад.

– Я просто не была готова, – пробормотала Варя еле слышно.

– Понимаю, Кошка. Понимаю, видишь? Ты не готова к серьезным вещам. Я не хочу на тебя давить. Просто это мне не подходит, вот и все.

Варя внезапно вспомнила лицо отца, темное, полное подозрений, и саму себя в ярком пятне света. «Я убью его, если он позволит себе лишнее. Твой рыжий черт». Интересно, он говорил серьезно? Ее отец сошел бы с ума, если бы узнал, чем Варя занимается прямо сейчас в первом подъезде их же дома, в тамбуре перед лифтом на десятом этаже. И убил бы, если бы узнал, чем она хочет заниматься в ближайшем будущем. Хочет так сильно, что кружится голова.

Что ж, тем лучше, что он ничего не знает.

– Так что, Кошка, останемся друзьями? – ласково переспросил Владислав, по-прежнему держась на минимальной дистанции от Вариных губ.

– Этого больше не случится. Как в понедельник, – прошептала Варя, думая только о том, что она ни за что не хочет его потерять. Она не переживет этого. Невозможно!

– Не говори так, – покачал головой Владислав. – Ты не должна делать этого, если не хочешь или не можешь. Может, тебе стоит подождать до свадьбы?

– Издеваешься? – возмущенно фыркнула Варя. В глазах Владислава промелькнули шаловливые искорки. Он отодвинулся еще дальше от ее головы, посмотрел Варе в глаза и еле-еле прикоснулся губами к ее губам.

– Так ты любишь меня? – спросил он неожиданно. – Ты хочешь быть моей?

– Да, – прошептала Варя почти сразу, не думая. И только после этого Влад склонился к ней и поцеловал в губы по-настоящему. О, это было невыносимо приятно, и Варю охватило такое чувство, что она летит в бездонную пропасть и одновременно взлетает в небо. Он хочет, чтобы она стала по-настоящему его девушкой. От этой мысли у Вари перед глазами загорались звезды.

В этот момент она решилась.

Теперь Варвара была в этом уверена. Так же как и в том, что, если она откажется снова, Владислав оставит ее. В прошлый понедельник он пригласил ее к себе на дачу. Давно звал, но как-то больше в шутку, не всерьез. Они целовались, обнимались в его комнате, иногда гуляли в Химкинском парке неподалеку от станции. Несколько раз он катал ее на своем «Ниссане» цвета мокрого асфальта, и они упоенно целовались в нем. Она позволяла раздевать себя, трогать где он хотел. Но когда Влад привез ее на дачу родителей под Солнечногорском, чтобы сделать женщиной, она вдруг испугалась. Запаниковала и разрыдалась, и он поступил, как настоящий мужчина. Помог ей одеться, напоил чаем и отвез домой. Нежно поцеловал на прощанье и сказал, чтобы она не переживала из-за этого.

А потом он пропал на четыре дня. И Варя все поняла.

– Ну что, тогда пошли, Кошка? – спросил Владислав и провел пальцем по Вариной запрокинутой шее.

– Куда?

– Ко мне в комнату, – бросил он непринужденно.

– Сейчас? – Варины глаза распахнулись испуганно.

– А почему нет? – удивленно склонил голову он. Варя глубоко вдохнула и кивнула. Тогда Владислав нежно чмокнул ее в губы. Они миновали холл, прошли в глубь их трехкомнатной квартиры, оставив Машу сидеть в одиночестве и возмущаться поведением подруги. Это было не впервые, чтобы Варька запиралась с ее братом, в которого она была по уши влюблена. Снова будут сосаться, подумала Маша с раздражением. Глупая это штука – любовь. А может, и правда перестать лопать пельмени? Похудеть? Тоже влюбиться, только в кого-нибудь получше, чем ее самодовольный братец.

Перепуганная до невозможности, но одновременно взволнованная и возбужденная, как говорится, в состоянии докрасна раскаленных углей, Варя лежала на узкой кровати Владислава. Дверь была закрыта на щеколду, Владислав на секунду застыл, любуясь Варварой. Обнаженная и испуганная, она покорно ждала, когда он сделает то, без чего невозможны нормальные взрослые отношения. Варя постаралась отключить все чувства и мысли, особенно мысли. О родителях, о том, что будет, если все узнают.

Ради любви.

– Тебе не страшно? – спросил Владислав, впиваясь в ее красные, уже зацелованные губы. Он посмотрел на Варю жадными глазами, его зрачки расширились в ожидании. Громкая музыка перекрывала их возбужденный шепот. Это происходило на самом деле. И она не остановит его на этот раз. Варю трясло, как в лихорадке.

– Нет, мне не страшно, – соврала девушка.

– Кошка, расслабься, хорошо? – попросил он. Еще бы Варя знала, как это сделать. Владислав провел рукой по ее волосам, шее, плечу, груди. Он ласково, но твердо раздвинул ее сжатые ноги.

– Я постараюсь, – тихо прошептала она, не сводя взгляда с его красивого лица.

– Ты моя отличница, – прошептал Влад и тут же вошел в нее одним резким движением, не в силах больше сдерживать желание, которое овладевало им уже последних несколько месяцев. Варя вскрикнула, но Владислав накрыл ее рот своими губами, и ее крики утонули в эмоциональных звуках музыки в стиле рок.

Глава 7,

в которой мы делаем правильные выводы и принимаем правильные решения

Весь вечер мы с мужем старательно делали вид, что ничего ровным счетом не произошло. Не о чем и говорить. Гриша сидел в холле на табуретке и чинил сто лет назад почивший своей смертью кассетный магнитофон марки «Sharp», а я неторопливо расхаживала по кухне, нарезала лучок, картошечку, лепила котлеты. Обычный вечер в нормальной семье.

Мы правильно сделали, что поговорили с дочерью, не так ли?

Осадок от разговора остался крайне неприятный. А что, если мы понапрасну набросились на ни в чем не повинного ребенка? Варя убежала к подружке расстроенная. Сидит небось сейчас у Маши Гуляевой и жалуется на черствых родителей, которые черт знает что о ней подумали. Я с трудом сдерживала порыв, чтобы не позвонить Варюшке и не позвать ее домой мириться.

В конце концов, это нормально – в пятнадцать лет влюбиться в одноклассника.

– Ты не передашь мне отвертку? – крикнул Гриша из холла. – Крестовую.

– У меня руки в фарше, – ответила я, думая про себя, что вся эта затея с допросом, с тем, чтобы посадить нашу девочку на стул под люстрой и с пристрастием вытягивать из нее правду, – не моя идея, а моего мужа. Он – злодей, а я хорошая. Как бы именно эту линию внушить Варе?

– Ну, так вытри их, я не могу отпустить шуруп, – возмущенно крикнул Гриша. Конечно, его проблемы всегда важнее моих. Я фыркнула и потянулась за полотенцем. Совесть, чтоб ее, тихо шептала, что, если я была бы хорошей матерью, ничего не рассказала бы мужу, а сама потихонечку поговорила с дочкой. И с чего я решила переводить ее в другую школу? Чего хотела добиться от нее, а? Чтобы она еще больше обозлилась на меня?

– На, держи свои отвертки, – я сунула мужу целый комплект в пластиковой коробке, и вся моя агрессия вылилась в том, что я буквально швырнула их ему. Перелет! Коробка упала на пол, открылась, и отвертки рассыпались по паркету.

– Ты чего ж творишь? – возмутился муж, но я только всплеснула руками, развернулась и ушла в кухню. Сегодня на ужин я делала только любимые блюда Вари. Гриша не любит, когда я кладу в жареную картошку лук. Предпочитает его свежим. Что ж, сегодня не его день.

Я слушала новости, помешивая картошку. Телевизор на кухне по большей части использовала как радио, так как глаза всегда были заняты чем-то другим. Сегодня размеренный голос ведущей пролетал мимо моего сознания, и я не впитала ни одной новости, о которых мне рассказали. Кажется, упал самолет, но я не отметила, где и чей и выжил ли кто-нибудь. В какой-то стране снова переворот, но я не осознала, о какой стране идет речь. Я посматривала на часы, удерживая себя от того, чтобы позвонить Маше Гуляевой.

Варе нужно было дать время прийти в себя. Тем более что она вернулась домой не так уж и поздно, учитывая, во сколько ушла. Уже к половине девятого она тихо открыла входную дверь своим ключом и проскользнула мимо Гриши в свою комнату. Я высунула нос в холл, и мы с Гришей перебросились встревоженными взглядами. Затем я подошла к ее двери и постучала. Ответа не последовало. Я приоткрыла дверь и бросила короткий взгляд на дочь. Безусловно, мы ее расстроили. Я вошла в комнату дочери и спросила виноватым тоном:

– Ты ужинать будешь?

– Что? – ответила Варя после долгой паузы. Она была слишком погружена в свои мысли и, кажется, даже не заметила, что я задала ей вопрос.

– Я картошечку пожарила. Котлетки. Пойдем, я тебя покормлю, – ласково улыбнулась я. Вкусные запахи разлетались по квартире, и не заметить их было невозможно, но Варя, кажется, не замечала вообще ничего. Что же мы наделали?! Ну почему я не промолчала!

– Не хочу, мам, – пробормотала Варя. Она говорит тихо, с таким напряжением, словно каждое слово дается с трудом. Ее никогда не наказывали, тем более не обращались, как с преступницей. Мы должны были доверять дочери!

– Ну, хоть немного поешь. Надо есть, малыш, – я попыталась настоять на своем, и тогда Варя подняла взгляд и посмотрела на меня так, что я буквально растерялась. Было что-то такое в ее взгляде, чего я никогда раньше не видела. Выражение лица человека, который не здесь, не в этом месте и не в этом времени. О чем она думает? Надеюсь, Варя не придаст нашему разговору большего значения, чем это есть на самом деле. Мы просто хотим, чтобы она сдала ГИА на отлично и была счастлива. Может, и вправду подарить дочери котенка? Переживу я эту шерсть, в конце концов.

– У Машки поела, – пробормотала она наконец.

– Хочешь, я с тобой посижу? – спросила я, потому что ни за что на свете не хотела сейчас уходить и оставлять ее одну. Варя оглядела меня так, словно пыталась понять, кто я и чего от нее хочу, а затем кивнула так, словно ей на самом деле было все равно.

Она казалась очень обиженной.

Я присела рядом на кровать. Мы просидели несколько минут молча, а затем Варя свернулась калачиком и положила голову ко мне на колени. Я положила ладонь на ее длинные, блестящие темные волосы – моя личная персональная гордость – и принялась тихонько поглаживать дочь по голове, перебирать пряди, сплетать и расплетать причудливые узоры. Она лежала, не шевелясь, и ничего не говорила, но я чувствовала, как дыхание ее выровнялось и напряжение немного спало.

– Все будет хорошо, не переживай, – прошептала я и поцеловала ее в лобик.

– Да, – сонно кивнула Варя, и я помогла ей перелечь на подушку. От ее одежды доносился отчетливый запах сигаретного дыма, но тут не было ничего удивительного. Отец Маши Гуляевой курит, как паровоз.

Я ушла, когда Варюшка заснула – прямо так, не раздеваясь и лежа поверх покрывала. Я принесла из нашей комнаты запасное одеяло и осторожно укрыла ее. Не стоит будить, беспокоить дочь. Ей нужно отдохнуть. Она у нас все-таки очень чувствительная и хрупкая. Вон как переживает. Разве объяснишь такое Грише?

– Ну что, спит принцесса? – негромко спросил меня муж, когда мы с ним остались вдвоем за закрытой дверью нашей спальни. Он посмотрел на меня с неловкой ухмылкой и еле скрываемым ожиданием.

– Уснула, – подтвердила я и принялась накладывать ночной крем на лицо. Я все еще чувствовала себя немного не в своей тарелке и не могла понять, на кого больше злюсь, на мужа или на себя. Злиться на Гришу было все же проще, да и привычнее. Он уже лежал в постели и переключал каналы на телевизоре, выискивая какой-нибудь документальный фильм. Ничего, кроме абсурдных псевдоисторических баек из серии «человечество вывели в пробирке на орбитальной станции в лаборатории инопланетян с планет Нубис», не было. А такие фильмы мой муж терпеть не мог. Особенно Гришу поражали тамошние эксперты, с умным видом и абсолютной уверенностью в своей правоте рассказывающие о том, что «четверичный ген из модифицированного белка неземного происхождения уже давно выведен в стенах Сколково».

– Господи, откуда они все это берут? Или им прямо платят за то, чтобы они несли чушь? По принципу, чем более абсурдную информацию они выдают, тем больше они зарабатывают? Уверен, что сам чушиметр изобрели как раз в Сколково, а?

– Гриша, – тихо одернула его я. – Отстань от меня со своими предположениями. Я за дочь беспокоюсь, не знаю, что делать с ней.

– А что с Варей делать? Успокоиться надо и пережить этот момент. Слушай, давай спать, а? Нам всем завтра рано вставать. Все образуется.

– Ты не видел ее лица. Она так изменилась, говорю тебе, она была сама не своя.

– Ну и хорошо, – покачал головой Гриша. – Значит, наш разговор возымел эффект, и она впредь будет умнее.

– Думаешь? – вздохнула я, укладываясь в кровать. Гриша щелкнул пультом, выключая седовласого «эксперта», заверявшего нас на сон грядущий, что апокалипсис тоже будет устроен инопланетянами, потому что у них есть кнопка сворачивания нашего мира. Хвала небесам, Гриша оборвал его на полуслове. Но сон ко мне все равно не шел. Мы лежали в полной тишине и темноте, спина к спине, завернутые в два разных одеяла, и осторожно дышали, чтобы не мешать друг другу спать.

Сон – самая драгоценная часть суток. Мы оба работаем, как проклятые, чтобы оплачивать все наши долги-ипотеки. Если бы у меня была возможность, я бы, наверное, проспала подряд трое суток. Если получится с Людкой улететь в теплые страны с белыми пластиковыми шезлонгами, я так и поступлю. Завернусь в парео, закроюсь от всего мира широкополой соломенной шляпкой и просплю на пляже три дня, не вставая.

Мысль о теплых волнах какого-нибудь басурманского моря уже почти усыпила меня, как вдруг я почувствовала руку на своем бедре. Григорий? Ох, что ж тебе не спится, мил-человек?

– Ты чего? – спросила я, вполне осознавая, как глупо и нелепо звучит мой вопрос. Гришка прижался ко мне и обнял меня сзади, притягивая к себе. Интересно, что в дне минувшем настроило его на эротический лад? Я так до сих пор не могу ни о чем другом думать, кроме дочери… и о шезлонге. Впрочем, наша сексуальная жизнь за столько лет уже стала своего рода приятной, но однообразной рутиной. В последние годы она вообще как сон, в смысле, в основном она нам только снится.

– Что, я не могу заняться чем-то поинтереснее, чем все эти разговоры, со своей любимой женой?

– Ну можешь, можешь, – пробормотала я. – А нельзя без меня?

– Ирка! – возмущенно фыркнул он и развернул меня к себе. Я рассмеялась и поцеловала его в губы. Гриша ответил на мой поцелуй, и на этом предварительные ласки были окончены. Мы теперь делали все быстро и тихо и нечасто. Впрочем, заниматься любовью тихо – вполне оправданно, ведь мы должны быть примером для дочери. Какими бы мы были воспитателями, если бы из нашей спальни до невинных ушей нашей дочери доносились сладострастные стоны.

Правда, иногда мне хотелось бы и постонать. Как это было раньше. За годы совместной жизни Гришка давал мне много поводов стонать от наслаждения. Он всегда был таким веселым, страстным. А когда он в постели отдавал приказ «выпустить шасси», я буквально умирала со смеха и удовольствия одновременно.

С тех пор как его уволили, многое поменялось. И не в лучшую сторону. Григорий замкнулся и какое-то время вообще меня не замечал, будто остался один в пустыне. Он добровольно умирал от жажды, а я лежала рядом с ним и беспомощно наблюдала за этим. Потом все кое-как пришло в норму, если можно так сказать. Мы адаптировались. Все превратилось в рутину. Он по-прежнему сидел в пустыне, но периодически оборачивался и принимал из моих рук стакан теплой воды. Ничего другого Гриша не хотел.

Теперь, занимаясь любовью, я не испытывала никаких проблем вести себя тихо. Я могла бы и вообще не просыпаться, если на то пошло.

Но все это вместе невероятно бесило.

Казалось, что все хорошее в нашей жизни кончилось вместе с его увольнением. Как будто он теперь был менее мужчиной только потому, что не мог летать, решать вопросы по-боевому и командовать другими офицерами. А мы ведь не старые люди. И я вовсе не готова надевать чепец и очки в роговой оправе в тридцать четыре года.

Итак, мы занимаемся любовью. Вернее, это Гриша занимается чем-то в этом духе, а я же лежу и думаю о том, как не правы мы были, что устроили дочери скандал. И в какой-то момент меня вдруг осенило! Я раскрыла глаза и воскликнула:

– Мы должны пригласить его в гости!

– Кого? – Гриша остановился, приподнял голову и посмотрел на меня в полнейшей прострации. – О чем ты?

– О том, что нельзя делать из этого мальчика запретный плод, – пояснила я мужу, но ему от этого не стало легче. Он лежал «сверху» и недовольно щурился, пытаясь понять, что делается в моей голове. Запоздало я поймала себя на мысли, что, по-хорошему, нужно было все-таки дождаться окончания акта страстной любви. Как-то я не вовремя, вот ведь незадачка.

С минуту в спальне висела напряженная тишина.

– Ты об этом рыжем придурке, что ли? – скривился Гриша, догадавшись наконец, о ком я говорю. Он сполз обратно на кровать, натянул пижамные штаны и злобно меня оглядел. – Думаешь, это был самый правильный момент, чтобы сказать мне об этом?

– Извини, – смутилась я. – Продолжай, потом поговорим.

– Продолжай? – вытаращился на меня Гришка. – Значит, вот так просто? Продолжай?

– Слушай, я просто все еще переживаю. Ну что с того, что Варя влюбилась? В конце концов, мы должны быть более… понимающими.

– Понимающим? Ты хочешь именно этого? – грозно спросил меня Гриша. – Чтобы какой-то молокосос думал, что ему все можно? С моей единственной дочкой?

– Не переворачивай мои слова! – возмутилась я. – Мы оба работаем, дома почти не бываем и так редко видим Варю, из-за чего много не знаем о ее жизни. Она влюбилась. И что такого? Давай скажем, чтобы приводила его в гости? Так они будут у нас на глазах, и ничего противозаконного не случится. И к тому же этот рыжий черт будет знать, что мы следим за ним.

– Ох, глупость какая, – тяжело вздохнул Гриша.

– Почему ты считаешь, что все, что я говорю, всегда глупость?

– Было ошибкой затеять этот разговор, когда я пытался… А, ну тебя, – Гриша сел на кровати и включил тусклую лампу, стоящую на тумбочке.

– Ну, прости, что меня волнует будущее дочери и что я ни о чем другом и думать не могу, – возмутилась я и тоже села на кровати. Так мы и сидели, оба без сна, злые друг на друга, как черти.

– Ладно, Иринка, – признал муж безо всякой охоты. – Надо сказать, что на этот раз ты не так уж и не права.

– Ого, какая щедрость, – буркнула я. – И в чем же я тогда права?

– Мы действительно почти ее не видим.

– Ах, это! Конечно, – скривилась я. – А про то, что нельзя делать запретный плод из ее одноклассника, ты вообще услышал? Я думаю, что так мы только усилим тягу к нему. Она станет еще чаще с ним встречаться и уроки прогуливать, только чтобы сделать все назло нам. Это называется – подростковый протест.

– Это – тоже, – протянул задумчиво Гриша. – Хотя, если честно, мне не хочется даже смотреть на него. Черт, как все непросто.

– Маленькие детки – маленькие бедки, – напомнила я мужу. И тут он меня огорошил.

– Хорошо, Иришка, давай решать все это по-боевому. Ты говоришь Варе, что мы перегнули палку и что она может приводить этого оболтуса в гости, если уже ей он так нравится. Но это не значит, что я не пристрелю его, если…

– Я поняла твои мысли, – хмыкнула я. – Уверена, что, как только он впервые попадет в наш дом, ты сам донесешь до него это в полном размере.

– Смеешься, значит? Ну-ну! – зло улыбнулся Гриша. – Смотри, потом не заплачь. В общем, пусть этот гусь лучше будет под присмотром. Это – раз.

– А два будет? – удивилась я.

– Конечно! Неужели ты думаешь, я позволю Варьке таскать к нам домой кого попало и сидеть тут с ним безо всякого присмотра?

– Только не говори, что я должна уволиться, чтобы сидеть с Варей дома, – я вскочила с кровати и задышала возмущенно. Надеюсь, что Варя спит, потому что вести себя тихо сейчас у меня получалось плохо. Я не уволюсь! Ни за что! Мне нравилось работать, и я не хотела снова оседать дома, чтобы погрязнуть в рутине повторяющихся операций, которые, как говорится, ни уму ни сердцу. И потом – деньги!

– Тише ты! Кто сказал хоть слово про увольнение? Мы и позволить себе этого не можем. Я о другом.

– Каком другом? – еще больше забеспокоилась я. – Ты ведь на выдумки горазд, хлебом не корми, а дай учудить что-нибудь эдакое. Камеры видеонаблюдения не только в подъезде, но и на каждом этаже, на каждом лестничном пролете. Теперь вот наверняка хочешь запихнуть камеру видеонаблюдения к нам в дом.

– А что, идея хорошая, – улыбнулся Гриша.

– Ты не об этом? – изумилась я и задним числом прокляла свой трепливый язык. Разве можно было вкладывать эту заманчивую мысль в его креативную голову!

– Я думаю, что есть кое-что более эффективное, чем видеонаблюдение.

– Господи, что?! – в ужасе спросила я. Муж выдержал театральную паузу, чтобы добиться наибольшего результата, а затем улыбнулся.

– Мама!

– Что? – уставилась на него я, прошло несколько минут, прежде чем до меня, как до барана, дошла вся чудовищность придуманного плана.

Алевтина Ильинична – моя свекровь.

Человек-скала, человек – гигант мысли и мать русского летчика Григория Сафьянова. Вот, значит, что удумал муж. Действительно, ядерный взрыв. И, главное, совершенно неожиданно. Ничто не предвещало! Я почувствовала, как кровь отливает у меня от щек, и я начинаю сожалеть, что так неудачно оборвала совершенно безопасный и, в общем-то, приятный секс. Какие чудовищные последствия!

– Это отличная идея! – воскликнул Гришка, и я с ужасом заметила небывалый энтузиазм в его глазах, в том, как реагировало его тело. Напряжение пантеры перед прыжком. Как я смогу разубедить его теперь, когда он уверовал, что нашел способ не только решить все проблемы, но и подрубить под корень само их образование.

– Но разве захочет она все бросить и ехать сюда ради такой ерунды? – простонала жалобно и неубедительно я.

– Ради ерунды? – Гриша смерил меня возмущенно-презрительным взглядом. – Это ее единственная внучка!

– Мы и сами разберемся, – пропищала я.

– Ага, разобрались уже. Нет, решено. У Варьки ГИА, нужно самое пристальное внимание. Мы оплатим дополнительные занятия по всем экзаменационным предметам. Бабушка будет тут следить за ней день и ночь, а заодно и покормит, и постирает. Все увидит и услышит, – Гриша перебирал преимущества, а я вздрагивала от каждого его слова.

Алевтина Ильинична будет следить и за мной, причем круглыми сутками. Она и приготовит лучше меня, и постирает, и подметет тщательнее, и не забудет все это рассказать Грише. Она будет делать мне замечания из серии «в мое время замужние женщины в отпуски с подругами не ездили». Это будет невыносимо. Она все увидит и услышит!

– И как долго она у нас пробудет? – осторожно спросила я.

– Зачем вообще ставить какие-то сроки? Пробудет здесь до тех пор, пока Варя не сдаст экзамены. А там посмотрим.

– Где же мы ее разместим на такой долгий срок? Она обычно спит в комнате Вари, но, если ты сейчас скажешь дочери, что ты решил подселить к ней бабулю, да еще до самого июля, она может и из дому сбежать, – изображая спокойствие, рассуждала я.

– Ты права, – согласился Гриша, в моем сердце загорелась было надежда. – Мы должны поселить ее в кухне. Других вариантов нет. Маме нужно отдельное пространство, раз уж мы приглашаем ее так надолго.

В этот момент для меня наступил конец света.

Кухня – любимое место в доме. Моя цитадель, где я могу посидеть спокойно с подругами, попить чаю, испечь пирог. Просто побыть наедине с собой. Как я могла допустить, чтобы все зашло так далеко? Остается только одна, последняя надежда – что Алевтина Ильинична сама откажется приезжать из Мурманска на несколько месяцев, чтобы жить в нашей небольшой квартире, где ей придется спать на кухне – пусть даже и просторной.

– Ну что, все? – спросил муж. – Спать?

– Может, теперь займемся чем-нибудь поинтереснее? – неуверенно спросила я. Гриша засмеялся и покачал головой.

– Утром. Мне нужно выспаться, – бросил он и через пару минут уже крепко спал, как это бывало с ним всегда после секса или после того, как ему удалось решить большую проблему, да еще так, что все выходило «по его». А я лежала без сна, и даже мысль о теплых волнах басурманского моря не грела душу.

Утром я с тяжелым сердцем подавала завтрак своей обреченной на круглосуточное наблюдение дочери. Утром дочь явно пришла в себя и уже не переживала так сильно из-за вчерашней ссоры. Напротив, она влетела в кухню, свежая, с улыбкой на лице и переодетая в школьную форму. Мне было приятно видеть ее снова счастливой. Нормальный ребенок с блестящими серыми глазками и аккуратной косой, она с яростью набросилась на свой завтрак. Вчерашняя котлета пошла просто на ура.

– Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросила я, подливая Варе ее любимый чай с молоком.

– Нормально, а что? – спросила дочь с набитым ртом.

– Мы вчера были не совсем правы, – пробормотала я, и Гриша, который в этот момент было зашел в кухню, тут же ретировался обратно в ванную, чтобы дать нам поговорить.

– Да? – пожала плечами Варя. – Хорошо.

– Я хочу сказать… Мы не против, чтобы ты дружила с этим мальчиком, если уж он тебе нравится.

– Мам, давай не будем об этом говорить, – фыркнула дочь, насаживая еще одну котлету на вилку.

– Почему же? Я хочу, чтобы у нас не было никаких разногласий. Мы очень волнуемся о твоем будущем и об экзаменах. Поэтому поговорим с Мариной Ивановной, чтобы тебе дали дополнительные занятия. Ты не можешь рисковать своим аттестатом, понимаешь?

– Да, конечно, мам. Мне пора, меня Машка будет ждать на углу, – засуетилась Варя.

– Подождет твоя Гуляева. Мы хотим познакомиться с твоим мальчиком, – сказала я чуть более строго. – Мы же имеем на это право?

– Конечно, – кивнула дочь. – Вот только, понимаешь… Я вообще-то не уверена, что хочу встречаться с Димой. Он, конечно, интересный, веселый. Но папа тоже был прав. Я вчера его послушала и вдруг поняла, что я могу так скатиться. Столько пахала, чтобы у меня была эта золотая медаль. И мне еще два года пахать. Димка же все время мне какую-то музыку сует. Я с ним часами просто ничего не делаю. Наверное, лучше будет повременить.

– Отличная позиция, дочь! – воскликнул муж, заходя в кухню. – И я очень рад, что ты у меня такая разумная девочка.

– Я побегу, а? – спросила она. Мы кивнули, и Варя вылетела из кухни, сияя, как начищенный пятак. Через несколько минут она уже была готова выходить, с рюкзаком, в пальтишке, без шапки. Ее поведение меня насторожило, хоть я и не могла сказать, чем именно. Я задумчиво проводила ее до дверей, отметив про себя, что из комнаты она вышла с глазами, накрашенными чуть сильнее, чем обычно. И с помадой на губах.

– Не нравится она мне, – сказала я Грише, когда мы сидели в машине. – Варя не могла так легко отказаться от своих чувств к этому мальчику.

– Почему? – поинтересовался Гриша. – В этом возрасте девушки сегодня любят одного, завтра – другого. И потом, она же увидела его нашими глазами. Вот и задумалась, что он ей не пара. К тому же, с твоих слов, он не красавец.

– Ну, нет, не красавец. И все же. Она накрасилась, прихорошилась. Хочет ему понравится. Значит, Варя сказала это все только затем, чтобы нас успокоить.

– Думаешь, врет? – задумался Гриша. – Тоже не исключено. Но мы все равно скоро узнаем правду. Да, кстати, я позвонил маме.

– И что? – спросила я, а сердце ушло в пятки.

– Ну как что? Конечно, она тут же согласилась. Я уже забронировал ей билет на поезд. Она будет тут к понедельнику.

– Так скоро? – выдохнула я. И когда он только все успел.

– Твоя радость прямо бросается в глаза, – усмехнулся Гриша. – Но ведь ты должна согласиться, что это лучшее решение.

С этим я согласиться категорически не могла, но и возразить мне было нечего. Так что я обреченно кивнула, поцеловала мужа на прощание и проводила его взглядом, проследив, как его стройная фигура в темном костюме исчезает в толпе людей, стекающихся со всех сторон света ко входу в метро. Начинался новый день.

Глава 8,

в которой появляется «Великий Мотиватор»

Я стою на остановке в ожидании хоть какого-нибудь общественного транспорта. Гриша уехал встречать маму на вокзал и забрал машину. Март не должен считаться весенним месяцем, мне кажется, что в Думе давно должны были поднять этот вопрос. На термометре – плюс три, а ветрище такой, что пробирает до костей. Невозможно даже вдох сделать. Нужно было надеть дубленку, привезенную мне Людкой из Турции. Ей она тогда не подошла, и, не без сожалений и горьких рыданий, подруга перепродала дубленку мне за полцены. Если бы не этот архиважный аргумент, не видать мне дубленочки как своих ушей. Впрочем, ушей я скоро тоже лишусь, стоя на остановке без шапки.

За последний год я так привыкла к автомобилю, что он стал и моей шапкой, и дубленкой, и теплыми носками.

Когда только села за «баранку этого пылесоса», я еще отслеживала погоду за бортом, но затем поняла, что внутри, в салоне, всегда царит вечное лето. И перестала всерьез вслушиваться в бормотание радио, сообщающего тебе о столкновении двух циклонов, шквальном ветре, снеге с ледяным дождем и сосульках на крышах, которые могут представлять угрозу. Ведь теперь нужно было только от машины до работы добежать или с подземной парковки торгового центра до входа в теплое, празднично подсвеченное здание «Меги». Я бы назвала ее вообще – «Нега». Гуляешь по просторным холлам, декорированным, как настоящие улицы, и чувствуешь, как блаженство разбегается по венам, наполняя тебя теплотой и нежностью.

Если, конечно, не нужно идти в «Ашан» и бороться там за хлеб насущный в толпе таких же, как ты.

Люблю я торговые центры. Они похожи на отели, не хватает только моря и шезлонга. Я бы даже сказала, что не хватает только моря, потому что, собственно, с шезлонгами нет перебоев. И ресторанный дворик, если хорошенько прищуриться, можно принять за шведский стол отеля.

Как же я сильно хочу в отпуск.

Я поежилась и с тоской проводила вдаль еще один автобус, идущий мимо. Около моего банка останавливалось только два автобуса. Не так уж и мало, но когда ветер пронизывает тебя насквозь, их ожидание становится мучительным. Видимо, такая уж пошла полоса. Мучений и неприятностей хватает.

Когда я доберусь до дома, Алевтина Ильинична уже будет там. И этот факт нарушал мое душевное равновесие, я с трудом справлялась с желанием перейти по подземному переходу на другую сторону Ленинградского шоссе, сесть в первый же автобус и отчалить в неизвестном направлении. Останавливало только то, что это вряд ли мне поможет. Мои проблемы связаны с дочерью, а не со свекровью.

Автобус подъехал как раз за минуту до того, как я чуть было не впала в анабиоз. Март, определенно, никак не может называться весенним месяцем.

Когда я попала вечером домой, за окном уже совсем стемнело. Дочка сидела в кухне, как всегда погруженная в омут интернета на своем телефоне. Я попыталась заглянуть ей через плечо, но она дернулась, словно я ей в бок всадила иголку, и отскочила к окну, пряча от меня экран телефона, чтобы я НИ ЗА ЧТО не прочитала и одной буковки. Варя посмотрела на меня так, словно я совершила преступление века. Я отвела взгляд, уважаю ее личное пространство, хотя и убить готова за то, чтобы узнать, что именно пишет ей там рыжий хмырь.

Та-там! Пришло новое сообщение дочери.

Она прочитала его, улыбнулась и застрочила что-то в ответ. Алевтина Ильинична вышла из ванной комнаты, свеженькая, румяная, круглая, крепкая телом и духом, как настоящая северянка. В Мурманске ты либо все проблемы решаешь «по-боевому», либо из депрессий тебе не вылезти никогда.

– Ирочка, здравствуй, дорогая! – свекровь распахнула передо мной свои объятия, а также – немножко – мой халат, который был ей, мягко говоря, маловат. Я ойкнула, она ухмыльнулась и запахнула его обратно. Затем мы перешли к церемониям. Мы со свекровью отлично умеем улыбаться друг другу. Взрослые же люди. Да, я полностью понимаю вопрос из анекдота, тот самый «что, даже чаю не попьете?»[3]. Да, она считает, что женщина персонально отвечает за жизнь, здоровье и моральное благополучие указанного в ее паспорте мужчины. Это своего рода добровольное обременение она почитает смыслом жизни и искренне удивляется, отчего я не разделяю эту позицию.

Наверное, потому что у меня не сын, а дочка.

Мы обнялись и расцеловались, она прижала меня к себе так крепко, что я почувствовала запах шампуня и капли, летящие с ее влажных волос.

– Алевтина Ильинична! Как вы себя чувствуете? – спросила я со всем возможным вниманием, выразительно глядя в глаза. Тут свекровь опомнилась – согнула спину, согнала улыбку с лица и бросила короткий, полный опасений взгляд на Варьку. Не заметила ли? Не заподозрит ли чего? Но нет, Варвара-краса по-прежнему не видела ничего вокруг, кроме светящегося экрана своего мобильника.

– Ой, давление. Я таблетку-то выпила, но все равно голова кружится. И немного звенит, знаешь, в ушах! – свекровь села на стульчик рядом с кухонным столом, а я побежала налила больной женщине водички. Такова была легенда. Не говорить же нашей деточке, что мы вызвали мурманский десант, чтобы приглядывать за ней. Конечно, если бы Варя потрудилась задуматься, ее бы удивило, что женщина с давлением, которая приехала в Москву на обследование и лечение, принимает ванну такой температуры, что пар до сих пор еще не сошел с зеркал в прихожей после того, как Алевтина Ильинична открыла дверь в свою «парилку».

– Спасибо, Ирочка, – «простонала» бабушка. – Я на завтра записалась к кардиологу.

– А что, в Мурманске кардиологов нет? – проснулась вдруг Варвара. Бабушка аж поморщилась, так грубо прозвучал вопрос любимой внучки.

– Да, от такой Красной Шапочки пирожков не дождешься, – пробормотала она. – Нет, Варечка, они там есть. Там этих – магнитно-резонансных томографов нету и контрастных сканеров.

– А-а! – протянула Варя. – Я просто так спросила.

– А я просто так ответила, – бодро кивнула бабуля. Я посмотрела на нее с уважением. Вот, сразу видно, человек приехал подготовленным, выучил «матчасть». Я бы такого не выдала ни за что на свете. Все-таки это не самая плохая идея – пригласить свекровь. Хоть и сложно мне принять это сердцем. Я вздохнула и принялась накрывать на стол.

Раз свекровь «больна», так ей и делать ничего нельзя. Для моей свекрови нет худшего наказания, чем лежать на кухонной софе и стонать каждую минуту, когда там появлялась Варя. Впрочем, стонать было необязательно. А вот делать ничего было нельзя – могли появиться подозрения. Ведь плита, жар, копоть, воздуха мало.

– Это что, тефтельки? – спросила Алевтина Ильинична, осторожно оглядывая субстанцию, положенную мною ей на тарелку. – А у них что? – и она кивнула в сторону Вари и Гришки. Я еле сдержала улыбку.

– Вам я специально сделала биточки на пару, рыбные. Мясо может быть жирным, да и антибиотики туда колют. А вам нужна диета. И овощи, – и с этими словами я резво подложила ей отварной цветной капусты, названной так исключительно ради смеха, ибо была она обычного белого цвета. Свекровь ненавидела ее, а я страдала из-за того, что теперь мне придется соответствовать ее высоким стандартам. Так что я могла позволить себе маленькое удовольствие. Алевтина Ильинична растерянно посмотрела на Гришку, потом на Варю, потом на меня. Я кивнула.

– Вот завтра доктор выдаст вам рекомендации, и мы будем знать наверняка, что можно есть, а что нельзя. Вы только держитесь! В вашем возрасте надо быть осторожнее! – и выразительно кивнула на Варю. Что ж, кое-чему и я научилась у моего умного, местами даже коварного мужа. Я тоже могу решать вопросы «по-боевому».

– Конечно, Ирочка. Спасибо, – прошипела она и принялась ковыряться в капусте. Вот тут ее лицо приобрело действительно правильное выражение – отвращения, безысходности и покорности судьбе.

– Варвара, ты не могла бы положить свой телефон хотя бы на время ужина. Бабушка не видела тебя целый год! – процедил Григорий и протянул руку, намереваясь забрать у дочери мобильник. Ха! Наивный. Варя ловким, почти неуловимым движением руки запихнула телефон куда-то в глубь своего мешковатого облачения, и ладонь Григория схватила только воздух на том месте, где только что был телефон.

– Прости, – пробормотала дочь и принялась наворачивать свои макароны по-флотски.

– Как дела в школе? – спросил отец настолько сурово, насколько это можно сделать с набитым ртом.

– Норм, – бросила Варя. Григорий нахмурился.

– Норм? А подробнее?

– Что именно ты хочешь знать? – спросила Варя, а я заметила, как ее ложка заработала еще быстрее. Она точно готовится к побегу из-за стола. Я ловко подставила к ней чашку с очень горячим чаем и принялась резать купленный в местной булочной-кондитерской пирожок с вишней. Свекрови тоже нельзя. Сахар, сосуды, давление. Представляю, как она мне отомстит. Алевтина Ильинична уж очень любит пироги. Ладно, я купила два. Просто не сказала ей пока, но ночью она сможет взять вишневый реванш.

– Ай, горячий, – дернулась Варюха, раскрыв рот, заполненный разогретым пирогом. А я хмыкнула про себя. Придется тебе, моя милая, еще немного посидеть с нами.

– Расскажи папе про тестовый экзамен, – подбросила я дров в огонь.

