Григорьев Владимир

Михановский Владимир

Громова Ариадна

Фалеев Владимир

Малик Тахир

Звёздная гавань

Владимир Григорьев

Образца 1919-го

Эх, расплескалось времечко крутой волной с пенным перекатом! Один вал лопнул в кипении за спиной, другой уж вздымается перед глазами еще выше и круче. Держись, человечишка!

Но как ни держись, в одиночку мало шансов уцелеть. Шквальная ситуация. И крупная-то посудина покивает-покивает волне, глядь, а уж нырнула ко дну, с потрохами, с мощными механизмами, со всем человеческим составом. В одиночку, поротно, а то и всем полком списывал на вечный покой девятьсот девятнадцатый год.

Пообстрелялся народ, попривык к фугасному действию и перед шрапнельным действием страх потерял. Пулемет «максим», пулемет «гочкис» въехали в горницы, встали в красных углах под образами, укрылись холстинами домоткаными. Чуть что — дулом в окошко, суйся, кому охота пришла. А пуля не остановит, так, ах, пуля дура, а штык молодец! Такое вот настроение.

Что делать, кому богу душу дарить охота? Инстинкт самосохранения. Выживает, как говорится, сильнейший. А кто сильнейший? Винт при себе, вот ты и сильнейший в радиусе прицельного огня.

Да и так не всегда. Случится, так и организованная вооруженность не унесет от злой беды. Вот они, пятьсот мужиков, один к одному, трехлинейка при каждом ремне болтается, и командир парень что надо, глаз острый, и своему и чужому диагноз в секунду поставит, да толку-то? С противной стороны штыков раза в три поболе, на каждый по сотне зарядов, и кухня дымит; вон на лесочке похлебкой-то как несет, зажмуришься. А тут вот пятьсот желудков, молодых, звериных, и трое суток уж чистых, как душа ангела-хранителя. Защитись-ка!

Пятьсот горластых, крепких на руку, скорых на слово, с якорями на запястьях, с русалкой под тельником — мать честная, не шути, балтийские морячки, серьезный народ, и в душе каждого, над желудочной пустотой, как в топке, ревет одно пламя:

— Вихри враждебные!..

Нет, не до шуток нынче. Пятьсот — много, а было бы две тысячи штыков, да сабли прибавь, где они? Ржавеют в сырой земле. Пали товарищи на прорыве к новой жизни, остались в жнитве, по болотам, в лесах, на полустанках. Теперь и оставшимся черед пришел. Колчак с трех сторон, а с четвертой болото, ложкой не расхлебаешь, поштучно на кочках перебьют с аэропланного полета. Велика, как говорится, Сибирь, а ходу нет, хоть тайга за спиной. Встало проклятое болото поперек спешного отступления, как кость поперек горла.

Отрыли моряки поясные окопчики, погрузились в землю, ждут. Вечер на землю пал, звезду наверху вынесло; минует осенняя ночка, а поутру и решится судьба балтийского полка. Плеснут русалки на матросской груди в последний раз вдали от родной стихии и камнем пойдут на дно. Ясно.

Без боя швартоваться на вечный причал, однако, никто не собирается. Такого в помине нет. Характер не позволяет. Последний запас — пять сбереженных залпов, гранаты в ход, потом штыковую на «ура» — иначе никак.

Вечерняя полутень все гуще наливается синевой, одна за другой прибывают звезды на небесном куполе, чистенькие — заслуженным отдыхом веет с далеких созвездий.

— Хороша погода, — сожалея, вздохнул матрос Федька Чиж со дна окопа. Он устроился на бушлате, заложив руки под голову, считал звезды. Других занятий не предвиделось.

— Погода хороша, климат плох, — мрачно отозвался комендор Афанасий Власов, — пора летняя, а тут лист уж сжелтел. Широты узки.

— Перемени климат, Фоня! — крикнул вдоль траншеи наводящий Петька Конев. — Момент подходящий. Потом поздно будет.

— Да, климат, — сказал Чиж. — Плавал я по Средиземному, вот климат. Вечнозеленая растительность. При социализме, слышал я, братцы, на весь мир распространится.

— Ну, братишка, тропики нам в деревне ни к чему, — резонно возразил комендор Афанасий и хотел было развивать этот тезис, но тут загремели выстрелы, сначала ружейные, потом очередь за очередью из пулемета. Народ в цепи поутих.

— Балуют холуи. Патронов девать некуда, — с чувством высказался Федька Чиж и поднялся, чтобы осмотреться.

— Дьяволиада, — озадаченно сказал Чиж, насмотревшись вдоволь, какой-то тип бродит. По нему бьют. А ну, посмотри еще кто, может, мерещится…

Люди зашевелились, многим хотелось посмотреть, как человек гуляет под пулями.

Действительно, неподалеку от окопов какой-то человек петлял взад-вперед, нагибался, приседал и шарил в траве руками, будто делал зарядку или собирал землянику. Иногда он выпрямлялся и неторопливо вглядывался туда, откуда хлестал пулемет. Поиски окончились, видно, успешно. «Й-о-хо-хо!» — крикнул он гортанно, вынул из травы какой-то предмет, подбросил его и ловко поймал на лету, после чего еще раз огляделся и пошел прямо к матросам. Пулемет, замолчавший было на перезарядку, затарахтел что было мочи, но человек маршировал задом к нему, не оглядываясь, точно имел бронированный затылок.

Был он долговяз, но не сутул, одет легко, вроде бы во френч, в движениях точен и свободен. Он как бы примеривался прыгнуть в окоп, но, может быть, рассчитывал и повернуть, а возможно, мог запросто раствориться в воздухе, рассосаться. Предполагать можно было всякое, но в последнем случае все стало бы на свои места — видение, и точка!

— Летучий Голландец, мать честная! — хрипло сказал комендор Афанасий и перекрестился.

— Интеллигент, так его растак, — пробормотал Чиж, не отрывая глаз от видения, и тоже перекрестился. Незнакомец замер прямо напротив Федьки и внимательным взглядом изучал матроса.

— Давай сюда, браток, — осмелев, предложил Федька, подвинулся, и «видение» одним легким прыжком оказалось в окопе. Тогда матросы, кто стоял близко, бросились к перебежчику, чтобы увидеть его в окопе лично.

— Большевики? — спросил неизвестный, бесцеремонным взглядом ощупывая людей, точно пришел сюда вербовать самых дюжих и выносливых.

— Большевики, кадеты, сам кто таков? — дерзко крикнул со своего места Петька Конев. — Докладывай!

— Не из тех, не из этих, если быть точным, — корректно ответил пришелец.

— Цыпленок жареный, значит, — раскаляясь, жарко выдохнул Конев.

— Задний ход, мясорубка тульская, — властно осадил комендор Афанасий. — Не у попа на исповеди. Гражданин, — строго спросил комендор перебежчика, — с какой целью прибыли?

— Требуется отряд красных, — и всех резанул неуместный глагол «требуется», как из газетного объявления. — Судя по всему, он окружен, а мне такой и нужен.

— Судя по всему? — Комендор значительно выгнул бровь и оглянулся в темноту на товарищей. — Это так, граждане военные моряки?

В цепи молчали.

— А что собирали в траве?

— Прибор искал. Уронил здесь прибор.

Шестым чувством комендор понял, что лучше уж не трогать ему этого прибора и прекратить допрос.

— Вот что, — посомневавшись, сказал он. — Чиж, проводи-ка задержанного в штаб. Доложи.

И двое, балтийский матрос Федор Чиж и совершенно неизвестный и подозрительный человек, растворились в темноте, завершив тем странную сцену. И тогда по окопам зацвели махорочные огоньки, зашумел разговор.

— Вот как на войне бывает, — говорил комендор Афанасий. — Одному и осколка малого довольно, другому и кинжальный огонь нипочем.

Ночь полегла всей своей погожей, легкой тяжестью на землю. Она опустилась вязкими ароматами, незябкая, поначалу прохладная, выпустила над горизонтом серп месяца, чтобы замедлить биение сердца человеческого, дать покой живому.

Действие ночи не проникло, однако, внутрь командирского блиндажа, хоть и защищал его всего один накат. В клубах едкого дыма махорки, под чадной керосиновой лампой командный состав, видно, уже не первый час колдовал над картой, глотая горячий чай без сахара.

— В ночной бой они не пойдут, — назидательно, будто обращаясь к непосредственному противнику, говорил командир полка, латыш Олмер. Потерь больше. Выгоднее с утра.

Он хлебнул кипятка и твердо посмотрел на комиссара, потом на заместителя, желая, чтобы ему начали возражать. Но возражений не было, а комиссар Струмилин даже улыбнулся ему углом рта.

— Даешь полярную ночь, — прохрипел он сорванным голосом. — Ночь тиха, ночь тепла…

Он улыбнулся другим углом рта, но тут закашлялся, и лицо его мгновенно осунулось, поблекло.

— О ночном бое можно только мечтать, — сказал он, откашлявшись. Предлагаю мечтать на улице, чудесный воздух там…

Тут хлопнула дверь, и под лампой встал матрос Федор Чиж.

— «Языка» привел, — сказал он шепотом, чтобы слышали только свои, и взглядом указал на дверь и еще дальше, за нее. — Перебежчика. За дверью оставил, на улице, в кустах.

Лицо матроса дышало загадочностью, энтузиазмом, и не сам факт пленения «языка», от которого теперь уже проку ждать не приходилось, а именно эта жизненная энергия, скопившаяся на лице конвойного, пошевелила души командного состава.

— В кустах оставил? — удивился командир.

— Не убежит, — спешно заверил Чиж, прислонил винтовку к столу, а сам сел на скамейку рядом со стаканом чая. — Свой человек. Идейный.

Командир, заместитель с сомнением посмотрели друг на друга, а потом все вместе уставились на матроса.

— Ты, братец… — начал было заместитель, но тут в дверь осторожно постучали, и негромкий голос сказал из-за двери:

— Можно войти?

И с этими словами идейный перебежчик собственной персоной показался в командирском блиндаже.

Нет, никак не походил странный перебежчик на своего. Свои сейчас как одни по всей республике, одного оттиска. Лица серые, что непросохшая штукатурка, глаза воспаленные, нервное спокойствие в углах рта, и в теле недостача минимум килограммов на пять-шесть по сравнению с довоенным. Снять с пояса маузер, так хоть иконы с них пиши.

А этот — кровь с молоком, щеки лаковые, прямо девушка. Сапоги балетные, вощеные, будто сейчас денщик душу в эти голенища вкладывал. А еще куртка, вроде замшевая, с кокеткой, без единого пятнышка.

Командир смотрел на щеголя прищурясь, как в ярмарку смотрят на породистого жеребца. Взгляд заместителя, примеряясь, проехался по шикарной куртке неизвестного и стал бесстрастным, как будто не встретил на своем пути ничего замечательного, предупредим, однако, что глаза его обретали бесстрастность именно в минуты чрезвычайных обстоятельств. Комиссар тоже смотрел во все глаза — весело, как смотрят мужчины на непочатую бутыль первача: будто кто-то пошутил остро, притом непакостно.