– Так а чего о нем рассказывать, он только через неделю будет! – возмутилась Варя. Я вытерла руки полотенцем и присела рядом со своим куском пирога.

– Нет-нет, тут есть о чем поговорить, – ухватился за тему муж. – Ты хоть готова к нему? С твоим поведением в последнее время я уже во всем сомневаюсь. А эти результаты идут в журнал?

– Да, идут, – кивнула я, тихо покачивая ножкой под столом.

– Да сдам я ваш ГИА, достали уже, – процедила Варька. – Идиотство какое-то.

– Ты со мной не смей так разговаривать! – повысил голос Гриша.

– Гришенька, не дави на девочку, – простонала свекровь, завоевывая баллы на будущее. – Ешь, Варюша, никого не слушай.

– Она только и делает, что ест и в телефон пялится. Ее скоро так из школы выпрут – пойдет в магазин картошкой торговать. Ты этого хочешь, Варька? Решила в переходном возрасте заработать все проблемы и себе жизнь испортить? Я же вижу, что ты меняешься прямо на глазах!

– Гриша, оставь ты ее, – тут уже вступилась за дочь я. Варя вскочила, схватила пирог – прямо так, руками, оставив тарелку на месте – и убежала к себе в комнату. Мы втроем вздрогнули, когда межкомнатная дверь хлопнула с такой силой, как будто ее штормом вбило в дверной косяк.

– Вот видишь, мама! – воскликнул Гришка в сердцах. – Вот такая она теперь. Влюбилась и потеряла последние остатки уважения и ума.

– Почему ты думаешь, что это все из-за того, что она влюбилась? – прошипела я. – Ты ведь и вправду давишь на нее.

– Ничего я не давлю! – Гриша вскочил из-за стола и подошел к окну. – Это все ты!

– Что? – чуть не задохнулась от возмущения я. С Гришкой всегда настает момент, когда во всем окажусь виноватой именно я. И с годами я не устаю удивляться извилистой и причудливой мужской логике, подводящей базис под любое абсурдное обвинение.

– Тебя же никогда не бывает рядом. Ты от нее только откупаешься пирогами. Распустила дочь!

– А ты не распустил? Или это ты проверяешь ее дневник? И уроки? И дополнительные занятия? Ты вообще как участвуешь в ее воспитании? Криками?

– А что ты от меня хочешь, конкретно? Чтобы выпорол ее? – предложил Гриша на полном серьезе. Я зло рассмеялась, представив себе, какую реакцию от нашей ни разу в жизни пальцем не тронутой дочери он получит. В какой ярости Варя будет от одного этого.

– Я хочу, чтобы ты задумался над тем, что происходит с твоей дочерью на самом деле, – прошипела я. – Чтобы попытался понять – ее и меня! Чтобы перестал, наконец, сидеть перед телевизором и ничего не замечать!

После этого на кухне воцарилась тишина и покой. Я вылетела из нее и скрылась в спальне, не удержавшись от соблазна хлопнуть дверью. Не так сильно, как Варя, – я все-таки частично платила за установку этих дверей своим временем, нервами и деньгами. Но звук был, что называется, исчерпывающим. Я села на край кровати и подумала, как странно, что я это ему сказала. Бывает же так, что в тебе живет что-то, зреет, а ты даже не замечаешь. Я слишком часто делаю вид, что все в порядке, игнорируя тот факт, что в последний раз мы с мужем разговаривали о чем-то, не связанном с делами семьи… так давно, что даже не вспомнить.

Мы больше не смеемся вместе над глупыми шутками, потому что большую часть шуток муж приносил с аэродрома, а теперь, когда он водит экскурсионный автобус в идеально наглаженном костюме Джеймса Бонда, он ничего мне не рассказывает. Там у него нет друзей. И секса у нас почти нет, а когда бывает, то чувствую себя скорее резиновой куклой, чем женщиной, потому что никаких признаков обратного нет. Муж вполне мог бы меня заменить резиновой куклой, ее бы не пришлось называть по имени и целовать в шею, как меня раньше…

Слишком много всего хорошего было раньше, а теперь все по-другому. А я стараюсь не замечать этого.

Хочется в отпуск. Или на другой конец света. А еще встряхнуть Гришку. И трясти его, пока из него не высыпится вся грусть, кризис среднего возраста, старые обиды, необъяснимое чувство невосполнимой потери и скоротечности бытия и ощущение того, что ничего хорошего впереди уже быть не может.

Экскурсии по Москве стартуют каждые три часа и идут по одним и тем же маршрутам. Гриша ненавидит Москву, ненавидит пробки и запах выхлопных газов на Третьем транспортном.

Жизнь проходит по накатанной.

Когда-нибудь мы все умрем, а покамест нужно как-то держаться. Нужно найти силы. Решить все «по-боевому». Замолчать и замкнуться в себе.

Я закричала и застучала кулаками по застеленной кровати. Гришка влетел в комнату. Видать, услышал странные и несвойственные мне звуки. Наверное, решил, что мне стало плохо, потому что мне и было плохо. Он застал меня в состоянии какой-то злой исступленной истерики, объяснить которую я и сама бы не могла.

– Алло, гараж! Ты чего? – спросил он, подсаживаясь ко мне. Я продолжила кричать, глядя прямо ему в глаза. Крикнула еще раза три, а потом сдулась, как проколотый мяч.

– Я не могу больше, – хриплым голосом пробормотала я. – Сколько можно винить меня во всем?

– Я ни в чем тебя не винил, – заявил Григорий с совершенно невинным взглядом. Я только закатила глаза и откинулась на кровать, разбросав руки по сторонам. Лежала и смотрела на потолок, побеленный и с узкими полосками белоснежной имитации лепнины по периметру. А ведь я всерьез рассчитывала, что мы будем очень счастливы в этом доме. Это была наша первая собственная квартира, не служебная, не временная, не из фонда Министерства обороны, где никто и никогда не делал ремонт, потому что не будешь же ты делать ремонт в квартире, из которой тебя потом попрут через несколько лет или недель. Никогда не знаешь, куда перебросят твоего мужа, если он военный летчик.

Зато теперь он всегда рядом. А я – наивная – думала, что от этого мне будет хорошо.

– Ну, ты пришла в себя? Мама спрашивает, где ей взять простыню.

– Я же ей положила комплект? – удивленно пробормотала я, не меняя позы. Мне нравилась наша люстра в спальне, я сама ее выбирала. Три рожка в стиле дикой розы, с переплетенными стеблями и лепестками.

– Она говорит, что это чей-то старый, грязный, – пояснил муж. Я усмехнулась и покачала головой, не поднимаясь с кровати.

– Это – чистый комплект, выглаженный специально для нее. И скажи своей маме, что крахмалить вещи вредно – от этого может быть аллергия. Вот я и не делаю этого.

В общем, началось. После похода к кардиологу моей свекрови «неожиданно» разрешили «свободную диету», хотя черт его знает, что именно она имела в виду под этим. Жареное, копченое и соленое – специально для людей на обследовании.

Теперь по утрам меня будил запах жареных оладушек, и это было неплохо, если бы не вопросы, как я могу пользоваться таким плохим маслом и почему у меня грязные сковородки. В обед я получала звонок от свекрови, в ходе которого мне выдавались инструкции, что именно необходимо купить и каких марок, а чего не стоит брать ни в коем случае. Мясо, которое я выбирала, было невозможно старым, и как я могла не заметить, что мне подсовывают старого быка. Сыр – тухлым, и бесполезно было объяснять, что этот сыр тухлый по призванию, судьба у него такая – быть тухлым, с синими следами благородной плесени. И что, вообще на секундочку, в условиях международных проблем и санкций достать такой сыр по нормальной цене – уже чудо. И выбрасывать его в помойку ни в коем случае нельзя.

– Но и есть тоже такое ты же не будешь? – поражалась свекровь, для которой сыром мог быть только брусок густого желтого цвета в мелкую дырочку.

– Я – не буду, а вот гостям скормлю. Людмила моя съест.

– Для Людки – такие деньги? – окончательно разочаровалась свекровь. Она бы ходила в магазин сама, но «в ее состоянии» нельзя было носить тяжести, к тому же я заезжала в магазин после работы, на машине. Это было удобно, с этим она не спорила. Алевтина Ильинична должна была выполнять свое секретное задание.

Забавно, что наша Варя ничего не замечала. Ни шушуканья за ее спиной, ни пристальных взглядов, ни изменения в бабушкиной диете. Мы были ей неинтересны, зато она была интересна нам.

Очень скоро начало выясняться, насколько продуктивной оказалась Гришина идея подселить в дом родственника-шпиона. Бабушка приходила к нам с докладом, когда Вари не было дома. Утром – редко, мы все убегали примерно в одно и то же время. По выходным Варя спит чуть не до обеда, но ты никогда не можешь быть уверен точно, что она не слушает тебя. Поэтому мы объявляли экстренные совещания, когда она задерживалась в школе на дополнительных занятиях или торчала у Машки Гуляевой.

– Хорошая девочка, – сделала первый вывод бабушка, пробыв у нас неделю. – Только сильно переживает.

– Интересно, за что именно она переживает и как вы это поняли, если она никуда не смотрит, кроме своего телефона? – возмутилась я.

– Это вы так думаете, а я вижу, как она на вас двоих смотрит, когда вы ругаетесь, – бросила нам свекровь. Мы вздрогнули и посмотрели друг на друга. Как мы можем ругаться, если почти не разговариваем?

– Мы никогда не ссоримся.

– Да? Ты так считаешь, сынок? Ну так со стороны это выглядит по-другому. А ты, Ирочка, стала какая-то взрывная. Постоянно цепляешься.

– Я вообще не понимаю, при чем тут это, – я всплеснула руками. Еще через неделю бабушка подтвердила, что девочка влюблена. И что Варя бегала на свидание. Это было бы невозможно узнать, если бы не бабушка, так как нас с Гришей в дневное время нет.

– Она прибежала из школы как ошпаренная, – поделилась с нами Алевтина Ильинична на внеочередном собрании шпионской группы. – Портфель бросила посреди коридора, я об него даже споткнулась.

– Она всегда так делает, – пожала плечами я.

– Нет, не всегда. С тех пор как я приехала, она его всегда в комнату относит, разбирает и готовит учебники на следующий день, – сообщила свекровь с гордостью и возмутительно назидательным тоном. Подумаешь, достижение. Все равно в итоге Варька рюкзак бросила.

– И что потом? – потормошил мать Григорий. – Ты сказала, что у тебя есть неопровержимые доказательства!

– Да! – пришла в себя бабушка и продолжила докладывать «по-боевому»: – Она поговорила с ним по телефону!

– И что это доказывает? – хмыкнула я.

– Она сказала, что не перестает о нем думать! – Алевтина Ильинична выложила на стол козырь. – Так и сказала. И что у него самые красивые глаза.

– Да что ты говоришь! – подскочил Григорий. – Выколю я их ему, вот ведь свинья рыжая, а?

– Прекрати! – рявкнула я. – И так дочь нам вообще ничего не рассказывает. Ты еще с ним подерись!

– Мне что, на ужин его пригласить, как ты советовала, моя дорогая? – в сердцах крикнул он. – Давай примем этого черта в нашем доме, пусть делают, что хотят!

– А почему бы и нет? – неожиданно вступилась за мою идею свекровь.

– Что? – опешил Григорий. Кухня в этот момент и вправду напоминала штаб, где велось обсуждение военного положения. Вести ли нападение или уходить в глухую оборону? Брать ли пленных? Стрелять ли в спину или применять тяжелые виды вооружения? Гражданским просьба держаться подальше, иначе мы ни за что не отвечаем.

– Ну что они при мне смогут сделать-то? – спросила свекровь. – А я им еще стучать буду и чай приносить каждые пять минут. Зато я хотя бы смогу понаблюдать.

– Не нравится мне все это, – буркнул Гриша и смял в сердцах газету со вчерашней программкой.

– Она красилась целый час. Глаза замазала чем-то черным, что прямо как ведьма стала. Я видела, хотя она и пыталась выйти, не поворачиваясь. И губы намазала.

– Она давно уже красится, – отметила я чисто так, для справедливости.

– Да, но не так. Она перемерила весь свой шкаф. А потом все это на место развешивала.

– Ну, хорошо, у нее было свидание, – смирился Гриша. – Кошмар. Дожили.

– Да уж, – кивнула я, согласившись с тем, что дожили. Хотя почему кошмар. Первая любовь, поцелуи, волнение. Смех и разговоры по душам, часами без остановки. И много-много счастья, не то что у нас теперь. Я вздохнула и посмотрела на сухого, даже сурового Гришу.

– Что ж, пригласи его, – согласился муж. – Если уж на то пошло, врага нужно знать в лицо. Но если он чего…

– Конечно, если что, ты его пристрелишь, а как же! – засмеялась я. – Но для начала нужно на него взглянуть.

– Хорошо, – кивнул он хмуро. – Но ты, мам, продолжай наблюдение.

– Конечно! – радостно кивнула свекровь.

Но так получилось, что последующий ценный кусок информации о личной жизни моей дочери получила не свекровь, а я. Причем совершенно неожиданно. После этого все пошло иначе. Этот кусочек информации перечеркнул саму идею знакомства, ужина и неловкого взаимного пожимания рук с рыжим чертом из класса.

Все изменилось.

Обычно я сплю хорошо. Даже слишком. Иногда, в определенные моменты нашей личной жизни Гриша предпочел бы, чтобы я была немного более бодрствующей. В эту ночь муж спал крепко, как и Алевтина Ильинична. Я знаю это, потому что в ту ночь я проснулась и сильно захотела пить. Оладушки сказались или фирменная селедочка в масле, которую мне подсунули на ужин. В общем, я встала, чтобы попить. И пошла на кухню.

В кухне было бы тихо, если бы не размеренные и ритмичные звуки бабушкиного храпа. Вдох-выдох, вдох-выдох. Хрррп!

Я осторожно, чтобы не разбудить свекровь, достала из шкафчика стаканчик и ушла в ванную комнату, чтобы там налить себе воды из-под крана. Опять же, исключительно из заботы о крепком здоровом сне ближнего своего. Все-таки пожилая женщина. Я набрала воды и уже почти начала ее пить, когда вдруг услышала это…

Я не могла разобрать сначала, что это было. Подумала, что свекровь стала храпеть как-то по-новому. Вот так – «хи-пи-пи-хи-пи-а-а-а». И только после нескольких минут методичного анализа аудиопотока я вдруг подпрыгнула чуть не до потолка, разлила воду и матюгнулась. «Хи-пи-пи-пи» на секунду остановились, но затем продолжились снова.

Посреди ночи Варя рыдала в подушку в своей постели.

Глава 9,

в которой появляется необходимость в водных процедурах

Это был настоящий кошмар. Варя сидела перед листом бумаги и буквально не могла заставить себя думать об экзамене. Ее беспокойные мысли метались между вопросами теста, но каждую минуту возвращались к ИХ последнему незавершенному разговору. И к тому, что именно Владислав ей сказал. И что ОН, может быть, написал ей уже снова, а ее телефон лежит в коробке у завуча вместе с другими своими близнецами айфонами. Телефоны отобрали на время тестового экзамена. Машка сидела рядом и с беспокойством посматривала на Варвару.

– Ты решила второй пример? – прошипела она, потеряв, наконец, терпение. – Посмотри мой.

– Сейчас, – пробурчала Варя и попыталась сосредоточиться. Как странно это было, что собственное тело вдруг отказалось ее слушаться и теперь жило своей непростой жизнью. Варю то бросало в жар – когда она вспоминала его руки на своем теле, то она холодела при мысли, что больше никогда не увидит Владислава. И то и другое чувство сейчас мешали, но справиться с ними она не могла, так и дрожала, как от лихорадки. И простейшие задачи вызывали у нее ступор, ибо она читала задание, но никак не могла осознать смысл. Про таких, как Варя, иногда говорят, что они – как потерянные.

Именно так, она и потерялась в настоящем, все происходящее было странно неважным, нереальным и бессмысленным. Варя отдавала себе отчет, что дома мать, отец, что будет скандал и еще большие проблемы. Огромный снежный ком, летящий на нее с вершины Эвереста. Но что она могла поделать с тем, что внутри нее вдруг нарушилась гармония, и способность совершать даже самые простые операции – ходить, улыбаться, здороваться с учителями – все это вдруг стало тяжелым и затруднительным, давило, как при турбулентности.

– Я тебя убью, ты чего спишь на ходу! – Маша толкнула Варю в бок, и та снова вернулась к четвертой задаче, над которой она висела уже десять минут. Учитель демонстративно смотрел в другую сторону, пытаясь хоть чем-то помочь своей когда-то лучшей ученице. Пусть хоть спишет или подсмотрит в учебнике!

Но проблема была не в том, что Варя не знала ответа или разучилась решать задачи. Проблема была в том, что всего час назад Владислав Гуляев сказал ей, что он не обязан перед ней отчитываться и вообще – ничего не должен. Это случилось почти перед самым экзаменом, и хотя это не был настоящий экзамен по математике, только пробный – это все равно было очень плохо. После такого сообщения просто невозможно всерьез сосредоточиться, чтобы высчитать, к примеру, расстояние, пройденное автомобилем до полной остановки при резком торможении. И еще сложнее было начертить график этого самого торможения.

Переменные просто вылетели из головы, а вместо них – его заспанный голос в одиннадцать утра, когда Влад должен был быть в институте. Владислав, ее любимый, красивый и такой взрослый парень – настоящий мужчина, – накричал на нее. Она позвонила, чтобы узнать, куда он пропал вчера и почему не позвонил, как обычно, на ночь, перед сном. Они виделись почти каждый день. Влад приезжал за Варей на своей машине и привозил ее со свиданий домой. О, сколько острых, жгучих минут они пережили там, в узком салоне его «Ниссана».

Когда она позвонила, Владислав даже не сразу узнал ее голос. Он долго молчал, как будто он случайно нажал кнопку и ответил ей тоже случайно, а сам мирно спал рядом с телефоном. Варя несколько раз назвала его по имени, и только потом он тихо пробормотал, что перезвонит. И бросил трубку. Варя подумала сначала, что Влад заболел, и тут же перезвонила. Он не взял трубку. Тогда Варя подумала, что он на что-то обиделся и не хочет с ней говорить.

Она чуть с ума не сошла от этой мысли. И перезвонила снова.

Да, она не должна была этого делать. Владислав взял трубу и рявкнул уже совсем другим тоном:

– Чего тебе? – Варя подпрыгнула на месте. У нее уже кончалась переменка, и Машка стояла перед дверью класса, смотрела на Варвару и хмурилась. Когда подруга хмурилась, она неуловимо напоминала старшего брата. Что-то общее в очертаниях лица, в мимике. Общие гены.

– Ты вчера не позвонил, – пробормотала она, беспомощно улыбаясь. О том, что из-за этого она прорыдала чуть ли не полночи, говорить не стала. Мало ли, как он среагирует. И так какой-то странный. Так Влад еще никогда себя не вел. И голос его был – странный. Как будто немного не в себе. Может быть, пьян или с похмелья? Или… или… от этой мысли Варе стало плохо – вдруг он там не один. И неизвестно, где там.

Машка сказала, он не ночевал дома. Возможно ли, что ее брат ночевал у другой?

– Я собирался позвонить, – пробормотал Владислав после долгой тяжелой паузы. Он с трудом проталкивал каждое слово, как будто предварительно прокручивал его в мясорубке.

– Я ждала тебя. У меня вчера весь вечер был свободный, – пожаловалась Варя, игнорируя возмущенный взгляд Машки. Зазвенел их адский звонок на урок, и Варя услышала стон Владислава.

– Господи, за что! – пробормотал он. – Я позвоню тебе, сказал же.

– Подожди! – воскликнула Варя, потому что просто не могла позволить ему повесить трубку и подвесить в воздухе ее чувства, оголенные провода, в миллиметре от короткого замыкания. – Скажи, что ты делал вчера?

– Какая разница… Был у друзей… – буркнул он недовольно.

– У друзей? А чего меня не взял? – обиделась Варя. И вот тут случилось вполне ожидаемое и все же совершенно неожиданное. К такому невозможно быть готовой. Эта заполняющая тебя целиком близость, горящие глаза, любимое лицо смотрят на тебя, как на чудо. Еще позавчера! А сегодня…

– Я не обязан перед тобой отчитываться! И вообще, я ничего тебе не должен! Иди учись, детка! – и тут он бросил трубку. На этот раз перезвонить не удалось, Влад отключил телефон. Варя шла в класс, не чуя под собой ног. Мир стал вдруг тяжелым, как мешок с песком, и она будто тащила этот мешок на своих плечах.

– Я говорила тебе, что он придурок, – с сочувствием пробормотала Маша. – Плюнь ты!

– Дети, сдаем телефоны и рассаживаемся на свои места, – вещал коротышка-математик, с деловым видом собирая урожай айфонов по классу. Варя с трудом подняла руку, чтобы отдать свою единственную связующую нить с Владиславом – на целых четыре часа. Невыносимые четыре часа. А что, если после них он все еще будет недоступен, этот самоуверенный, насмешливый абонент. Машка не знала, что именно было между ними. Она не понимала, что плюнуть на такое уже невозможно. Варя любила ее брата.

Позже, когда экзамен закончился, Маша пыталась вытрясти из Вари всю правду. Она знала, что брат и Варя в последнее время проводили все свободное время вместе. Маша не знала точно, чем они занимались в его комнате и в машине, но подозревала, конечно. Думала, что это все – несерьезно и глупость.

– Ты просто дура! – мрачно заявила Маша, оглядывая потерянную, бледную Варю, стоящую с подносом в столовой. Подруга явно думала не о еде, поминутно проверяя свою страничку «Вконтакте». – Разве можно так сильно влюбляться? И в кого – в моего идиотского брата.

– Ну и что? – выдохнула Варя, выкладывая со стойки на свой поднос хлеб на салфеточке, макароны с сыром и компот. – Никакой он не идиотский. Ты просто не видишь его моими глазами. Тебе мешает взаимное детство, проведенное с ним.

– И поверь, Владька ни за что не получил бы звания «Лучший брат года», – фыркнула Маша, подтягивая к себе гречку с мясом и подливой. Школьное меню не отличалось разнообразием, но что делать. Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда.

– Нет, не получил бы, если бы ты сидела в комиссии, – согласилась Варя, снова обновляя страничку. Тишина. Владислав молчит. Маша бросила взгляд на экран телефона и поморщилась.

– Чтобы увидеть Владьку твоими глазами, мне всего лишь нужно нацепить три тысячи розовых очков, залепить рот скотчем, а в уши напихать ваты. Хотя нет, рот можно оставить?

– Он меня любит, – пробормотала Варвара, защищаясь. – Влад мне признался. Сказал…

– Да, да, да, он скажет… – передразнила Варю подружка. – Он чего хочешь скажет, чтобы получить свое.

– Что ты имеешь в виду? – Варя плюхнула поднос на только что освободившийся столик так резко, что компот чуть разлился, но она этого даже не заметила. – Ты хочешь сказать, что он мне соврал? Когда сказал, что любит меня.

Маша остановилась на секунду, задумчиво глядя на Варварины макароны, а затем аккуратно поставила поднос рядом с ней и присела на стул.

– Ну, как тебе сказать… Он, может, и не соврал. Но это ничего не значит. Влад пустой, и слова его – тоже пустые. У брата девушек много было…

– Это другое, – замотала головой Варя. – Девушки, девушки, девушки…

– А почему ты думаешь, что это – другое дело? Одна из его института мне даже конфеты дарила, это было год назад. Он с нею порвал, так она пыталась через меня его вернуть. Тоже говорила, что это – другое.

– И что, по-твоему, я должна сделать? – спросила Варя самым колючим тоном из всех ей известных. Таким тоном говорили бы кактусы, если бы смогли. Особенно те, которые ставят рядом с компьютерами и облучают радиацией, уж им-то было бы что сказать.

– Ничего! – пожала плечами Маша и подцепила вилкой гречневую размазню. – Я просто хочу сказать, что ты не должна быть дурой. Знаешь, зачем нужны парни? Чтобы разводить их на подарки и щелкать их по носу, когда они распустят руки и размечтаются о сексе.

– Какой циничный подход, – промямлила Варя, и Маша заметила бы, как она покраснела при слове «секс», если бы не была поглощена гречневой кашей. Она поразглагольствовала еще о том, что настоящих мужчин уже почти не осталось и что именно поэтому сейчас такая вот беда – люди вообще не хотят строить семьи. Или даже, страшно сказать, идут в лесбиянки, только чтобы не иметь дело с мужиками. Потом гречка кончилась, и Варя с Машей отправились на физкультуру, будь она проклята.

Определенно, физруков производят в аду.

Их учитель, в недавнем прошлом тоже студент физкультурного факультета, получал извращенное садистское удовольствие от пыток девочек волейболом и прыганием через козла. Варя честно пыталась не думать о Владиславе и защищаться от летящего на нее мяча, но телефон ее остался в кармане пиджака в раздевалке, так что ни о чем другом она думать не могла. Влюбленность, как выясняется, нарушает не только сон, самочувствие и концентрацию, но еще и замедляет реакцию.

– Сафьянова, принимай! – крикнул физрук, уверенный (по молодости и наивности) в том, что верноподданная школьница исполнит его приказ хотя бы из страха перед дополнительными приседаниями.

– Что? – чуть повернулась в его сторону задумчивая и медлительная, как старая, усталая улитка, Варя. Но мяч уже вылетел из рук физрука, и через несколько секунд он узнал, что не только слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Тормозной путь мяча, летящего с ускорением по направлению к девичьему лицу, высчитывается легко. Можно даже график построить.

Варя охнула, получив мячом по щеке, отлетела ровно на метр и двадцать восемь сантиметров и упала. Физрук побелел, как в зале потолок, бросился к Варе, но та уже лежала, раскинув руки, на блестящем полу физкультурного зала и наслаждалась спокойствием и безмятежностью. Правда, ненадолго. Пока прибежавшая медсестра не подсунула ей под нос ватку с нашатырем.

– Ну ты даешь! – одобрительно прошептала Маша, разглядывая расползающийся по Варькиной щеке синяк. – Ты чего, вообще мяча не видела?

– Нет, – пробормотала Варя и поморщилась от легкой, тянущей боли. – А что случилось?

– Случилось, что физрука вызвали к директору. Наши сказали, что он намеренно в тебя мячом швырнул! Теперь его даже могут уволить! – и Машка хихикнула. Варя слабо улыбнулась. Голова еще немного кружилась, но в целом она чувствовала себя неплохо. А если в результате ее глупого падения уволят физрука, это будет означать, что она страдала не напрасно.

– А где, где… – Варя обеспокоенно оглянулась по сторонам в поисках своего телефона.

– Да на, держи. Я сбегала, – и Маша подсунула Варе телефон, без которого эта глупая влюбленная дура не могла продержаться и минуты. Страшно представить, что она будет делать, если окажется без телефона посреди проезжей части. Под машины бросится? Забудет, как переходить дорогу, и начнет падать, спотыкаясь о бордюры тротуаров. Да, Варя беспокоила подругу. Но тут страничка «Вконтакте» вдруг ожила, и Варя услышала знакомый «бдзынь», от которого ее сердце замерло, а затем пробежало стометровку на одном дыхании, как олимпийский чемпион.

«Ты где, Кошка?» – написал Влад. Он написал! Не бросил ее, не разлюбил, у него нет другой, и да, он любит ее. Варя присела и принялась строчить ответ. Головокружение и головная боль больше не имели никакого значения. Она не стала спрашивать, где он был и почему не позвонил вчера. Могут же быть у настоящего взрослого мужчины свои дела?! Они и так постоянно перебрасываются этими шутливыми, полными темных намеков и улыбочек фразами, словно были всегда вместе.

«Меня чуть не убил физрук».

Пауза.

«Чего? Может, его побить? Что он сделал?»

«А ты бы его правда побил?» – Варя улыбнулась и показала сообщение Маше. Та только сказала «Пффф!» и покачала головой.

«Конечно, Кошка. Что сделал этот придурок?»

«Залепил мне мячом по лицу. Теперь вот синяк во всю щеку».

«Кошмар, Кошка. Я его точно поколочу. Только скажи, он там у вас не мастер – черный пояс по дзюдо?»

«Что??? – притворно обиделась Варя. – А если да – ты меня не защитишь?»

«Конечно, я тебя защетю… защищу… защиплю… зацелую… и все у тебя пройдет, да, Кошка?» – Варя покраснела и не стала показывать это сообщение Маше. Как и следующее.

«Поедешь со мной в пятницу на дачу, Кошка? Родаки отваливают в Болгарию».

«Конечно», – ответила она и только потом подумала, что даже не представляет, как сможет выбраться из дома. Она что-нибудь придумает. Всегда что-то придумывает.

* * *

Я поехала в «Ашан» не по необходимости а, скорее, потому что нервничала и не знала, как и куда деться от разных мыслей, делиться которыми с мужем и свекровью еще не была готова. Итак, моя дочь плакала посреди ночи. Я так и не решилась к ней зайти, боясь спугнуть ее самим фактом того, что поймала ее в момент слабости. Утром я встретила ее мягкой улыбкой и стаканом ее любимого какао. Варя рассеянно приняла чашку и осушила ее несколькими большими глотками. Я бы поставила все на зеро, что она даже не поняла, что именно она выпила и кто подал ей напиток.

Она вполне могла бы решить, что это была бабушка.

На мои вопросы, все ли в порядке, Варя ответила неприятным «а что?», а когда я попыталась сказать ей, что понимаю ее чувства, Варя процедила сквозь зубы, что все ее «достали».

Я отскочила как ошпаренная, но решила не реагировать на провокации. Со всей возможной осторожностью я повернулась к ней и установила визуальный контакт, что было непросто, учитывая тот факт, что взгляд Варвары был направлен всегда и исключительно – на экран телефона. Я поднесла руку к ее подбородку и приподняла ее лицо так, чтобы взгляд дочери неминуемо встретился с моим.

– Что? – рявкнула она зло.

– Я просто хочу, чтобы ты знала – ты можешь на меня рассчитывать.

– Я знаю, – она попыталась отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

– Ты можешь рассказать мне абсолютно все, и я пойму, Варвара.

– Что именно я должна рассказать? – спросила она с вызовом, а я отметила, что ее серые глазищи сегодня какие-то больные, усталые. После бессонной ночи взгляд дочери все еще был отсутствующим.

Я попыталась уговорить себя, что она просто перенервничала и плакала из-за предстоящего экзамена по математике, но, во-первых, это был не настоящий экзамен, а только пробник, как ночной крем из детского журнала. Кто беспокоится о таких вещах? Во-вторых, даже если и так. Плакать? Посреди ночи?

Только из-за мальчика.

Они поругались? Он ее обидел, бросил? Это рыжее чмо бросило мою длинноногую умную красавицу? Я не поверю в такое, даже если этот придурок сам скажет мне об этом в лицо. Тогда что? Я только уговорила мужа принять хотя бы в теории идею того, что наша дочь подрастает и становится взрослой. Я не могла рассказать ему, что его единственная, любимая, сероглазая, так на него похожая дочка плакала ночью из-за какого-то рыжего мальчишки. Не хватает мне еще, чтобы Гриша, реализуя свои мужские амбиции и застоявшееся без дела сильное командирское тело, пошел и избил мальчика на самом деле.

Так что же мне делать? Как поступить? Интеллект требовал реванша и коварно советовал привлечь в дело супруга. Инстинкт подсказывал не делать ровным счетом ничего. Переждать. Закупить продуктов и посмотреть, что и как.

Время лечит.

Так прошел весь день, и к вечеру, вместо того чтобы поделиться своими подозрениями с семьей, я подцепила тележку и покатила покупать продукты согласно выданному мне списку. Картошка – пять килограммов. Аккуратная приписка сбоку – «бери только нашу, голландскую мытую, как в прошлый раз, не бери, она с глазками и тухлая». Капуста, лук, яблоки.

Только не лук.

Однозначно, лук выкидываю из списка, эта мера необходима для выживания. Ладно бы Алевтина Ильинична добавляла лучок в жареную картошечку или борщ. Она знает, что Гришка не любит его жареным. А сырой терпеть не могу я. И я могла бы пережить его в салате, в разумных дозах. Но свекровь, из чистой вредности, не иначе, кормит моего мужа сырым луком, выкладывая его перед ним по три раза в день. Как он ест его в чистом виде, отдельный вопрос. Понять такое невозможно. Как яблоко, кусает и наслаждается. Но то, что случается после, – это не просто запах. Это – экологическая катастрофа в масштабах отдельно взятой квартиры.

Действуя таким образом, свекровь эффективно добивается не только того, что наши поцелуи становятся технически невозможными, но также и изменения микроклимата и атмосферы в квартире. Короче – важней всего погода в доме. Никакого лука. Что дальше по списку? Сыр, колбаса, сосиски. Мама, вы что, совсем позабыли про кризис? Уже слопали всю колбасу с сыром? А говорили, что не любите плесень. Пожалуй, нужно будет наложить мои собственные санкции на списки Алевтины Ильиничны, или она нас разорит еще до того, как дочь перестанет вести себя странно и непредсказуемо и придет в себя.

Я сдвинула тележку и покатилась дальше по секциям магазина, играя в 3D-версию всем известной игры «змейка», где я сама исполняла роль змеи, поглощая товары с полок, появляющиеся передо мной по мере движения. Туалетная бумага – ам-ням-ням, слопала. Жидкость для мытья посуды – хлоп, туда же. Зависла ненадолго в отделе журналов, полистала свежие выпуски – не покупать же их, в самом деле. Неподалеку от меня женщина зависла над целой книгой – из дорогих, трендовых, в больших тяжелых обложках. Я усмехнулась, представив, сколько раз ей придется сюда прийти, чтобы дочитать целую книгу.

И что делать, если книга распродана, а ты так и не узнала, кто убийца.

Тележка наполнялась, и я все больше становилась уверена, что в данном конкретном случае мне следует слушать голос сердца и ничего не говорить пока мужу и его матери, чтобы как бы чего не вышло. Еще больше я убедилась в том, что поступить нужно именно так, когда попала домой.

– Ну, наконец-то! – всплеснула руками свекровь, встречая меня прямо в дверях квартиры. Ее обычно спокойное круглое лицо было красным, хоть прикуривай. Она вилась и крутилась на одном месте, словно не могла остановиться. – Где ж тебя носит, Ира!

– Да вы ж меня сами в магазин послали, – возмутилась я, хотя место моего пребывания было очевидно и так, без дополнительных комментариев. В каждой руке я держала по пять туго набитых пакетов с продуктами и уже изрядно запыхалась, втаскивая их в дом. – Гриша дома? Там у лифта еще пакеты.

– Да разве до этого сейчас? – сурово посмотрела на меня Алевтина Ильинична. – У тебя что, телефон только для того, чтобы со своей Людмилой перезваниваться?

– Что? – вытаращилась я, а потом в сердцах обрушила пакеты на пол. Достали. Если я и разобью яйца – так им и надо. – О чем вы вообще?

– У нас тут такое, – захлебнулась она, и только тут я начала замечать детали. В прихожей валялся опрокинутый табурет и какие-то тряпки, предположительно, из Варвариного гардероба. Обувь тоже раскидана по прихожей ярче и изысканнее обычного, как если бы тут проводили конкурс на футбол башмаками по району. Дальше я услышала, как Гришка глухо кричит откуда-то из Варькиной комнаты, и хотя слов я разобрать не смогла, поняла, что ничего хорошего он с такой интонацией кричать не может. Таким голосом он только врагов допрашивает, чтобы узнать, где партизаны.

– Что случилось? – осторожно спросила я, но свекровь была слишком переполнена эмоциями, чтобы отвечать членораздельно.

– Варя, и этот… избил… – вот и все, что я смогла понять из ее междометий. Я переступила через рассыпавшиеся по полу продукты и побежала к дочери, не разуваясь и не снимая пальто. Я распахнула дверь и застала картину, к которой совсем не была готова.

Варвара сидит на кровати и рыдает в голос, ее лицо мокрое и отекшее от слез, а Григорий бегает мимо нее и орет:

– Я все равно узнаю! Признайся лучше сама. Дай мне его телефон!

– Что происходит? – спросила я, и оба моих самых дорогих в мире человека повернули ко мне свои злые лица.

– Вот, полюбуйся, куда вся твоя демократия привела! Он ее избил!

– Что? – вытаращилась я, а Варвара сжала кулаки и буквально выплюнула в ответ автоматной очередью:

– Достали вы меня, идиоты какие-то! Это не ваше дело, и никто меня не бил. Это – несчастный случай!

– Видишь, как она мне в глаза врет, а? Я говорил, надо ей телефон запеленговать. Говорил, чтобы ты ее везде сопровождала!

– Не помню такого, – вяло бросила я, но Гриша моей реплики даже не заметил. Я подскочила к Варе и с ужасом заметила, что мой супруг прав. Мою дорогую детку ударили по лицу. Синяк вполщеки, немного задето ухо. Он что, дал ей пощечину? О, этот рыжий черт рискует. Сильно рискует жизнью, я сама его укокошу! Я почувствовала, как возмущение, словно густая волна бурлящей крови, заливает меня до края, застилает глаза. А если не убью его я, Гриша порвет на ремни.

– Давай, отбери у нее телефон! Я доберусь до этого сосунка! Ишь, какой дерзкий. Девочку избил и думает, ему это сойдет с рук. Ты, Варька, не смей его защищать! Все, хватит. Давай телефон.

– Я ненавижу тебя, – крикнула Варвара, отчаянно сопротивляясь, когда мой супруг стал насильно расцеплять ее пальцы, сжавшиеся в смертельной хватке.

– Но почему ты его защищаешь? – удивилась я, тяжело дыша. Одна мысль, что моя дочка пережила такой ужас, заставляла меня вскипать, как чайник. – Ты можешь по-человечески сказать?

– А вы по-человечески спрашиваете? – всхлипнула она, когда телефон, и это было неминуемо, оказался в руках Григория. – Какая разница, что я скажу, если вы мне все равно не верите.

– Я тебе верю, – соврала я.

– Какой пароль? – заорал Гришка. Ага, дочь предусмотрительно поставила пароль на телефон. Да уж, не знаю, как там с сыром и с колбасой, а с доверием у нас определенно перебои. Наложили мы санкции на доверие дочери. Идиоты.

– Деточка, если он сейчас так себя ведет, он не стоит и капли твоих слез, – сказала я по возможности мирно.

– Я его убью! Закопаю, – торнадо по имени Григорий Сафьянов разметал все в радиусе метра. В бессильной ярости он отбросил телефон на пол, и тот разлетелся на составные части, отчего Варвара побледнела и разразилась новыми слезами.

– Я убегу из дома, – в слепой ярости заявила она.