Короче говоря, непутевый вид перебежчика поразил присутствующих нешуточно. Напротив, субчик джентльменского вида удостоил личности присутствующих вниманием до обидного малым. Окинув всех троих единовременным взглядом, он как бы исчерпал вопросы, естественные при первом знакомстве, и интерес его переключился на скудную, походного качества утварь блиндажа. Молчание между тем вошло в состояние невыносимости.

— Вот, значит, как, — подвел итог перебежчик. — Небогато.

— Вы, судя по всему, привыкли к более роскошной обстановке, сумрачно заметил командир. Подозрительные предположения уже кружились у него в голове, и он наконец дал им ход.

— Роскошь? — рассеянно удивился перебежчик. — Я категорически против нее. Лишний вес.

— А мы за роскошь, — строго сказал командир. — За такую, чтоб для каждого. Нужники из золота отливать будем.

— А я слышал, — голландское, кафельное лицо гостя исполнилось хитростью, — что за бедность вы. Чтоб все стали бедными.

От этих белогвардейских слов золотые очки командира подпрыгнули, заместитель же, который до последней секунды ничем не выдавал своего отношения к событиям, сделал шаг назад, в темноту, и глаза его загорелись оттуда огнем. Комиссар Струмилин, выпустив в сторону этих огней мощную струю табачного дыма, вот что сказал:

— Кто так говорит, отчасти и прав. Пускай мы за бедность. Но бедность, богатство — эти понятия не имеют точного определения. Они существуют только во взаимозависимости. Не так ли?..

Все промолчали.

— Поэму «Кому на Руси жить хорошо» помните?

— Помню, — уверенно вставил матрос Чиж, который уже опростал первый стакан командирского чая и теперь желал вступить в общий разговор.

— Так вот, — голос комиссара окреп, — вспомните: бедные ли, богатые, а счастливых нет. А потому отбросим на время промежуточные понятия и скажем так: мы за общество, где человек был бы счастливым. А?

И он вопросительно взглянул на гостя. Но тот и глазом не мигнул.

— Вы сможете определить понятие счастья? — Гость снисходительно усмехнулся.

Комиссар тоже усмехнулся. А замечали вы, если собеседники уже начали усмехаться, оставаясь внешне спокойными, значит, разговор прошел критическую зону и, значит, один из собеседников начал брать верх.

— Ну что же, — глаза комиссара Струмилина смеялись, — начнем. Счастье — такое состояние разумного существа в мире, когда все в его существовании идет по его воле и желанию.

Незнакомец теперь в упор смотрел на комиссара, точно тот отсалютовал перед его очами лезвием шашки и бросил ее в невидимые ножны. В правой руке незнакомец держал странную шкатулку, всю усеянную дырочками, ту самую, что подобрал в поле.

— Что это? — спросил командир.

— Орбитальный передатчик, — вскользь ответил незнакомец, явно не заботясь о доступности сказанного. — У вас есть еще формулировки? Вы их сами придумываете? — спросил он тревожно.

— Это Кант. Старина Кант. — И голос комиссара потеплел, как если бы речь шла о его драгоценном живом или мертвом товарище. — Заметьте акценты: «разумного существа», «все в его существовании», «все», «по его воле». Так вот, мы за счастье. А теперь сами разберитесь в соотношениях с этим бедности и богатства.

— Кант, Кант, — бормотал между тем незнакомец в свою шкатулку, запомнить, обязательно запомнить. — Из чего мы должны заключить, что интеллигентность, в которой заподозрил его Чиж еще в окопе, была, скорее всего, чисто наносной, ибо даже полуинтеллигент должен бы знать имя великого прибалтийского мыслителя.

— Ах, товарищи! — внезапно вмешался заместитель из своей тьмы. Неправильную линию допроса взяли. Бедность не порок, счастье не радость! Слюни, понимаешь, распускаем. Его, может, и забросили, чтоб он тут дезорганизовывал, зубы заговаривал. А правильная линия — вот она.

Сделав шаг, он оказался у лампы и властно вытянул руку вперед, пятерней наружу.

— Документы!

— Документы? — незнакомец не хотел понимать, о чем его спрашивают.

— Документы спрашивают, — сказал он в ларчик с дырочкой, будто советуясь с кем-то. — Какие документы?

— А вот такие! — страшно вскричал заместитель, чуя, что нет у незнакомца никаких документов, и отработанным движением бросил руку вперед. В пальцах его белела карточка с крупным, затертым на конце словом «Мандат».

Незнакомец осмотрел картонку, поразмыслил и нехотя произнес те слова, после которых, собственно, и началась фантастика чистой воды.

— Ну, если точно такой… — Ответным взмахом руки он выдернул из потайного кармана белый квадрат и поднес его к лампе. Крахмальная поверхность картона была девственно чистой.

— Эт-то зачем? — еще не понимая, вопросил заместитель.

— Документ, — пожал плечами щеголь-перебежчик, и тут все увидели, как на бланке проступило крупное слово «Мандат», а затем показались и остальные слова вместе с фамилией обладателя. Но фамилия-то была заместителева!

Короче, в руках замечательного щеголя оказалась копия документа — и какая копия! Лакированная, на александрийском картоне, не захватанная пальцами караульных. И как только на праздничной картонке вызрела последняя точка, документ пошел по рукам.

— Лихо! — заметил командир, кончив осмотр.

— Лихо! — в один голос подтвердили Чиж и Струмилин.

— Лихо-лишенько. Липа, — ворчал заместитель.

— Теперь далее, — решительно продолжал таинственный плагиатор. — Беру чернила, выливаю на сапог.

И этот чистюля бесстрашно выплеснул полсклянки фиолетового состава прямо на белоснежное, в розовых кружевах, шевро сапога и еще полсклянки на замшевую свою куртку.

— Пропади пропадом буржуйское барахло, — радостно одобрил Чиж, матросская душа. — Говорил же — свой в доску!

А заместитель, хозяйственный мужик, только крякнул при виде столь злостной порчи облюбованного добра.

Но нет, не получилась ведь порча народного достояния. Химический состав, как живая ртуть, сбежал по голенищам вниз и лужицей собрался под ногами экспериментатора.

— Не пачкается, не мнется, — сказал гость тоном коммивояжера, рекламирующего товар. — Пусть вас не смущает мой свежий вид. Весь на самообслуживании. В общем, бросьте сомнения. Перед вами не шпион, не провокатор. Да и незачем к вам шпионов засылать, все известно. Исход решат вот эти батареи.

Он набросал на листе план позиция белых, и все склонились над чертежом.

— Согласуется с нашими данными, — сказал наконец командир и сухо, очень сухо спросил: — Ваша мнение, что ничего поделать нельзя?

— Самим вам ничего не поделать, — взвешивая слова, ответил неизвестный, — помочь может только чудо.

— А чудес на свете не бывает, — подытожил командир, воспитанный на отсутствии чудес, и что-то штатское, семейное проступило в его облике, потерявшем на мгновение официальность. Секрета нет, даже министр, охваченный грустью, лишается своей официальности.

— Этого я не утверждал, насчет чуда, — осторожно возразил неизвестный и отпустил комиссару особенный взгляд. — Не говорил.

Комиссар перехватил взгляд неизвестного, выдержал его, и сумасшедшая, нелепая мысль обожгла голову Струмилина.

— Вот что, — сказал он собранию, — времени до утра в обрез. Разойдемся по цепи. А я с товарищем еще поговорю.

И, сгибаясь в двери, люди поодиночке вынырнули из прокуренного блиндажа в ночной воздух осени. Заместитель выманил за собой Струмилина.

— Ты эту гниду к пролетарской груди не пригревай, — люто прошептал он во мраке, под звездами. — Верь моему политическому чутью.

— Ну-ну, — усмехнулся Струмилин.

— С мировой буржуазией, товарищ Струмилин, перед лицом смерти заигрываешь. Не «ну-ну», а мнение свое куда надо писать буду, коли в живых останусь. Запоешь!

Итак, сумасшедшая, нелепая мысль котельным паром ошпарила трезвый ум комиссара Струмилина.

«Этот человек совершит чудо!» — горячо разлилось под черепом комиссара.

Убежденный материалист, Струмилин еще и сам не понимал, каким образом он мог войти в столь чудовищный разлад со всем своим багажом. Надеяться на чудо! В цепи его размышлений еще не хватало какого-то важного звена, и, вероятно, в мирной гражданской обстановке отсутствие этого звена пустило бы ход мысли на рельсы другого, короткого пути, в тупике которого состав силлогизмов лязгнул бы на тормозах строкой: «Этот человек — жулик и шарлатан!»

Но сейчас чудесные действия незнакомца, необыкновенный вид и многозначительная игра слов взывали не к ходу будничной логики, а к трепетному движению той заветной интуиции, наличие которой не каждый признает, ибо не каждого господь наградил ею.

«Совершит чудо!» — кричала струмилинская душа, и, затаясь, он ждал, когда останется с незнакомцем наедине.

Дверь хлопнула, пламя коптилки легло набок, и тень перебежчика мотнулась по стене, будто ее застали врасплох или ткнули в грудь. Сам же перебежчик стоял неколебимо в тусклом свете горящего керосина и только шептал в дырочки своей чертовой шкатулки, шептал и прикладывался к ним ухом.

Комиссар прислушался. Тень перебежчика, покачавшись, встала на место, и Струмилину почудилось, что это она бормочет призрачные, невесомые заклинания, а сейчас шагнет к Струмилину и скажет в полный голос что-то окончательное, роковое, по-русски. Шаманские, на погребной сырости замешанные словеса копила в себе эта шкатулка.

«Не немецкий, — быстро определил комиссар. — Не французский. Не английский. Чешский? Нет».

«Ну…» — сказал себе комиссар, поправил пояс, строевым шагом подошел к неизвестному, положил ему руку на плечо, взглянул в упор холодным взглядом, хорошо известным балтийскому полку и за его пределами, а также еще одному деятелю, который вел, вел-таки однажды комиссара под дождичком, вел и ставил спиной к гнилому дубу, матерился и прицеливался…

— Вот что, дорогой товарищ! Помогай, сделай что можешь…

Итак, они замерли напротив друг друга, и зрачки их соединились на одной прямой, на струнной линии, тронь — зазвенит.

— Значит, вы догадались, что я могу помочь? — нехорошо усмехаясь, спросил неизвестный.

Волна злобы подкатила к горлу Струмилина. Лицо его дернулось.

— Да не могу я вам помогать. Не велят, — простонал человек, — фильм запорем. Мы снимаем фильм, на документальных кадрах. В финале полк красных гибнет. Эффектные кадры. Чтобы найти их, мы сотни витков намотали на орбите, зондировали. Энергии потратили прорву.