– Что-о? – чуть не задохнулся Григорий. Тут я вдруг поняла – все, ситуация критическая. Еще немного, и мужа хватит удар. Такого багрового цвета лица я не видела у него лет десять, с тех пор, как он однажды уснул под деревцем в Карелии, а оно возьми да и выйди из тени. Муж тогда пролежал на солнышке часов пять, а затем, сутками позже, его лицо стало примерно такого же оттенка, как сейчас. После Гриша полинял, сбросил старую кожу, как змей. Мы его все дразнили коброй Сталлоне.

Я вылетела из комнаты, добралась до ванной и быстро, насколько это было возможно, набрала в кувшин ледяной воды. Я вернулась обратно и точным, хорошо рассчитанным движением руки выплеснула весь кувшин на Гришино лицо. Ледяная вода соприкоснулась с разгоряченной кожей, потекла по плечам, заползла под рубашку. Гриша замер, словно впал в ступор. Он уставился на меня в немом изумлении, а я, пока он еще не вышел из короткого шока, рявкнула так громко, как смогла:

– Дай девочке сказать, что случилось!

Дальше воцарилась тишина, какая бывает, когда попадаешь в сердце урагана, в его воронку. Варя с изумлением смотрела на промокшего насквозь отца, на меня, на ошалевшую бабушку. Гриша задыхался, как рыба, выброшенная из привычной среды. Я замерла, ожидая последствий, когда-то, между прочим, предсказанных индейцами майя.

Апокалипсис.

Но вдруг неожиданно Гришка опустил плечи, а затем и весь целиком осел на предусмотрительно подставленный мною стульчик. Он устало посмотрел по сторонам и, видимо, осознал, что все присутствующие тут зашли как-то слишком далеко. Если ребенок уже грозится, что уйдет из дома, нужно что-то менять. Наша сероглазая Варечка нас боялась.

– А она уже все сказала, – пробормотал Гриша, и в голосе его звучала горечь.

– Да, я сказала тебе! Никто меня не бил, – с вызовом ответила Варя, но я с радостью отметила, что громкость и у нее упала. Голос, кстати, охрип. Интересно, сколько они тут уже ругаются?

– Я видел в своей жизни следы от ударов кулаком. И это именно он, – парировал Гриша.

– Ты видел? – и Варя расхохоталась. – Ты все всегда знаешь, да?

– Если тебя никто не бил, тогда откуда у тебя такой синяк? – спросила я. – Ведь ты же понимаешь, мы не можем пройти мимо такого спокойно.

– Конечно! – кивнула Варя. – И директор школы не может пройти тоже. Но прошел. Сказал, что я сама виновата.

– Она пытается меня уверить, что их физрук сознательно нанес ей удар мячом в лицо, – пробормотал Гриша и махнул рукой. – Это – не удар мячом. Это работа ее рыжего малолетнего козла.

– Кри-ми-на-лист долбаный! – продекламировала совершенно неуважительно Варя. Гриша снова поднял голову.

– Не смей так со мной разговаривать! – завел свою пластинку муж. Интересно, что он может разговаривать с кем хочет и каким хочет тоном. Я подоспела и ответила ему первой, опередив очередную грубость Вари на секунду.

– Это легко проверить, – заявила я сладким тоном. – У меня есть телефон как классной руководительницы, так и директора.

– Что ж, разумно, – согласился Гриша, победно глядя на Варвару. Забавно, что в ее глазах горели те же победные огни.

Через минуту все выяснилось.

Марина Ивановна извинялась как сумасшедшая. Она пыталась позвонить, но у меня телефон отключен, а звонить отцу, понятное дело, не осмелилась. Физрук, конечно, не прав. Но все обошлось. Была оказана медицинская помощь. Выговор объявлен. Путь Варя посидит дома до конца недели, не переживайте. Пусть выздоравливает. Бедный ребенок.

– Ну? – вытаращилась на Гришу дочь.

– Ну, что? – развел руками Григорий. – Ну, извини.

– Извини? – теперь уже пришел черед Вари бесноваться и негодовать. – Ты мне не веришь, считаешь меня сумасшедшей, думаешь, я позволю с собой вот так обращаться! – Варя ткнула в синяк.

– Я не прав, – пробубнил Гриша, и, поверьте мне, для него даже просто сказать это – уже победа.

– Ты чуть не сломал мне телефон. Ты пытался взломать его и влезть в мою личную жизнь! – Варя шла до конца.

– Доченька, ты пойми…

– Нет, это ты пойми, – взмахнула руками она. – Мой парень бы никогда такого не сделал.

– Ох, я не могу этого слышать, – простонал Григорий. – Ну, какой, к черту, парень. Что ты нашла в этом рыжем хмыре?

– Да пойми ты, я уже не ребенок и могу за себя постоять.

– Да нет же, ты ребенок. Мой ребенок! – покачал головой уже успокоившийся немного муж. Его цвет лица, слава богу, приходил в норму.

– Пап, ты должен мне верить, – Варя посмотрела на него своими честными серыми глазами. – Если мне понадобится твоя помощь, я к тебе сама приду и скажу.

– Правда? Обещаешь? – переспросил Григорий, и в глазах его появилась надежда. Он посидел еще немного, растерянный и ошеломленный произошедшим. Муж напряженно двигал скулами, и я могла бы поклясться, что знаю, о чем он думает. Он прикидывал, должен ли, как хороший отец, защищающий свое дитя, пойти и поколотить этого самого физрука. Чтоб знал.

А я вдруг подумала о том, что хотя теперь и выяснилось, что Дима Грачев не наносил никаких физических увечий нашей своенравной дочери, один маленький вопрос все равно остается неотвеченным. Что он сделал, что моя Варя плакала из-за него ночью? Пусть она пытается убедить меня, что ничего не произошло, я знаю – это не так. Сегодня Гриша был готов убить всех вокруг, даже не удосужившись разобраться в том, что случилось. Что будет с ним завтра, когда Гриша узнает, что рыжий черт разбил сердце дочке? А ведь парень сделает это, верно? Разобьет ей сердце, или она – ему. Это неизбежно. Нормальный ход событий, когда речь идет о первой любви. Плакать ночью, расставаться, думать, что это конец света. Убедиться в том, что это не так. А пока Варя будет залечивать душевную рану, наш домашний Халк разнесет вдребезги целые Химки.

Глава 10,

в которой мы ведем себя очень тихо

Время перескакивает из точки «А» в точку «Б» неравномерными прыжками, как будто перепрыгивает через лужи разной величины и объема, коих полным-полно на дорогах Химок в конце апреля. Запутавшись в паутине бытовых проблем, я не успеваю замечать, что время идет вперед. Иногда стою у окна нашей спальни и смотрю на мокрые полосы, оставленные шинами автомобилей на изрытой ямами дороге. Снега больше нет, но цветные картинки еще только зарождаются в голове художника. Из черно-белого мир превратился в черно-серый.

Раннее утро. Машины стартуют с парковки и оставляют позади себя все новые и новые узоры на дороге. Мне кажется, что время – это черно-белое артхаусное кино, и кто-то снимает весь мир ускоренной съемкой с одной точки, чтобы увидеть, как все растет и меняется за считаные доли секунды. Весь мир пляшет под дудку невидимого режиссера.

Наша квартира еще спит. Бабушка раскатисто храпит на кухне, Варя спит тихо, неслышно, и никакой храп ее не будит. Один раз мне довелось наблюдать поединок ее с будильником в телефоне, и должна сказать, что победила «Варвара-краса, длинная коса». Она спала, а будильник звонил, аж разрывался от напряжения, пытаясь добудиться до моей деточки.

Даже бровью не повела, продолжала спать глубоким сном, ровно дыша и обнимая подушку.

Я стою у окна, смотрю, как солнечные лучи отражаются в окнах дома напротив. Такой роскоши, как прямой солнечный свет, у нас не бывает, слишком густая эта наша частная точечная застройка. Но даже рикошет ярких желтых лучей поднимает настроение. Мир и тишина. За последний месяц все пришло в равновесие. Даже предварительные тесты по ГИА, заваленные вначале, Варя выправила, пересдала.

И не плакала больше по ночам. Я знаю, слушала. Она теперь засыпает и просыпается под Аврил Лавин и Майли Сайрус и подпевает, улыбаясь и пританцовывая.

Мне больше не звонят из школы, что, несомненно, радует. Один раз я на всякий случай сама позвонила Марине Ивановне, но та тоже признала, что девочка упокоилась, уроков не прогуливает (физкультура не в счет, особенно после того, что произошло) и ведет себя как раньше. Только стала задумчивее, иногда уходит так глубоко в свои мысли, что приходится переспрашивать дважды. Но это не беда, раз она дает ответ на поставленный вопрос.

Даже Алевтина Ильинична признала, что Варя изменилась в лучшую сторону, затихла и повзрослела. Конечно, свекровь убеждена, что такая благотворная перемена произошла исключительно благодаря ее приезду и ежечасному неусыпному надзору. Было бы странно, если бы она думала по-другому. И потом, свекровь просто не хочет уезжать обратно в Мурманск, пока окончательно не потеплеет. И я ее могу понять.

В Химках, по крайней мере, нет полярной ночи.

Я не возражаю. Тоже успокоилась и затихла, прихожу в себя после долгой зимы. Весна уже дышит в лицо, ее дыхание – мятное, теплое. Я готовлюсь к чему-то прекрасному – купила витамин «Д», пью по вечерам ромашковый чай, а когда выхожу на улицу, подставляю лицо солнышку и долго, сколько хватает терпения, стою с закрытыми глазами, наслаждаясь их теплым прикосновением.

– Ты уже встала? Я не слышала будильника, – сказала мне Алевтина Ильинична со своего разложенного дивана, хотя ответ был очевиден, если только не предположить, что я хожу во сне. Я стояла перед ней в халате (новом, так как старый она окончательно приватизировала) и потягивалась.

– Чего-то не спится, – пожала плечами я.

– Что готовить на завтрак? – спросила она, одновременно усаживаясь на диван. Сейчас начнется суета. Свекровь всегда спрашивала меня, что приготовить на завтрак, обед или ужин, но это не значит, что от меня и в самом деле требовался ответ. Скорее, это была такая дань вежливости, условная игра по условным правилам, в которую мы играли, чтобы сохранить хрупкий баланс силы. Я хозяйка дома, и у меня нужно спросить, что приготовить. Я же всегда даю правильный ответ на этот вопрос, а именно – «что-нибудь на ваше усмотрение, что вы считаете правильным».

– Я сделаю яичницу с беконом, – приняла решение свекровь. Я задумалась с улыбкой, что бы она ответила, если бы я сказала, что Грише, к примеру, бекон вреден, а Варя вообще предпочитает тосты с колбасой.

– Отлично! – кивнула я. – Пойду умоюсь, пока ванную не заняли.

– Ты сегодня Гришу встречаешь с работы? – спросила бабуля, когда я стояла уже в дверях ванной. Я рисковала. Если дать Варваре зайти в ванную комнату до меня, то можно будет идти умываться в кухонной раковине. Я теперь даже и запасную зубную щетку там держала на всякий случай. Такое ощущение, что Варя заходит в ванную и проваливается в пространственно-временную дыру, из которой выскакивает только за пять минут до выхода – моего выхода, – когда мне уже нужно быть не только умытой, но и накрашенной.

– Нет, а что? – спросила я осторожно, потому что из-под Вариной двери до меня донеслись звуки песни «Hello Kitty», а значит, времени на то, чтобы занять ванную, осталось совсем мало.

– У него вечерняя экскурсия? – спросила бабуля, не понимая и не разделяя моего беспокойства. – А какая? Не «Вечерние огни старинной Москвы»?

– Я не знаю, – нахмурилась я. – Спросите у него.

– Я хочу поехать еще раз на эту экскурсию, – продолжила не торопясь бабуля. – Она мне очень понравилась. Ты была на ней?

– Я была на всех его экскурсиях, – бросила я, а в голосе против моей воли зазвучало раздражение. Варвара открыла дверь и появилась в проеме – в своей пижамке с Микки-Маусом и длинными спутанными волосами, разлетевшимися по плечам. Поздно! Опять опоздала!

– А я бы и пять раз прокатилась. Красиво – страсть, все эти особнячки. У нас в Мурманске тоже есть красивые улицы! – добавила Алевтина Ильинична, почему-то обиженным голосом и почему-то не мне, а Варваре.

– Ага, – хмуро кивнула она, надвигаясь на меня, как цунами.

– А ты, Варюша, не хочешь поехать с папой на вечернюю экскурсию? – спросила Алевтина Ильинична. Наивный человек! Да Варька была на каждой экскурсии трижды, пока однажды она сама не начала декламировать текст про историю улиц Москвы, пародируя голос экскурсовода. Только после этого папа отстал от нее, признав, что теперь, кроме зарплаты, от его работы нет никакого побочного эффекта.

– Я? – вытаращилась дочь. – С папой на автобусе таскаться? Опять? Ни за что! Мам, дай пройти.

Я вздохнула и посторонилась. Надо будет мне на кухне еще и кремы поставить, и дополнительную расческу. А пока я прошла в кухню и склонилась над раковиной, тщательно вычищая зубы своей старой щеткой.

– На тебя-то делать яичницу? – спросила бабуля, а по кухне полетел тонкий запах жареного бекона. Сейчас, сейчас он разбудит Гришку лучше всякого будильника.

– Не, я лучше кашку, – покачала головой я.

– Сварить? – тут же отозвалась она. Я в испуге покачала головой. Мои кашки были запакованы в одноразовые пакетики. Залила молоком – и все готово. Если повезет, можно накромсать туда бананчик, и вообще получится красота. Одного было нельзя отнять у свекрови, она всегда и для всех была готова убирать, стирать и готовить. Если бы ее попросили, она бы стряпала четыре разных завтрака. Один для меня, один для Гриши, и еще два – для Вари, чтобы у нее был выбор. Еще не хватало, чтобы бабушка у нас в Золушку превратилась!

– Сама, – я прополоскала рот. Мятный ополаскиватель тоже оказался недоступен мне в это утро – замурован в ванной комнате, откуда Варя не выйдет, пока не убедится, что она всех на свете и прекрасней, и милее… Может перекраситься пять раз, прежде чем окончательная версия макияжа устроит бедного ребенка.

– Думаешь, Варя все еще сохнет по этому… рыжему? – спросила меня бабушка, когда Варвара пролетела мимо нее с глазами, разукрашенными, словно она собиралась не в школу, а на бал.

– Наверно, да, – пробормотала я, дожевывая свою жесткую овсянку. – Но уже не так. Явно отпустило.

– Ну, дай-то бог, – задумчиво кивнула Алевтина. – Не время сейчас на ерунду размениваться. ГИА – это мелочь, вот ЕГЭ – это задача. На такую задачу надо два года пахать. Ты слышала, что в МГУ можно пройти только со стопроцентным баллом?

– Учеба – это тоже не вся жизнь, – пробормотала я. Свекровь открыла холодильник, и я нахмурилась. С тех пор, как она приехала, продукты мне приходится покупать втрое чаще.

– Ты сможешь в магазин заехать после работы? Раз ты Гришу не встречаешь? – закинула удочку Алевтина Ильинична. Я закатила глаза. Ее желание готовить было бы исключительно позитивной ее особенностью, если бы не эта маниакальная потребность держать продукты в холодильнике с запасом, покрывающим период «ядерной зимы».

– Что, мы уже все слопали?

– Там всякие мелочи, – бабуля с невинным видом пожала своими крепкими плечами.

– Ладно, давайте, – вздохнула я. – Ничего не забыли?

– Ну, если что, я тебе СМС пришлю, – заверила меня она. Это тоже была отдельная проблема, что бабушкины списки всегда были полны ровно на 98 %. А два процента чего-нибудь она обязательно забывала записать, так что за этими забытыми сосисочками, хлебом или сметанкой приходилось ехать на следующий день. И, самым необъяснимым образом, к этим «потеряшкам» обязательно приписывались новые продукты. Так часто, как при свекрови, я не ездила в магазин никогда.

– Так, что тут у нас? – я подтянула к себе чашку с ромашковым чаем и склонилась над списком. – А яйца что, тоже кончились?

– Осталось штучек пять, нельзя же так держать? А если я пирог сделаю?

– А ты сделаешь? – из-за моего плеча появился Григорий Алексеевич собственной персоной, привлеченный, конечно, запахами.

– Вот папа его тоже пироги обожал! – радостно отметила свекровь. Я обреченно кивнула. Яйца берем. Макароны – их что, тоже съели? Когда успели? Сыр? Я только вчера приносила три разных брикета, а это по нынешним кризисным да полным санкций временам дорого.

– Сыр я в макарошки перетерла, остатки. И Варе бутерброды с собой дала.

– Иришка, брось ты считаться! – возмутился Гриша. – Бери все, что нужно. Мам, а сделаешь медовичок, а?

– Ох, это ж вредно! – делано возмутилась Алевтина Ильинична, и я поняла, что мне с нею не справиться. Остается только запихнуть список к себе в карман, смириться и отправиться на все четыре стороны, а точнее, на работу. По прямой, но кругами. Недалеко, но не быстро. В одиночестве, но сквозь толпу. Звучит, как загадка для старинной сказки. Отгадка – Ленинградское шоссе из Химок в город по утрам.

Всю дорогу до работы меня преследовало предчувствие. Странное ощущение чего-то неправильного, как будто я что-то забыла выключить или сделать. Я ехала и мучилась, пытаясь понять, откуда во мне и что это за такая неприятная «свербинка».

Когда я приехала, Людмила уже рассаживалась в своем рабочем кресле – она выбила для нас обеих новые ортопедические кресла с удобными подлокотниками, и я за это ею восхищалась. Как она умудряется вот так жить в свое удовольствие, не боясь начальства, требуя уважения к себе?

Может, это потому, что она больше не замужем?

– Ты сегодня вообще в зеркало смотрела? – спросила она меня, стоило мне только появиться в дверях. Я покачала головой. Вот еще одна вещь, которую стоит установить около кухонной раковины, коль уж я там умываюсь, – зеркало.

– Ох ты ж, мама родная! – ахнула я, увидев в отражении стекла нашей кассы, что забыла расчесать волосы, которые стояли чуть ли не дыбом. Люда хмыкнула и протянула мне свою расческу. Я быстро расчесалась, пока не было еще клиентов. Хотя до них оставалось всего несколько минут – их унылые лица уже было видно на экранах камер видеонаблюдения. Озябшие сонные странники, ранние плательщики кредитов, у которых вчера был последний день, и прочие страждущие, которые хотят получить банковские услугу и до начала своего рабочего дня.

– Мама родная, не то слово, – вздохнула Людмила и подкрасила губы своей любимой сиреневой помадой, как она всегда делала перед началом дня. – Скажи, почему ты такая невоспитуемая? Вообще невозможно!

– В смысле? – опешила я, а Людка просверлила меня длинным, колючим, как стебель розы, взглядом. Она залила меня с ног до головы холодом, как глазированную ледяную креветку. Я с усилием оторвала от нее взгляд и сосредоточилась на заполнении формы в компьютере. Мои первые клиенты вносили наличные.

– В прямом, – услышала я голос подруги. – Никогда о себе не думаешь. А я, между прочим, сегодня еду оплачивать тур. Я решила поехать на майские, захвачу праздничные дни на восьмое и девятое. Вот и ты бы тоже бросила все и поехала со мной. Что тебе мешает? Да и я должна ехать с родственницей?

– Ах, ты об этом, – вздохнула я. – Нет, на майские точно не поеду. Ну, прости. Может, в следующем году.

– В следующем году тебя медведь сожрет в твоих лесах, пока Гришка будет ставить палатку, – огрызнулась Людмила. – Ну почему ты не едешь? Двенадцать дней, одиннадцать ночей, а скидка сумасшедшая, в этом году получилось, что из-за кризиса никто никуда не поехал. Так правительство Турции чуть ли не самолет за нами присылает. Первая линия моря, три бассейна.

– У меня сейчас только все более-менее наладилось с Варварой, – покачала головой я, зачем-то пересчитывая вручную лежащие в металлическом лотке купюры. Голова работала плохо, и клиент с нетерпением наблюдал, как я перебираю пачку уже в третий раз. Наконец, я пропустила пачку через машинку. Надо было сразу так сделать. Что-то я расклеилась.

Все то же странное чувство мешало мне сосредоточиться на работе, рассеянность, смутное неприятное предчувствие… что это со мной? Я не могла выразить словами, но состояние было такое, как бывает, когда ты помнишь, что должна была сделать что-то важное, но забыла, что именно. И ты сидишь и перебираешь в голове, что же это может быть. Погладить Грише его костюм Джеймса Бонда? Записаться к стоматологу? Нет, не то. Цветы полить? Да Алевтина Ильинична их залила до того, что они скоро плавать начнут.

– Мы могли бы и Варьку взять! – возмущенно бросила Людмила. – В конце концов, что еще лучше отвлечет девчонку от ее большой любви, чем загорелые турецкие хлопцы?

– Этого мне только не хватало. Только она успокоилась, сидит дома, дальше Машки Гуляевой вообще не ходит и даже на все мои звонки отвечает! А ты предлагаешь окружить ее накачанными серфингистами? – фыркнула я, просовывая распечатанные бумаги следующему по очереди на подпись.

– Все равно. Ты даже не попыталась поговорить с Гришкой.

– ГИА…

– Опять ты про ГИА свое!

– Ты же сказала, поездка – на майские. ГИА тоже в мае, – заметила я ей.

– Но в конце. Да брось ты, когда бы мы ни собрались, ты нашла бы отговорку. Нет, просто с самого начала мне голову морочила, – всплеснула бумагами Людка. Я прикусила губу. Неприятное предчувствие продолжало изводить меня, как червоточина в яблоке. Я не могла расслабиться, не могла подумать о чем-то еще. Как будто вспоминала забытую фамилию актера, которого я где-то видела. Может, Гришке чего-то забыла сказать?

– Загорелые серфингисты нам самим бы пошли на пользу! – буркнула Людмила, и я посмотрела на нее выпученными глазами, полными негодования.

– Я замужняя женщина! – я фыркнула и облизала губы. – Не нужны мне никакие серфингисты.

– Ты какая-то сегодня напряженная и вообще! Это все от недостатка секса, – брякнула Людмила, и теперь уже не только я, но и клиенты посмотрели на нее с неподдельным интересом. Особенно один мужчина в черной кожанке, он заулыбался и принялся пялиться попеременно то на Людмилу, то на меня, явно интересуясь продолжением дискуссии.

– Вопросы? – уставилась на него подруга. – Паспорт давайте!

Мужчина тут же отпрянул, отвел взгляд и сунул в наш лоток свои документы. Людмила стукнула лотком со всей силы, достала паспорт и быстрым движением рук проверила страничку с семейным статусом. Одновременно она продолжила убеждать меня в моей неправоте.

– Ирка, ты ведешь себя, как старая бабка. Я ж не предлагала тебе с ними спать! Но одно их присутствие и внимание омолаживают и оживляют чувства!

– Не хочу ничего оживлять, – уперлась я. Может, Людмила и права. Вчера ночью, когда я пришла в спальню в Гришкином любимом «трио» – чулки, «пушап» и кружевные трусики, – он, подлец, уже спал. Пересидела я в ванной, признаю. Но кто ж мог ожидать, что муж так отключится! У него вообще-то шел по телевизору хоккей. Получается, он проспал сразу и хоккей, и секс! Так ему и надо. Может быть, Людмила права, и это меня гложет?

– Мужчина, у вас паспорт недействительный, – Людмила произнесла это самым ядовитым тоном, на который была способна. Ага, значит, штамп есть, и улыбчивый клиент женат. А еще глазки строит!

– Что? Как это – недействительный? – опешил он.

– Вам уже исполнилось сорок пять лет, – сообщила Людмила всему свету голосом профессиональной работницы ЖЭКа. – Вам его необходимо поменять.

– Но мне нужно сегодня заплатить! – возмутился он. Людмила могла бы объяснить ему, что он может оплатить свой долг и в банкомате, если, конечно, у него есть банковская карточка. Но, во-первых, мы никогда не помогаем женатым мужчинам, которые строят глазки, – правило. А во-вторых, он и сам дошел до этого. Я видела, как после кассы он направился прямиком к терминалам, проклиная нас разными нецензурными и уголовно наказуемыми словами.

– Ты должна была поехать со мной. Это было бы здорово. Никуда бы от тебя не делись твои проблемы, если бы ты оставила их без присмотра на двенадцать дней, одиннадцать ночей! – Людмила возмущенно посмотрела на меня и шлепнула штемпель на квитанцию следующего клиента.

А я вдруг почувствовала со всей возможной определенностью, что мои проблемы – уж не знаю почему – нельзя оставить на двенадцать дней, одиннадцать ночей. А почему?

Где-то к обеду я закончила попытки разобраться с собственным подсознанием. Людмила сменила гнев на милость, но в деталях рассказала о туре, забронированном для себя и своей двоюродной сестры, с которой она не хочет отдыхать, потому что черт его знает, как она себя поведет. Но больше, чем отдых с двоюродной сестрой, она ненавидит отдых в Турции в одиночестве.

Это кажется подруге уж совсем жалким.

Я не вижу большой разницы. Если бы она спросила меня, я бы, наверное, не отказалась отдохнуть где-то в полнейшем одиночестве. Побродить по какому-нибудь нежному, плещущемуся под ногами побережью, подумать о своей жизни. И о том, что именно заставляет меня хмуриться.

Нет. Хватит об этом. Должно быть, мне и вправду чего-то не хватает. Солнца, секса, витамина D. Вот мое подсознание и играет со мной. Я заставила себя доработать день, не думая ни о чем, кроме цифр в компьютере и на бумагах. Закончив, позвонила домой, уточнила у Алевтины Ильиничны, ничего ли не надо прибавить к моему списку, – для очистки совести.

– Купи лучок, – ответила она. Естественно, ведь что касается лука, я держу всю семью на голодном пайке. И плевать мне на то, что лук полезен для иммунитета.

– Я посмотрю, – ответила я обтекаемо, но, думаю, свекровь поняла, что лука не будет. Или будет всего пара луковичек, только чтобы добавить в суп.

Злая, я запрыгнула в машину и поплелась по запруженным улицам домой. Я позвонила Гришке и зачем-то наорала на него из-за того, что он никогда не ходит в магазины и что я должна таскать тяжести, хотя всех тяжестей было пара пакетов.

Просто так, из вредности.

Или от недостатка секса.

А может, из-за странного беспокойства, с которым я не могу разобрать, черт бы их побрал!

Я влетела домой и плюхнулась перед телевизором с миской мороженого, желая забыться и не думать ни о чем. И, что особенно важно, ничего не чувствовать. Никаких предчувствий, никакой интуиции. Только шоколадный пломбир и сериал, в котором я не знаю даже имен героев.

– Гхм, мороженое? – спросила Варя, пришедшая часам к десяти от Машки. – Чего это ты?

– Хочешь? – спросила я угрюмо.

– Не, – протянула дочь. – А чего ты такая смурная?

– А ты чего крошишь тут мне? – фыркнула я, глядя, как Варя лопает бутерброд прямо так, без тарелки. – Подметаешь ты, что ли?

– У тебя ПМС[4], что ли? – насупилась Варя.

– Как ты разговариваешь с матерью, – разозлилась я. – Уроки сделала?

Тут до Варвары, видимо, дошло, что со мной сегодня не стоит связываться. ПМС? Может, правда? Я покачала головой. Если так, то он у меня начался за две недели до даты «Х». Нет, деточка, я просто злая! Отбегай.

Впрочем, шоколадотерапия подействовала. Сладкие липкие углеводы сделали свое дело, и к приходу супруга я уже была сонной и расслабленной. Конечно, никаких кружевных трусов. Только ночнушка «в пол», разукрашенная мелкими цветочками и немножко заляпанная вышеупомянутым мороженым-антидепрессантом. Пустая коробка из-под мороженого стояла на тумбочке.

Оказывается, иногда это может стать вполне эффективным, возбуждающим афродизиаком.

– Ты такая сладкая, – прошептал Гришка, просовывая свои горячие сильные руки под мою ночнушку. Было уже очень поздно, и в доме все давно спали.

– Ты чего творишь? – зашипела я в ответ, но тело невольно отозвалось на крепкие объятия. Мне так его не хватает, с тех пор как его уволили. Во многих смыслах, не только в этом.

– Чего хочу, то и творю, – засмеялся Гришка, и я почувствовала улыбку на его губах. Она не так часто появляется на его лице в последние годы.

– Тише ты, сумасшедший. Дочь разбудишь! – возмутилась я, выныривая из ночнушки, которую Гриша тут же отбросил на пол.

– Хорошо, давай вести себя тихо-тихо, – покорно согласился муж, невольно зажигая меня своим настроением. Именно таким, шаловливым и веселым, я всегда знала и любила его.

– Ты уверен, что сможешь? – ухмыльнулась я, с наслаждением глядя на то, как грациозно мой красивый, подтянутый муж стаскивает с себя голубую рубашку. Он по выходным занимался спортом, бегал, подтягивался на турнике, качал пресс. Он – чудесный мужчина. Почему ему так не повезло и глаза его подвели? Он должен был летать. Что я могу сделать, чтобы заменить ему небо?

Я изогнулась, с трудом сдерживая стоны, распаляясь все больше от его поцелуев и умелых движений рук.

– Ты сама не сможешь молчать, моя конфетка шоколадная. Тс-с-с, – рассмеялся он, накрывая ладонью мою грудь. Я закрыла глаза и облизала губы. Да, именно это. Мне так не хватало моего мужа, его внимания. Все просто. Именно из-за этого меня и трясло, и все эти предчувствия, плохое настроение, рассеянность. Я так вела себя, потому что хотела его.

– Тебе хорошо? – спросил он, чуть прикусив меня за ухо.

– Да, о да! – простонала я. И вдруг… в этот самый момент, когда он почти вошел в меня… Я подпрыгнула на постели и села, прервав то, чего хотела так сильно еще секунду назад.

Мысль была абсурдной. И черт его знает, почему она пришла мне в голову именно в этот момент! Ну почему не завтра или хотя бы не через полчаса?

Я поняла, что именно меня беспокоило весь день. Господи! Я сидела на кровати и хлопала глазами. Мысли скакали с одной на другую, но сексуальное настроение, как говорится, сняло как рукой. Калейдоскоп последних месяцев, магазины, списки продуктов, лицо кассирши в супермаркете.

Лицо нашей дочери Варвары, насмешливо смотрящей на меня.

Бутерброд в ее руке.

О нет, с ней не все в порядке. Совсем не в порядке. Мне нужно пойти к ней.

Мне нужно закончить с мужем.

Мне нужно пойти к ней.

Системный сбой.

– Что с тобой? – тихо и удивленно спросил Гриша, остановившись на полдороге. – Забыла, что ли, свет выключить в туалете?

– А? Что? – переспросила я в полнейшей растерянности. Гриша нахмурился.

– Слушай, Ирина, мы можем хоть раз нормально сексом заняться, а? – спросил муж зло.

– Конечно, – пробормотала я рассеянно. Это была такая жалость, ну зачем, зачем эта непрошеная мысль не пришла ко мне в пробке на Ленинградке. Хотя нет. Там я в кого-нибудь врезалась бы от неожиданности.

– Ох, не знаю, что с тобой! – покачал головой Гриша, заканчивая начатое со мной и без половины того энтузиазма, который был у него несколько минут назад. Затем он скатился с меня и включил телевизор. Я знала, что он обижен, но не могла сейчас ничего ему объяснить. Не хватало еще напугать его понапрасну. Сначала следовало поговорить с Варей.

Я встала с кровати, подцепила с пола ночнушку и проскользнула в нее под неодобрительный взгляд Гриши. Затем он отвернулся и уставился на экран. Шла какая-то документальная передача про убийц. Через минуту под такую колыбельную Гриша уснет, как младенец. Я выскользнула из комнаты и прикрыла дверь.

– Воды мне принеси, – бросил мне вслед муж. Я вышла из комнаты, тихонько приблизилась к двери в комнату дочери и прислушалась. Тишина. Спит ребенок. Даже свою Аврил Лавин не слушает. Может, до завтра?

Нет, не дотяну я до завтра.

Я открыла дверь, прокручивая в голове все, что хотела сказать Варе. Что я – не враг ей и что ей придется мне доверять. И что она должна сказать мне правду, потому что такую правду все равно не скроешь – никак, ни одного шанса.

С каких это пор ты полюбила маасдам, моя девочка?

Но едва мои глаза привыкли к темноте ее комнаты, я впала в еще больший ступор. Ее не было. Вари не было в комнате. Не было ни в кровати, ни под кроватью, ни за плотными шторами, занавешивавшими окно, ни в шкафу, ни в туалете, ни в ванной, ни на кухне, ни в прихожей, ни у лифтов, где я тоже пыталась найти ее, стоя босиком и в одной заляпанной ночной рубашке. Это просто чудо, что ни Гриша, ни спящая Алевтина Ильинична не обратили внимания на мои метания по дому. Свекровь спит крепко, а Гриша, обиженный на меня, видать, сознательно не интересовался ничем другим, кроме размеренного голоса ведущего программы об очередном советском бандите-убийце, разделывавшем людей топором.

Это-то только меня и спасло.

Глава 11,

в которой правда торжествует

«Где ты?»

Варя вздрогнула, почувствовав вибрацию в заднем кармане своих джинсов. Она потянулась, медленно, как будто в полусне, достала аппарат, включила его и долго смотрела на СМС от матери, силясь понять, что оно значит. Где она? Она сидела на подоконнике в странной квартире однокурсника Владислава, где окна были не только у комнат и кухни, но и у ванной комнаты тоже. Варя заперлась в этой самой ванной комнате и теперь смотрела в окно, на занавешенную тяжелыми облаками полную, круглолицую луну. Затем она посмотрела на номер абонента и время.

Час ночи. Сообщение пришло с телефона матери. Кошмар. Мама узнала, что Вари нет дома. Теперь родители просто убьют ее. Варя вздрогнула, представив, что может сейчас твориться у них в квартире.

Может быть, они уже вызвали полицию.

Ну и пусть. Какая разница, если все равно все настолько плохо, что хуже и быть не может. Она вообще не вернется! Варины глаза уже высохли, слезы кончились, но осталась краснота и припухлость. Она проплакала тут долгое время. Она ждала и надеялась, что Владислав придет за ней, будет искать, тем более что это было несложно – найти девушку, закрывшуюся в ванной комнате. Но он не пришел. Почти полчаса, как она тут сидит, а мысли спотыкаются на полуслове, и ничего путного, одна муть и тошнота и желание убежать на другой конец света, чтобы никогда больше никого не видеть.

Зачем она согласилась поехать с ним? На что надеялась?

Он не звонил полторы недели. Десять долгих дней. Десять вечеров, когда она делала уроки и думала о нем. Десять утренних будильников, после трезвона которых Варя бросалась к компьютеру проверять, не написал ли он ей в какой-нибудь социальной сети. Десять утренних макияжей, которые она наносила в надежде, что он заедет за ней после школы. Десять дней горячки, тряски, которую не снять парацетамолом.

Сначала было еще ничего, была надежда. Потом стало невыносимо трудно, и каждый день Варя будто носила в школу рюкзак с тонной тяжеленных камней. Неподъемно. Телефон она держала перед собой, как талисман, как икону. Она смотрела на него, молилась на него, умоляла его и ненавидела.

Девочки не должны звонить первыми.

Сдохнуть, но не позвонить первой. Легче сказать, чем исполнить. Рука так и горела, но потом Варя нашла выход – отдала телефон на хранение Машке, чтобы не сорваться. Не набрать его номер под каким-нибудь позорным предлогом. Не хочет звонить – не надо.

– Надо жить дальше, – сказала Машка, демонстративно вынимая батарейку из Вариного телефона.

– Может быть, у него экзамены? – цеплялась за соломинку Варя. Маша мало что знала о жизни своего брата. Он уходил рано, приходил поздно и почти не разговаривал с сестрой, которую считал чем-то средним между газонной травой и автомобильным гудком, издающим надоедливые звуки. Их последний диалог состоял из взаимных обвинений. Владька слопал все мясо из кастрюли с пловом, оставив там только рис и морковку, и Маша высказывала законное негодование. Но это было совсем не то, что интересовало Варю.

Она хотела знать, почему Владислав ей больше не звонит.

Тогда подруга вздохнула, достала из сумки свой смартфон и загрузила персональную страничку Владислава в фейсбуке.

– Вот, смотри! – Варин взгляд упал на знакомую до боли картинку. Улыбающееся лицо, Владислав стоит около своей обожаемой машины, дверца открыта, а его рука небрежно лежит на крыше. Варя знала эту фотографию, помнила каждый ее пиксель.

– Я это уже видела, – покачала головой Варя, возвращая телефон. – Ты издеваешься?

– Посмотри статус! – настояла Маша, с беспокойством глядя на подругу. Сердце стукнуло так сильно, что стало больно. Он поменял статус? Однажды, когда они были на даче под Солнечногорском, Владик лежал на старом, продавленном в трех местах диване – обнаженный, ленивый, усталый и счастливый, обнимал Варю и листал странички в планшете. Тогда он и поставил себе статус «Влюблен в Кошку».

Это был очень счастливый день. Он забрал ее с пятого урока – физкультуры, – и на его «Ниссане» они долетели до дачи буквально за час. Целый день вместе, только он и она. Ромео и Джульетта, выскользнувшие из-под острого взгляда церберов школы. Варя варила пельмени на еле чадящей дачной плитке, а Владислав все время шутил над ней, обзывал ее маленькой ненасытной хищницей и лез целоваться.

«Свободен». Что? Простой, блеклый, скучный, ничего не выражающий статус «Свободен»? Откуда, почему, как? Когда?

– Я заметила вчера, – ответила Маша после долгой паузы.

– Он тебе что-то сказал? – впилась в нее Варвара и долго отказывалась верить, что, за исключением смены статуса, Маша не обладает никакой ценной инсайдерской информацией.

– Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! – прокричала подруга, взбешенная вкрай этой влюбленной Джульеттой.

Варя потом долго сидела на лавочке детской площадки в соседнем со школой детском садике и плакала, отказывалась идти домой, где опухшие глаза вызовут миллионы вопросов. Она и так с трудом скрывает все от родаков, которые даже бабку вызвали, чтобы за ней шпионить.

Наивные!

Машка успокаивала ее, как могла, простыми, много раз на многих женщинах проверенными словами. Она гладила Варю по волосам и говорила, что все наладится и что все будет хорошо. И, подобрав цитатки из демотиваторов, добавила – «и это пройдет», Варька, и «время не лечит, но помогает смириться», и «если хочешь увидеть радугу, должен пережить дождь». Может быть, так даже будет лучше для всех.

Но помогло не это. Вся эта псевдофилософская банальщина только усиливала потоки слез, которыми, будь они в сказке Льюиса Кэрролла, Варвара наверняка затопила бы всю кроличью нору. Но потом Маша нашла верное слово, и слезы просохли, глаза стали злыми.