— Да снимете еще фильм! Разыграете, в конце концов, с актерами! — в отчаянии закричал комиссар.

— Не снимаем мы игровых. Игровой лентой на нашей планета не убедишь. Тошнит зрителя от недостоверности, от актерских удач. Актер на экране пройденный этап. Для нашей планеты вообще вся ваша прошлая жизнь — наш пройденный этап…

Глубоко задышал от этих слов комиссар Струмилин. Вот оно, недостающее звено логики — «на нашей планете». Из других миров. Жюль Верн наоборот. Из пушки на Землю. Сказка, черт ее подери! Но теперь его интересовала только утилитарная сторона сказки, спасение пятисот душ полка, крепких, позарез нужных революции ребят, ради чего заложил бы он свою душу не токмо небесной звезде, но и самому дьяволу.

— А почему такой финал фильма, с кровавой развязкой? — ровно, овладев дыханием, спросил комиссар.

— А бог его знает. Считается эффектным. Я-то лично специалист по счастливым концовкам. Именно в них и достигаю полного самовыражения. Так нет, послали именно меня. Сказали: «Нужно изобразить смерть через зрение оптимиста».

— Нет, я рад, что послали именно вас, — поспешно возразил Струмилин. — Нам тоже по душе счастливые концовки. А собственно, что у вас за сценарий?

— Сценарий-то роскошный. Переворот в огромной стране. Крушение аграриев. Консолидация тузов зачаточной, но все же промышленности. Движение плебейских масс, вожди той и другой стороны. Личные трагедии. Исторические решения и ошибки. Взаимосвязанные события в других частях планеты. Батальные эпизоды во всей их красе.

Незнакомец говорил с пафосом и вместе с тем доверительно, как профессионал говорит с равным профессионалом.

— Проделана колоссальная работа. Многократный зондаж с персональным выходом на Землю, постоянный зрительный контроль важнейших событий с орбиты — в наших руках глобальная картина движения всего общественного процесса. Наш математический автомат произвел нужные подсчеты и построил функциональную модель токов основных событий на ближайшие годы. Выяснилось: победа революции неминуема.

— Это не удивительно, она победит, руку на отсечение, — перебил комиссар Струмилин, глаза его грозно и холодно сверкнули.

— На отсечение вы предлагали и голову, не далее как поутру, — ляпнул вдруг марсианин и тут же осекся — таким холодом повеяло из глаз комиссара. Он кашлянул. — Вот какие кадры мы привезем домой. Успех обеспечен потрясающий. Тем более что мы совершенно случайно наткнулись на вашу планету. Так сказать, экспромт.

— Зрелище получится грандиозное, — согласился Струмилин, — но дайте же ему счастливый конец! Вы же специалист, в конце концов, по счастливым развязкам. Не насилуйте себя. Искусство и насилие над художником несовместимы. Организуйте чудо, спасите балтийцев, а потом что хотите, ну, скажем, посетите штаб белых, полковника Радзинского. Чрезвычайно эффектный этюд, уверяю вас, а?

Неземной человек упрямо молчал.

— Да вы хоть представляете, за что сейчас кровь льется? — сердито и устало спросил Струмилин. Ему надоело уговаривать чудака, свалившегося с неба, откуда видно все и вместе с тем ничего не видно.

— С глобальной точки зрения? — учтиво, по-профессорски спросил этот холеный представитель другой планеты. — Ну, примерно так. Развитие производительных сил, способов производства пошло в конфликт с общественным укладом.

— Политэкономия! — отмахнулся комиссар. — А кровь, кровь человеческая, сердце, душа живая гомо сапиенса — этих категорий нет в политэкономии, — отчего материал идет в смертный бой и чего жаждет?

— Так отчего? — с некоторой угрюмостью вопросил пришелец.

— Оттого, что впервые в истории сердце человеческое ощутило реальную возможность идеального общества. Ведь жизнь любого была позорно униженной, либо возвышенной, но преступной в принципе…

Внезапным движением Струмилин бросил руку за спину, будто хватаясь за кобуру маузера, ловко выдернул из полевой сумки растерзанную книжонку и прочитал заголовок:

— «Голод, нищета, вымирание русского народа — как следствие полицейского режима», издательство «Донская Речь». Лет двенадцать назад эту брошюру можно было купить в любом киоске России, сейчас уникальный экземпляр. Почитайте на досуге.

Повинуясь слову «уникальный», межпланетчик покорно принял подарок и бережно сунул его за пазуху, причем куртка как бы сама втянула в себя экземпляр, и заметьте, ни прорезей, ни щелей на ней видно не было. Недаром замечательная курточка так понравилась заместителю командира, хозяйственному мужику.

— Да, вы уже говорили об обществе, где каждый будет счастлив в соответствии со своей способностью к счастью, — напомнил он комиссару.

— Вот! — подтвердил Струмилин, загораясь, точно будущее уже маячило за хлипкой дверью блиндажа, высунь только руку наружу и попробуй на ощупь. Он уже видел это общество счастливцев, колоннами марширующих навстречу ослепительным радостям земного благополучия, этих гармонически развитых, а потому прекрасных телом и душой мужчин и женщин, этих высоколобых атлетов — мечтателей-чемпионов, рационализаторов-изобретателей.

— Мы построим такое общество! — трепетно обещал комиссар. — И в нем не будет места монархам, диктаторам, деспотам, самодурам. Улицей командует уличный совет, городом — городской, страной — государственный совет. Советская власть! Выборная, единая и неделимая. С позором рабского существования будет покончено. И для того мы идем в наш последний и решительный бой!