– Он тебя не стоит, он придурок! – сказала Маша, и это сработало лучше, чем все остальное.

– Да! Он придурок! – всхлипнула Варя. – Возомнил о себе!

– Да у него изо рта воняет, – подбросила дров Мария.

– Идиот! – бросила Варя, и в следующие полчаса они всесторонне обсудили многочисленные и непростительные недостатки Владислава и пришли к одному безусловному и неизбежному выводу: он еще локти будет кусать! Влад просто не понимает, что так, как его любит Варя, его никто никогда не полюбит! И вообще, он никогда не относился к ней всерьез, всегда считал слишком маленькой. Но ничего, вот она окончит школу с золотой медалью, поступит в МГУ на журфак, станет знаменитой телеведущей, и ее красивые серые глаза будут показывать по всем каналам и во всех телевизорах страны.

И тогда ОН ПОЖАЛЕЕТ!

На этом они смогли успокоиться, с этим можно было жить дальше. В последующие дни Варя не ходила к Машке, чтобы не столкнуться случайно с НИМ. Они назвали это программой реабилитации. Вчера после школы Мария даже потащила Варвару в кино – смотреть на красавчиков. Фильм был омерзительным, несмешным и ужасно пошлым, но настроение все равно улучшил. А затем, пользуясь халявным WiFi, подружки провели пару часов, разглядывая фотографии всех мировых знаменитостей, обсуждая, как мал, уродлив и ничтожен на их фоне Владислав. Такие разговоры Маша очень одобряла.

Пациент пошел на поправку. Так они думали, расставаясь.

А вечером позвонил Влад. Словно нарочно, дождался момента, когда Варя оказалась к этому совершенно не готова. Она чуть не задохнулась, увидев на экране телефона имя абонента «Гуляевававава» – так в целях конспирации Варя записала мобильный Влада. Она знала, что в его телефоне она записана под ником Кошка.

Он позвонил. Сначала она даже не хотела брать трубку. Что именно он хочет ей сказать? Что больше не влюблен в нее, что свободен? Да пошел он! Она уже разлюбила его и не желает видеть. Не такой уж он и красивый, и взрослый, и серьезный. Руки дрожали. Это было выше ее сил, и уже на третьем гудке Варя схватила аппарат и нажала кнопку приема.

Вдруг он по ней скучал. Вдруг понял…

– Привет, Кошка по имени Варя! – его голос прорвался сквозь шум и какофонию звуков вечернего шоссе, он явно сидел в машине.

– Привет, – сухо бросила Варя, и на осушение ее тона ушли все ее внутренние силы. Против воли все ее существо ликовало. Он позвонил, не забыл ее. Влад соскучился по ней. Он любит ее. Все, чего они достигли с Машкой за последние несколько дней, улетучилось за считаные доли секунды, за один короткий «привет».

– Ты чего такая злая? – спросил он обиженно. – Совсем меня бросила!

– Я? – ахнула Варя.

– Конечно! Не звонишь, совсем пропала куда-то! – то, как он сказал ей об этом, было возмутительно. Как будто она обещала позвонить и нарушила свое обещание. А он страдает без нее.

– Я уже сплю, – пробормотала она, стараясь держать себя в руках. Она так сильно скучала по нему. Так и не смогла разлюбить его. И наплевать ей на всех голливудских звезд, вместе взятых, и на Йена Сомерхолдена, в частности. Владислав был рядом, живой, настоящий, любил ее. Он был ЕЕ ПАРНЕМ.

– Спишь? Вот молодец, Кошка! Образцово-показательный ребенок. Жаль, что не со мной, – Влад говорил с неприкрытой язвительностью в голосе. Варя возмутилась.

– Чего ты хочешь? – спросила она строго.

– Я хочу, чтобы ты меня поцеловала, – сказал он игривым тоном, и против воли Варя раскраснелась.

– Тише! У меня родители дома, – прошептала Варвара.

– Моя ты девочка. Родителей боится! – умилился Владислав. – Я соскучился, Кошка. Поехали со мной, у нас сегодня вечеринка.

– Что? Я не могу, уже поздно! – перепугалась Варя.

– Вот так ты меня любишь, Кошка! Поехали со мной, ну, пожалуйста! – подначивал ее он. Варя подошла к двери и задумчиво прислушалась. Часы показывали почти одиннадцать. Что, если родители заметят ее исчезновение?

– Давай завтра встретимся, – взмолилась она.

– Завтра? – внезапно посуровел он. – Нет, завтра я уже не смогу. У меня институт. Ладно, я не должен был тебе звонить. Видать, не судьба!

Варя вдруг почувствовала нечто сродни удару в живот. Сейчас он повесит трубку и исчезнет навсегда. И снова она будет не жить, а плавать в каком-то киселе из рассеянности, слез и отчаяния. Нет, только не это. Ведь он позвонил! И хочет, чтобы она была рядом.

– Я поеду, – прошептала Варя, осторожно оглядываясь на дверь.

– Я приеду за тобой через пятнадцать минут, – обрадованно воскликнул Владислав и отключил связь. Варя помнила, как в тот момент забурлила у нее кровь в венах и мысли выстроились в прямую, ровную линию. Все так просто, и точно, и без промахов. Зайти на кухню в пижаме, потянуться, слопать пирожок с картошкой и зевнуть. Бабушка тут же спросит, не прикрутить ли звук у телевизора, по которому она смотрит какое-то ток-шоу.

– Нет-нет, нормально. Я сплю как убитая, – помотает головой Варя и уйдет в коридор. Проскользнет к матери, спросит, нет ли у нее чего-нибудь от головы. Болит? Немножко.

– Выпей спазмалгон и ложись спать, – посочувствует мать, протягивая таблетку. Варя возьмет таблетку, выйдет из комнаты и плотно закроет дверь. Дальше – проще.

Она так и сделала, и все получилось. Варя быстро нацепила джинсы и свитер, выскочила в коридор в одних носках, тапки и пижаму оставила в комнате. Подцепила двумя пальцами кроссовки, куртку решила не брать – все равно сидеть в машине. Воровато огляделась. Телефон поставила на бесшумный режим, на всякий случай. Вдруг зазвонит в момент «бегства».

Это оказалось так легко – уйти из дому на ночь глядя. «Ниссан» уже стоял на углу, сверкая горящими фарами дальнего света. В салоне машины громко играла музыка. Варя заметила, что на заднем сиденье сидят еще два паренька, и нахмурилась.

– Это кто? – спросила Варя, когда выскочивший из машины Владислав прижал ее к себе и поцеловал в губы.

– Это мои однокурсники. Я же сказал – вечеринка, – пробормотал он, и Варя только теперь заметила, что Владислав был, мягко говоря, немного нетрезв.

– Ты что, выпил?

– Ты прям как жена! – рассмеялся он, и его смех подхватили пацаны в машине. – Немножко, дорогая!

– Я не думаю, что это хорошая идея, – покачала головой Варя. Тогда Влад просунул руки под ее свитер и прижал к себе, обняв за голое тело. Он заставил ее поднять лицо и посмотреть в его красивые уверенные глаза, на его растрепанные волосы, небрежно ниспадающую на лоб челку. Она пожалеет об этом. Знает, что пожалеет. Ей надо вернуться домой. Но сопротивляться выше ее сил. Это что-то физическое.

– Ты же моя Кошка, да? – спросил он, пристально глядя в ее серые глазищи. – Ты же любишь меня.

Он шептал, не отводя губ, и солоноватый вкус его языка, близость его лица, сумасшедшая пляска гормонов, его крепкие объятия пьянили Варю. Никогда в жизни она не чувствовала такого восторга, как в моменты, когда он был с нею. Как катание на американских горках – полет, развевающиеся от ветра волосы и безудержный смех.

– Ты же любишь меня? – спросил он, и Варя кивнула. Она послушно дала усадить себя в машину, он устроил ее на переднем сиденье. Уже в машине Варя робко поздоровалась с двумя парнями, сидевшими сзади.

– Кирилл.

– Саша, – представились они, и Варя вдруг почувствовала себя нелепо и по-дурацки одеревеневшей, но, одновременно, и взрослой, невероятно смелой.

– Эй, пацаны, не приставайте к моей Кошке. Она занята! – прикрикнул Владислав, и Варя почувствовала теплую волну счастья. Она не знала, что именно ждет от этого вечера или, вернее, ночи. Будущее виделось смутно, как в предрассветной туманной дымке.

Раз они любят друг друга, все остальное не может быть важным. Какая разница, что скажут родители. Они смогут все преодолеть, может, они даже поженятся. В конце концов, бывают же такие истории.

Фантазии летели вперед быстрее «Ниссана», несущегося куда-то по пустым ночным дорогам. Рука Владислава лежала на ее колене, и она не возражала. Влад лениво переговаривался о чем-то с парнями. О том, сколько еще осталось «беленькой» и что «хата пустует до вечера» и кто еще приедет на party[5].

– Ты меня потом отвезешь домой? – спросила Варя, поймав паузу в разговоре. Владислав посмотрел на нее горячим взглядом, словно раздевая глазами, а потом улыбнулся и кивнул.

– Ни о чем не волнуйся.

Они приехали к какому-то дому, припарковались на газоне и долго звонили кому-то по телефону. Домофон не работал. Только через минут десять к ним спустился пьяный паренек в старых, драных и растянутых трениках и в тапках, открыл им дверь.

– Где тебя носит! – возмутился Владислав. – Мы продрогли уже. У вас тут с парковкой беда. Меня не поцарапают, что я на траве машину поставил?

– Вы горилку привезли? – поинтересовался паренек, проигнорировав вопрос про парковку.

– Горилку не продают, – посетовал один из них, Кирилл, заходя в подъезд. – После десяти нельзя.

– Какая-то дурь, – фыркнул паренек, пропуская Варю перед собой. Через несколько минут Варвара оказалась в квартире, где окна были не только в комнатах, но и в ванной комнате, где она заперлась, не зная, как ей дальше жить.

«Где ты?»

Варя смотрела на СМС, присланное матерью. Катастрофа уже произошла, сердце ее разбито, но из темных глубин космоса на него летят тысячи острых астероидов. Кто знает, что еще придется перенести и пережить. Варя не знала, как она могла быть такой дурой, что поверила Владиславу.

В квартире было много людей, большей частью пьяных. Преступление и наказание. То, что она совершает что-то не то, Варя чувствовала, как говорится, пятой точкой. Она тут одна, неизвестно с кем, на пьяной вечеринке. Но Владислав был рядом, и Варвара молча шла за ним. Он вел Варю за руку, но ни с кем не знакомил. Они зашли в кухню, он налил себе и Варе по бокалу чего-то темного, мутного. Вина?

– Я не буду, – испугалась девушка.

– Почему? Тебе понравится, – пообещал Владислав, но Варя упорно мотала головой. Он задумчиво посмотрел на нее, а затем склонился и принялся ее целовать. Это было так ужасно, что какие-то люди ходили мимо, смотрели, как они целуются, и даже давали какие-то скабрезные комментарии, гогоча при этом. Но Владиславу, кажется, было наплевать, и Варя сказала самой себе, что, в таком случае, ей наплевать тоже.

Она так соскучилась по пряному чувству неги, которое она испытывала только рядом с ним, когда Владислав улыбался и прижимал ее к себе. Только когда его руки по-хозяйски распоряжались ее робким, одеревеневшим телом. Какая-то подвыпившая девушка заскочила в кухню, чтобы забрать бутылку с остатками вина. Она захихикала и спросила:

– Интересно, ты это назло или просто придурок?

– Иди отсюда, оглашенная, – огрызнулся Владислав и даже швырнул в девушку пустой пачкой из-под сигарет.

– Кто это? – испугалась Варя. – О чем она?

– А, неважно. Это из института. У Вовика сегодня день рождения, а родаки уехали. Идем, Кошка, – он взял ее и потащил за собой, вглубь, через просторный холл и открытую гостиную, заваленную хламом, оберточной бумагой и воздушными шариками. День рождения справляли явно не первый час.

– Куда мы? – спросила Варя, едва поспевая за Владом.

– А ты как думаешь? – спросил он, резко остановившись и обернувшись к Варваре. Затем открыл дверь в комнату, которая оказалась чьей-то спальней. Он зашел внутрь, прикрыл дверь и принялся сбрасывать с огромной двуспальной кровати чью-то верхнюю одежду. Варя остановилась в дверях, испытывая чудовищную неловкость от того, что ее мужчина, человек, которого она так любит и ради которого убежала ночью из дому, собирается взять ее на чьей-то чужой кровати в окружении чужих вещей. Вот так просто, словно она – какая-то шлюха. А за стеной будет неизвестно сколько незнакомцев. Им будет слышно, чем Варя и Владислав тут занимаются. Возможно, будут смеяться над ними. Но Владиславу на это наплевать, однако ей – нет.

Романтика – важная вещь и для современной Джульетты. Варя захотела домой.

– Располагайся, – Владислав плюхнулся на кровать и распахнул свои объятия, приглашая Варвару нырнуть к нему.

– Скажи, почему ты не звонил? – спросила она, оставаясь стоять у стены. В холле кто-то громко смеялся и кричал что-то пьяным голосом.

– Что? – скривился Владислав. – О чем ты?

– Ты не звонил мне десять дней.

– У меня были дела. Учеба, – бросил он. – Ты чего там стоишь? Иди ко мне.

– Почему ты сменил статус? – пробормотала Варя срывающимся голосом. Владислав приподнялся и сел на кровати.

– Какой статус? – нахмурился он, но по его лицу было видно, что понимает, о чем речь.

– Статус в фейсбуке. Я что, больше не твоя девушка?

– Что? – скривился он. – Значит, вот чем мы будем тут заниматься, да? Разборками? Я привез тебя сюда, чтобы ты могла мне устроить истерику?

– Ты написал, что свободен.

– А я что, в плену? – недобро переспросил Владислав.

– Я… я не понимаю. Если ты свободен, то что я тут делаю? Ты любишь меня? – она отчаянно держалась за надежду, за соломинку, за похожие на золотую пыль иллюзии.

– Может быть, мы прекратим этот бессмысленный допрос? Думаешь, я смогу полюбить тебя, если ты будешь такой истеричкой? – Влад встал и недовольно посмотрел на нее.

– Но ты поменял статус, – упрямо прошептала Варя, и тогда он резко притянул ее к себе, грубо поцеловал, стащил с нее свитер.

– Сейчас я покажу тебе мой статус, – прошептал он, усмехаясь. Он расстегнул ее джинсы, сгреб в ладони ягодицы, прикоснулся к груди губами, и Варя сдалась. Здесь и сейчас. Ничего более. Только здесь и сейчас. Кто-то бегал по коридору и постоянно бился в запертую дверь, пугая Варю до полусмерти. Владислав только тихо смеялся, где-то играла громкая музыка, а они, двое сплетенных тел, каждый летал в своем собственном космосе. Одиннадцать минут, и глупые улыбки на лицах, и нежные поцелуи, прикуренная сигарета. Не нужно ничего объяснять, все понятно без слов.

Ромео познал Джульетту. Ромео устал и хочет курить.

Затем ему позвонили. Его телефон лежал в кармане джинсов, а они валялись на полу в куче неизвестно чьей одежды. Владислав закатил глаза и с неохотой отпустил обнаженную Варю.

– Не отвечай, – прошептала она. – Кто может звонить в такое время?

– Может, пожар, – рассмеялся он. – У нас тут знаешь сколько пожарников. Мы чего хочешь потушим.

Он долго выискивал свои штаны среди остального барахла, затем достал свой «Самсунг» и, Варя могла поклясться, изменился в лице. Он отвел взгляд и отвернулся, чтобы Варя не могла его больше видеть. Несколько секунд он смотрел на экран своего телефона, а затем вдруг принялся одеваться, быстро и технично.

– Что случилось? – спросила Варя, и Владислав обернулся, посмотрел на нее, словно забыл, что она вообще тут находится.

– Мне нужно ответить, – бросил он и выскочил из комнаты, оставив Варю в одиночестве. Сидя на чужой кровати, на чьем-то несвежем постельном белье, Варя почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Противно, как же противно. Не надо было ехать. Она натянула на себя простыню – чужую, неизвестно чью темно-синюю простыню из «Икеи», а затем подтащила к себе вещи и оделась прямо под ней, так же быстро, как и Владислав. Руки дрожали, и в штанину джинсов получилось попасть только со второго раза.

В квартире пахло табачным дымом, пепельницами и кислым запахом старых, перестоявших салатов. Играла музыка, кто-то танцевал в гостиной, а кто-то спал прямо на полу мертвецким сном, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Варя выскользнула из комнаты и стала искать своенравного и непредсказуемого Ромео. Он нашелся быстро, потому что вряд ли особенно прятался. Владислав стоял спиной к Варваре на лестничной клетке, там, где потише. Одной рукой он держал сигарету, нервно затягивался и сбрасывал пепел в приоткрытое окошко, другой рукой прижимал к уху телефон. Он ничего и никого не замечал, погруженный полностью в разговор.

– Ты же сказала, что не хочешь меня видеть, – услышала Варя. – Ты сказала это, а не я. И теперь ты говоришь, что все знаешь? Ты сама бросила меня! Нет-нет, Оля, не бросай трубку.

Варя замерла, стоя в двух метрах за его спиной. Ее легкие словно пронзили иголки колючей проволоки, так тяжело вдруг стало дышать.

– Оля, хочешь, я сейчас приеду? – спросил он, и Варя невольно прикрыла рот руками, чтобы не закричать. – Я все тебе объясню, ладно? – продолжал он. – Да, при встрече. Хорошо, хоть сейчас! Я – дурак. Я люблю тебя, Оля, и да, я – дурак. Довольна? А Вовке скажи, что он козел и трепло. А впрочем… Нет, Оля, конечно. Ничего она не значит. Просто соседка. Ты сама меня взбесила! Нет, я не пил.

Владислав докурил и бросил сигарету в окно. Затем он развернулся, и его взгляд неминуемо уперся в Варю. Он застыл, растерянно глядя на побледневшую девочку, и на секунду впал в ступор, не зная, как себя вести в сложившейся ситуации. Но уже через две секунды спокойно, как ни в чем не бывало отвернулся к окну и сгорбился, прикуривая новую сигарету.

– Так мне приехать? Оля, ты меня слышишь, а? Я буду через десять минут.

Это было, определенно, последнее, что услышала Варя. Она бросилась обратно в квартиру и забежала в ванную, в которой было окно. Она забралась на подоконник, обхватила себя за колени и принялась раскачиваться в такт тому, как дрожали ее плечи. Он позвонил ей, потому что поругался с девушкой? С его настоящей девушкой, потому что она – Варя – для него никто, просто соседка. Она ничего не значит. Только что переспал с нею, но она ничего не значит. Владислав не любит ее, Варю. Он любит другую. Какую-то девушку по имени Оля, которой, наверное, позвонил этот самый Вовка-трепло.

Варя вздрогнула и сжалась еще сильнее в комок.

Владислав и привез ее сюда, чтобы их вдвоем увидели и кто-то позвонил бы и рассказал девушке Оле о том, что ее Влад приперся на день рождения с какой-то сероглазой малолеткой. Он привез Варю, чтобы сделать больно девушке Оле. Чтобы заставить ее ревновать. О, как права была Маша. Он просто придурок, сволочь, скотина. Слезы ярости и стыда душили Варвару. Как она могла быть такой дурой?!

В этот момент завибрировал ее телефон.

«Где ты?»

«О, мама, я в полной заднице и понятия не имею, как из нее выбираться, потому что из некоторых положений просто не бывает выхода. Именно поэтому они и называются безвыходными». Варя смотрела на буквы в растерянности. Что же делать теперь? Катастрофа, цунами, астероидная атака и ядерная война. Никто не поможет ей теперь.

«Если ты скажешь мне, где ты, я ничего не расскажу папе. Он спит».

Это было самое неожиданное сообщение, которое Варя только могла вообразить. Мама на ее стороне? Она хочет помочь Варе? Но как? Разве это возможно? Почему? Времени раздумывать не было. Варя нажала кнопку вызова.

– Мама, мамочка. Забери меня отсюда! – всхлипнула она, услышав голос в телефоне. И слезы полились рекой.

Глава 12,

в которой вороне как-то бог послал кусочек сыра

Итак, дано: моя дочь находится неизвестно где, неизвестно с кем, неизвестно в каком состоянии, но уж точно не в самом лучшем, и неизвестно, что мне делать в этой ситуации. Уравнение с четырьмя неизвестными, а в качестве дополнения – мой муж, обиженный на меня, спящий в комнате под передачу про убийцу с топором. И бабушка-свекровь.

Есть ли у этой задачи решение?

Надо: найти дочь и решить вопросы так, чтобы ни муж, ни свекровь ничего не узнали.

Я стояла посреди холла своей квартиры в темноте, в тишине, нарушаемой только жужжанием холодильника, и чувствовала себя математиком Перельманом[6], решающим задачку, которая тянет на Нобелевскую премию.

Я в ночной рубашке, но в комнате муж. Моя сумка, слава богу, в прихожей, на столике. Смогу ли я выйти из дома так, чтобы меня никто не услышал? Я плохо натренирована для выполнения военно-шпионских задач, но у меня за плечами столько походов по тайге, что какой-никакой опыт все-таки есть. Когда ты крадешься по лесному мху с ружьем в руках, выслеживая оленя, нужно уметь наступать на землю очень тихо, бесшумно. Не задевать веток, обходить сухие деревья. Один громкий звук ломающегося прута может свести на нет всю охоту.

Люблю оленину, она вкусная, нежная. Ее можно коптить, а можно делать из нее шашлыки.

Я сконцентрировала все свое внутреннее внимание на том, чтобы двигаться по холлу квартиры бесшумно, как по лесному мху. Переодеться не получится, пришлось бы зайти в комнату, и риск повысился бы многократно. Если муж узнает, что Вари нет дома, что она ушла в самоволку, я боюсь даже представить, что он с нами всеми сделает. Значит, работаем с тем, что есть. А есть – коричневое зимнее пальто средней длины, до колена, которое если не закроет ночную рубашку полностью, то, по крайней мере, придаст мне более-менее приличный вид. Что дальше? Обувь. Я буду в пальто, из-под него будет торчать хлопковая рубаха в цветочек, голые ноги, и что? Сапоги. Да. В сапогах это будет не так дико.

Это будет совершенно дико, и мне просто нужно с этим смириться. Женщина не может выглядеть пристойно, если она бегает в ночной рубашке и сапогах на босу ногу по ночной Москве. Но у меня уважительная причина. У меня дочь в беде.

Минутами позже я уже бегу, перепрыгивая через лужи, по холодной улице к ледяной машине. Отсутствие нижнего белья бесит больше всего, но темнота – не только друг молодежи, но и мой личный персональный друг.

Варя прислала мне адрес эсэмэской. Улица, дом, район Сретенки. Как и почему дочь оказалась там, я не хочу даже думать. Я еду со средней скоростью почти отсутствующего потока, Москва пустая, но я не хочу привлечь к себе внимание какого-нибудь запоздалого полицейского ни слишком быстрой, ни слишком медленной ездой. Еще не хватало ему объяснять, почему я в ночной рубашке.

Я должна оставаться спокойной, хоть это почти невозможно.

Если бы у нас всегда были такие свободные дороги! Это был бы не город, а мечта. Я добираюсь от дома до Садового кольца за пятнадцать минут. Что может случиться с пятнадцатилетней девочкой на ночной улице за пятнадцать минут? Все, что угодно.

Я еле удерживаюсь, чтобы не вдавить педаль газа в пол. И не зря. За поворотом стоит, помигивая, полицейская патрульная машина. Хмурый офицер смотрит мне прямо в глаза, ему прекрасно видно мое лицо сквозь лобовое стекло. Я чувствую, как говорится, сердцем, как его мышца на правой руке напрягается. Он приподнимает свою полосатую палочку, но его глаза встречаются с моими. Мы обмениваемся усталыми взглядами, и его рука безвольно опускается. Ты прав, парень. Я не пьяная. Я просто перепуганная мать, которая ищет свою сбившуюся с пути дочь.

Как я могла так недооценить этого рыжего прыща! Если бы знала, что он способен на такое, я бы задушила его еще тогда, на площадке.

Я вижу улицу, дом, но я не могу отыскать глазами Варю, мое сердце подскакивает и с разбегу врезается в айсберг, «Титаник» трещит по швам. Где ты, дочь? Я въезжаю во двор, до отказа заполненный машинами, ищу ее. Темно, ничего не видно. А что, если ее кто-то уже забрал отсюда, что, если она не дождалась меня? Вдруг что-то еще случилось? Но вот я замечаю, как темный призрак, еле заметная быстрая тень пробегает от лавочки около подъезда к моей машине.

Она здесь.

Я оживаю. Боюсь дышать, пока растрепанная, заплаканная Варя с размазанной по лицу помадой садится рядом со мной на пассажирское сиденье. Я не говорю ни слова, просто плавно нажимаю на педаль газа и выруливаю из этого двора снова на дорогу. Мы сидим и молчим, Варя смотрит на меня с опаской, она не знает, чего от меня ожидать. А я не знаю, что сказать.

Сейчас я могу выкинуть что угодно. Она не выдерживает первой.

– Я его ненавижу, – говорит дочь. Я киваю, но молчу. Мне нравится направление ее мыслей. Я тоже его ненавижу. Рыжий говнюк!

– На чем вы сюда приехали? На такси? – спрашиваю я, просто чтобы заполнить паузу. Сама же попутно тестирую Варю по нескольким признакам. Движения рук, выражение лица, связность речи. Вроде бы нет, она не пьяная. Хорошо. Мы обе – не пьяные, и это – уже что-то.

– Он меня предал. Как я могла ему верить? Я теперь никогда никому не поверю.

Я развернула машину и покатила обратно в сторону Ленинградского шоссе. Первая часть плана была реализована, моя дочь сидит рядом со мной и злится. Теперь остается вторая часть, и третья, и четвертая. Что, если Гриша проснулся? Нет, он не мог проснуться. Если бы он проснулся, уже звонил мне бы и кричал на меня.

Варя шмыгнула носом и бросила на меня короткий обиженный взгляд.

– Ты думаешь, что я просто глупая маленькая девочка? Ты не понимаешь, я его люблю! – в голосе зазвучали агрессивные нотки. – Любила, а теперь ненавижу! Но я уже большая, понимаешь. И я тоже могу что-то чувствовать, знаешь ли!

– Мне нужно заехать в магазин, – спокойно сказала я. – Подождешь в машине?

– Что? – изумленно переспросила она, совершенно дезориентированная как самим вопросом, так и спокойствием моего тона.

– Ночной магазин. Мне нужно кое-что купить, – повторила я, снова совершенно нейтральным тоном.

– Что? Что тебе может понадобиться посреди ночи? – вытаращилась на меня она. Я выдержала паузу, а затем слегка повернула голову и посмотрела на Варю.

– Я тебе все объясню чуть позже, но сейчас нам нужно договориться и вести себя очень спокойно. Если мы, конечно, не хотим разбудить папу и получить скандал. Ты меня понимаешь, Варя? Ты согласна со мной? – никогда еще в жизни я не разговаривала таким ровным и лишенным эмоций голосом.

– Да, – кивнула дочь после долгой паузы.

– Нам нужно тихо зайти в квартиру и сразу пройти в твою комнату. Ты должна пообещать мне, что будешь слушаться меня. Обещаешь?

– Да, – прошептала она тихо.

– И ты все мне расскажешь.

– Да, – и в третий раз согласилась она, но на этот раз ее голос был еле слышен, скорее эхо, чем реальное слово. Я завернула к круглосуточному магазину, в здании которого была наша дежурная аптека. Я знала это место, потому что однажды ночью у Вари поднялась высокая температура. Это было, когда мы еще только переехали, и аптечки в доме не было. Гриша и я исколесили окрестности в поисках аптеки, а потом у Вари еще две недели был тяжелейший грипп. Такое не забывается.

Я остановила машину и выключила двигатель. Шальная мысль о том, что Варя сбежит, пока меня не будет, пугала меня до чертиков, но я отвечала себе, что она сама, по доброй воле села в мою машину, что мы с нею сейчас в одной лодке и что она доверяет мне. Но все равно страшно было, потому что эта маленькая, насмерть обиженная женщина, сидящая рядом со мной, – что я о ней знаю? Как получилось, что из маленькой куколки Варечки, моей девочки, получилась эта совершенно незнакомая мне ночная бабочка? Я приоткрыла дверь и выставила ногу на мокрый асфальт.

– Ты меня презираешь, да? – спросила Варя, глядя на меня исподлобья. Я задержалась и посмотрела ей в глаза.

– Я тебя люблю. Слышишь?

– Я сама себя презираю, – пробормотала она и отвернулась.

– Хочешь, я никуда не пойду. Хочешь? – я поднесла руку к ее волосам и погладила ее по голове. – Можем даже не идти домой. Давай посидим и поговорим здесь.

– Я идиотка, – покачала головой Варя, и я услышала, как ее голос снова задрожал.

– Мы все делаем то, о чем потом жалеем. Это нормальная жизнь. Тебе купить чего-нибудь вкусненького? – этот вопрос потряс ее, видать, до глубины души. Она повернула ко мне свои бездонные, мокрые от слез серые глазищи и рассмеялась сквозь слезы.

– Конфету мне купишь, мама? Чтобы я не плакала?

– Ага, – кивнула я.

– Нет. Не надо мне ничего, – покачала головой она. И только тут она заметила, что из-под моего коричневого пальто торчит ночная рубашка. – Ой, ты что, не одета?

– Так получилось, – усмехнулась я. – Ладно, жди.

Я хлопнула дверью и пересекла парковку, чувствуя на себе изумленный взгляд дочери. Да уж, не каждый день увидишь мать, гарцующую по улице в одном ночном белье. Вернее, без белья. Я зашла в магазин и первым делом направилась в аптеку. Фармацевт спала, я разбудила ее. Закончив с покупкой в два счета, поторопилась к выходу, но затем обернулась, посмотрела на пустующий, мирно дремлющий зал магазина продуктов и решительно завернула туда.

– На, держи! – садясь обратно в машину, я бросила на колени Варе упаковку порционного сыра.

– Что это? – удивленно спросила она, поднимая упаковку. Я пожала плечами.

– Моцарелла.

– Спасибо, – протянула она, к моему всецелому удовлетворению, разорвала упаковку и тут же вцепилась своими зубками в сырную палочку. Я завела мотор и поехала к дому. Через пять минут (и минус четыре сырные палочки) мы уже парковались перед домом. Мое место, с которого я отъезжала час с небольшим назад, было, к сожалению, занято, но шансов на то, что мой муж помнит, где именно я оставила машину сегодня вечером, было не так и много. Риск минимальный.

– Итак, заходим очень тихо. Помнишь, как на охоте? – спросила я, и Варя кивнула. Она была уставшей, измотанной. Явно переживала. Но сейчас было важно завершить операцию по спасению нас обеих от торнадо. Честно говоря, это будет чудо, если у нас все получится.

– Сейчас уже три часа. Если они не проснулись раньше, то сейчас спят очень крепко, – продолжила я.

– А если не спят? – перепугалась Варя, когда мы уже вошли в подъезд. Мое спокойствие тоже подходило к концу, как песок в маленьких песочных часах. Нервы реагировали на все звуки обостренно. Мне казалось, что и лифт едет неоправданно громко, и звук закрывающихся дверей лифта способен перебудить весь квартал. А уж когда я открывала замок двери, это был самый громогласный дверной щелчок в мире.

– Если они не спят, мы скажем, что выходили поговорить, – прошептала я, приоткрывая дверь. Варя нахмурилась и ткнула меня в бок.

– Поговорить? О чем? Зачем в коридор? – почти беззвучно спросила она, делая большие глаза.

– Чтобы никого не будить, – так же беззвучно прошептала я.

– А почему я одета? – спросила Варя. Глупый предлог, глупая отмазка, и вся история была бы шита белыми нитками. Но что ты с нами сделаешь, если мы будем говорить одно и то же. Попробуй докажи обратное.

Гриша потом бы меня пытал, чтобы выбить правду. Он бы допрашивал меня, направив мне в лицо яркий свет стоваттной лампы. Но его проблема заключалась в том, что он все проспал.

Сонная тетеря.

Мы пробрались в квартиру и сразу, первым же делом услышали бабушкин храп. Переглянувшись, мы дружно улыбнулись. Аккуратно, ювелирно, будто устанавливая спичку на вершину спичечного домика, Варя сняла и уложила кроссовки на пол, не издав при этом ни звука. Я проделала то же самое с сапогами, хотя звук расстегиваемой молнии все же был слышнее.

– Ты босиком? – уставилась на меня Варя, когда я сбросила второй сапог и пальто.

– В комнату! – скомандовала я, и мы обе, как два заправских призрака, на цыпочках, нога в ногу прокрались в комнату Варвары. Я медленно, с полным контролем движений, открыла дверь, и – вуаля – мы обе оказались в безопасном периметре размером в четырнадцать квадратных метров, с занавешенным окном.

– Ох, все, – выдохнула Варя и плюхнулась на кровать. Я посмотрела на нее с жалостью. Да, моя дорогая. Я хотела бы согласиться с тобой, но есть у меня такая «чуйка», что наше ночное приключение – далеко не все. Что это – только начало.

– Переоденься в пижаму, – тихо скомандовала я.

– Мам, может, завтра поговорим, а? Я так устала, – Варя совершенно искренне зевнула, но я уперла руки в боки и посмотрела на нее с упреком. – Ладно, ладно! – дочь подняла руки вверх, как сигнал капитуляции, и я стянула с нее свитер и протянула ей чистую пижаму.

– Сейчас я попрошу тебя кое-что сделать, и ты сделаешь это и не станешь возмущаться и кричать, как я могла так о тебе подумать и как вообще мне такое пришло в голову. Ты обещала, помнишь? – я поймала Варю за подбородок и посмотрела ей прямо в глаза.

– Что такое? – побледнела она. – О чем ты, мам? Я все тебе расскажу, но только… ты меня пугаешь.

– Я сама боюсь, – честно призналась я.

– Можно, я хоть в туалет схожу, а? – попросила она. Я прикусила губу, а затем вздохнула, присела к ней на кровать и положила руку ей на плечо.

– Конечно, можно, Варя. Только вот… тебе придется пописать вот в эту баночку, – и я потянулась, достала с ее стола чашку-непроливайку, в которой Варя обычно полоскала кисточки, когда рисовала. Она одеревенела, я чувствовала, как ее тело стало жестким и сжалось под моей рукой. Дочь дернулась и посмотрела на меня, как на врага народа.

– Что?

– Да, ты пописаешь в баночку. И ты не будешь сейчас кричать, помнишь?

– Ты что, думаешь, что я принимала наркотики? Думаешь, может, я стала пьяницей и курить начала, да? Так ты обо мне думаешь? – возмущение захлестнуло ее через край.

– Ты сделаешь это? – спросила я, нахмурившись.

– Да пожалуйста! – бросила она мне с вызовом. – Ты ничего не найдешь, и тебе будет стыдно!

– Тогда я попрошу у тебя прощения, – пообещала я ей.

– Плевать мне на твое прощение, – бросила мне моя колючая дочь. Я бы так хотела сказать тебе, что я ошибаюсь, что ничего страшного, что все образуется и уже с завтрашнего дня мы начнем забывать все произошедшее, как страшный сон.

– Просто сделай это, – я протянула ей баночку. Она почти вырвала ее из моих рук и направилась к туалету.

– Это просто противно, в конце концов, – сказала Варя напоследок.

– Не шуми, – бросила я ей вслед, но она меня не услышала. Несколько минут я сидела на ее кровати в полной уверенности, что сейчас она вернется с пустыми руками, устроит мне истерику, откажется от теста, и мне придется выкладывать ей всю правду. Она думает, что я хочу найти следы наркотиков в ее крови. Я вздрогнула, подумав, что это ведь тоже возможно. А что, если этот рыжий мерзавец и вправду дал моей дочери попробовать что-то ужасное! Эта мысль заставила меня покрыться испариной.

Это будет настоящий кошмар.

Я должна была сказать ей, какой тест хочу сделать. Нужно было заверить ее, что я не подозреваю ее ни в чем таком. Что верю ей, понимаю, и что женщины совершали одну и ту же глупость начиная от Евы, и продолжают, и будут продолжать до скончания веков. И только этим и живет человечество – черпая жадно из щедрого источника женской глупости. Отпивая жадными глотками от бездонного озера слепой женской любви.

– На, держи! Довольна? – на лице моей дорогой Варвары написано омерзение и гадливость. – Я ничего не принимала.

– Знаю, – мягко кивнула я, доставая из большого кармана моей ночнушки тест на беременность.

– Зачем же тогда все это? – обиженно сплела руки на груди дочь. Я уже держала тонкую тест-полоску на изготовке, и только Варя поставила баночку на стол, я опустила ее туда. Не так часто, знаете ли, делала в жизни тесты на беременность, но знала, как надо. Любая женщина знает это. Свой первый тест я опускала в свою баночку шестнадцать лет назад. Тест был положительным.

– Знаешь, Варюша, это, наверное, у нас семейное, – пробормотала я, выкладывая тонкую полоску на стол. – Я тоже была помешана на сыре. Твой папа тогда замучился бегать, искать его по магазинам. Но мне не нравился сыр с дырочками, я любила горгонзолу.

– О чем ты? – вытаращилась на меня Варя. Затем она перевела взгляд на полоску. – Что это?

– Видишь ли, в последнее время ты ешь сыр на завтрак, обед и ужин.

– И что? – напряглась Варвара. – Тебе жалко, что ли?

– Ни в коем случае, – покачала я головой и бросила короткий взгляд на тест. Две полоски. Что и требовалось доказать. – Мне ничего для тебя не жаль, тем более что ты теперь ешь за двоих.

– Что? – серые глаза, так похожие на папины, распахнулись широко, как два ярких веера, Варя отступила назад и схватилась рукой за спинку кровати.

– Интересно, а какие у ребенка будут глаза? – поинтересовалась я, стараясь говорить ровно и спокойно. Теперь, когда все уже случилось, нервничать было бесполезно. Пристегните ремни, начинается полет в зоне турбулентности.

Потому что не пронесло.

– У какого ребенка? – прошептала Варя, и было заметно невооруженным глазом, как ее охватывает паника.

– Надеюсь, что не рыжеволосого, – честно призналась я. – Да, теперь нам нужно сесть и крепко подумать.

– Мама, ты с ума сошла?

– Я? – удивила меня дочь. – Ну, это не у меня тест на беременность положительный. Хотя, признаться честно, не удивлена. Ты всю жизнь ненавидела сыр, а тут вдруг такое дело. Даже маасдам.

– О боже! – простонала Варя, до которой, кажется, дошло, наконец, что произошло.

– И не говори, – согласилась я. Затем я вышла и потихонечку уничтожила следы преступления: вымыла баночку и бросила ее на полку под ванной. Вряд ли, я думаю, Варя станет полоскать в этой баночке беличьи кисточки, которыми она рисует свои картины. Я еще раз посмотрела на тест. Две ярко выраженные красные полоски. Моя дочь беременна.

Гриша нас убьет. Всех. Сначала он убьет Диму Грачева, затем выкинет из окна Варю, потом пристрелит меня, а только потом примется думать головой.

– Мам, что же делать? – спросила Варя, когда я вернулась к ней в комнату. Я аккуратно расправила ночнушку, села рядом с нею и принялась расчесывать ей волосы.

– Что делать, что делать. Снимать штаны и бегать, – прошептала я. – Хотя это вряд ли поможет. Ладно, девочка моя дорогая, ложись поспи. Поговорим обо всем завтра.

– Как ты можешь спать после такого?! – поразилась она. Я зевнула.

– Утро вечера мудренее, – бросила я, и Варя улыбнулась сквозь слезы. Ох, сколько еще будет слез. Кошмар!

– Спокойной ночи, – прошептала Варвара.

– Вроде того, – согласилась я, тихо сидя рядом и поглаживая Варю по голове, чтобы она уснула. Сама же не смогла сомкнуть глаз до самого утра. Лежала рядом с Гришей и думала о том, что происходило с нами прямо сейчас. Воды вокруг нас были тихими и спокойными, но я знала, что ежесекундно мы становились на одну сотую долю миллиметра ближе к краю водопада. Лавина, сорвавшаяся с вершин Эвереста, уже летела по направлению к нашей крыше. Гриша спал, широко раскинув руки. Дедушка? Интересно будет посмотреть, как он соберется решить это «по-боевому».

Глава 13,

в которой кое-кому приходится отвечать за базар

Будильник не знает жалости, как и мой дорогой супруг. Я не знаю, в котором часу мне удалось отключиться, но смутно помню, что за окном уже начинало светлеть. Только закрыла глаза на секундочку, и тут же раздались эти невыносимые трели, звон и грохот. Я простонала и попыталась закопаться глубже в одеяло. Мне снились какие-то мужчины, одинаковые, как близнецы, и все в костюмах и солнцезащитных очках. Они гонялись за мной по ночным улицам, а я убегала от них в ночной рубашке и почему-то в старых резиновых сапогах.

Гриша, выспавшийся и свежий, склонился, посмотрел в мои сонные, припухшие глаза и нахмурился.

– Вставай, сова, медведь пришел, – пробормотал он и сорвал с меня одеяло. Я взвизгнула.

– Еще пять минут!

– Не этого ли я вчера просил у тебя? – спросил он зло и сбросил одеяло на пол. Он подошел к окну и стал потягиваться, глядя вдаль, на отблески солнечных лучей в окнах дома напротив.

– Сейчас, – вздохнула я, понимая, что обиженного на неудавшийся секс мужчину мне не переубедить и не разжалобить. – Встаю.

– Мне нужно сегодня пораньше уехать, – сообщил он бодрым тоном и радостно проследил за отчаянием на моем лице. – Ты должна меня отвезти.

– Зачем тебе сегодня раньше? – возмутилась я.

– Мне нужно съездить кое-куда, я хочу посмотреть новые палатки. Скоро уже сезон, нужно готовиться!

– Разве это обязательно делать сегодня?

– А чем мне еще заниматься? Буду готовить снаряжение долгими одинокими ночами! Жена-то меня больше не хочет!

– Ох, Григорий, ты не прав, – почти прорычала я, но он только пожал плечами и покинул комнату, уверенный, что один раз отданный им приказ будет исполнен беспрекословно.

Как много разочарований впереди! Дедуля!

Я проследила глазами за его крепкой фигурой, исчезнувшей в проходе, затем перегнулась через край кровати, подтянула к себе одеяло и моментально погрузилась в ласковую сладкую вату утренней дремы. И даже мужчины в черном исчезли, не беспокоя меня своими одинаковыми лицами в очках «агента Смита». Привидится же такое!

– Так, это что ж такое! – Григорий вернулся и принялся разминаться, чеканно зачитывая мне лекцию о том, каково должно быть поведение добропорядочной жены офицера и как не соответствует мое лентяйское поведение его высоким стандартам.

– Езжай сам, – простонала я. – Доберусь на автобусе.

– Интересное дело, я тебе, значит, так опротивел, что ты меня уже и до метро довезти не можешь?

– Я хочу спать!

– Да тебе самой через двадцать минут выходить на работу, – всплеснул руками Григорий.

– Я посплю восемнадцать минут, – ответила я как ни в чем не бывало.

Стоит ли и говорить, что все это я делала в полусне. Не железная же и не в том уже возрасте, когда бессонная ночь, полная треволнений, проходит бесследно. В конце концов, чего вы хотите… от почти уже бабушки.

– Гришечка, что-то такое с Варей, подойди сюда! – раздался вдруг голос Алевтины Ильиничны, и эта короткая фраза заставила меня подпрыгнуть на кровати лучше, чем все планово-побудочные мероприятия супруга. Через несколько секунд я уже стояла вертикально, хотя и покачивалась, и головокружение немного беспокоило.

– Ира! – взволнованный голос Григория заставил меня натягивать тренировочные штаны и футболку в пять раз быстрее, чем обычно. Когда я влетела в комнату дочери, муж и свекровь растерянно столпились вокруг кровати и беспомощно наблюдали за Варвариными плечами, содрогающимися от рыданий.

– Варюша! Варюшкин, ты чего? Скажи бабуле, что с тобой, – свекровь была явно обеспокоена сверх меры. Я внутренне сжалась, приготовившись к тому, что катастрофа начнется через 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4… сейчас она все скажет… 3, 2, 1…

– Варвара, не дури. Тебе в школу пора, – Григорий посмотрел на меня, затем на бабушку, а Варя развернулась и вдруг посмотрел на меня так, словно умоляла о помощи.

– Варечка, ты будешь омлетик? – продолжала гнуть свое Алевтина Ильинична.

– Ответь бабушке. Что за истерика! – возмутился Григорий. – Объяснись.

– Дай пройти, – я отодвинула мужа и подошла вплотную к Варваре. Никакой речи о том, чтобы она пошла в школу в таком состоянии, не было. С другой стороны, сейчас, когда она в таком состоянии, не время и для Большого Разговора и последующих расстрелов мирного населения.

Нужно что-то придумать. Думай, голова, думай.

– Может, что-то в школе? – предположила бабуля. Опасно. Сейчас они неминуемо вспомнят о Диме Грачеве, и тогда Варварины слезы затопят квартиру. И все станет ясно. Я бросилась к Варе, присела на корточки, приложила ладонь к ее лбу.

– Ох ты ж, блин! – воскликнула я. – Как же ты умудрилась!

– Что такое? – заволновался Григорий. Тот же самый вопрос застыл и в Вариных глазах. Я пристально посмотрела на нее и с выражением, отчетливо выговаривая каждое слово, сказала:

– Да у нее же жар! Наверное, вирус! Алевтина Ильинична, сделайте-ка быстро холодную мокрую повязку.

– Думаешь, температура? – Григорий подался вперед, чтобы собственноручно измерить мокрый от слез, но совершенно нормальной температуры лоб дочери.

– Не то слово, – возопила я. – Дай мне записную книжку, я доктора вызову.

– Думаешь, нужно вызвать врача? Где ж ты подцепила-то это? В школе? – покачал головой он. Еще секунда, и он все же положил бы ладонь ей на лоб, но тут пришла помощь с другой стороны. Бабуля влетела со смоченным полотенцем в руках, и я ловким движением руки взгромоздила его Варваре на лоб. Теперь, как ни крути, приходилось верить мне на слово. Тем более что и Варя уловила суть игры и принялась вовсю стонать и жаловаться на головную боль.

– Знаешь что, – заявила я, протирая раскрасневшееся «от жара» лицо краешком полотенца. – И правда, поезжай-ка на работу сам, я дождусь врача. Мало ли что.

– Наверно, да. Я могу тоже задержаться. Варя, у тебя где болит? – теперь, когда Гриша видел, что его доченька стонет от боли, он, естественно, по-настоящему заволновался. Перебор.

– Только голова, – простонала она.

– Я сейчас дам таблетку, – подпрыгнула я. Бабуля побежала за водой, а я за таблеткой. И только стоя рядом с аптечкой, я неожиданно задумалась о том, что таблетку-то я ей дать не могу. Ведь неизвестно, можно ли эти таблетки беременным. И вообще, столько вопросов. Я оглядела всю свою аптечку, порылась в упаковках и извлекла на свет божий остатки копеечного препарата с витамином «С», который мы давали Варваре в качестве профилактики. То, что надо. Любимый цвет, любимый размер.

– Ну что, полегче? – спросил Гриша, когда Варя с видимым усилием проглотила таблетку и откинулась обратно на подушку. Она бросила на меня короткий, полный вопросов взгляд, и я осторожно кивнула ей.

– Полегче, да, – заверила она отца. – Поезжай на работу, мама присмотрит за мной.

– Как же тебя угораздило? – спросил муж, имея в виду, конечно же, грипп или что уж там мы с ней придумаем, пока будем ждать врача. Но Варвара поняла его вопрос по-своему и, к искреннему изумлению бабули и отца, вдруг принялась рыдать с утроенной интенсивностью. Я сделала большие страшные глаза и принялась причитать, что, мол, это Гришка довел дочь. У нее, мол, температура, а он со своими вопросами. И вообще, если не хочет заразиться и мешаться под ногами, не пошел бы он… на работу. Варя немного успокоилась, а мы ушли в кухню, предварительно нанеся ей чаю с малиной и капель в нос, которые я ей прошептала не капать – кто его знает, мало ли что.

– Нет, только этого нам не хватало, – горячился Григорий, лопая Варин омлетик. – И так все эти тесты, ГИА, она заниматься должна. А это, похоже, что-то серьезное.

– Ох, да. Серьезное, – выдохнула я, отбивая эсэмэску Людмиле, чтобы на работе меня сегодня не ждали. Серьезнее некуда, блин. Отправив сообщение и получив полный возмущения и негодования ответ от подруги, явно не желавшей принимать деньги и выдавать их весь день в полном одиночестве, я позвонила в поликлинику.

Звонить в поликлинику – это было хорошо. Там было беспробудно занято, и я набирала и набирала номер, снова и снова, и можно было никому не смотреть в глаза и не отвечать ни на какие вопросы. Например, когда Гриша подошел ко мне и спросил, где, мать его, ключи от машины, я разговаривала с грубой, суровой женщиной из регистратуры. Это дало мне время подумать, как объяснить Григорию, что ключи от машины лежат не в сумке, а в моем зимнем коричневом пальто, которое я вообще-то уже два месяца как не ношу. Я подняла вверх указательный палец, приказывая Грише подождать.

– Да, температура. Мы не измеряли, но высокая. Тридцать восемь, точно. И жар. И сопли, – я тараторила, а сама потихонечку, бочком, бочком вышла в коридорчик, прошла мимо Алевтины Ильиничны и принялась рыться в сумке.

– Я там смотрел, – крикнул Гриша. – Их там нет.

– Варвара Сафьянова, пятнадцать полных лет, – я отвернулась и загородила корпусом и сумку, и вешалку с одеждой. Молниеносный бросок, и моя свободная левая рука извлекает из коричневого пальто ключи.

– Вот же они! – я с укором посмотрела на мужа. – Искать не умеешь.

– Не было их там, – возмутился он, но ключи взял. На секунду я поймала нехороший, полный вопросов взгляд свекрови, но времени раздумывать над этим не было. Я ответила на все вопросы поликлиники и проводила Гришу. Если бы можно было, я бы и свекровь сплавила куда-нибудь, чтобы поговорить с Варварой. Но Алевтина Ильинична как какой-то барометр, честное слово, только настроена она была не на смену погоды. Она душой чувствовала, что где-то рядом зреет обман.

Мы сделали все, что могли. Когда пришел доктор, мы предъявили ей красное лицо, термометр с температурой 38,5 – старый добрый способ нагревания градусника кипятком еще никогда не подводил. Когда докторша приложила-таки руку ко лбу, мы сказали, что дали дочери парацетамол, вот температура временно и опустилась.

Мы даже получили больничный, диагноз – острая ротавирусная инфекция. Ага, конечно. Если бы.

Варю оставили дома на неделю, отличный срок, чтобы просто подумать и решить, что делать дальше и как. Но потом пришла бабушка.

– Я все знаю, – сказала она. Мы с Варварой переглянулись и обе, не сговариваясь, побелели.

– Что именно вы знаете, Алевтина Ильинична? – я не хотела верить в худшее, хотя ситуация с ключами сегодня убедительно доказала, что мы – всего лишь люди и не можем предусмотреть всего.

– Все! – торжественно повторила она, и я было подумала, что она не знает ничего. И что это – просто такой ход в шахматной партии, что она всего лишь пытается добиться от нас какой-то информации. Иными словами, свекровь блефует. Но она не играла.

– Я знаю, что сегодня ночью что-то произошло.

– С чего вы взяли, – ненатурально возмутилась я.

– С того, что у тебя ключи от машины лежали в пальто.

– Подумаешь! – не сдавалась я.

– И сапоги, которые ты не носишь, все в грязи.

Вот черт, это я, наверное, около магазина заляпалась, когда прыгала через лужи.

– Я ездила ночью за лекарством. Не хотела говорить Грише.

– Я тоже так подумала. Сначала, – хитро кивнула свекровь, до ужаса напоминая в этот момент мисс Марпл. – Но нет, ты не ездила за лекарством. Варвары не было дома ночью.

– Что за ерунда?! – фальшивила я. – Откуда я могла забирать ее посреди ночи? Это абсурд.

– Именно, я была совершенно согласна, мне эта мысль тоже показалась абсурдной. Ну разве ты бы стала скрывать такое от моего сына? Но потом я обратила внимание, что все вещи, в которых Варя пришла домой из школы, валяются кучей в углу. Но я сама вечером вешала ее джинсы на спинку стула около стола.

– Она могла их сбросить потом.

– Могла, – согласилась мисс Марпл, то есть Алевтина Ильинична. – Но нет, она надевала их. Она уходила куда-то, пока мы спали, потому что когда я вешала их на спинку дивана, они были чистыми, а сейчас от них воняет сигаретами и какими-то одеколонами. Никто в нашем доме не курит, и никто не пользуется таким ужасным одеколоном.

– И что? – насупилась я. Выражение моего лица неуловимо изменилось, как это всегда бывает у преступников, которых ловят с поличным. – Допустим, вы правы. Допустим, Варвара совершила глупость, а я поехала, чтобы забрать ее из компании, которая оказалась дурной – по ее же собственному мнению. Что, нужно было говорить об этом вашему сыну?

– Я этого не сказала, – свекровь изящно развернулась и подошла к кровати. Она наклонилась и поправила сбившийся край одеяла. Варя смотрела на бабушку с немым испугом, как убийца из фильмов про Пуаро. – Конечно, как мать, ты могла просто защищать дочь.

– Я рада, что вы понимаете это, – чуть выдохнула я.

– Но потом ты устроила этот цирк с доктором, так явно врала, даже нагнала температуру, чтобы добиться больничного для дочери. И я подумала – а не скрываете ли вы что-то еще.

– Ничего мы не скрываем! – хором воскликнули мы. Свекровь замолчала, но в ее взгляде скользило торжество, превосходство интеллекта.

– И то, что Варя беременна, вы тоже не скрываете? – спросила она, закончив этим триумфальным заявлением по-театральному долгую паузу.

– Что? Как вы…

– Узнала? Когда ушла врач, я решила покопаться в мусорном ведре. И нашла упаковку от теста на беременность. Вот видишь, Ирочка, как все просто. Ты могла бы и не скрывать от меня ничего.

– Но… но что, если это я – беременна! – уцепилась за последнюю соломинку я. Свекровь дернула плечами.

– Ну нет, это не ты ведь рыдаешь все утро, правда? Впрочем, я думаю, мы все это легко проясним. Я уже послала Григорию сообщение.

Это был единственный момент моей жизни, когда я по-настоящему захотела убить другого человека. Задушить эту Дездемону, как Отелло. Тоже мне, Джессика Флетчер нашлась.

– Ма-ам! – жалобно пискнула Варя, когда бабушка, ласково улыбаясь, подсела к ней на край кровати. – Он убьет меня.

– Ты не волнуйся, деточка. Мы все решим. Все организуем. Мы не позволим тебе испортить себе жизнь, – заверила ее свекровь, а я нахмурилась, догадываясь, что мне вряд ли понравится способ, которым она предлагает все «организовать».

Впрочем, думать об этом долго у меня все равно не было времени и возможностей. Я прямо увидела своим внутренним взором, своим третьим глазом, как мой муж Григорий Сафьянов едет по Москве, управляя красивым, чуть затонированным, высоким и комфортабельным автобусом, полным туристов, и тут ему приходит эсэмэска от нашей бабушки Флетчер. Он относится к безопасности пассажиров со всей возможной серьезностью бывшего пилота, а поскольку «бывших» пилотов не бывает, то стандарты безопасности соблюдаются неукоснительно – за что его и ценят на фирме.

В общем, он дожидается, когда его автобус плотно и надежно стоит на красном светофоре, причем не просто каком-то, а одном из длинных, где стоят секундомеры и можно заранее узнать, сколько именно у тебя есть времени, чтобы прочитать сообщение.

И вот он берет в руки телефон. Он читает сообщение. Читает его еще раз. И снова. Загорается зеленый свет, но автобус все еще не едет, и тогда автомобили позади начинают сигналить. Мой муж, капитан летного отряда Григорий Сафьянов вздрагивает и понимает, где он и что должен делать. Спокойно трогается с места, а затем резким движением руки разворачивает автобус прямо на глазах изумленного встречного потока. Ускоряется, игнорируя крики экскурсовода и, возможно, тайные звонки в полицию по поводу потенциального террористического акта.

Он доезжает до места, где экскурсия началась всего двадцать минут назад, и просто бросает автобус на парковке. Бежит к машине, припаркованной неподалеку, запрыгивает в нее и давит на педаль газа, наплевав на все правила дорожного движения и риск попасть в тюрьму.

Он отец, дочь которого обидели.

И сейчас он будет здесь. Чтобы «УБИВАТЬ!».

– Ира! – громогласные раскаты взорвали и без того накаленную атмосферу в квартире. Я почувствовала, как тот обратный отсчет, который я вроде бы остановила, снова запущен. Я перерезала не тот проводок, и сейчас будет взрыв.

– Ира, это правда! – он ворвался в комнату, рубашка расстегнута, галстук вообще черт знает где, красный как рак. Я всерьез испугалась, что моего мужа сейчас хватит удар, но сначала как бы его удар не хватил меня.

– Гриша! Остановись! Не знаю, что тебе известно, но ты должен взять себя в руки! – закричала я, а Гришка вцепился в мои предплечья, легко поднял меня в воздух, словно я и вовсе не весила и сотни грамм, и переставил в сторону, к противоположной стене.

– Варвара, отвечай! – заорал он. – Это правда? Ты беременна от этого рыжего скота?

Свекровь влетела секундой позже, когда я, приставленная к стене, судорожно пыталась решить, что мне делать.

– Гриша, мы должны просто решить проблему, – заверещала она. – Не стоит выносить сор из избы!

– Мама, уйди, – прорычал мой благоверный. – Варвара! Отвечай отцу!

– Добились своего? – фыркнула я и совсем уже бросилась вперед, чтобы защитить собой свое дитя, как и положено хорошей матери, но Варвара вдруг вскочила на кровати так, что ее лицо оказалось на одном уровне с отцовским и даже чуть выше. Ее лицо горело праведным гневом.

– Нет! Это неправда! – крикнула она с такой искренностью, что если бы я своими руками не держала вчера тест на беременность в ее моче, и я бы ей сейчас поверила.

– Нет? – Гриша обернулся к нам в растерянности, но тут Варвара продолжила:

– Я никогда и не встречалась с Димкой Грачевым или, как ты его называешь, рыжим скотом! Никогда!

– Правда? – цвет лица Григория стал немного выравниваться, а свекровь насупилась и принялась сосредоточенно что-то обдумывать, Пуаро в моем байковом халате.

– Правда, папа. Правда, – кивнула Варя и сверкнула своими глазами. Две пары стальных глаз встретились, и полетели искры. – Я встречалась с Владиславом.

– С кем? – вытаращились на нее мы все.

– Да! Я встречалась с Владиславом Гуляевым, Машкиным братом. Я полюбила его, а он предал меня, использовал меня. Ты понимаешь, папа? Он оскорбил меня.

– Что? Как? – хором закричали мы. Целостная картина вдруг возникла у меня в голове. Наш дом, подъезд на углу. От нас до него – всего три минуты пешком. И мы всегда, всегда отпускали ее к Маше. О, какая злая ирония. Такие приличные люди эти Гуляевы. И Владислав, мы видели его всего пару раз. Я вообще забыла, что у Маши есть брат, приличный молодой человек, студент. Как такое возможно? Прямо у нас под носом.

– И вот что, папа! Я теперь – беременна. А ему на меня плевать. Ты сказал, что убьешь того, кто посмеет меня обидеть. Вот – он обидел меня, папа. Он меня бросил. У него другая. Убей его, папа! – и сверкающие кровожадным блеском глаза моей девочки начали высекать молнии.

– Варвара, ты что такое говоришь, – закричали мы со свекровью практически одновременно, пока Григорий стоял и молчал, как громом пораженный.

– А что, мам? Почему я должна страдать из-за него? Кто ему позволил об меня ноги вытирать? Вот он, тот самый случай, когда нужно решать вопрос «по-боевому», разве нет?

– Ты что ж делаешь, малолетняя дрянь! – закричала бабка. – Ты хочешь, чтобы отец за тебя в тюрьму сел?

– А что он всегда говорил тогда, что убьет за меня любого?! – кричала ослепленная яростью, загнанная в угол дочь.

– Да ты ж нагуляла, ты это хоть понимаешь? Ты же шалава! Позор семьи! – кричала Алевтина Ильинична.

– Никакая она не шалава, – возмущенно влезла я. – Она влюбилась, что тут такого!

– Да ей пятнадцать! Какие, к черту, влюбилась! – всплеснула руками свекровь. – Надо срочно идти к врачу, пусть аборт делает. И все. И на цепь, чтобы в школу и из школы – только под моим присмотром.

– Аборт? – вытаращилась я на нее. – Вы уже все решили, да?

– А как она в школу будет ходить, это же позор! Позор!

– Так ты убьешь его или нет? – спросила Варя так громко, что ее голос перекрыл все остальные. И воцарилась тишина. Григорий стоял как соляной столп, в расстегнутой рубашке и с галстуком, вываливающимся из кармана. Он открывал и закрывал рот, но слов найти не мог. Думаю, ни в каком страшном сне ему не могло присниться, что его пустую, скорее формальную клятву прикончить «любого» припомнят и выложат перед ним в таком прямом, не допускающем вариантов контексте.

Убить иль не убить, вот в чем вопрос.

Григорий ожил, наконец, и посмотрел сначала на меня и на свекровь, потом на Варю полными изумления и растерянности глазами. Затем он повернулся к Варе и совершенно спокойным голосом сказал:

– Нет, конечно. Никого я убивать не стану.

– Я так и знала! – воскликнула Варя капризным тоном, как когда-то кричала, если ей не покупали куклу. Она рухнула в постель и накрылась с головой. – Я не хочу никого видеть. Уходите.

– Никого я убивать не стану, – повторил Григорий. – Ты же не думаешь, дочка, что я дурак?

– Нет! Не думаю. Уходи.

– Но и простить такое я не могу, верно? – добавил он еще более спокойно. И это спокойствие меня напугало. Даже Варька высунула свой любопытный нос из-под одеяла.

– Гриша, не надо, – на всякий случая пробормотала свекровь. Он обернулся и посмотрел на нее строгим тоном.

– Значит, так. Рожать или не рожать – мы сейчас решать не будем, на это у нас еще есть время. Есть? – Гриша стрельнул взглядом в Варвару, и та немедленно кивнула, чуть всю голову себе не скрутила, так истово кивала. А я интересовалась, на чем основывается ее уверенность, если даже о самом факте ее беременности первой догадалась не она, а я.

– Но это – позорище-то какое. Пятнадцатилетняя беременная, а? – ахнула свекровь.

– Позор – не позор, а придется ей это пережить. И нам тоже. Это раз! – громко рявкнул супруг. – Все меня слушают?

Мы все выпрямились, подровнялись, как солдаты на плацу. Итак, вот оно – мой муж решает вопрос «по-боевому». Равняйсь, смирно!

– Второе. Мама совершенно права, Варвара – несовершеннолетняя, и она беременна, а это значит, – он оглядел нас мутным, полным ярости взором, – значит, что он за все ответит. По полной программе ответит! Я этого Владислава посажу в тюрьму.

– Что? – ахнули мы.

– А то, – спокойно пояснил муж. – Технически это вообще квалифицируется как изнасилование.

– Даже если она сама согласилась? – опешила я.

– Даже если она сама его об этом умоляла! – гаркнул Григорий. – Это будет – два. Так, что еще. Ах да, Варвара, собирайся.

– Куда? – испуганно запищала она.

– Как – куда? – развел руками мой супруг. – В полицию. Писать заявление. А потом на освидетельствование, к доктору. Это будет, значит, три. Раз, два, три!

Глава 14,

в которой дело оказывается в шляпе

Ожидания редко оправдываются, чаще все складывается с точностью до наоборот от того, на что ты рассчитывала. Я была совершенно уверена, что мы передеремся, будем кричать и спорить, но, конечно, не сможем ни о чем договориться и в итоге все равно поступим, как решит Григорий. Что ж, в последнем пункте я не ошиблась, что касается остального…

Это была самая тихая поездка на машине за всю мою жизнь.

Мы тихо собрались, почти не разговаривая и не обсуждая ничего, проверили документы – наши паспорта, включая Варварин, ее свидетельство о рождении. Свидетельство о браке – на всякий случай. В какой-то степени это напомнило мне момент, когда меня забирали в больницу – у меня случилось воспаление придатков, и Григорий тогда вот так же молча, сосредоточенно, даже подавленно собирал мои страховки, документы, смену белья, ложку, чашку, туалетную бумагу… Больница была далеко. А мне было так плохо, что я думала, не доеду. Мне кажется, он тоже тогда был напуган до полусмерти. Варе было всего четыре года.

Вот и сейчас Григорий вел себя настолько отстраненно, как отмороженный, честное слово, что я могла бы поклясться, он в полнейшей прострации. И в ужасе. Так мы и поехали в отделение полиции – кусающий губу и явно злой Григорий и бледная, растерянная и сконфуженная Алевтина Ильинична впереди, мы с Варварой – подавленные и пойманные с поличным – на заднем сиденье. Пробка на Ленинградке еле тащилась, несмотря на то что была уже середина дня, но сегодня я совсем не против немного постоять.

Я вовсе не уверена, что мы делаем все правильно.

– Не могу поверить, мам, – прошептала Варя мне, когда наша «реношка» заехала в узкий просвет между чьим-то шикарным джипом и старым, явно брошенным тут микроавтобусом. – Мы что, правда пойдем в полицию?

– Конечно, пойдем, – бросил ей Григорий, выключая двигатель. – Мы устроим этому мерзавцу сладкую жизнь.

– И его посадят в тюрьму? – прошептала Варя, пребывая в искреннем недоумении. Я ее понимала, как никогда. Еще вчера мир был хоть и не идеальным, но вполне пригодным местом для жизни и даже отдельных крупиц редкого, случайного счастья. Сегодня перед нами длинные серые коридоры, ободранные стулья, очереди из грустных, нервных людей с потерянными лицами. И с каждым из них, наверное, что-то случилось. Перед кем-то тоже маячит слово «тюрьма». Согласитесь, это не то слово, которое должно входить в лексикон нежной, юной пятнадцатилетней красавицы с одними пятерками в дневнике.

– Обязательно посадят, – ласково заверил ее папа, но от его голоса по машине пошел иней, повеяло арктическим холодом. – Выходим, дамы.

– Может, не стоит? – одними губами прошептала Варвара. Все закрутилось по спирали. Долгие дни и ночи, проведенные в попытках забыть вызывающе самоуверенное, но такое притягательное лицо Владислава, вчерашний день, волнение и полет по ночной Москве, опьянение напрасной надеждой. Мое лицо из-за ветрового стекла автомобиля, разбитые мечты, тест. Все произошло настолько стремительно, и вот мы уже стоим на пороге кабинета, где молодой человек ненамного старше преступного Владислава Гуляева – следователь – сидит и пытается расписать ручку, в которой кончились чернила.

– Можно? – спрашивает Григорий, голос сухой, строгий. Сам он тоже будто высох. Подобрался, втянул живот, но напряжение в скулах так и не прошло. Он ненавидит, и это состояние для него – не пассивное, а активное. Надо бы ему валерьянки накапать, да не взяла я ее с собой.

– Я вас вызову, – бросает нам следователь, и мы снова оказываемся перед дверью, где просидели уже около сорока минут. Я вижу, что Варя устала. Кажется, я единственная, кто помнит здесь, что она не только потерпевшая, но и беременная. Ей нужно бы поесть, мы выскочили из дома так быстро, что ни у кого во рту и крошки не было. Вон, бледненькая какая.

– Вот ведь бардак! – Гриша потер ладони и в возмущении фыркнул. Народу в отделении хватало. Какие-то ушлые люди с лицами, не выдающими вовне никаких эмоций, сновали по коридору и входили-выходили в кабинеты без очереди, чем вызывали бури протестов от простого народу. На бури они тоже плевали, даже не отвечали на вопросы, просто быстро открывали двери и исчезали внутри.

– Оперативники, – пояснила женщина, сидевшая напротив.

– А почему не в форме? – удивилась я.

– А им и не положено, – пожала плечами женщина, а потом уткнулась в экран своего планшета. И добавила: – Они могут.

– Что могут? – уточнила свекровь.

– Да разное, – пространно ответила женщина, а затем набрала номер и принялась обсуждать с кем-то по телефону «переквалификацию, которой не избежать по-любому, но ходатайствовать все равно надо, пусть они там не думают, что мы свои бумаги к делу не подошьем».

– Похоже, адвокат, – прошептал мне Гриша.

– А нам-то адвокат не нужен? – прошептала я в ответ, чем вызвала одно только негодование.

– Мы что-то нарушили? Преступление совершили? Ты совсем, что ли, не понимаешь, что произошло!

– Я не уверена, – ответила я так, чтобы Варя не слышала нашего разговора. Она сидела и играла в какую-то компьютерную игрушку, идиотскую до невозможности – нужно рассекать мечом летящие по экрану фрукты. Совершенно дурацкая штука, я знаю, о чем говорю, сама в нее рубилась однажды часа три подряд.

Особенно тяжело с лимончиками.

– В чем ты не уверена? – зашипел Григорий.

– Вообще не уверена, что мы должны были ее сюда тащить. Варе нужно отдыхать больше, кушать. Она даже не завтракала. У нас дома сыр кончился, нужно в магазин сходить, а мы тут сидим. Дурацкая затея, ты что, правда хочешь посадить этого мальчишку в тюрьму?

– А ты что, тоже считаешь, что я должен застрелить его из охотничьего ружья? – сузил глаза муж. Я вздрогнула и замотала головой. Тут дверь открылась, и коротко стриженная голова явно чем-то недовольного следователя появилась в проеме.

– Проходите, – буркнул он и снова исчез за дверью. Мы переглянулись. Шансов на то, что Гриша передумает, не было. Мужчина в ярости, слеп и думает только о том, как наказать, покарать, уничтожить врага. Всю его жизнь он тренировался, как бороться с врагом, и вдруг у него появился реальный шанс показать себя.

– Слушаю, – угрюмый следователь даже не посмотрел на нас, продолжая заполнять какие-то бумаги. Надо признать, в чем в чем, а в бумагах на его столе недостатка не было. Они лежали стопками вокруг него, одна была небрежно брошена прямо поверх допотопного принтера. Связки бумаг, перевязанные бичевкой, также лежали на полу под окном. Писанина. Хорошо, что у нас в банке большая часть работы делается на компьютере.

– Мы хотим подать заявление… – начал говорить Григорий, но запнулся. Следователь оторвал взгляд от бумаг и протянул ему один из бланков со стола.

– Пишите, – кивнул следователь равнодушно, но и без вражды. Ничего другого он от нас не ожидал. Не чай же мы сюда пришли пить. Не иначе как с жалобой заявились. Гриша покрутил бланк в руках.

– А что писать?

– А что у вас случилось? Ограбление? Кража? – предположил следователь.

– Нет, – буркнул Гриша и побледнел. Повисла пауза, после которой следователь впервые по-настоящему посмотрел на нас, как на живых людей, а не призраков, появляющихся и исчезающих в его кабинете. Он отложил бумаги и наклонился вперед.

– Рассказывайте.

– Рассказывай, – кивнул мне Григорий, как бы невзначай переведя стрелки на меня. Я обомлела и вытаращилась на молоденького следователя. Ну нет, ни за что я не стану козлом отпущения. И козлихой тоже!

– Изнасилование, – выдавил Григорий и осел на стул рядом со столом. Следователь среагировал интересно. Он осмотрел нас еще раз, словно пытаясь определить, кто из присутствующих здесь дам был изнасилован. Средних лет, высокая, сухощавая я, пожилая Алевтина Ильинична или забившаяся в угол, играющая в убийцу фруктов девочка-подросток, демонстрирующая полнейшее равнодушие к происходящему. Однозначно равнодушие.

– Освидетельствование делали? – вздохнул следователь.

– Нет еще, сразу к вам.

– Когда произошел инцидент? – и он снова склонился над бумагами. – Рассказывайте, рассказывайте. Я ж не могу из вас слова клещами тянуть.

– Гриша, может, пойдем? – в последний раз попросила я. Гриша нахмурился.

– Мою дочь Варвару пятнадцати лет совратил взрослый мужчина. Я правильно понимаю, что это изнасилование? Он не имел права и пальцем ее касаться.

– А она возражала? – спросил следователь тоном, от которого Варвара вздрогнула и густо покраснела. То ли еще будет.

– Допустим, она не возражала. Это же ничего не меняет, да? – в голосе Григория появились агрессивные нотки. Он тоже не дурак, понимал, что следователям ни за какие гроши не нужно лишнее дело. Но Григорий был прав, хоть я и не понимаю почему. Следователь кивнул.

– Меняет, но не сильно. Пишите заявление, это называется половое сношение с лицом, не достигшим шестнадцати лет, – и следователь внимательно и бесцеремонно оглядел Варвару. – Многократно или только один раз?

– Многократно, – сжал зубы Григорий.

– Извините меня, уважаемый отец, но мне нужно опросить саму потерпевшую. Вы не могли бы поменяться с дочерью местами?

– Конечно, – Григорий встал и жестом подозвал уже в полной мере паникующую Варю.

– Имя?

– Варя, – пробормотала она после мучительной паузы.

– Полное, – следователь говорил с нашей девочкой так сухо, словно мы все шли по пустыне, и ни капли воды, ни миллиграмма сочувствия.

– Варвара Григорьевна Сафьянова.

– Возраст.

– Пятнадцать лет.

– Угу, ясно, – буркнул следователь, и Варя покраснела, а глаза ее наполнились слезами. – На экспертизу согласны? Есть у нас повод думать, что мы что-нибудь сумеем зафиксировать?

– В каком смысле? – перепугалась она.

– Семенная жидкость, следы полового сношения, возможно, ссадины, царапины. Сексуальные действия носили неизвращенный характер? – следователь сыпал вопросами, как пулями. Варя краснела, зеленела и под конец разрыдалась.

– Я не знаю, не понимаю, – всхлипнула она. Я бросилась в коридор, купила в единственном на все здание аппарате сладкую газировку – и принесла ее дочери.

– Ну, тише, тише. Вы в безопасности, не волнуйтесь. Это стандартная процедура, – следователь говорил слова, но глаза его были пустыми. – Нам же нужны доказательства, чтобы привлечь к ответственности именно того, кто виновен.

– Пока я только чувствую, что я сама в чем-то виновна, – бросила я, злая, как черт. Ну разве так можно? Я-то думала, что для жертв насилия должны быть какие-нибудь психологи, помощь, поддержка. Но уж точно не такие вот сухари с головой, набитой статьями из Уголовного кодекса.

– Не надо передергивать, – нахмурился следователь. – Без экспертизы вам даже дело никто не возбудит, откажут. Потому что нельзя голословно обвинять людей в преступлениях.

– Голословно? – вытаращился на него возмущенный Григорий. Я бы хотела, чтобы он взбесился окончательно, начал бы швыряться бумагами, устроил бы здесь какой-нибудь беспредел, сцену, разбросал бы перевязанные бечевками стопки, а потом мы все пошли бы домой и забыли бы об этом месте навсегда. Но нет. Григорий сдержался. Он только добавил: – Моя дочь беременна от этого проходимца. Этого, думаю, будет достаточно? – и следователь вдруг изменился в лице. А конкретно, его скучающее до этого выражение как ветром сдуло, он просветлел и даже заулыбался. И в комнате стало как-то легче и веселее.

– Беременна! Конечно, этого будет достаточно. Давайте-ка подробнее, как давно у вас связь с этим мужчиной, Варвара Григорьевна? Как именно он склонил вас к половым отношениям? Знал ли он наверняка, что вы несовершеннолетняя?

– Да вы что! – рявкнул Григорий. – Его сестра и моя дочь учатся в одном классе. Он все знал, а как же.

– Нет, в самом деле? – совсем уж обрадовался следователь. – Ну так мы же с вами имеем готовое дело. Я вам дам направление на экспертизу, хорошо? Они работают круглосуточно, так что можете сразу ехать туда. Вы подпишете согласие на проведение ДНК-экспертизы? Этот наш подозреваемый, он москвич?

– Химчанин, да еще и из приличной семьи, – влезла вдруг Алевтина Ильинична.

Колесо закрутилось. Гришка писал заявление своим красивым, каллиграфическим почерком – еще одна вещь, которую я бы никогда не смогла освоить и которая далась так легко моему мужу с его железной волей и усидчивостью. Варя плакала и давала показания. Выяснялись подробности, от которых даже у меня волосы встали дыбом. Они встречались уже два месяца, не меньше. Он несколько раз возил Варю на дачу своих родителей в Солнечногорск, где они «совершали преступные действия», пока я пребывала в святой уверенности, что Варя задержалась на дополнительных занятиях или она гуляет с подружками. Он часто совершал эти же самые «действия» в своем автомобиле прямо у нас на парковке, пока мы мирно пили чай и смотрели криминальную хронику. И в квартире Гуляевых, пока самих родителей не было дома.

– Скажите, а его точно посадят? – спросил Григорий, у которого от всех этих подробностей буквально зачесались кулаки.