С каждой своей фразой комиссар испытывал все больший подъем, и вера в справедливость сказанного комком поднималась от сердца выше и выше и уже ключом била где-то в горле, и теперь имели смысл не сами слова, а то, как они были сказаны — пружинно, на втором дыхании прирожденного трибуна, каким Струмилин и был, на том замесе отчаянности и убежденности, который не раз был брошен в хаос и гул тысячной митинговой толпы, в поле, колосящееся штыками, и направлял острия штыков в одну точку, как магнитный меридиан правит компасную стрелу точно на полюс. И будь сейчас перед Струмилиным пусть даже не один заезжий с далекого нам созвездия, а хоть сотня таких молодцов — заряда комиссарской души хватило бы, чтобы электрический ток побежал в хладнокровном сердце каждого из них, и вера комиссара вошла в сердце каждого, и каждый бы сказал: «Прав товарищ Струмилин!»

Крутой лоб комиссара покрылся холодным потом, скулы заострились, но в глазах по-прежнему качались язычки холодного огня, а взгляд уходил далеко, сквозь единственного слушателя, тянул след как бы поверх голов невидимого собрания, так что марсианин, скрипнув лаковыми сапогами, повернулся и удостоверился, нет ли кого еще позади. Но нет, никого там не было…

— Безумно интересный кадр! Ах, какой будет кадр! Обойдет все планеты, — причмокивая губами, бормотал единственный слушатель трибуна Струмилина.

— Неужели снимали? — удивился Струмилин, приходя в себя.

— Все снимается, что вокруг. Все. Съемочная аппаратура — вот она, удовлетворенно усмехнулся кинооператор и потрепал материал куртки. Комиссар еще раз внимательно посмотрел на нее, подумав, что неплохо было бы такую штуковину презентовать Академии наук, что с такой курточкой не один сюрприз можно было бы ткнуть в нос мировому эмпириокритицизму.

— Да, у вас программа-максимум, — сказал марсианин, возвращаясь к главному разговору. — Нам для подобных результатов понадобилась эволюция и жизнь многих поколений.

— Так то же эволюция! Э-волюция, дорогой ты наш товарищ с того света! — загремел жестяным смехом Струмилин. — А у нас революция! Разом решаем проблемы.

— Нелегко вам будет, ох, нелегко, — сочувствовал нашим бедам гость и с острым любопытством глядел на комиссара, как бы ожидая от этого человека, сбросившего с лишним весом и все сомнения, новых откровений, качеств, завидных оттого, что их нет в тебе самом. — Ведь это то же самое, что разобрать на части, скажем, паровоз и на полученных частях пытаться собрать электровоз — машину, принципиально новую.

— Превосходно! — азартно крикнул Струмилин. — Разбираем паровоз, плавим каждую деталь и из этого металла куем части электрички. А кузнецы мы хорошие. Вводим в вашу технологическую схему элемент переплавки — и точка! Недаром по вашим же расчетам наше дело победит.

Глаза комиссара Струмилина весело сияли, он знал силу своей полемической хватки, знал, когда пускать на прорыв весь арсенал отточенной техники диалектика, и чувствовал, что еще несколько удачных приемов — и он выйдет с чистой победой, и теперь он прямой дорогой вел оппонента к месту, уготованному для его лопаток, как профессиональный борец, чемпион ковра, ведет противника, не прикасаясь к нему, на одних финтах искушенного боем тела, ведет в угол, из которого единым броском метнет его в воздух, чтобы, не кинув даже взгляда на поверженного, в ту же секунду сойти с ковра.

— Переплавка — хорошо, — соглашался представитель академического понимания хода истории. Его взгляд по-прежнему фиксировал каждый жест Струмилина, а шкатулка всеми своими дырочками глядела прямо в рот комиссару.

— Подумаем-ка лучше, как перекроить финал вашей пьесы. Так, чтобы не пришлось гибнуть балтийским морякам на потеху кинозрителям. А?

Марсианин вздрогнул. Резко, очень уж резко повернул комиссар от личного к общественному, к конкретным мероприятиям.

— Ну, дорогой товарищ по счастливым развязкам, даешь соответствующий финал!

И с этими лобовыми словами комиссар положил руки на плечи всемогущему перебежчику, качнул его к себе, и так они замерли друг возле друга.

— Ну, демонстрируй профессиональные качества, чтоб ахнул зритель. И тот, — комиссар ткнул перстом вверх, — и этот самый, — палец очертил полную окружность. — А потом прямым ходом в штаб белых. Историческая выйдет сцена. Вот где страсти разыгрываются! Эх!

— Крупные планы из штаба белых, — печально сказал марсианин, будто ему подсунули на подпись приказ о выговоре самому себе…

Многотруден путь факта в глупый мозг человека, да, многотруден.

На месте Струмилина, пожалуй, любой из нас устроил бы разговор вокруг фактов, проявленных в тайной беседе с перебежчиком. Размахивал бы руками, божился, требовал серьезного отношения и в конце концов сам перестал бы верить собственным показаниям. Струмилин же нет. Он знал, чем делиться с ближними, а о чем крепко молчать — день, год, потребуется — всю жизнь. И потому вернувшиеся в блиндаж товарищи застали его как ни в чем не бывало склонившимся над картой, на которую уже никто без отвращения и смотреть не мог.

— Ну, что перебежчик: есть интересные показания? — спросил командир, устало устраиваясь на дощатый топчан.