– Конечно, – кивнул следователь с такой железобетонной уверенностью, что лицо моего мужа буквально засияло от радости.

В этот-то момент он и позвонил – Владислав Гуляев. Звонок раздался неожиданно, когда следователь рисовал нам план проезда к зданию медицинской экспертизы. Варя подпрыгнула и ткнула меня в бок.

– Мам, это он.

– Кто он? – не поняла я, потому что на экране ее телефона мигала надпись «Гуляевававава».

– Это он звонит, Владик, – прошептала она.

– Проспался, значит, – фыркнул Григорий, уже осведомленный в полной мере о подробностях прошлой ночи. – Сколько сейчас? Уже четыре?

– Мне ответить? – спросила дочка, и я растерялась, совершенно не представляя, нужно ли отвечать на звонок человека, которого ты только что приговорила к тюремному сроку. Наверное, нет.

– Секундочку! – вмешался вдруг следователь и набрал какую-то цифровую комбинацию на своем стационарном аппарате. – Коля, зайди, с машинкой. Ответите по моей команде.

Последняя фраза относилась к Варваре.

– Просто спросите его, как дела. Можете обсудить вчерашнюю встречу.

– Зачем это? – Гриша смотрел на следователя с подозрением.

– Нам нужно его взять, – пояснил следователь, и мой муж снова с покорностью и пониманием кивнул. Не стоит мешать профессионалам.

– Взять? Прямо в тюрьму? – вытаращилась Варя, держа поющий аппарат на расстоянии вытянутой руки.

– Нет, сначала просто на дознание. Мы же не хотим, чтобы он начал бегать от следствия и пропадать. Назначь ему встречу. – Следователь безо всяких заминок перешел на «ты» и теперь говорил с моей дочерью непринужденно-фривольным тоном, как со старой доброй знакомой.

– Мама, я не хочу! – Варя посмотрела на меня, будто я была ее последней надеждой. Но дело в том, что я ничего не могла сделать, это была не моя партия, и не я решала, как ее играть.

– Назначишь ему встречу у школы, – продолжил следователь. – И все. Поставь на динамик, когда ответишь. Я запишу разговор. Ты же хочешь, чтобы мы тебе помогли, да?

– Да, – неуверенно кивнула она.

Действие и противодействие, причина, и, как следствие, ты оказываешься под следствием. Интересно, как это было для него, для Владислава Гуляева? Наверное, он только-только пришел в себя после вчерашней ночи. Кто знает, что еще он делал и куда ездил, пьяный, бездумно играющий с чужими сердцами и даже не осознающий этого до конца. Вспомнил о Варе и о том, что он понятия не имеет, куда, как и с кем она уехала из квартиры, куда он ее привез, чтобы переспать с ней, бросить и разбить ее сердце.

Что ж, тебя ждет сюрприз, Владислав, брат Маши Гуляевой, мальчик из хорошей семьи, студент финансовой академии. В кабинет зашел другой мужчина, видимо, тот самый Коля, которого наш следователь попросил зайти «с машинкой», которая оказалась диктофоном. Мужчина подошел к Варе вплотную и кивнул.

И Варя нажала на кнопку «прием».

– Привет, Кошка, – раздался голос, на удивление бодрый, с легкой хрипотцой. Наверное, много курил вчера. Я краем глаза отметила, как Григорий сжал кулаки и побелел. – Ты куда ж пропала?

– Привет, – ответила Варя, ее голос предательски дрожал.

– Ты меня напугала. Я возвращаюсь, а тебя нет. Ты как до дома добралась?

– Нормально, – пробормотала она с подсказки следователя. Он руководил ею, как невидимый кукловод, и она читала по его губам.

– Ты на меня обиделась, что ли? – спросил Влад, и следователь помотал головой.

– Нет. Не обиделась, – повторила за ним Варвара.

– Ты так больше никогда не делай, Кошка, ладно? Я просыпаюсь – а тебя нет. Ты хоть понимаешь, как я разозлился?

– Мне нужно было в школу, – выдала «от себя» дочка, осваиваясь в новой для нее роли.

– Отличница ты моя.

– Я не твоя, – бросила она, и следователь тут же нахмурился.

– Нет? А жаль! – легко отреагировал Владислав. – Это грустно, не считаешь?

– Да. Грустно.

– Слушай, я не хотел тебя обидеть, Кошка. Я был не в себе и пьян к тому же. Ты же меня простишь? Скажи, что простишь? – он говорил так небрежно, так расслабленно. Он был совершенно уверен в том, что сможет уговорить мою дочь на что угодно. Властитель ее сердца. Нет, прав Гришка, нельзя такого спускать. Нельзя! Возмущение переполняло меня, и стоило больших усилий не высказаться прямо в эфир.

– Можешь встретить меня у школы? Или ты сегодня занят? – спросила Варя, и в глазах ее мелькнула сталь – это была Гришкина черта.

– Сегодня я весь твой, – щедро бросил он, видимо, пытаясь компенсировать вчерашнее. – А тебя отпустят?

– Я еще в школе, – сказала дочь. – Мы могли бы поговорить после.

– Отлично! Я подъеду через час, – согласился он. – На нашем месте, да?

– Да, на нашем, – эхом ответила она и отключилась. Ловушка захлопнулась, а мышь, наверное, пошла чистить зубы и пить кофе. Варя стояла в середине кабинета, и руки ее сжались в кулаки.

– Что ж теперь? – спросил Григорий. Следователь собрал документы в папку, на которой уже стоял жирный номер будущего уголовного дела Гуляева. Наша фамилия стояла на нем тоже. Хорошее начало новой жизни.

– Сейчас выпишу постановление о задержании, и можно ехать, – и следователь плюхнулся в кресло с весьма довольным лицом. План, ему надо выполнять план.

Ровно через час Варя стояла около забора своей школы, уже опустевшей до следующего утра. Мы с Гришей и Алевтиной Ильиничной сидели в машине, припаркованной рядом – совсем как когда я пыталась вычислить, куда именно убежала моя дочь из школы на целый понедельник.

Теперь этот вопрос уже не представлял для меня загадки. Были проблемы куда серьезнее.

Сотрудники полиции сидели в другой машине, припаркованной чуть поодаль, так, чтобы перекрыть выезд машине Владислава Гуляева после того, как он въедет в ловушку. С другой стороны улица не имела выезда, была тупиковой. Его «Ниссан» цвета мокрого асфальта появился во дворе школы почти вовремя, Варя прождала не больше десяти минут. И все же – он опоздал. Я знала, что Гуляев скажет ей. Пробки, Кошка.

Какая, к черту, Кошка. Моя маленькая дочка, которая еще совсем недавно бегала по закрытому дворику в военном городке и прыгала по квадратикам классиков. Сероглазка, восторженно глядящая мне в рот в ожидании продолжения сказки о братьях-лебедях.

Что мы сделали не так, что какой-то молодой смазливый наглец так запал ей в душу? Или это участь всех родителей?

Владислав запарковал машину на пятачке, словно специально оставленном там, чтобы потом было легче отрезать ему путь к отступлению. Он вышел из машины и направился к Варе легкими шагами человека, чья совесть либо кристально чиста, либо сдана на хранение в депозитарий швейцарского банка. Вероятнее все же второе. Не может же быть так, что он всерьез не понимает, что делает?

Или может?

Варя стояла около забора, кутаясь в свою курточку – несмотря на яркое солнце по двору гулял ледяной ветер. Весна. Варвара не улыбнулась, не пошла навстречу, не отпряла. Она просто стояла и смотрела, как Владислав приближается неторопливой походкой, как ни в чем не бывало. Я видела его второй или третий раз. Смазливый мальчишка, явно самоуверен, доволен собой. Очень молод, хорошо сложен, чуть выше среднего роста. Просто парень – ничего больше. Таких миллионы. Почему именно он? А почему бы и нет. В пятнадцать лет ты любишь не потому, что твой герой лучше всех, а просто потому, что хочется любить. Так хочется выкрутить себе голову этим чувством, что ты готова полюбить костюм в тонкую полоску и любого, кому он придется впору.

Передо мной отец Вариного ребенка. Немыслимо.

И тут началось.

Глава 15,

в которой мы узнаем много нового и интересного, преимущественно о себе

Отчего-то я запомнила время, высветившееся на часах панели приборов, – 16:48. Такой невыносимо длинный день после невозможной ночи. И все мы, в двух машинах, как пантеры, чуть присевшие перед прыжком. Сердце стучало так, что я боялась стенокардии у свекрови. Мы вышли одновременно с полицейскими, когда Владислав почти достиг Варвары. Мы не хотели, чтобы он с ней разговаривал, и поэтому полицейские быстрым шагом бросились ему наперерез, отрезали его от нашей дочери – один вклинился между ними, другой остался стоять со стороны спины.

Григорий подлетел и оттолкнул Варвару в сторону, ближе ко мне.

– Что происходит? – спросил Владислав, все еще сохраняя на лице следы легкой улыбки.

– Ты как посмел, сосунок, прикоснуться к моей дочери! – крикнул Григорий, вызвав одновременную реакцию со стороны Варвары и со стороны полицейских.

– Папа, не надо! – крикнула Варя.

– Отойдите, пожалуйста, – сказали наши вежливые люди в штатском, и тот, который подошел к Владиславу со спины, строго покачал головой.

– Ты у меня будешь рыдать на нарах! – все же добавил Григорий, и Владислав побелел, как будто ему на лицо вдруг прыснули старой, еще советской «белизной».

– Что он несет? – спросил Владислав Варвару.

– Не смей с ней говорить, ты! – и Гриша бросился к парню. Только опыт и знания, говорящие о высоком профессионализме полицейского по имени Николай, спасли Владислава от кулаков моего мужа. Он кинулся к супругу и крепко схватил его за запястья.

– Не стоит. Позвольте действовать по закону, а то ведь может дойти до беды, – мягко сказал он. Григорий смотрел на Владислава и тяжело дышал, раздувая ноздри так, будто был быком на корриде. Я даже не уверена, что он слышал слова, сказанные ровным, нейтральным тоном. Он дернулся еще раз, но уже слабее. Затем сплюнул на уже покрытую нежной молодой зеленью землю и отвернулся.

– Отпускаю? – спросил его Николай.

– Отпускай, не трону я этого подонка, – пробубнил Григорий. – Много чести.

– Вы Владислав Гуляев, верно? – спросил Николай, повернувшись к молодому человеку. Владислав ничего не отвечал, только сверлил взглядом Варвару.

– А если нет? – агрессивно бросил Влад и склонил голову набок.

– Предъявите документы, – ответил Николай сухо, по-деловому и совершенно не удивившись такой реакции.

– Нет у меня с собой документов, – пожал плечами Владислав.

– В таком случае мы задерживаем вас для выяснения личности. По закону – до семидесяти двух часов, – вздохнул Николай. Влад застыл в задумчивости. Он поднес ладонь ко лбу и глубоко вздохнул, как от боли. Я могла бы поклясться, что он все еще был немного пьян, во всяком случае, с похмелья. Второй офицер чуть более жестким тоном добавил:

– Вы должны проехать с нами, гражданин Гуляев. Вот постановление о задержании, можете ознакомиться.

– Варя, иди с матерью в машину, – бросил нам Гриша, но дочь стояла как приклеенная. Я обняла ее за плечи и повела к нашему «Рено». Свекровь побежала за нами.

– Ну, ты и тварь! – крикнул Владислав Гуляев нам в спину. – Сука ты, Кошка! Тупая сука!

– Да как ты смеешь! – крикнул Григорий и бросился на Владислава. Я не поворачивалась, тянула дрожащую, как осенний лист, Варю к машине и не смотрела на место, где разворачивались основные события. Но было достаточно и того, что я слышала. Крики, сдавленные возгласы, ни с чем не сравнимый звук удара, вопль Владислава. На этот раз Николай решил не вмешиваться, и мой муж повалил Владислава на землю и нанес ему еще несколько ударов.

– Хватит, достаточно, – бросил ему второй офицер, и все стихло. Мы дошли до машины, я села на водительское сиденье, а Варвара забралась с ногами на заднее сиденье и положила голову на колени к бабушке. Та тоже сидела тихо, явно шокированная этой грубой разборкой. Не думаю, что ей часто случалось видеть своего сына в такой ярости.

Не так часто он получал в жизни настоящие поводы для первобытной мужской ненависти.

Даже через закрытые двери машины до нас доносились возмущенные крики Владислава. Я повернула ключ и включила радиоприемник. Монотонный голос ведущего радиостанции перекрыл происходящее снаружи. Мы старались не смотреть туда, но все равно увидели, как Владислав поднялся с земли и поднес ладонь к лицу, посмотрел на окровавленные пальцы, затем на Григория. Тот стоял рядом и с откровенным презрением смотрел на Гуляева, высоко подняв голову. Гриша был выше его и в лучшей физической форме, несмотря на возраст.

Затем мы невольно проследили за тем, как подавленный и потрясенный произошедшим Владислав был препровожден в машину к полицейским. Нет, его не скрутили, на него не надели наручники, он пошел за ними сам, ежесекундно трогая кончиками пальцев угол разбитой губы. Николай сел с Владиславом на заднее сиденье, и они уехали. «Ниссан» цвета мокрого асфальта так и остался стоять припаркованным на пятачке около выхода из школы. Могу представить себе, сколько раз Влад стоял тут, на этом самом месте, ожидая мою влюбленную дочь с уроков, чтобы отвезти куда-нибудь – на дачу, к друзьям или просто так, приятно провести время в машине.

Мы знали, что теперь уже ничего нельзя исправить или остановить, даже если бы мы захотели. Да мы и не хотели. Григорий вернулся к нам, я пересела на пассажирское место, и мы уехали.

– Ну что, на экспертизу? – спросил муж так, словно ничего особенного и не произошло. Так, занимаемся рутиной, текущими семейными делами, всякой ерундой.

– Знаешь что, – фыркнула я. – Сначала надо покормить Варю.

– Да, конечно, – кивнул Григорий, и на его лице впервые появилось виноватое выражение. За всей этой свистопляской он совсем забыл, что на заднем сиденье его машины лежит уставшая беременная девочка пятнадцати лет, для которой все происходящее – самый настоящий ад. Кто-то, может быть, сказал бы – сама виновата. Но у меня язык не поворачивался.

Вечером мы добрались до дому, истощенные и уставшие, словно неделю без остановки копали траншею. Уже под вечер мне позвонила Людмила, спрашивала, что за ерунда и почему, если мы с Варькой на больничном, мы не сидим дома. Где нас лешие носят и буду ли я на работе завтра?

– Не думаю. Вряд ли, – призналась я. – Мы были у врача и завтра тоже поедем.

– Что-то серьезное? – спросила Люда, забеспокоившись. Ты даже не представляешь, моя дорогая. Такое серьезное, что от него ни в одну Турцию не убежать.

– Нет-нет, ничего серьезного. Просто нужно сдать анализы, – пробормотала я. – Пара дней.

Мы и в самом деле не знали, что же нам делать теперь, когда все нужные для правовой системы анализы были сданы и тесты сделаны, собрана, как они сказали, «доказательная база».

Новое утро, солнечное и прекрасное – я так ждала этой погоды, этого потепления, но солнце сейчас никого не волнует, у нас в квартире – ураган, землетрясение в десять баллов.

Погода в доме испортилась.

Мы сидим вокруг кухонного стола в полнейшем молчании, чайник закипел, отключился и начал остывать, но никто не хочет пить чай. Варя пока что дома, на нашем сфальсифицированном больничном. Но она не больна, она беременна, и эта проблема не решится сама, не решится за неделю, до пятницы.

– Ты сама что думаешь? – спрашиваю, наконец, я дочь.

– О чем? – Варя водила ложкой по тарелке с кашей и смотрела на овсянку так пристально, словно потеряла там кольцо с бриллиантом в десять карат.

– О чем? Ты еще спрашиваешь мать, о чем? – поразился Григорий.

– Пап, не кричи на меня, ладно? – голос ее тихий, любые слова даются с трудом. Я знаю, что это. Депрессия. Она сделала все, чтобы посадить мальчика, в которого была влюблена, в тюрьму. «Ты сука, Кошка».

– Я буду кричать, сколько вздумается. Мы должны принять решение, и чем быстрее, тем лучше. Пока еще есть время!

– Я не знаю, какое решение ты хочешь, чтобы я приняла, – повышает голос Варя. – Скажи мне, папа! Хочешь – идем, я сделаю аборт. Идем прямо сейчас.

– Успокойтесь, оба! – вмешиваюсь я. – Гриша, иди на работу.

– На работу? – переспрашивает муж, растерянно вспоминая, что до того, как его дочь принесла ему «новость» в подоле, у него была жизнь, график, ответственность. Его черный костюм «суперагента» валяется в кресле, измятый, никто ничего не почистил, не погладил, не повесил на ручку двери. Второй, на смену, тоже не поглажен, валяется в чистом.

– Вот черт, опаздываю! – осознает Гриша, и мы начинаем ругаться, перекапывать наш гардероб в поисках других приличных вариантов одежды. В конце концов, он не на пресс-конференцию к президенту едет, верно? Я достаю с вешалки серые брюки, бежевую рубашку и галстук. Пиджак? Перебьются, выдаю темно-бордовый свитер с ромбиками. Уже можно ехать прямо так, без куртки. Потеплело.

Супруг уходит, а мы продолжаем сидеть и смотреть с дочерью сквозь друг друга. Все, что происходило вчера, происходит сейчас и будет продолжаться дальше, не кажется правильным. Хотя, на деле, мы поступили ответственно, совершили взвешенный шаг, наказали преступника.

Тогда почему я совсем не чувствую воодушевления?

– Ты как себя чувствуешь? – спрашиваю я в надежде хоть на какой-то разговор. О погоде, курсе доллара, да о чем угодно.

– Я хочу спать! – бормочет Варя и уходит в свою комнату, так и не прикоснувшись к каше. И бог весть, что творится сейчас в ее головке, понять хоть что-то по ее колючему взгляду невозможно. До самого вечера дочь сидит у себя и не выходит.

Так тихо в нашем доме давно не было. Единственный звук, говорящий о наличии в доме трех женщин, – это бормотание кухонного телевизора. Война – не война, преступления – не преступления, а сериал продолжает идти в то же самое время. Расписание строгое. Исторический фильм по первому каналу, детективно-любовная история по второму, с интервалом в сорок минут. Единственное, что сделала Алевтина Ильинична, – это чуть убавила звук. Но оно и понятно, ведь обычно в квартире шумно. Варина музыка, я бегаю туда-сюда, хлопаю дверцей холодильника. А тут… тишина и покой.

Аж жуть берет. Это правда. Когда люди ругаются, кричат, выясняют отношения, швыряются друг в друга обвинениями или тарелками – это все равно жизнь, движение. Это – семья. Такая тишина означает, что мы – трое отчужденных людей, каждый из которых прячет свой внутренний мир от другого за пятью замками и молчанием.

Если считать с Гришей, то четыре человека – и тишина.

Так что, можно даже сказать, я мечтала о том, чтобы случилось что-то, что разбило бы этот айсберг, внутрь которого мы все вдруг попали. Но о том, что произошло на деле, я, конечно, не просила.

Вечером к нам в дверь позвонили. Вечером – не совсем правильное слово, была уже почти ночь. Мы все лежали по своим кроватям и диванам и делали вид, что это был обычный, ничем не отличающийся от других день.

Никакого секса, конечно. Я читаю книжку, мое лицо намазано толстым слоем увлажняющего, питательного крема. Гриша разгадывает кроссворд. Чем занята Варя – черт ее знает. В последний раз, когда я заглядывала к ней, она маниакально перебирала странички с анекдотами и смешными картинками-демотиваторами в своем компьютере.

Представляете себе такую картину – ребенок читает уморительные подписи к еще более уморительным картинкам, как, например, изображение старого таксофона, на котором написано «Социальная сеть» и подпись – «технология Сколково». И другие прочие, в таком духе. А дочь читает это с каменным выражением лица, и даже улыбка не мелькнет. Даже при виде фотографии мухи на велосипедике. Интересно, кстати, как они его сделали?

В общем, в дверь позвонили. Григорий, завороженный разгадыванием кроссворда, не сразу осознал тот факт, что для просьб о щепотке соли или спичках поздновато. Я встала и пошла открывать дверь на каком-то автопилоте.

Даже не умудрилась спросить кто.

Можете поверить, я глубоко в этом раскаиваюсь, ибо припоминается мне этот промах теперь чуть ли не ежедневно. Во всяком случае, этот факт пришивается к любому удобному случаю. Но, с другой стороны, не открыла бы я – и что бы поменялось? Ничего.

Господа Гуляевы в полном составе, тот самый папаша Гуляев, важная шишка, глава их «хорошей» семьи, мама Гуляева, бухгалтер и любительница культурного отдыха вдали от детей, и их дочь Маша – они что, просто развернулись бы и ушли, если бы я не открыла? Вот уж не думаю. Да они скорее бы дверь снесли, чем ушли. И хотя дверь у нас как бы металлическая, с замками и какими-то задвижками, а снести ее очень даже возможно. Я однажды видела, как ремонтные рабочие из квартиры напротив потеряли ключи или просто забыли где-то. Они приехали к месту выполнения своего ремонтного долга, но отдать его, долг, никак не могли по причине закрытой на все замки типовой металлической двери. Недолго думая, они вывинтили замок, сбили дверь с петель и просто сняли ее.

Наверное, наши двери тоже разработали в Сколково.

Мы всегда утешались тем, что брать у нас дома особенно и нечего, кроме наших долгов по ипотеке, и что вламываться к нам в квартиру будет просто-напросто незачем. Как мы ошибались. Господа Гуляевы, красные, как знамя строителей коммунизма, стояли на нашем пороге и очень сильно хотели вломиться.

А я добровольно открыла им дверь.

– Что за возмутительная чушь! – полетел в меня крик прямо с порога. Честно признаюсь, что я не сразу и поняла, кто именно возник передо мной. Просто открыла дверь, а там обнаружилась дама лет около сорока, одетая так, словно нацепила на себя вещи в случайном, хаотическом порядке. Причем как если бы надевала она их не глядя, в темной комнате и на ощупь. Удобные кожаные полусапожки на плоской подошве, отороченные мехом – нормально. Заправленные в них розовые тренировочные штаны с тонкими полосками стразов по бокам – странно. Серо-голубая водолазка – нормально. Дорогущая норковая жилетка поверх нее – очень странно. Огромные, сияющие и усыпанные опять же стразами часы, несколько браслетов на обеих руках, громоздкое колье поверх водолазки, идеально усаженное под вырез жилетки. И темные очки, единственная функция которых в таком темном месте, как наш лестничный холл, могла заключаться в прикрытии синяка.

Однако фингала у дамы не было.

Я искренне оторопела, не зная, как реагировать на ее поведение и крики. Впервые в жизни видела ее, ведь на самом деле из их «хорошей» семьи я лично знала только Машу. Ну, не принято у нас общаться с соседями. Гриша еще знал людей из нашего подъезда, ибо не раз возглавлял их сопротивляющиеся ряды и вел в бой, на уборку территории или посадку деревьев. Но Гуляевы не жили в нашем подъезде.

Дама кричала и размахивала руками, и я боялась, что какая-то часть ее «гирлянды» вдруг свалится с нее и рассыплется на моем пороге. Вдруг это все – какая-нибудь «габанна». Не расплатишься.

– Ира, кто там? – высунулся из комнаты Григорий, в трениках и майке. Только тут я заметила сначала тяжелую, объемную фигуру мужчины в джинсах и куртке, а за ним прижавшуюся к стене Марию Гуляеву. Тут до меня дошло. Я попробовала закрыть дверь, но папа-Гуляев встал в проходе, и мы вернулись к первому пункту – крикам и размахиванию руками. Только теперь уже кричали все.

Гриша кричал:

– Вы как посмели сюда прийти! А ну пошли вон отсюда! Ирка, ты зачем им дверь открыла, а если они все – убийцы и маньяки?

Папаша Гуляев кричал:

– Я тебя засужу! Сам ты маньяк. Ты мне ответишь за все, ты мне все компенсируешь, козел. Устрою тридцать седьмой год!

Мамаша Гуляева кричала:

– Да на вас что, управы нет? Откуда вы решили, что можете на людей клеветать? Да я вам дом спалю, если вы заявление не заберете! Да как вы можете обвинять нашего Владика! Ваша проститутка сама крутилась вокруг него, поганой метлой не отгонишь! Где она? Где эта малолетняя дрянь?

Алевтина Ильинична кричала:

– Караул, убивают! Вся семья – преступники. Люди добрые, помогите!

Из соседних дверей потихонечку начали появляться любопытствующие. Наш коридор был длинным, глухим, слышимость отличная. Скандал, как хорошее шоу, манил и привлекал даже тех, кто уже лег спать. Ради такого и встанешь, особенно если помнить о том, как замысловато выглядела мамаша Гуляева. Мне было интересно, она все-таки оделась так от паники? Можно понять, все-таки полиция арестовала ее сына. А с другой стороны, вдруг она выглядит так всегда, и это такой стиль… м-м-м… эклектика. Или, как сейчас модно говорить, фьюжн. Может ли быть, чтобы она оделась так в театр, куда любит ходить?

Мои мысли скакали с одной нелепой темы на другую. Видимо, сказалось напряжение последних двух дней, и мое сознание отторгало всю остальную информацию и концентрировалось на какой-то форменной ерунде. И только когда я вдруг осознала, что до мордобоя между моим мужем и папашей Гуляевым остается какая-то жалкая пара оскорблений, я выпрыгнула вперед и крикнула звонким голосом:

– Может быть, вы перестанете орать, и мы обсудим все, как взрослые люди? Или мне вызвать полицию?

Странным образом это подействовало на обе стороны. Гриша разжал кулаки и сделал шаг назад, в глубь квартиры. Папаша Гуляев перестал нервно сглатывать слюну и выпячивать вперед свою массивную грудь, неразрывно связанную с не менее массивным животом.

– Я не хочу пускать этих проходимцев в дом, – буркнул Гриша, но я только закатила глаза.

– Конечно, давай соберем круглый стол прямо здесь. Заодно давай уж зови всех с пятого и седьмого этажей, а то они обидятся, что их не позвали.

Григорий внял. В конце концов, эти «проходимцы» просто так все равно не уйдут. Объяснить им, чтобы они шли и сушили сухари для своего чада, нужно и важно. А если они вдруг и учудят чего-то в нашем доме, сами же потом и поплатятся. Если бы они хотели крови, то уже нанесли бы первый удар.

Через некоторое время и определенное количество криков мы все же расселись вокруг нашего кухонного стола. Варю мы не допустили до этого мерзкого разговора, велели сидеть в комнате и не высовываться. В остальном – картина маслом по бутерброду. Все сидят и насупленно молчат. Тишина. Чайник закипел и отключился, но не хватало еще «этим» чаю предлагать. Первым заговорил папаша Гуляев.

– Он никого не насиловал. Ваша дочь все это придумала, чтобы отомстить ему за то, что он не стал с нею встречаться, – сказал он на удивление спокойным тоном.

– Это не так, – покачала головой я.

– Мой сын сказал, что все так и было, – взвизгнула мамаша Гуляева.

– Ваш сын соврал вам. У нас есть экспертиза, – аккуратно уточнила я.

– Я не знаю, кого вы подкупили, чтобы все это сфабриковать, но наш сын – очень приличный мальчик. У него есть девушка, она учится вместе с ним. Оля, он ее очень любит.

– Только вот моей дочери он забыл об этом сказать, – заметила я, а Гришины скулы снова зашлись в нервическом танце.

– Чего вы хотите от нас? – в голосе мамаши Гуляевой сквозило возмущение.

– Мы хотим справедливости, – зло бросил Григорий. – И все. А если она вас не устраивает, это ваши проблемы.

– Какой справедливости? Да он и пальцем ее не трогал! – всплеснула руками Гуляева. Я бросила короткий взгляд на красную как вареный рак Машу, которая сидела на табуретке около стены и, кажется, пыталась вжаться в нее и раствориться, слиться с обоями.

– Ну, ты-то все знаешь, Маша, да? – спросила я. – Чего ж ты родителям не расскажешь, как он встречал Варю у школы? Как на дачу возил?

– На дачу? – побледнела Гуляева. Маша сжалась, согнулась и втянула голову в плечи. Снова повисла пауза. Затем Гуляев тихо сказал:

– Этого вы не докажете. Мы опротестуем вашу экспертизу. Мы опозорим вашу семью так, что вам придется отсюда уезжать. Лучше отзовите заявление.

– Смотри, Ира, как они заговорили. Теперь хоть видно яблоню. Деньги, конечно, многое значат, – сказал Гриша на удивление спокойно. – И могут многое купить.

– Да, именно, – кивнул Гуляев. – Лучше заберите ваше нелепое заявление.

Гриша молча посмотрел отцу Владислава в глаза долгим, изучающим взглядом, как смотрят на лабораторных крыс в больших железных клетках – с чисто профессиональным интересом. Затем встал и вышел в коридор. Гуляев-старший с опаской посмотрел ему вслед. Через секунду Гриша вернулся и громко, с хлопком плюхнул на стол перед отцом Владислава Гуляева бумажку. Тот отшатнулся и посмотрел на бумажку с брезгливостью.

– Что это?

– Это? – любезно улыбнулся Гриша. А глаза его остались ледяными. – Заключение врача. Я на всякий случай попросил второй экземпляр, мне дали. Вы читайте, читайте.

– Не буду я никакую вашу чушь читать, – Гуляев оттолкнул от себя бумагу.

– Ну, я сам вам зачитаю, раз так, – любезно заверил его муж. – Это справка. Дана она Сафьяновой Варваре Григорьевне, пятнадцати лет, в том, что ей поставлен диагноз – беременность четыре недели. Рекомендуются дополнительные исследования, дано направление в женскую консультацию. Заключение дано для предъявления по месту требования. Держите.

– Что? – прошептала мама Гуляева и сняла свои огромные солнцезащитные очки. – Она беременна? А вдруг она беременна не от него?

– Вы берите, берите справку. Сыну покажите, у него спросите еще разочек, как, сколько раз, где. Ну, все вопросы, в общем, где он вам наврал с три короба. А мы, если что, еще сколько хочешь таких справок себе сделаем. Потому что ваш сын, безусловно и однозначно, виновен во вступлении в сексуальную связь с моей несовершеннолетней дочерью. Заметьте, отличницей, девочкой, которую никогда и никто не замечал в распущенности. А значит, он не просто с ней вступил в связь. Он ее совратил. А теперь она еще и беременна от него. Думаете, ваши чертовы деньги могут замазать такое?

– Маша, это правда? – взвизгнула мамаша Гуляева, обернувшись к дочери.

– Мам, я же тебе все уже рассказала, – еле слышно прошептала Маша.

– Тогда ты мне не все рассказала! Ты чего же, дрянь, раньше-то молчала? Что ж теперь делать, а? Вы что же, решительно настроены посадить моего мальчика в тюрьму?

– Очень на это надеюсь, – кивнул Гриша.

– Но ведь он хороший, вы понимаете? У него скоро сессия, ему необходимо ее сдать. О господи, Женя, что же ты молчишь? – она причитала, а ее муж, которого, как я теперь узнала, звали Евгением, молчал.

А затем он вдруг просто встал и пошел к выходу. Именно так, не сказав и слова, только вот подобрать справку со стола он не забыл. Евгений прошел в коридор, открыл дверь, вышел в холл и исчез на лестничной клетке. Странная дама со стразами и Маша Гуляева, естественно, посеменили за ним.

Первый раунд окончен нокаутом.

Глава 16,

в которой мы скрещиваем шпаги и говорим на странные темы

Тихое воскресное утро. Солнце, сменив гнев на милость, задержалось на небе, не стало прятаться за тучи, как стыдливая старая дева. Наконец-то по-настоящему тепло, даже не верится. Я стою около окна напротив кровати в нашей спальне. Оно – единственное, где по утрам и только в строго определенное время можно поймать за хвост солнечный луч. Яркое солнце заливает своим светом все мое лицо. Я закрыла глаза, но даже сквозь веки вижу свет – он странно розовый, яркий и теплый. Интересно, если беременная женщина стоит под солнцем в открытом купальнике, может ли увидеть этот свет ребенок? Я имею в виду изнутри, сквозь тонкую, уязвимую преграду, отделяющую его от реальной жизни.

Расстояние всего в пару сантиметров огромно и непреодолимо, и все же разница восприятия жизни не так уж и велика. Ведь говорят же, что ребенок все слышит, чувствует, двигается и даже открывает глаза. Нечасто, но все же может увидеть приглушенный розовый спектр, проникающий к нему с «того» света.

Варино дитя еще слишком мало, чтобы что-то видеть. Оно сейчас – с горошину.

Я вспоминаю об этом, делая на завтрак сосиски с горошком. Тихий мирный семейный завтрак, вот что мы запланировали. Варя еще спит. После событий последних дней она не слишком-то склонна к общению, больше сидит у себя в комнате, слушает что-то в наушниках, плачет. В пятницу мы выписали ее в школу. Терапевт признала, что все признаки ее фальшивого ОРВИ прошли и нет причин сидеть дома.

Проблема была в том, что мы не знали, что нам делать. Мы ничего не сказали врачу о беременности Варвары. Надо ли? Алевтина Ильинична пожимала губы, шаркала тапками по ламинату, бубнила себе под нос, что не надо маяться дурью. Что это – совершенно нормальная вещь, ответственное, взвешенное решение.

Григорий молчал и злился, его ярость копилась и иногда проливалась, как вскипевшее молоко. Вчера он увидел мой стакан из-под чая на столике в спальне и накричал на меня за то, что я, невероятно безответственная особа, совсем ни о чем не думаю и повреждаю полировку нашей мебели безвозвратно. Когда я ответила ему, что полировка на нашей мебели меня не волнует, что мне буквально плевать на полировку всей нашей мебели в целом и на покрытие этого конкретного столика, он не нашел даже что мне ответить. Тогда я добавила, что хоть сейчас готова нацарапать гвоздем на нашей мебели, что именно я думаю о Грише и его способах решать проблемы «по-боевому». И хлопнула дверью.

Сегодня все вели себя тише воды ниже травы, хотя куда уж ниже, если наша трава во дворах только-только проклюнулась из земли. Свежезаваренный кофе наполнил запахом всю кухню, сосиски дымились, горошек лежал горочкой, бабушка нарезала хлеб. Варя прокричала из комнаты, что не голодна, но затем все же вышла к нам и уселась за стол, не отрывая хмурого взгляда от своего телефона.

Счастливая семья.

– Как идет подготовка к ГИА? – спросил муж так, словно это был самый главный вопрос. Он осторожно порезал свою сосиску и теперь не спеша вкушал, изображая столь не свойственное ему спокойствие.

– Нормально, – бросила Варвара где-то минуты через три после того, как вопрос прозвучал, успев уже стать неактуальным.

– А подробнее? – чуть холоднее спросил Григорий, принимаясь за вторую сосиску.

– А подробнее – все нормально, – снова пробормотала дочь и улыбнулась чему-то.

– Что ты там смотришь? – поинтересовалась бабушка.

– Неважно, – отмахнулась Варя, отпивая из стакана чай с молоком, который я молча подставила ей, зная, что она его теперь любит.

– Ну-ка, дай сюда, – молниеносным броском Григорий выхватил телефон и уставился на беззвучное видео.

– Отдай! – крикнула Варя и потянулась, но мой супруг только отвернулся в сторону и принялся с интересом смотреть на видео с застывшим на подоконнике котиком, взгляд которого остекленел, хотя определенно котик был живым. Что именно привлекло его интерес, неизвестно, но он не реагировал ни на поглаживания, ни на тычки хозяйки. Он смотрел.

– Что за чушь? Чем ты занимаешься? Ты бы лучше хоть немного подумала о своем будущем, которое ты сливаешь в унитаз! – раздражение супруга наконец-то прорвалось. А я все гадала, когда же час настанет.

– Это ты сливаешь в унитаз мирный семейный завтрак, – заметила я спокойным тоном. – Варя, тебе положить еще горошка?

– Нет, мам, спасибо, – фыркнула дочь. Тон у нее был возмущенный.

– Тогда бутерброд с сыром? – предложила я, и она, помедлив, кивнула.

– Только если он не будет прикапываться, – добавила Варвара.

– Он? – нахмурился Григорий. – Это я, значит, прикапываюсь к тебе. Давай, хорошо! Я перестану. Оставлю тебя в покое, ты ведь этого хочешь? Варвара, отвечай!

Варвара вместо ответа откусила от поданного мной бутерброда и принялась демонстративно пережевывать его, запивая чаем. Суть «посыла» – плевать ей на всех нас, а на отца особенно.

– Перестань жевать, как корова! – рявкнул муж. Я вздрогнула, а свекровь, стоявшая до этого безмолвно около плиты, вдруг засуетилась и принялась мылить и споласкивать одну и ту же тарелку, шуметь водой, делать все, что угодно, чтобы только перекрыть этот разгорающийся конфликт.

– Перестань вести себя, как осел, – прошипела я.

– И ты туда же? – вспылил он. – Она шляется черт знает с кем, не учится, скоро в проститутки подастся, а ты будешь ее защищать, да? Может, сразу отдадим ее в школу стриптиза? Туда, я думаю, и ГИА этот дурацкий не надо сдавать. Там другие способности нужны.

– Значит, вот ты как обо мне думаешь? Я ненавижу тебя, ненавижу! – закричала Варвара. – Всю жизнь ты пилишь меня, даже если притащила домой четверку, как будто в этом счастье – в красном дипломе. Да на что он нужен?

– Чтобы поступить в институт! – заорал отец.

– И потом выйти замуж за препода и залететь от него, – не удержалась и добавила я, вспомнив наш разговор о будущем Варвары. – Или даже в другой последовательности, сначала залететь, а там уж и замуж.

– Замолчи, Ирина! – повернулся ко мне муж.

– Нет уж, дорогой. Не собираюсь я молчать. О чем ты вообще говоришь? Твоя дочь беременна. Ты меня услышал? БЕРЕМЕННА! У нее будет ребенок. Мы должны говорить об этом. Решить, что мы будем с этим делать. Не бежать в полицию, не пытаться посадить всех в тюрьму. Не орать на дочь из-за того, что она не готовится к ГИА. У нас теперь вопросы куда сложнее.

Чем больше я говорила, тем явственнее понимала, что у меня нет больших шансов быть услышанной. Никем, кроме разве что самой Вари, которая смотрела на меня с удивлением и надеждой. Конечно, ведь и ее волновали именно эти вопросы. В отличие от моего мужа и его матери.

– Я не понимаю, Ирочка, о чем ты говоришь, – Алевтина Ильинична резко выключила воду и развернулась ко мне. Ее руки были мокрыми, она вытерла их старым, сотню раз стиранным полотенцем. Лицо свекрови было краснее, чем всегда, она глубоко и возмущенно дышала. – Ну, какой ребенок, а?