— Послал его в цепь, поднимает настроение у состава. Поговорит по душам о будущем.

— Он там такую агитацию разведет! — сквозь зубы процедил заместитель. — Недорезанный…

— Он астроном, — веско возразил комиссар, — редкий специалист по жизни на других планетах. Он расскажет о братьях по разуму, которые уже пролили кровь за счастливую жизнь, такую, какая будет у нас.

— И это неплохо, — сказал командир. Бодрости в его голосе не чувствовалось.

— И еще, — тихо добавил Струмилин, — кажется, следует на всякий случай повозки запрячь. Раненых приготовить к дороге. Ручаться не могу, но непредвиденности могут возникнуть. Знаете, случаются такие непредвиденности в теплые летние ночки с чистыми звездами на небе.

Все с величайшим любопытством уставились на комиссара, но тот ничего добавить не мог, ибо в самом деле ничего не мог добавить.

И действительно. В перелеске, под разлапистым хвойным навесом, на душистых мхах, в бликах каменного цветения угольков с пеплом, марсианин, которому не посчастливилось родиться на благословенной Земле, уже развернул натуральный доклад о жизни иной, делился впечатлениями.

Такое накатило время на Россию, слушала Россия всякого, лишь бы за словом в карман не лез. По царской воле, под влиянием исторических факторов так уж произошло, что с седых времен Великого Новгорода не сбиралось в России вече, отсутствовал свой Гайд-парк, кратко говорил народ, на бытовые темы, чтобы в кутузку не загреметь. А тут — прихлопнуло, повырастали откуда ни возьмись ораторы на каждом углу, повыкатывались бочки, стали на попа трибуною, завился веревочкой мудреный разговор. Хоть к лобному месту с плакатом становись, руби правду-мать в глаза, возражений нет!

Вмиг научился народ речи говорить и слушать их полюбил. И тут же стали различать: кто свой, а кого — в доску! И ежели свой, выкладывай соображения за милую душу о земле, хлебе, недрах и власти над ними, а хочешь, о звездах, над которыми пока власти нет. Но о звездах, понимаем, не каждый толковать смел, и тому, кто смел, внимали с двойной порцией сочувствия.

— Удивительными показались бы вам порядки на этой планете, — ронял слова беглый астроном, будто и не имел к этой планете отношения, не оставил на ней своего дома. — Многое назвали бы вы непонятным, а то и чуждым. Не всему, думаю, вынесли бы вы одобрение. А между тем планета эта во многом — ваше будущее. Но будущее это не совсем такое, каким оно вам сейчас представляется. И жителей планеты той нельзя винить в этом, как нельзя винить внуков ваших в том, что им захочется иного, чем вам, большего. Понять вас ничего не стоит, задним числом! А вот вам их… А надо, потому что их жизнь — ваше будущее. Примерно, разумеется.

— Чем же они нам пример? — с ухмылкой врезал матрос Конев Петька, который не сумел надерзить перебежчику в первом его явлении, но не терял, видно, надежд проявить буйную свою индивидуальность и посадить фраера на мель по самую ватерлинию. Разутые ноги Петьки отдыхали у самого пепелища, и когда угли разом наливались огненным соком, то на чахлых щиколотках Петьки можно было различить татуированный узор слов, среди коих явственно выделялись каллиграфией «дело рук» и «главным калибром по гидре». Беспощадные, взрывчатые слова нашел матрос, чтобы украсить ноги свои, чтоб не осталось сомнений в том, какую из сторон баррикады облюбовал Петька: наделил сам себя бессрочным пропуском, который уж если и потеряешь, так вместе с ногами. И, ввязавшись в дискуссию, Петька закатал трепаный клеш, предъявляя тем свои права на повышенную дерзость.

— Ну, так вот, удивительной показалась бы вам планета на первых порах, — продолжил этот на редкость обходительный лектор. — Города там, например, подвешены в воздухе, высоко над землей, а прямо под городами леса, травы, озера. Так что кому на землю захотелось, тот достает крылья и кидается головой вниз. Или нанизывается на магнитную силовую линию и скользит, как по перилам. По таким, знаете ли, материализованным меридианам, морякам это должно быть понятно.

— А деревни? Деревня тоже на воздусях? — беспокойно спросил кто-то, несомненно землепашествующий.

— Деревни оставлены на земле, — заявил лектор. — А вот сами крестьяне тоже обитают, как вы говорите, на воздусях. Вернее, крестьян как таковых нет, есть только специалисты по сельскому хозяйству, их там и называют крестьянами. Все растет само по себе и убирается умными машинами. Собственно, не только крестьян — пролетариев тоже нет уже… Говорят же вам, станки обходятся без людей.

— Как же так? Ни крестьянства, ни пролетариата. Кто же там тогда? Буржуи одни? В чьих руках власть? — недоверчиво спросили из кустов, и по тому, как зашевелилась вокруг темнота, пришла в беспокойство человеческая масса, марсианин догадался, что вторгся в заповедные моменты жизни этих людей.

— Нет классов в их обществе, — как можно энергичнее сказал он. — А чем они все занимаются? Ну, чем… Умственным трудом, искусствами, трансформацией.

Зашумела темнота вокруг на разные голоса:

— Без диктатуры куда ж! Паразиты расплодятся, мироед за глотку возьмет! Мужики долг сполнять забудут, в кабаки порхнут! Факт? Факт!