– Вы опять? – разозлилась я.

– Только не делай вид, что не понимаешь. Я уже говорила тебе, считаю, что нужно сделать аборт. Девочке нужно закончить школу, – она посмотрела на меня с вызовом. – Да о чем мы вообще говорим, Ирочка? Ты как это представляешь? Она что, пойдет в следующий класс с пузом? – и бабушка скривилась, на ее лице появилось такое отвращение, словно речь шла о грязном преступлении.

– Ну и что? Ну и с животом?

– Это недопустимо, – воскликнула Алевтина Ильинична. – Гриша, скажи ей! Это же позор!

При слове «позор» на Гришино лицо накатила черная туча, он сгорбился и отвел взгляд в сторону. Это было самое страшное, что могло с ним случиться. Однажды он уже пережил «позор», когда его уволили в запас из военно-воздушных сил. Проблемы со здоровьем для него тоже были стыдом.

– А мое мнение хоть кого-нибудь интересует? – спросила вдруг Варя. Бабушка и Гриша, не сговариваясь, повернулись к ней. И крикнули хором:

– Нет!

– Отлично! – всплеснула руками я и принялась собирать со стола тарелки.

Все разбежались по комнатам, Варя убежала первой, Гриша – вторым, а его мама прошаркала вслед за ним в нашу комнату. Я осталась одна в кухне и провела там следующие несколько часов, просто уставившись в телевизор, безучастно листая каналы. Гриша и Алевтина Ильинична проводят военно-полевое совещание, и я не хочу в этом участвовать. Ни в принятии решения, ни в его исполнении.

Просто хочу смотреть программу про ремонт дачи, передачу о здоровье и комедийный клуб, где молодой человек спорной наружности изрыгает глупые шовинистские шутки о том, какие женщины тупые и жадные. Самое странное, что этот молодой человек, читающий с круглой сцены шутки, вполне доволен собой, а девушки за столиками в зале радостно смеются каждой омерзительной пошлятине. Но мне это подходит больше, чем общение с мужем и свекровью. Мне хочется послушать новости и узнать про погоду. Хочу понять, как может помочь в ежедневной готовке на кухне миксер «Пауер Бленд Стенд 2000».

Они сделают, что задумали, и потом этого уже нельзя будет вернуть обратно. Но я потом заберу Варю и улечу в Турцию. Может быть, еще не поздно купить горящую путевку. Мы проведем там две недели, только вдвоем. Только вот… я не уверена в том, что она поедет со мной. Я даже не уверена в том, что она не развернется и не уйдет от нас, как только у нее появится такой шанс. Вполне возможно, что через какое-то время, пережив все это, мы разойдемся, как в море корабли, и станем друг другу совершенно чужими людьми.

Взрослая дочь, окончившая школу с красным дипломом. Звонящая нам раз в год, чтобы поздравить с Новым годом.

Или вообще не звонящая нам никогда.

Такое кажется невозможным, но такое случается сплошь и рядом, и дети уходят, не оборачиваясь. Или приходят и сидят с натянутыми улыбками и скучающими лицами, мечтая поскорее уехать обратно, в свою жизнь, к своим проблемам, друзьями и близким людям, в число которых родители не входят.

По первому каналу началась программа про садоводство. Какой-то пожилой мужчина в оранжевой куртке с упоением рассказывал о том, как он делает самодельные вентиляторы/флюгеры из пивных банок и что эти вентиляторы идеально отгоняют с участка кротов. Для такого антикротового флюгера, оказывается, подходила далеко не любая банка. Алюминиевая фольга должна быть достаточно толстой, чего никогда не добиться, если использовать стандартные банки из-под газировки. Только пиво. Желательно в литровых банках.

Что мне делать?

Паника подступила, и я снова переключила канал. Захотелось немедленно пойти, одеться и отправиться в ближайший магазин за литровой пивной банкой. Вот только сомневаюсь, что я бы потом стала вырезать из банки флюгер. У меня нет никакой проблемы с кротами, но есть проблемы с мужем.

– Ира, зайди! – крикнул Григорий из холла. Я поняла, что они с Алевтиной Ильиничной приняли какое-то решение и теперь зовут меня, чтобы отдать какой-нибудь короткий приказ. Кто, интересно, назначил меня исполнителем их воли? Я продолжала сидеть на месте. По третьему каналу шел фильм о пришельцах, высасывающих мозг. Так-так, интересно!

– Ира!

– Что? – я обернулась. Гриша стоял в проходе и смотрел на меня возмущенно.

– Я звал тебя.

– И? – я отвернулась, пытаясь сконцентрироваться на фильме.

– Гуляевы звонили. Они хотят прийти.

– Что? – тут уж я обернулась и посмотрела на мужа с интересом.

– То. Они сказали, что придут через полчаса.

– Зачем?

– Не знаю, – растерянно пожал плечами Гриша. Затем он поморщился, увидев, что вся посуда из-под завтрака так и валяется горой в раковине. Да, я ни черта не помыла. И не собираюсь. Надоел со своими командами.

– Можем их и не пускать. Мы ведь не обязаны, – предложила я.

– Они сказали, что хотят решить дело миром, – пробормотал Григорий. – Вот только… какой тут может быть мир?

Оказалось, что мир очень даже возможен.

Через полчаса в нашу квартиру с чинным и благородным видом зашел Гуляев-старший в джинсах, рубашке и кроссовках – спортивный прикид, не слишком-то сочетавшийся с его животом. Гуляева-мать, на сей раз без тренировочных штанов со стразами, но все равно одетая слишком ярко и броско, в голубую тунику и черные блестящие лосины. Что у этой женщины со вкусом? Почему, прежде чем накупить всех этих браслетов и колец, она не прикупила руководство по стилю?

За ними – о боже – в костюме и при галстуке шел Владислав Гуляев собственной персоной. Я охнула и дернулась, не справившись с неожиданностью. Откуда он-то здесь взялся? Хотя, конечно, его не стали держать в тюрьме. Скорее всего, с него взяли подписку о невыезде, или как там это называется, да и отпустили.

До суда.

Владислав шел покорно, как на казнь, его плечи поникли, и он показался мне меньше, чем когда я видела его около школы, и как-то сморщеннее, малозначительнее. Перепуганный парень, которому пришла повестка в армию, выглядит лучше. Зачем они одели его в костюм, который он даже не знает, как носить?

Мой муж в костюме всегда шикарно выглядит. Словно «Агент Джеймс». Муж стоял около окна, подпирая стену в непринужденной позе. Алевтина Ильинична сидела на табуретке, Вари не было. Ей не сказали, что Владислав здесь, потому что мы сами понятия не имели, что они притащат сюда его.

Они что, не понимают, как сильно рискуют? Для моего мужа вся эта история – не только личное оскорбление, не только позор, но еще и шанс. На что? На реванш, конечно. Красная тряпка для быка. Командир по природе, он просто создан, чтобы решать проблемы и разруливать вопросы.

Гриша так давно был лишен возможности решать хоть что-то!

Последним зашел незнакомый нам мужчина невысокого роста, тоже в костюме, только в сером. Сегодня прямо какой-то день мужчин в формальной одежде. Двое в одной кухне – это почти рекорд.

– Простите за вторжение, – заговорил вдруг коротышка, и лицо его осветила дружелюбная улыбка. – Надеюсь, мы не оторвали вас ни от чего важного.

– Это имеет значение? – Григорий излучал холод. – Вы, простите, кто будете этому совратителю моей дочери?

На этой фразе Владислав резко дернулся, распрямился и затравленно посмотрел на моего мужа. А ты как хотел, мой дорогой? Чтобы мы тебя тут чаем поили?

– Меня зовут Алексей Михайлович, – представился коротышка с невозмутимым видом, но я заметила, как он ледяным взглядом остановил Владислава от какой бы то ни было реакции. Тот столкнулся взглядами с коротышкой и опал, снова ушел в себя и замер на своем месте – у стены, рядом с холодильником. Для такого количества людей у нас была слишком маленькая кухня. Впрочем, постоят, не сломаются.

– А меня – Григорий Алексеевич, и что? Кто вы ему? – Григорий кивнул на Владислава.

– Я – адвокат. Вот моя визитка, – таким же ровным нейтральным тоном продолжил мужчина, одновременно доставая из дорогого кожаного портмоне темную, посеребренную по краям карточку. Гриша вздрогнул и посмотрел на лежащую на столе визитку, как на гремучую змею.

– Что? – скривился Гриша. – Вы притащили адвоката? – вопрос был адресован супругам Гуляевым, конечно, но ответил на него этот Алексей мать его Михайлович.

– Давайте не будем придавать моему присутствию большого значения. В данных обстоятельствах это только мера предосторожности…

– Предосторожности, говорите? – мрачно переспросил Гриша, сверля взглядом Владислава. – То есть вы решили, что теперь пришло время предохраняться?

– Будет лучше, если мы сохраним способность к диалогу, – вздохнул адвокат, а я испытала непреодолимое желание дать ему сковородой по его маленькой круглой голове. Какой умный нашелся. Впрочем, чего еще ожидать от этих мерзких Гуляевых, которых ничего не волнует, кроме попытки отмазать своего сынка с помощью адвоката. Одно хорошо – раз мы видим здесь этого законника, значит, угроза серьезная. Они испугались. Отлично!

– Будет лучше для кого? – снова уточнил Григорий, и адвокат покачал головой.

– Мы пришли к вам, чтобы предложить мирное соглашение. Чтобы устранить последствия социального вреда, нанесенного вашей несовершеннолетней дочери.

Честно признаюсь, когда я услышала эту фразу, я не поняла почти ничего, кроме, пожалуй, слова «соглашение». Зато Григорий, кажется, понял больше меня. Он несколько минут молчал, пристально вглядываясь в адвоката, а затем вдруг спокойно и холодно задал вопрос:

– Вы используете диктофон при этом разговоре? Если да – то вы никак меня об этом не уведомили, и, таким образом, эта запись совершается без моего согласия. Я вам его не даю.

– Гхм, а вы – опытный человек, да? – улыбнулся адвокат.

– И что?

– Опытный настолько, что сразу знали, как и куда обращаться, чтобы возбудили дело против Владислава Гуляева, как сделать экспертизу, как выманить его на встречу. Теперь вот вы сознательно дисквалифицировали возможную аудиозапись.

– А может, даже и видеозапись, – кивнул Григорий. – Вы ведь можете обладать и специальным оборудованием.

– Могу, – согласился адвокат. – Но это все равно подозрительно.

– Что именно? – заинтересовался Григорий.

Их разговор был похож на танец двух хищников, осматривающих друг друга перед тем, как совершить прыжок, перейти от слов к нападению. Кто прыгнет первым? Мой муж не любит ждать. Он всегда готов принять бой. – Так что именно кажется вам подозрительным? – спросил он. – Что я защищаю интересы своей маленькой дочери, совращенной этим вот проходимцем?

– Откуда вам известно, что не она совратила его? Насколько мне известно, вы даже не знали о том, что между ними существует любовная связь. А вот свидетели их отношений утверждают, что именно она была инициатором.

Это была провокация. Немного бензина на полыхающий дом. Григорий застыл, как статуя, и побелел. Он молчал, но я заметила, как муж прикусил до боли губу. Я видела, какой ценой ему удалось подавить желание вмазать этому адвокату. Но он сдержался.

– Я хочу, чтобы вы покинули мой дом. В следующий раз не звоните нам, сразу направляйте письменные обращения. Слышите, адвокат? До встречи в суде. – Григорий не повел ни одним мускулом. Он стоял недвижимый и холодный. Презрение и спокойствие во плоти. Владислав задергался.

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли, – сдал назад коротышка. – Мы пришли, чтобы решить это дело миром.

– Я не хочу решать его миром. Я хочу, чтобы этот подлец пошел в тюрьму! – бросил Гриша, а мальчишка Гуляев побелел, и костюм на нем задрожал от страха.

– Но вы все равно не добьетесь многого. Подумайте сами, это была добровольная связь, – заговорил адвокат вкрадчивым тоном. – Вашей дочери уже без нескольких месяцев шестнадцать. У Владислава отличные характеристики, и потом – это была любовь.

– Что? Любовь? – рассмеялась я. – Что за ерунда. Да у него вообще другая девушка есть, Ольга. Ваша жена сама говорила, – я кивнула на супругу Гуляеву.

– Никого нет, – еще нежнее заговорил адвокат, а Владислав поморщился и еще ниже опустил голову. – Только ваша дочь.

– Интересно, как все у вас поменялось! То вы о свидетелях их связи нам тут вещаете, а теперь, значит, решили его выгородить вот так? Байками о любви? – горько усмехнулся Григорий. – Рассказывайте кому-нибудь другому.

– Но почему вы считаете, что мы говорим не всерьез? – удивился адвокат.

– Да потому что это все – ерунда какая-то. Если это была любовь, этот… м-м-м… Ромео так себя не вел бы.

– Вот именно! – воскликнул адвокат. – Владислав просто не имел возможности показать вам свои намерения.

– Намерения? – тут уже Григорий вышел из себя. – Какие еще намерения, опозорил мою дочь и бросил, скотина. Еще и тварью назвал.

– Я хочу жениться на Варе! – выкрикнул Владислав Гуляев из-за холодильника хриплым, дрожащим от волнения голосом. – Я делаю ей предложение!

Челюсть моего мужа Григория отпала от неожиданности. Да и моя, признаться, на месте не осталась.

Раунд второй! Гонг!

Глава 17,

в которой выясняется, что квадратный стол, если очень надо, вполне может стать круглым

Семейное счастье. Хрупкий дом терракотового цвета, стоит на фундаменте из давно завядших цветов, его стены склеены из осколков разбитой посуды – дешевой керамики из «Икеи», окна помутились от пыли прожитых лет, но это даже хорошо, мир снаружи видится словно в легкой дымке. Видеть его четче и яснее не хочется, ибо с некоторого момента ты понимаешь, что сказки так и остались на страницах книг, а ты стоишь в кухне своей квартиры в пригороде, взятой в ипотеку на тридцать лет – еще пойди проживи эти тридцать лет, с такими-то нервными потрясениями, – и слушаешь, как твоей дочери делают предложение. В присутствии адвоката.

Я помню, как Гриша сделал предложение мне. Забавно, что я вспомнила об этом именно сейчас, когда у нас в кухне повисла «немая» пауза из «Ревизора» и все лица присутствующих дам и мужчин исключительно напоминали персонажей из бессмертной пьесы. Взъерошенный, злой и какой-то помятый Владислав. Интересно, чего стоило заставить его так поменять свое отношение к происходящему? Они его пороли? Или допроса в полиции хватило? Суетливая, с бегающими глазками, мамаша Гуляева в коротенькой тунике с неуместно глубоким декольте. Даже если у тебя хорошая форма ног, это не значит, что не нужно думать о приличиях. Папаша Гуляев и мой муж, испепеляющие друг друга взглядами. Адвокат, просчитывающий ходы и, возможно, записывающий наш разговор на диктофон.

И я, вспоминающая свою свадьбу.

Действительно, забавно. Удивительно, что мы с Гришей поженились исключительно по той же самой причине, из-за которой теперь поднялся ураган в нашей кухне. Я забеременела. Ситуация одинаковая, результат категорически разный. Я сказала Григорию о том, что беременна, кутаясь в тонкий плащ. Был ноябрь, и ветер уже гонял последние листья по мокрым дорогам. Мне было так страшно, что аж дрожали колени. Не так часто в жизни мне было до такой степени боязно.

Например, как сейчас.

Тогда мне казалось, что взрослый красивый офицер, летчик, не может меня любить. Как он ответит? Что сделает? Разозлится? Скажет, что это – мои проблемы? Я училась тогда уже в институте. Но разве это так уж важно? Не такая уж большая разница. Может быть, правду говорят, что дети повторяют судьбу их родителей, совершают их ошибки? Наступают на те же грабли?

Григорий был одет в идеально отглаженную форму, красивый, серьезный, спокойный. Прямо как сейчас. Мой личный пилот несколько секунд стоял молча и внимательно смотрел на меня. Затем взял мои руки в свои и крепко сжал их.

– Ты выйдешь за меня, – сказал он. Именно так. Не спросил, а просто сказал. Скомандовал, как он, в общем-то, всегда и делает.

– Да, – прошептала я, хотя моего ответа, получается, не требовалось. Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди, так сильно билось. Я не могла поверить своему счастью. Затем Григорий прижал меня к себе и поцеловал. Потом он вдруг испугался, что сжал меня слишком сильно и что это может повредить «маленькому». Гриша приложил руку к моему животу и с обеспокоенным лицом спросил, что я чувствую.

– Я чувствую счастье, – прошептала я, и Григорий поморщился.

– Тебе не больно? Может, нужно к врачу? Ты хочешь есть? А пить? Давай я отвезу тебя домой? Надо собрать документы. Тебе нужны деньги? – он как с цепи сорвался и уже не останавливался. Мы поженились, а потом он бегал за сыром, выискивая его во всех магазинах. Он дарил мне цветы на все соответствующие праздники, всегда красные розы. Он никогда не был оригинален, но его мужская банальность мне даже нравилась. Помню, как он лежал рядом со мной, положив руку на мой живот, и в шутку пытался бороться с Варей, которая жила у меня внутри и вовсю пиналась.

Надо же, ничего не изменилось. Они все еще борются.

– За каким чертом мне сдался такой зять? – сморщился Григорий, таким образом обрывая паузу.

– Я вас не понимаю, – начал горячиться Евгений Гуляев. – Чего еще вы от нас хотите?

– Я ничего от вас не хочу, в том-то и дело, – холодно ответил муж, а адвокат покачал головой и подал какой-то условный знак папаше Гуляеву, чтобы тот, видимо, не лез.

– Посмотрите на это с другой стороны, – заговорил адвокат. – Ваша девочка беременна, об этом скоро все узнают. В школе, на работе.

– Ха! – фыркнул Гриша. Знали бы они, как мало он беспокоится о том, что и кто узнает о нем на работе.

– В конце концов все ваши друзья узнают. Но ведь это будет совершенно другая история, если дети поженятся, верно? – вкрадчиво вещал этот укротитель змей. – Конечно, это немного рановато для них обоих. Но что ж поделаешь, это их выбор. Зато они станут семьей, и, с вашей, конечно, помощью, у ребенка появится отец. И ваша девочка будет счастлива. Ведь она любит Владислава, верно? А он любит ее.

– Любит? – спросила я с откровенным скепсисом. Адвокат бросил взгляд на Владислава, видимо, требуя от него участия. Тот растерянно посмотрел на адвоката, словно в поисках правильного ответа, а затем кивнул.

– Конечно, – хрипло ответил он. – Люблю, да.

– Еще бы он ее не любил, если ему в противном случае идти в тюрьму! – фыркнула я.

– Не думайте об этом, – покачал головой адвокат. – Подумайте о счастье вашей дочери. О ее будущем подумайте. Владислав – мальчик из хорошей семьи. Его родители готовы на свадьбу преподнести молодым подарок. Квартиру.

– Что? – моментально скривилась я. – Вы нас подкупаете, что ли?

– Какой подкуп, о чем вы! – воскликнула до этого хранившая безмолвие мамаша Гуляева. – Женя отдаст квартиру своих родителей.

– Ох, ну зачем вы вмешиваетесь? – расстроился адвокат. Затем, снова собравшись, он продолжил: – Молодым же надо где-то жить? И ребенку. Отличная двухкомнатная квартира в старых Химках. Всем будет удобно ездить, с внуком сидеть. Неужели это звучит как подкуп?

Григорий растерянно замолчал и посмотрел на меня. Это звучало не как подкуп, а как предложение сделки. Циничное, холодное, хорошо просчитанное… и имеющее абсолютный смысл. По крайней мере, судя по тому, как изменилось выражение Гришиного лица, он этот смысл нашел.

– Гриша, подожди! Он же просто плевать хотел на Варвару. Он бросил ее на вечеринке, даже не заметил, что я ее увезла оттуда.

– И он раскаивается в этом каждый день, да? – тут же ответил адвокат.

– Да. Очень раскаиваюсь, – прохрипел Владислав. Как же они его накрутили, а? Просто пай-мальчик. Я с ужасом заметила, как складка между бровей моего супруга начинает разглаживаться.

– И что, будет свадьба? – спросил он.

– Ну конечно, – кивнул адвокат, и лица обоих родителей Гуляевых просветлели. А смазливое молодое лицо Владислава подернуло туманом. Не хочет он жениться, а придется. В тюрьму хочется еще меньше.

– Да вы что, с ума сошли? Гриша, ты не видишь, что происходит? А что, если она сама не захочет? – заголосила я.

– А кто ее теперь будет спрашивать? – искренне удивился Григорий.

– Как это? – вытаращилась на него я. – А если она больше не любит его после того, что он сделал?

– Знаешь что, дорогая! Если она любила его неделю назад, если забеременела от него, значит, полюбит и еще раз.

– НИ ЗА ЧТО! – тоненький голос прорезал раскаленный воздух в кухне, и все мы, не сговариваясь, развернулись ко входу. Там стояла Варвара. Сколько времени она простояла там, слушая наш разговор, – неизвестно. Бледная, в пижаме, с опухшим от слез лицом, она уже выглядела на пять лет старше своих лет. Ее ясные серые глаза затуманила боль и презрение. Она с ненавистью смотрела на всех вместе и на каждого отдельно. Но больше всего она сверлила взглядом своего бывшего любовника, своего первого мужчину, своего вероломного предателя – она смотрела на Владислава, и он завертелся под ее взглядом, как грешник на сковородке.

– Ты зачем вышла из комнаты? Я же велел тебе сидеть там и не лезть.

– Это касается и ее! – вмешалась я.

– Совершенно верно, – согласился адвокат. – Детям тоже нужно договориться между собой. Может быть, оставить их вдвоем на некоторое время, пусть пообщаются?

– Ну уж нет! – вскричал Григорий. – Этот… м-м-м… жених не останется больше наедине с моей дочерью и на секунду. Пока она не станет его женой, во всяком случае.

– Хорошо-хорошо! – поднял руки адвокат. – Варвара, присядь, пожалуйста.

Варя помедлила, с подозрением глядя на адвоката, на родителей Владислава, на всех остальных, словно боялась, что мы готовим какую-то еще неведомую каверзу. Затем она осторожно присела на краешек стула. Ее лицо было влажным от слез, но глаза были сухи.

– Ни за что я не выйду за него замуж! – проговорила она четко и ясно, но голос ее дрожал.

– Что за номера! Ты беременна от него, – зарычал Гриша.

– Я знаю, – согласилась Варя.

– Знаешь? Ты знаешь? И что ты собираешься делать дальше? Думаешь, это легко – стать матерью-одиночкой в пятнадцать лет? Думаешь, справишься? Сейчас ты можешь думать все, что хочешь, но я-то знаю, что потом это все ляжет на наши с матерью плечи.

– Ничего на ваши плечи не ляжет, – тихо ответила она.

– О, да? – горячился муж. – У тебя что, такой богатый опыт ухода за грудными детьми? Или, может быть, ты считаешь, что это – как если бы ты завела котенка? Что это – одно и то же?

– Варя, я серьезно, – вдруг заговорил и Владислав, до этого только теребивший в руках бумажную салфетку. – Выходи за меня, а? Я тебя прошу, пожалуйста, Кошка.

– Не называй меня Кошкой, слышишь! – неожиданно громко воскликнула Варя. – Я тебя ненавижу, я видеть тебя не могу. Ни за что не пойду за тебя замуж. Ты мне отвратителен.

– Да ты что? Раньше по-другому пела, – неожиданно грубо бросил Владислав.

– Тихо, тихо! – закричал адвокат.

– Короче, мы должны пожениться. Я тоже имею право на этого ребенка, слышишь? И не собираюсь тебя отпускать.

– То есть ты меня любишь, да? – расхохоталась Варя. – Полюбил вдруг, да?

– Я всегда тебя любил, – фальшиво заверил ее Влад, продолжая нервно теребить салфетку, и выражение лица говорило о совсем других, куда менее приятных чувствах.

– И ты хочешь этого ребенка, да? Действительно хочешь стать отцом? – ерничала Варвара.

– Да! – гаркнул он. – Представь себе, хочу.

– А разве у тебя есть какая-то альтернатива? – Варя снова хихикнула. – Нет! Ты попался! Ты в ловушке, дорогой мой, ха-ха-ха! – Варины плечи тряслись от смеха, скорее истеричного, чем веселого. – Что ты сказал своей Олечке? Что тебя сцапали? А-ха-ха!

– Варя! – крикнул Гриша.

– Что, папочка? Что? – выдавила она сквозь совсем уже ненормальный хохот. – Думаешь, нужно снять с семьи позор? Штамп в паспорте все решит? Даже если мне придется жить с этим скотом?

– Да пошла она, – не выдержал Владислав и вскочил с места. – Уродка чертова. Нужна ты мне больно! – пробормотал он так, что расслышать это было почти невозможно. Почти.

– Да пошел ты сам! – рявкнула Варя. – Пап, ты видишь?

– Раньше надо было смотреть на него. А замуж ты выйдешь, – прорычал мой Григорий.

– Не выйду!

– Выйдешь!

– Нет! Я согласна на аборт. Пошли, хоть сейчас!

– Дурочка, подожди, – вмешалась я, по-настоящему испугавшись. Неужели теперь все за аборт, кроме меня?

– А чего ждать, мам? – злые слезы выступили на глазах Варвары. – Все! Я хочу, чтобы они ушли. Это моя проблема, и я сама буду ее решать.

– Варюша, это же ребенок, – пробормотала я. Варя застыла, словно я дала ей пощечину, а затем она только горько кивнула.

– Скажи это ему, – и указала на Гришу. – Но замуж я не пойду, и не заставите.

Все замолчали на секунду, а затем заговорили разом. Адвокат вышел из себя, он забегал по комнате и принялся сыпать какими-то аргументами вперемежку с угрозами и уговорами. Все начали говорить о чем-то, причем хором, одновременно и не обращая внимания на других. Переговоры категорически забуксовали, Евгений Гуляев кричал о чем-то и махал рукой. Даже Алевтина Ильинична встала со своего места и принялась бормотать себе под нос.

Мы трое – я, Варя, Григорий – стояли, как на острове, и смотрели друг на друга через эту толпу орущих людей. Мои сероглазые упрямцы словно соревновались в самых злых гляделках на свете, и ни один не моргал. Злые, полные ненависти лица. Краем уха я услышала, как Владислав Гуляев яростно шепчет своей матери, что не хочет жениться на этой малолетней идиотке даже ради квартиры и отсрочки от армии. Я покачала головой. Адвокат стукнул кулаком по столу и прикрикнул на Владислава.

– Сам себе яму копаешь, слышишь?

– И плевать! – плюхнулся на стул Владислав. – Вы же сами сказали, что в тюрьму меня все равно не посадят. А в армию с судимостью не берут.

– Ты с ума сошел? – возопила гуляевская мать. – Хочешь жить всю жизнь со штампом насильника?

– Не насильника, я же говорил! – поправил ее адвокат. Тут мое терпение кончилось, что-то случилось со мной, и я вдруг начала петь.

Да-да! Черт его знает, что именно за системный сбой произошел в моей голове, но я вдруг заголосила громко, четко, как когда-то меня учили в школьном хоре.

– Вихри враждебные веют над нами, – пела я. – Черные силы нас злобно гнетут.

– Ма-ам? – обернулась ко мне Варя.

– В бой роковой мы вступили с врагами, – я покосилась на нее, но не остановилась. – Нас еще судьбы безвестные ждут.

– Ирина? – вытаращился на меня муж.

– Но мы поднимем гордо и смело, – протянула я с нарастающим энтузиазмом. – Знамя борьбы за рабочее дело.

И тут вдруг Варвара запела вместе со мной.

– Знамя великой борьбы всех народов за лучший мир, за святую свободу! – закончили мы в унисон. Владислав стоял и таращился на нас, красный от ярости. Затем он швырнул на стол изорванную в клочья салфетку.

– Я же говорил тебе, что они психи! – рявкнул Владислав, тыча в нас с Варей.

– Убирайся отсюда, – крикнула Варя. – Все убирайтесь.

– Уходите, – процедил сквозь зубы Григорий.

– Сделайте аборт и заберите заявление, а мы заплатим вам денег! – взвизгнула мамаша Гуляева.

– Вам показать, где дверь? – сцепил руки перед собой муж.

– Большие деньги! – выпалила она, отодвигаясь в сторону холла. – Мы вам бы всю ипотеку погасили.

– Спасибо, не надо, – улыбнулась я самой оскорбительной из своих улыбок. – И не звоните нам больше.

– Даже не собираемся, – ответил мне не менее мерзкой улыбочкой Владислав.

– Удачи в тюрьме, – подлил масла в огонь Григорий и почти спровоцировал Владислава на драку, но вовремя вмешавшийся коротышка-адвокат не допустил этого. А жаль. Я вдруг подумала, что совсем не возражала бы, если бы мой муж расквасил физиономию этому проходимцу еще разок. Для ума.

– Вы еще пожалеете! – бросил нам на прощание Евгений Гуляев, и двери за ним, наконец, закрылись. Мы стояли в холле нашей квартиры, тяжело дыша, словно после боя, и не знали, что нам всем, собственно, делать дальше.

– Варя, ты… – пробормотал Гриша.

– Что, папа? – с обидой крикнула она. – Ну что?

– Ты прости меня, а? – вдруг сказал он, и мы все обомлели от такого поворота. Варя помолчала, а затем спросила его:

– А за что? – чисто чтобы уточнить. Такие вещи случались раз в сто лет.

– Я… ты понимаешь, дочь… – он замер в нерешительности. – Ох, Варька, ты что ж так рано-то все это затеяла, а?

– Я не специально, – пробормотала она.

– Скажи, а ты сама-то хочешь чего? Рожать? – спросил Гриша и густо покраснел. Господи, ну наконец-то хоть один правильный вопрос!

– Я не знаю, – растерялась Варя.

– А я знаю, – вмешалась я. – Да, хочу. Это ж будет малыш. Наш малыш, Гришка, твой и мой.

– И немножко мой, – обиделась Варя.

– И полностью твой, особенно по ночам, – согласилась я. – Неужели мы не справимся? И без этих… – и я покосилась на входную дверь.

– Будет тяжело, – вздохнул Гриша.

– Но я помогу! – уточнила я. – Я же буду рядом. И ты поможешь, Гриша.

– И я помогу, конечно, – влезла Алевтина Ильинична. – Хотя это все и ужасно.

– Не ужасно, а прекрасно. Это же будет наш внук, Гришка. Ну, подумаешь, немного раньше, чем мы хотели. А ты помнишь, как я забеременела, а? Тоже была неожиданность.

– Та еще неожиданность, – улыбнулся муж. – Я потом неделю спать не мог.

– Почему? – удивилась я. Этого я не знала, ведь мы не жили вместе.

– Почему-то я боялся стать плохим отцом, – пробормотал он. – И, судя по тому, что мы наблюдаем теперь, не зря я боялся.

– Ох, папа, – вздохнула Варя. – И вовсе ты не плохой отец. Это я – полная дура. Как я могла влюбиться в этого… – и она снова покосилась на дверь.

– Дорогая моя, – вздохнула я. – Если бы мы могли выбирать, в кого влюбляться, а в кого нет…

– То что? – с неподдельным интересом уставился на меня мой муж. Я ухмыльнулась.

– Ну, тогда я снова влюбилась бы в тебя. Особенно когда ты в таком шикарном костюме!

Мы замолчали, но на этот раз это была совсем другая тишина. Буря прошла, и мы стояли на берегу, чудом уцелевшие среди кучи обломков, кусков какого-то барахла, но главное было не в этом. Мы были вместе, мы снова были семьей. Хрупкий домик терракотового цвета.

– Ну… в общем… – пробормотал Григорий и вдруг заулыбался. – Дети – это счастье.

А затем Алевтина Ильинична вдруг взяла и спросила, хочет ли кто-нибудь чаю. И эта фраза, такая до нелепости банальная, вдруг показалась нам замечательной. Словно просто попить вместе чаю было доселе недоступной для нас роскошью. Луч света в темном царстве. Чаю. Конечно!

– Я бы с удовольствием выпила, – тут же согласилась я. – А ты, Гриш?

– Лучше кофейку, – протянул он так, словно и не было минуту назад в нашем доме разъяренных Гуляевых.

– Мне чаю с молоком, – тихо произнесла Варя и осторожно посмотрела на нас с отцом. Пауза длилась несколько секунд, а затем Гриша чуть склонил голову набок и вдруг улыбнулся.

– И с сыром?

– Ага, – улыбнулась в ответ Варя.

– А сыр-то у нас опять кончился! – всплеснула руками Алевтина Ильинична. И все мы расхохотались.

Через час мы сидели за столом – все четверо – и спокойно пили чай. Но все было по-другому, немножко иначе, не как раньше. Было так странно, так непривычно, как если бы я никогда не носила каблуков и вдруг нацепила одиннадцатисантиметровые шпильки на какой-нибудь выпускной. Неуверенными движениями мы подливали друг другу чай, вздрагивали, случайно сталкиваясь взглядами, и боялись пошатнуть чем-нибудь это хрупкое равновесие, которое так трудно удержать, если ты на каблуках.

– Ну как, сыр нормальный? – спросил Гриша после того, как Варя с жадностью набросилась на купленную им моцареллу.

– Ага, – кивнула дочь, сидя с набитым ртом. Бедный ребенок, совсем голодный. Два голодных ребенка, один в другом. Два в одном.

– Ешь, ешь, – нежно пробормотала я и погладила Варю по голове.

– Я просто потому спросил, что сейчас столько программ идет. То они в этот сыр пальмового масла сунут, то каких-то затвердителей.

– Затвердители-то зачем? – удивилась я.

– Ну, как-то там они делают, что можно просто намесить бежевую воду с добавками, загустить, а на вид будет как брикет сыра. Нет, ты, Варюш, не волнуйся, я состав прочитал. Сыр белорусский, хороший, – запоздало сдал назад он.

– Пап, хороший сыр. Вкусный, – успокоила его Варя.

– Да? Ну, я рад! – заулыбался он. – Нет, ну вы даете. Когда вы с мамой запели – я вообще не знал, что делать. То ли этих мерзопакостных Гуляевых выпроваживать, то ли вам «Скорую» психиатрическую вызывать!

– Но, согласись, голос у меня хороший, – хмыкнула я.

– Отличный хор, – кивнул Гришка, протягивая руку за баранкой.

– Нет, это было очень странно, – покачала головой Алевтина Ильинична, подставляя Грише тарелку со вчерашними сырниками.

– Странно? Я удивляюсь, как я не заголосила раньше. Они меня так достали, эти Гуляевы, – рассмеялась я.

– И меня, – кивнула Варя, но чуть подавилась, так как разговаривать с набитым ртом – не самая лучшая затея. Она закашлялась, и Гриша принялся стучать по ее спине.

– Ну как? Все? Ты дышишь нормально? – спросил он, обеспокоенно разглядывая Варино лицо. – Сделай полный вдох.

– Пап! – возмутилась она. – Все хорошо! Я просто поперхнулась.

– Сделай глубокий вдох полной грудью, – скомандовал Гриша, не допуская возражений. Варя закатила глаза, но исполнила сказанное.

– Доволен?

– Да, – кивнул он. А затем спросил, немного смущаясь: – А как ты вообще себя чувствуешь?

О, как я обрадовалась, услышав этот вопрос от Гриши. Не передать словами! Значит, дошло все-таки. Открыв эту дверь, он уже не мог ее закрыть. «Тошнит ли тебя по утрам», «иди оденься потеплее, а то вдруг простудишься», «ты разве не должна есть больше? Ведь ты же ешь теперь за двоих!» До моего мужа впервые по-настоящему дошло, что довольно скоро, в весьма определенном будущем, если все сложится нормально и не будет никаких проблем, он станет дедушкой!

Глава 18,

в которой Гуляевы все-таки находят ключик от волшебной дверцы

Шесть утра, вторая половина мая, и черный костюм висит на вешалке, идеально разглаженный, готовый к работе. Я уже не сплю, я лежу на боку и смотрю на Григория, перелистывающего интерактивные страницы новостного портала. Его лицо серьезно, на его висках проглядывается седина. Он сосредоточен, а я только что проснулась, и легкая дымка лени и сонливости еще окутывает меня.

Мы встаем слишком рано.

Майские праздники давно позади, но для Гриши это неважно. Начиная с майских и на все лето автобусные туры будут начинаться раньше, летняя лихорадка уже началась, и в Москву златоглавую рванули толпы туристов. Гришу снова попросили подменить напарника, поработать в две смены, хотя технически это не так уж и законно. Водитель не должен работать дольше восьми часов. Гриша будет сегодня работать шестнадцать.

– Ну, нам же не помешают деньги? На маленького, – пожал плечами он в ответ на мое ворчание. Я пробормотала, что нельзя так «убиваться» на работе, которая, как известно, не волк. И в лес не убежит, особенно в химкинский, который повырубили к чертовой матери, чтобы проложить дорогу для путешествий из Санкт-Петербурга в Москву. Леса-то вырубили, а дорогу так и не сделали.

– Или на маленькую, – поправила его я. – Может, будет девочка.

– Господи, это все так волнительно, – мой муж отложил в сторону планшет и повернулся ко мне. – А когда мы уже узнаем точно?

– Не знаю, вроде после шестнадцати недель, на УЗИ. Но если ты будешь работать по шестнадцать часов, то можешь и не дожить до этого. Дедушка! – я показала Гришке язык.

– Не так страшно быть дедушкой, как спать с бабушкой, – Григорий с довольным видом бросил мне этот кусок бородатого анекдота и вдруг провел ладонью по моему лицу. – Ты будешь самая красивая бабушка на свете.

– Ты считаешь? – улыбнулась я, а затем мы, не сговариваясь, бросили взгляд на часы.

– Варька еще спит, – кивнул Григорий, и глаза его загорелись хитрым огнем. Я не удержалась и фыркнула.

– Маньяк. Старость на тебя плохо влияет!

– Старость? Ну, я тебе покажу сейчас! – Гришка подпрыгнул на кровати, стянул с меня одеяло и схватил за запястья.

– Пусти, оглашенный, – сопротивлялась я, пытаясь вырваться из его железной хватки. Сияющий от восторга муж радостно свидетельствовал мою полнейшую беспомощность в его стальных руках.

– Что, не так плохо для дедушки, да?

– Самый сексуальный дедуля из всех, кого я знаю, – прыснула я.

– И многих дедуль ты знаешь? – спросил он и отпустил меня, притянул к себе и запустил руки под майку. Я откинулась на подушке, разбросала руки по кровати и прикрыла глаза.

– Одного достаточно, – прошептала я и почувствовала, как знакомый огонь охватывает мое обнаженное тело под его взглядом.

– Какая бесстыдная бабушка. Дверь закрыта? – спросил Гришка, и глаза его стали серьезными. Я не помнила, закрыла ли я дверь или нет, но скорее да, чем нет. В последние недели безопасность закрытых дверей стала снова востребованной, как никогда.

Когда-то давным-давно я мечтала оказаться в постели, в руках моего мужа, чуть ли не каждую минуту. Раньше Гришка мог заскочить в спальню перед уходом в часть, уже одетый, в идеально чистой форме, которая так и не перестала «заводить» меня. Летчики – они такие сексуальные. С сосредоточенным и серьезным видом, быстро и «по-боевому» он раздевал меня и овладевал мною, доводил меня до исступления, требуя при этом, чтобы я вела себя тише и приличнее. А то что люди подумают. При этом сам смеялся.

Вот, точно как и сейчас…

– Что ж ты так стонешь, дорогая? Может, тебе больно? – спросил он, откровенно насмехаясь надо мной. – А так? Опять она стонет, что ж делать-то? Тише, Варька проснется!

– Я люблю тебя, – пробормотала я сквозь стоны. Гришка остановился на секунду, а затем склонился и нежно поцеловал меня в губы. Я изогнулась, потянувшись к нему навстречу, и, что поделать, снова простонала… Сдерживаться не было больше сил!

– Ты ж моя Иришка. Я тебя тоже люблю. Вот так люблю, и вот так, – и мой муж исчерпывающе продемонстрировал мне, как именно он меня любит, подвергнув нас риску разбудить не только Варвару, мирно спящую за соседней стеной, но и напугать своими криками свекровь, уже гремевшую посудой в кухне.

Позже, сидя рядом со мной за столом, Гришка со своим традиционно серьезным видом посмотрел на меня, а его ладонь неожиданно оказалась на моем бедре – под скатертью. От неожиданности я подпрыгнула на месте и чуть не перевернула тарелку. Алевтина Ильинична посмотрела на меня с недовольством, и даже Варвара оторвалась от телефона и склонила голову набок.

– Что с тобой? – невозмутимо спросил меня Григорий, продолжая продвигаться вверх по ноге.

– Все отлично. Настроение боевое, – пробормотала я. – А ты как?

– А я… Слушай, я хотел заехать на строительный рынок. Хочу сделать кроватку сам, а то сейчас продают черт-те чего, неизвестно из каких материалов делают и какими лаками покрывают. Поедешь со мной?

– Вообще-то это и мой ребенок, – возмутилась Варя. – Я тоже хочу поехать, выберу цвет.

– Ты давай к экзаменам готовься, – строго сказал Гришка, а его рука забралась уже в совсем неприличное место. – А то провалишь ГИА, опозоришь нас с матерью.

– И с ребенком! – добавила я, прикусив губу, чтобы снять напряжение. – Ребенку тоже нужна мать-отличница.

– Господи, родители, вы с ума сошли? – закатила глаза Варя. – Сдам я ваш экзамен, сдам. А кроватку я хочу светлую.

– Будет исполнено, – радостно кивнул Гришка и, ох, наконец, убрал руку.

Я глупо улыбнулась и подумала о том, что наверняка это не конец. И вечером последует вторая серия. Или, скорее, двести двадцать вторая. Что-то поменялось, что-то страшное, опасное и злое вдруг покинуло наш дом и сердце моего мужа. Я чувствовала это, поняла по выражению его лица, когда его бывшие коллеги позвонили, приглашая его на ежегодную встречу в ресторане, а он не побледнел, не отказался, не сжал зубы и кулаки и не замкнулся в себе на неделю или даже месяц.

Он впервые согласился.

– Конечно, приеду! – улыбнулся Гриша. – Слушай, а ты бы привез детей к нам, у нас такие хорошие туры по Москве. Как раз для школьников. Ага. Конечно, бесплатно. Я ж там, считай, главный! Отлично, записывай адрес. Только пусть мне предварительно позвонят, я за ними места закреплю.

Я слушала их разговор и не могла поверить своим ушам. Интересное кино! Все это время после его увольнения я, значит, прыгала, как дрессированный тигр через огненное кольцо, чтобы привести моего мужа в чувство. Чего я только ни делала, все без толку. Смотрел волком, читал газету и вел себя как чурбан бесчувственный. Значит, чтобы победить мужскую депрессию, надо что… создать ему проблем?

Получается, так?

– Господи, она что, правда беременна? – вытаращилась на меня Людмила, только вернувшаяся из своего тура из Турции. – Как это так? Ей же… сколько ей?

– Пятнадцать, – кивнула я, радуясь тому, что Людмила вернулась, и мне, во-первых, не будет так тяжело работать. Одна касса – это явно недостаточно по нынешним меркам, даже если ты работаешь в небольшом отделении банка. А во-вторых, не будет так скучно.

– Это ж какой класс она заканчивает?

– Я ж тебе говорила про ГИА! – возмутилась я.

– Ах да! Я с этой Турцией совсем обо всем забыла.

– Как ты отдохнула? – спросила я, и по лицу подруги пробежала тень. Вообще, с того момента, как она вошла в кабинет, у меня на кончике языка вертелся вопрос. Ну, не выглядела она как человек, который хорошо отдохнул.

– Ох, не спрашивай, – покачала головой Люда, привычно пересчитывая сдачу клиента. – Это не отдых, а форменная головная боль.

– Что не так с Турцией-то?! – возмутилась я.

– А все не так! Во-первых, море было холодное. Они клялись и божились, что оно к середине мая прогревается, а оно вот взяло – и не прогрелось! Девятнадцать градусов? Я вас умоляю, я же не морж и не закаляться сюда приехала! Если бы хотела закаляться, я бы в Москве осталась.

– Ну, а погода как была? – полюбопытствовала я. – У нас тут солнышко, наконец, прорезалось.

– Погода была нормальная. Наверное, такая же, как здесь, – пожала плечами Людмила, все равно какая-то взвинченная и злая, несмотря на загар.

– А номер хороший был? – спросила я. – Фотографии есть?

– Номер? Да обычный номер, кровати, телевизор, душ. Хороший номер, – поморщилась при этом Людмила. Надо же, она даже не бежит показывать мне фотографии. Вот это по-настоящему странно.

– Что не так-то? – спросила я напрямую.

– Я лично во всем виню только тебя, – заявила она и посмотрела на меня, преднамеренно сощурив глаза. – Эта моя родственница… чтоб ей пусто было, честное слово. Ты не представляешь, как она квасила. Она нашла каких-то немцев, которые, по-моему, решили отбить каждый свой поганый евро, затраченный на поездку. Эти немцы ели и пили, кажется, не останавливаясь. Так и переходили из одного бара в другой. И, наверное, в туалете подсчитывали, на какую сумму наели и напили.

– А при чем тут ты? – возмутилась я. – Ну квасила твоя родственница с немцами, и что?

– А то! Трижды ее рвало на мою кровать! – в голосе Людмилы прозвучала неприкрытая боль. – Один раз она уснула на полу. Господи, кто их, эту современную молодежь, учил так отдыхать? Она мне прямо моего бывшего мужа напомнила, представляешь?! Перед отъездом немцы пытались взять наш номер штурмом. Их, видимо, не устроил тот факт, что Катерина отказалась с ними совокупляться.

– Совокупляться! Какое слово-то мерзкое, – рассмеялась я.

– После того, как они себя вели, они недостойны никаких эпитетов, кроме таких, – фыркнула Людка. – В общем, тебе, как официальной будущей бабушке, даже неприлично знать, через что я прошла! Вот если бы ты поехала со мной, все было бы иначе.

– Это точно, – согласилась я. – Может, все-таки следующим летом…

– Рассказывай сказки. Следующие десять лет ты будешь менять памперсы, стирать пеленки, потом бегать в садики, в школы, а там и новое ГИА не за горами. Ты хоть понимаешь, что это будет ваш с Гришкой ребенок, а не Варварин? А? Гришка-то как вообще? Мне даже страшно представить, как он отреагировал!

Людмила повернулась ко мне, а я вдруг вспомнила, как именно он реагировал на происходящее, скажем, сегодня утром. Или вчера ночью. И мои губы невольно растянулись в улыбке на пол-лица.

– Ого! Прямо так? – спросила Людмила изумленно, а потом игриво добавила: – Кому-то тут явно перепадало, пока меня не было. Что, пришел в чувство?

– Ну… не хочу говорить. А то вдруг спугну.

– Хоть кивни, – потребовала Людмила, и моя голова закачалась вверх-вниз, как у бульдога на моей приборной панели в машине.

– Вот ведь, а я счастья ищу незнамо где. Не нужен нам берег турецкий! – воскликнула Людмила и еще раз на меня покосилась. – Нет, ну надо же.

– Сама в шоке, – ухмыльнулась я. – Прямо другой человек.

– Звезда в шоке, – задумчиво протянула Людмила. – Ну что, шашлыки устраивать будем?

– Варьку от запаха жареного выворачивает.

– Первые месяцы, – с пониманием кивнула подруга. – Ну, а с этим-то как же? С молодым отцом. Пойдет в тюрьму, да? Все-таки как-то жалко. Ведь не насиловал же он ее, в самом деле.

– Ну, знаешь, – возмутилась я. – Ну, была бы это любовь, я понимаю. А этот говнюк ни о чем другом не думал, кроме секса. А потом – только о том, как бы не пойти в тюрьму.

– Значит, все кончено? Хоть я и согласна, что его жалеть нечего, а все же… Мне просто как матери сына как-то жутковато. Ты же понимаешь, – призналась Людмила. – Я, конечно, надеюсь, что мой – не такой идиот. А там кто его знает. Мужик же.

– Да ничего еще не кончено, Люд. Но в тюрьму он не пойдет.

– Нет? – удивилась она. – Как так? Адвокат отмазал?

– Не совсем. Мы подписали мировое соглашение, – призналась ей я. Это так потрясло Людку, что ей даже пришлось по второму разу пересчитывать несколько пачек денег. Она сбилась и забыла, сколько насчитала. А это означает, что ее действительно потрясли мои слова.

– Да как же вы Гришку-то уломали? – спросила она, покорно принимаясь пересчитывать всю текущую наличку в кассе заново.

– Вообще-то это и была его идея, – сказала я, и Людка отбросила пачку в сторону. Что толку пересчитывать деньги, если я ежесекундно буду отвлекать ее своими сногсшибательными новостями.

Самое удивительное, что инициатором того, чтобы отозвать заявление из полиции, действительно был Гриша. Но вовсе не из гуманных соображений.

Конечно, Гуляевы не успокоились и не оставили нас в покое после эпохальных переговоров на нашей кухне, где ими было сделано, а нами отвергнуто щедрое предложение руки, сердца, денег, квартиры и черт его знает еще чего, лишь бы мы отказались от обвинений. Они звонили нам сами, подсылали адвоката. Угрожали, умоляли, писали письма, которые мы рвали, не читая.

Даже рассмотрели вариант переезда, но кризис, проблемы в стране и квартира, взятая в ипотеку, не позволили нам переехать.

– Да пошли они! – сказал Гришка, и мы продолжили игнорировать все поползновения семейства Гуляевых. Даже когда о беременности Варвары узнали в школе и меня снова вызвала к себе Марина Ивановна, мы не остановились и не отозвали заявления. Марина Ивановна была вежливо послана на три всем хорошо известные буквы (но, повторюсь, вежливо и в иносказательной форме). Беременность – не преступление и не повод предлагать девочке покинуть школу, верно? А если кто-то считает, что это – повод, то на этого кого-то может быть и заявление в РОНО написано. Или даже в Министерство образования.

Стоит ли говорить, что Марина Ивановна свою ошибку поняла, а позицию неуказанных лиц, сообщивших о Вариной беременности в школу, осудила. Учительница призвала всю школу оказать всяческую поддержку девочке, оказавшейся в такой сложной ситуации.

А потом вдруг Гуляевы нашли способ достучаться до наших сердец. Они пришли, выложили сделанный ими ДНК-тест, убедительно доказывающий неоспоримый факт отцовства Владислава Гуляева.

– Мы хотим участвовать в воспитании ребенка. То, что Варя отказалась выходить за Владика замуж, не лишает нас этого права, – сказала мамаша Гуляева и посмотрела на Григория с вызовом, прямо через солнцезащитные очки. Тут-то мы и сломались.

– И что, они хотели этого на самом деле? – полюбопытствовала Людмила, запирая наш кабинет на ключ. За разговорами рабочий день летит быстро, и мы сами не заметили, как уже убежали на обед.

– Суди сама, – хмыкнула я. – Договорились мы так. Владислав пишет отказ от родительских прав, и Гуляевы тоже что-то такое подписывают, а мы, в свою очередь, забираем заявление из полиции и подписываем мировое соглашение. Дело закрывают в связи с примирением сторон, об этом уже позаботился адвокат.

– И что потом?

– А потом ты бы видела, с каким энтузиазмом они подписывали этот отказ от родительских прав. Даже удивительно, они только что ручку друг у друга не вырывали. С тех пор от них – ни слуху ни духу.

– Туда им и дорога, – вздохнула Люда.

– Не понимаю только, как может быть безразличен собственный внук.

– Да может! И проще, чем ты думаешь.

– Черт с ними, – махнула рукой я. – Ты десерт будешь?

– Десерт не буду. И даже не спрашивай. Я двенадцать дней, одиннадцать ночей только и делала, что ела десерты по пять раз в день. Приходила в себя после «наслаждения» от общения с Катериной. Теперь лишних пять кило. Вот думаю, может, купить карту в фитнес-клуб. Ты со мной будешь ходить?

– Мы теперь копим на ребенка, – вздохнула я. – Но, если хочешь, можно начать бегать по утрам.

– Бегать? – с сомнением покачала головой Людмила. – Ладно, я подумаю. И ты подумай. Может, если мы будем вдвоем, нам дадут большую скидку на фитнес? Я бы предпочла ходить туда с тобой. Без тебя, моя дорогая, я ведь могу на этот фитнес и забить. А? Поддержи подругу, будь человеком!

Глава 19,

в которой колесо завершает круг

Когда-то очень давно, три или целых четыре года, иными словам, целую вечность назад, Варе казалось, что мир прост, понятен и похож на шведский стол в летнем лагере отдыха, куда она ездила по путевкам от папиной работы. Дочь думала – вот он, мир, лежит перед тобой, готовый, ароматный, завлекающий тебя красиво разложенными на столах яствами. Подходи и бери, только выбирай с умом.

Обходи стороной мясные соусы, в них, скорее всего, положили то мясо, которое уже не пойдет на стейки. То же относится и к котлетам. Не пренебрегай стойкой со свежими салатами. Такие простые продукты, как капуста, помидоры и зелень, принесут тебе больше здоровья, чем неизвестно из чего сделанные супы-пюре. Не злоупотребляй выпечкой. Не совершай тупых ошибок, так свойственных взрослым, и будет жизнь твоя – полная чаша.

Мир оказался немного сложнее.

Первого сентября Варя пересекала порог школы, и все ее мысли были только о том, что скажут теперь все, когда она настолько беременна, что это заметно невооруженным глазом. Ведь это совсем разные вещи, знать, что какая-то девятиклассница беременна от брата другой девятиклассницы и у них там какие-то скандалы и разборки из-за этого. И совсем другое дело – встречать в холле школы десятиклассницу с животом такого размера, что ей сложно самостоятельно завязать шнурки – для этого приходится присаживаться и подтягивать ногу выше. Наклоняться Варя уже недели две как даже не пыталась.

И сыр ей уже надоел.

И вообще, все надоело. Весной она только и думала о том, чтобы сдать экзамены на пятерки, такие круглые, чтобы в них отражался весь мир. И чтобы все поняли, что на ней, на Варе, еще рано ставить крест. Под словом «все» она, конечно же, имела в виду папу.

Подумаешь, ребенок. Она справится как-нибудь. Да, оказалось, что и она тоже, как все другие взрослые, может ошибаться. Эта новость, оглушительно новая, неприятная и отрезвляющая, все еще казалась малозначительной. Ведь она ошиблась только один раз. Это не значит, что она ошибется снова. Но когда ты стоишь около закрытой двери, за которой сидят все твои одноклассники, за которой сидит Маша Гуляева, ты понимаешь, что все еще только начинается.

Мама предлагала перейти в другую школу. Папа предлагал поучиться годик дома, так как учеба сейчас – не самый важный вопрос. И это после того, как Варя сдала экзамены лучше всех в школе.

– Почему я должна ставить крест на своем будущем? – возмущалась Варя, а отец смотрел на нее, словно она была инопланетянкой. И говорила на другом, незнакомом языке. Трудности перевода.

– У тебя будет ребенок. Это – твое будущее, – говорил отец.

– Я смогу добиться чего-то и с ребенком. Я тебе хоть миллион примеров приведу, – обижалась Варя. Отец кивал и замолкал, чем еще больше бесил Варвару. «Беременных нельзя волновать!» Вот почему он замолкал. Он стал таким заботливым, постоянно переживал, не забыла ли Варя зонтик, на всякий случай, и поела ли она, и как она спала, и не пора ли ехать сдавать анализы.

Больше всего на свете дочь хотела, чтобы папа смог гордиться ею. А как это теперь сделать – она представляла себе очень плохо.

– Варвара? Ты чего здесь стоишь? – Марина Ивановна подошла к ней, когда та все еще стояла перед закрытой дверью и собиралась с силами, чтобы войти – и в класс, и в новую жизнь.

– Марина Ивановна? Здравствуйте, – смутилась Варя, а вслед за ней смутилась и Марина Ивановна. Она и думать забыла о том, что случилось, и вдруг перед ней возникло живое напоминание, прикрытое однотонным джинсовым сарафаном. А она еще хотела сделать замечание, что, мол, нельзя в таком виде. Что нужно соблюдать порядок и где, вообще, форма.

– Как ты себя чувствуешь? – вопрос на миллион. В смысле, Варя уже миллион раз отвечала на этот вопрос. Нормально она себя чувствовала, почти так же, как и до беременности. Особенно бесило то, что половину вещей, которые дочь так любила делать, ей этим летом запретили. Купаться в речке нельзя, потому что вдруг там какие бактерии. И переохлаждаться нельзя. В поход не пошли, потому что там комары, спать надо в палатке, а это же немыслимо, чтобы беременная женщина спала в палатке. На самолете нельзя, на поезде душно, и неизвестно, кто с какими вирусами в него сядет.

– Все хорошо, Марина Ивановна.

– А тебе разве можно… в школу? – запоздало спросила учительница и тут же покраснела и отвела взгляд. Варя решительно вдохнула и открыла дверь.

Они все были там, сидели за своими партами. И еще более рыжий, весь в веснушках, улыбчивый Димка Грачев, и задумчивая, бледная Маша, и все остальные. Весь класс обернулся, все они замолчали разом, то ли из-за того, что учительница вошла, то ли все-таки из-за Вариного «явления» – кто его разберет. Варя попыталась пересилить дрожь в коленях, она улыбнулась и оглянулась по сторонам в поисках свободного места. Единственное место было на задней парте, и Варя направилась к нему, когда вдруг услышала знакомый колос.

– Садись со мной, а? – Маша говорила тихо, словно с усилием. Варя растерялась, остановилась и нахмурилась.

– Ты уверена? – пробормотала она. – Может быть, это не такая уж хорошая идея.

– Я так соскучилась. В конце концов, чего тут такого? – пожала плечами Маша. – Сын же за отца не в ответе. А я за брата что ж?

– Так, девочки, садимся. Записываем тему… – Марина Ивановна пришла в себя и взяла бразды правления в свои руки. Варя помедлила еще секунду, а затем махнула рукой и медленно опустилась на стул. Машино лицо просветлело.

– Только не спрашивай меня, как я себя чувствую, – потребовала Варя. – Не представляешь, как я задолбалась отвечать на этот вопрос по десять раз на дню.

– Не буду, – пообещала Маша, улыбаясь. И они открыли учебники.

– Как дела? – спросила Варя, когда урок уже набрал обороты. – Как лето?

– А никак. Родаки всех наказали, потому что надо же… – тут Маша запнулась, запоздало осознав, что жаловаться Варе на то, что все «летние» деньги ушли на коротышку-адвоката, мягко говоря, неэтично.

– Ладно, брось. Брат твой может идти в ад, если ему так угодно. И плевать мне на него.

– Мне тоже, если честно. Я всегда говорила, что он придурок.

– Точно! – удивленно кивнула Варя. – И правда говорила! А я и не верила!

– А теперь выяснилось, представляешь, что он еще и не сдал летнюю сессию! И ему теперь надо кучу всего пересдавать, а не факт, что пересдаст. Папа у него «Ниссан» отобрал и продал.

– Так он что, может, в армию пойдет? – обрадовалась Варя.

– Я бы очень хотела. Хотя бы один год счастливого детства! Только вряд ли мне это светит. Мать воет, что в армии его обидят или изнасилуют и что надо срочно что-то решать. Так что отмажут. Не сомневаюсь. Не видать мне детства.

– Да уж, – тихо рассмеялась Варя, стараясь не привлекать к себе внимания Марины Ивановны. – Мне тоже.

– А… кто будет, хоть можно спросить? – осторожно поинтересовалась Маша, боясь каким-то образом расстроить подругу. Ведь говорят же, что беременные женщины взрывоопасны, как тротил.

– Кто-кто?! – фыркнула Варя. – Племянник твой. Или племянница.

– А точнее?

– Точнее узнать не удалось. Представляешь, мне трижды делали УЗИ, и все три раза эти идиоты говорили, что не могут установить пол ребенка точно. Либо девочка, либо мальчик! – рассмеялась она. – С таким же успехом я могла пойти к цыганке. Может, даже больше узнала бы.

– И когда все случится?

– Не знаю, лишь бы не на уроке, знаешь, – рассмеялась Варя.

Как в воду глядела. Все случилось на алгебре. Началось еще утром, до школы, только Варя почему-то приняла все за проблемы с желудком, которые, если быть честной, за время беременности случались не так уж и редко. Бывало, да-с. Съешь что-нибудь не то, а ребенок неизвестного полу возьмет да и откажется. Неприятностей не оберешься.

На дворе был октябрь. До конца четверти оставалось всего ничего, и свобода. Рожай в свое удовольствие. Только бы доходить четверть. Тем более что официальный срок был поставлен на середину ноября, и пропускать учебу Варя не хотела. Что бы там папа ни говорил, а она еще покажет. К тому же весь класс за два месяца уже даже привык к тому, что одна из девочек, как бы это выразиться… ну, не такая, как все. И что? Чего тут такого? Подростки все, если вдуматься, не такие, как все. Каждый считает себя особенным, а Варя – что ж, надо признать – и вправду была немного другой. Временно. До конца алгебры.

– Что за фигня… – подскочила Варвара на месте прямо посреди урока. И сразу все стало окончательно ясно. Желудок тут был ни при чем. На ее столе лежала тетрадь с неоконченной задачей. Под партой растекалась лужа. Варя стояла и растерянно смотрела на это безобразие.

– Мать его, ты ж рожаешь! – закричала Маша и тут же перепугалась до чертиков. Как и все остальные, впрочем. Все повыскакивали со своих мест, математик вообще чуть не стал жертвой сердечного приступа. Согласитесь, не каждый день у тебя на уроке рожают десятиклассницы. Но как-то справился. Побежал за директором – переложить ответственность. Та прилетела, как Чип и Дейл, на помощь. Но вместо того, чтоб помогать, принялась орать и всплескивать руками. Марина Ивановна тоже прискакала, хотя у нее даже урока в это время не было. Из учительской принеслась. И медсестра, первая и единственная, кому пришло в голову позвонить врачам.

Варя сидела или, скорее, полулежала на неудобных деревянных стульях и разговаривала с мамой по телефону. Одноклассники бегали в истерике. Дима Грачев с умным видом говорил, что нужны кипяток, полотенца и зачем-то еще жгуты.

– Какие жгуты? Ты спятил, Грачев?! – прошипела змеей Марина Ивановна.

– Чтобы перетянуть… что-то, – пробормотал он.

– Что перетянуть? – рявкнула Маша. – Горло тебе?

– Да, мам, точно, – всхлипнула Варя и вытерла нос кулаком. – У меня воды отошли, так что я вполне уверена. Папе? Нет, я не буду ему звонить. Боюсь, мам! Ты сама ему позвони, пусть он на тебя орет.

– «Скорая» едет? – нервничала директриса.

– Пробки, говорят, Ленинградка стоит без движения, – хмурилась медсестра.

– Пусть присылают химкинскую! – закричал математик.

– Черт, черт, черт! – тут уж Варя согнулась от боли. – Сейчас рожу!

– Вот к чему приводят ранние половые связи! – и директриса подняла вверх указку.

Наверное, до самой этой минуты Варя не понимала до конца, что все это – правда, что все это – реально, не понарошку. Море вопросов, ни одного ответа, даже на вопрос – кого ждешь, мальчика или девочку. «Скорая» уложила Варю на каталку. Девочка смотрела на пластиковые квадратики, которыми был отделан потолок школы. Врачи «Скорой помощи» нацепили ей на руку прибор измерения давления, какие-то датчики присобачили к животу.

– Сердцебиение в норме. Везем! – кричал кому-то в рацию доктор в синей форме. – Что ж вы так, дорогая моя? Разве можно до такой степени тянуться к знаниям? Не могли хотя бы сегодня прогулять?

– Я не знала, – слабо улыбнулась Варя, и доктор мягко похлопал ее по плечу.

– Все будет хорошо. Все мы успеем. Оценку-то какую поставили?

– Я не успела решить задачу.

– Поставите нашей будущей мамочке пятерку? – весело спросил доктор у математика. Тот встрепенулся и склонился к Варе.

– В четверти, Варя, в четверти. Только не волнуйся. И дыши!

– Нет, дышать пока не надо. Дыши пока, как обычно, и старайся расслабляться. Не тужься, ладно?

– Ладно, – кивнула Варвара, хотя и понятия не имела, как это – тужиться и как не тужиться. Об этом она узнала немного позже, уже в роддоме, и надо сказать, без этих знаний она бы обошлась точно. Тужиться ей совсем не понравилось.

А потом родилась она, Варина дочь. В четвертом часу, после семи часов активной родовой деятельности. Здоровенькая девочка, три килограмма шестьсот грамм, пятьдесят два сантиметра.

К этому моменту и я, и Гриша уже сидели в коридоре около родильного отделения и ждали, ждали, ждали. Муж то сидел, то вскакивал и начинал бегать, то принимался приставать к любому представителю медперсонала, попадавшемуся, на свою беду, ему в руки.

– Почему так долго? Все ли в порядке? А нам туда можно? А когда можно? Там моя несовершеннолетняя дочь, я не могу оставить ее там одну! Да плевать мне на карантин!

– Гриша, успокойся, – пыталась достучаться до его разума я, но он только еще больше нервничал. Потом нам сообщили, что родилась ОНА. Но только ближе к вечеру, и то по большому одолжению и за относительно небольшие деньги, нам позволили ненадолго навестить нашу Варю. Когда мы пришли, дочь спала так крепко, что даже не заметила нашего прихода.

– Давайте я ее разбужу, – предложила медсестра, добрая и отзывчивая по причине хорошего характера и любви к деньгам.

– Нет, не надо. Мы подождем, – прошептал Гриша, и мы с ним тихонечко расселись на стульях. Он принялся читать свои новости на планшете, а я просто сидела и смотрела на мою девочку. Ее длинные темные волосы растрепались, она немного вспотела, и волосы прилипли ко лбу. Она тихо дышала, приоткрыв рот. На нее надели больничную ночную рубашку, а рядом с кроватью лежал страхолюдный цветастый халат, тоже больничный. Мы принесли с собой сменную одежду, памперсы для маленькой и даже соску. Это было так странно – снова после стольких лет ходить по рядам с детской одежкой, игрушками, сосками и выбирать памперсы. Мы выбрали пару разных упаковок, так как не знали, что именно ей подойдет.

И на этот раз под словом «ей» я подразумевала не Варю, а ее девочку. Нашу внучку. В это невозможно поверить.

– Мама! – Варин голос был тихим и очень усталым.

– Как ты, деточка? – я бросилась к ней, обняла, поцеловала ее горячие щечки. Какая же она еще маленькая, как она может быть матерью? Какая ты бываешь странная, жизнь.

– Папа! – Варя попыталась присесть на кровати, и ее лицо перекосилось от острой боли.

– Лежи, детка. Не надо садиться, – пробормотала я. О, я помню, как после рождения самой Вари я неделю стонала и клялась всем и каждому, что «больше никогда». И все в нашем роддоме меня поддерживали в этом.

– Я здесь, здесь, лежи, малышка, – Гриша взял Варю за руку и тихонько сжал ее пальцы.

– Это девочка, па-ап, – всхлипнула Варя. – Прости!

– Что? – изумленно посмотрел на нее Гриша. Да и я, признаться, была обескуражена.

– Я знаю, что ты хотел мальчика! Все мужчины хотят мальчиков! – и Варя вдруг расплакалась, частично от усталости, частично от гормонов. Переходный возраст, знаете ли, не подарок. А если он вдруг совмещается с гормональной бурей, связанной с рождением ребенка, – это становится просто опасно. Как снежная лавина. Завалит – не выберешься.

– Эй, ты что! Ты о чем говоришь, Варвара-краса, девичья коса? И зачем бы мне нужен был мальчишка? От них одни проблемы, разве нет? Да я вообще-то именно девочку хотел. Только девочку и никого другого.

– Правда? – всхлипнула Варя и разрыдалась еще больше.

– Ты что, сероглазка! Когда я тебе врал? – возмутился Гриша. – Лучше скажи, хочешь булочку? Мы с мамой принесли, ты там глянь. Сок есть, и еще сказали, тебе хорошо сгущенку.

– Я бы съела… борща, – выдала наша принцесса сквозь слезы.

– Борща? – мы переглянулись в отчаянии. Ну где мы ей сейчас тут борща возьмем?

– Но и булка сойдет, – смилостивилась она. – Ах да, и еще. Мам, пап!

– Да, детка, – кивнули мы, внутренне приготовившись к «худшему», к тому, что она попросит у нас черной икры, или кумкват, или луну с неба.

– Я хочу, чтобы вы дали ей имя, – сказала она, заглатывая булку с творогом за один, максимум два прикуса. Мы переглянулись.

– Правда? Ты уверена?

– Да, конечно, – кивнула она с набитым ртом. – Вы так много для меня сделали, и это – самое меньшее, что я могу сделать в ответ. Так что – выбирайте имя.

– Ты выбирай, – сказала я Грише. Он весь подобрался, выпрямился и даже порозовел от такой чести. Он на несколько минут задумался, а затем вынырнул из своего внутреннего пространства с готовым ответом.

– Назовем ее Наташей, а? – гордо выдал он. Мы с Варей переглянулись и, не сговариваясь, замотали головами.

– Не-ет, не пойдет, – пробормотала она.

– Почему? – нахмурился Гриша. – Хорошее же имя.

– Знаешь, сколько будет вокруг нее Наташ? – аккуратно спросила я.

– Ничего и не будет. Это раньше было много, а сейчас больше Даш и Полин! – разобиделся Григорий. – Но если вам не нравится, пожалуйста.

– Полина? – посмотрела на меня Варя. Я пожала плечами. Гриша в немом изумлении перевел взгляд с меня на нее и обратно.

– Значит, вам обеим нравится Полина?

– Ага, – кивнули мы.

– Это так, значит, вы даете мне выбрать имя? – ухмыльнулся он. – А, ладно. Пусть будет Полиной. Отличное имя!

– Ты же сам его и предложил, – хитро улыбнулась Варвара.

– Да, конечно, – вздохнул Гриша. – Только я-то предложил его не рассматривать. А вы… Да ладно! Такова, видно, моя судьба. Никто меня не слушает!

– Полина, Полина! – перебирали на все лады мы.

– Мам, а как же я буду ее грудью кормить, а? – вдруг обеспокоилась Варвара. – У меня и груди-то толком нет?

– Все! Если вы будете обсуждать такие вещи, то я лучше пойду отсюда. Посижу в коридоре, новости почитаю.

– Тебе бы все новости читать. Лучше скажи, а ты вообще матери своей позвонил? Сказал ей, что она стала прабабушкой?

На секунду Гриша, что называется, «завис», и, к нашему обоюдному ужасу, стало ясно, что проинформировать о произошедшем сегодня на уроке алгебры Алевтину Ильиничну никто не удосужился. А это значит, что она сидит дома с готовым ужином и ломает голову, куда мы все исчезли. И звонит, звонит на все наши телефоны, которые лежат в машине. А Варин вообще остался в ее портфеле в школе.

Отлично!

– Бегите, – улыбнулась Варя. – Все равно я хочу спать. Приходите завтра, когда бабушка вас уже убьет.

– Умная, да? – погрозил ей пальцем Григорий, а дальше мы сделали именно то, что она предложила. Побежали бегом звонить нашей бабушке. Она теперь, в одночасье, стала персоной VIP, и относиться к ней следовало соответственно. Ибо кто ж еще будет сидеть с Полиной, когда Гриша уедет показывать гостям столицы ее достопримечательности, я уйду выдавать и отбирать у людей деньги, а Варя уйдет в школу, грызть гранит науки. Только бабушка. Кроме этого, как мы все теперь поместимся в двушке? Никак! А это значит, надо будет уговорить бабушку переехать к нам, для чего придется продать ее квартиру в Мурманске, съехаться в трешку и таким образом решить наш жилищный вопрос. Мы уже говорили с Гришей об этом, и я, конечно, сначала пришла в ужас. Но затем признала, что идея неплохая. Нужно только, чтобы свекровь с этим согласилась. А мы ее волноваться заставляем. Нервы треплем. Не звоним. Недопустимо.

– Да как вы могли?! А я сижу и ничего не знаю! Думала уже в полицию звонить. Мало ли чего? Взяли и все трое пропали! Нет, это просто возмутительно! Я тут и обед приготовила, и ужин. Все впустую. Никого нет. Варя не пришла, я подумала, она осталась на дополнительные занятия. Но вы-то куда делись? Телефоны вам зачем даны? Чтобы их забывать? В могилу меня свести хотите? – она говорила и говорила, и, честно говоря, я уже не надеялась, что этот поток когда-нибудь остановится. И только Гриша со свойственной ему мудростью и опытом просто прошел мимо Алевтины Ильиничны, сел за стол и сложил руки перед собой.

– Мам, ты сказала, что у нас и обед есть, и ужин? Я проголодался – умираю.

– Конечно! Умирает он! Это я от беспокойства умираю тут, – моментально подхватила свекровь, но при этом направление ее движения изменилось, она направилась к плите и принялась возмущенно хлопать крышками кастрюль.

– Ты уж извини, ладно? – аккуратно вбросил Гриша еще одну миротворческую фразу.

– Извини? Конечно, чуть что, так мама – извини. Как вообще можно было забыть телефон в машине? – она поставила перед Гришей тарелку. Затем побежала резать хлеб. – Ведь его там могут украсть. И ладно украдут, так ведь окно разобьют в машине. Черт знает что.

– Очень вкусно, – осторожно пробормотала я.

– Вкусно? – моментально сменила точку удара она. – Конечно, кому какое дело, что в доме продукты кончаются. Ни капусты не осталось, ни мяса. Один сыр только и валяется. Вот только зачем его покупать? Варя не ест его больше. Я тоже не люблю. И еще говорят об экономии. Деньги у вас сквозь пальцы текут. Если уж ходить в магазин, нужно же потом все доедать. Что мне теперь, продукты выбрасывать?

– Мам, может, хватит, а? – не выдержал Григорий. – Мы тоже устали. Сегодня такой день. У тебя родилась правнучка.

– И что, мне плясать, что ли? Вы же небось рассчитываете, что я с ней сидеть и буду? А у меня возраст. Давление, опять же. Я вот вчера померяла, верхнее – сто шестьдесят. А? Кого это волнует? – свекровь театрально присела на стул.

Слушая все это, я машинально подошла к плите, планируя налить себе супа, которого от Алевтины Ильиничны я так и не дождалась. Видимо, это такая ее месть за то, что я тоже ей не позвонила. Что ж, объяснимо и совершенно простительно. Я открыла кастрюлю, посмотрела на суп, посмотрела еще немного и еще, а затем закрыла крышку, развернулась к холодильнику, раскрыла его и… достала оттуда сверток с моцареллой.

– Что ты делаешь? – спросили меня хором мой муж Григорий и его мать.

– А что? – ответила я вопросом на вопрос, откусывая большой кусок сыра прямо от целого брикета.

– Ты что, ешь сыр? – вытаращился на меня Гришка. От волнения он даже поднялся с места. Алевтина Ильинична встала вслед за ним. И оба побледнели. Что это с ними?

– Но вы же сами сказали, что иначе он пропадает. Вот я и берегу… семейный капитал, – пожала плечами я, откусывая еще немного сыра. М-м-м, вкуснота! И только на третью минуту «немой» паузы до меня, как до жирафа, «дошло»… И тут уж побледнела я. Но это совсем другая история.

Сноски

1

Государственная итоговая аттестация, проводится в 9-х классах (прим. авт.).

2

Американский актер театра и кино (прим. ред.).

3

Свекровь (теща) приезжает в гости к сыну (дочери), ей открывают дверь, встречают с радужными лицами и спрашивают как бы невзначай: «А вы, мама, к нам надолго?» А мама возьми да и ответь (наивная женщина): «Да пока не надоем!» Вот тут и раздается сакраментальное: «Что, даже чаю не попьете?» (источник – бородатый анекдот, на случай, если кто вдруг его не слышал).

4

Предменструальный синдром (прим. авт.).

5

Вечеринка (англ.).

6

Выдающийся российский математик (прим. авт.).

Content

Татьяна Веденская
Как женить слона

Глава 1, в которой обнаруживаются диаметрально противоположные мнения

Глава 2, в которой я узнаю многое о подрастающем поколении

Глава 3, в которой я знаю свое место

Глава 4, в которой мне не хватает только трубки и скрипки

Глава 5, в которой я исполняю родительский долг

Глава 6, в которой любопытной Варваре подруги нос оторвали

Глава 7, в которой мы делаем правильные выводы и принимаем правильные решения

Глава 8, в которой появляется «Великий Мотиватор»

Глава 9, в которой появляется необходимость в водных процедурах

Глава 10, в которой мы ведем себя очень тихо

Глава 11, в которой правда торжествует

Глава 12, в которой вороне как-то бог послал кусочек сыра

Глава 13, в которой кое-кому приходится отвечать за базар

Глава 14, в которой дело оказывается в шляпе

Глава 15, в которой мы узнаем много нового и интересного, преимущественно о себе

Глава 16, в которой мы скрещиваем шпаги и говорим на странные темы

Глава 17, в которой выясняется, что квадратный стол, если очень надо, вполне может стать круглым

Глава 18, в которой Гуляевы все-таки находят ключик от волшебной дверцы

Глава 19, в которой колесо завершает круг

Сноски