— Без паники, граждане! — накрыл гвалт трубный глас комендора Афанасия Власова. За неимением председательского колокольчика комендор, когда надо, пропускал сквозь мощные заросли голосовых связок струю пара, сжатого до нескольких атмосфер в оркестровой яме его объемистых легких, и тогда накат низкой, но чрезвычайно широкой звуковой волны выносил вон плескание человеческой речи, закрывая таким способом разгулявшееся собрание или, наоборот, открывая перед ним фарватер вновь.

— Тихо, граждане! Все правильно товарищ излагает. Бесклассовое общество, слияние умственного с физическим. Это ж, братишки, коммунизм, тот самый, за который нас с вами в медвежьем углу приперли. Теорию, братишки, подзабыли, брашпиль вам в форточку!

Марсианин, надо сказать, прямо расцвел ввиду такой кинематографической сцены.

— Вот они, типажи! Вот они, кадры! Вот они, личные контакты! Ай-яй-яй! — вскрикивал он радостно, тверже сжимал в руке драгоценную шкатулку.

В общем, как видим, повезло всем. Профессиональному марсианину-кинооператору — потому, что он с ходу влетел в митинговую гущу беззаветных героев собственного кинофильма, и крупный план кадр за кадром косяками шел теперь на катушки приемников корабля, тормознувшего среди звезд по поводу такой сюжетной находки. Повезло и балтийцам, которые сразу, из первых рук, так сказать, самотеком получили известие о замечательной жизни на других мирах, в существовании которой хотя никто из них и не сомневался, но все же иной раз проявлял колебания ввиду неясной постановки вопроса со стороны административных кругов. А тут вдруг стопроцентный астроном с наипоследними, как подчеркнул комиссар Струмилин, и обнадеживающими данными в кармане! От такого вылетит из башки и страх перед смертью, что уже заказана, запрессована в нарезные стволы озверелого противника на дистанции прямой наводки.

Прав, прав, как всегда, оказался комиссар Струмилин. Задал-таки подпольный марсианин морячкам тонус, который вовсе не каждый обнаруживает в себе перед лицом смерти, не чьей-нибудь, а собственной, а потому особо наглядной и убедительной. А тонус есть, значит, дорого, ох, дорого заплатит классовый враг за кровь комиссара и товарищей его, потому что в крови этой вскипела вера в новый мир и счастливую звезду его, на которой, наверное, тоже когда-то летели наиболее сознательные головы братьев по разуму, и по-другому быть не могло, иначе какие же они, к черту, братишки.

Между тем сгусток влажной тьмы скатился с восточных широт планеты и теперь клубился над болотами, замкнувшими отряд.

Представление, начатое марсианином с легкой руки комиссара Струмилина, по-прежнему продолжалось. Ему вполне удалось удержать свое реноме в рамках лектора-эрудита, не расширяя этих рамок до истинных размеров оригинала, так что ни одна живая душа не догадывалась о его подлинном происхождении. Впрочем, никому теперь и дела не было до его происхождения, как и до вороны, что где-то вверху хриплым карканьем отметила приход глухого часа полуночи. Марсианин успел поведать о занятиях на дальней планете, об отдыхе на ней, о насыщенном распорядке дня, показал, как танцуют наши сверхдальние сородичи — высоко подпрыгивая и чуть зависая в воздухе, коснулся тех вещей, что делают жизнь марсиан счастливой, и, чтобы до конца быть правдивым, перешел теперь к минутам, когда марсианину бывает нехорошо. Такова уж, видно, биология всего живого, не может оно быть счастливым без конца.

— Вот просыпается он утром, — говорит марсианин, — и чувствует: нет настроения, пропало. Жить не хочется. Переутомился, что ли? Одевается, выходит на площадку, хорошо кругом. Солнце сияет, птица садится на плечо, ветерок. А под ногами, глубоко внизу, пенится морской прибой у кромки золотого пляжа. Надевай крылья и головой вниз! А может, без крыльев? Головой вниз — и делу конец. О-о-о, как скверно на душе! Друзья! Да где они, друзья? Жена? Да чем же она поможет, жена?..

Неизвестно, чем бы окончилась эта грустная новелла, так как в самом начале ее у костра появился комиссар.

— Товарищи, — сказал он, — собрание необходимо закрыть. Прошу вас занять свои боевые позиции.

Погруженные в яркие картины чудной жизни великой планеты, матросы, придерживая оружие, поднялись и один за другим растворились в темноте.

— Вот, — сказал комиссар, убедившись, что у костра никого не осталось, — подбросили, гады, записку. Обещают шомполами всех, кто в живых останется. Так сказать, программное заявление.

— Дайте бумажку, — потребовал марсианин. Он повернул ее текстом к огню, рассмотрел, потом текстом же прижал к куртке.

— Крупно, — сказал он в микрофон. — Дайте это крупно. Как подбросили записку? На кого падает подозрение?

— Подозрение падает на того, на кого ему легче всего упасть, усмехнулся комиссар, глядя куда-то в сторону от марсианина.

— На кого легче, — соображая, сказал марсианин и пнул носком шикарного сапога чадящую головешку. — Значит, на меня.

Он даже не взглянул на комиссара, чтобы проверить свою догадку. Струмилин молчал.

— На мне оно не продержится, обвинение. Я решил. Я выведу отряд из болот. Так я решил, пока мы тут беседовали с вашими товарищами. Они мне по душе. Я сделаю это, и настроение мое, черт возьми, наконец вернется ко мне… Когда я улетал от своих, — марсианин ткнул пальцем вверх и быстро отдернул руку, точно ожегся о что-то, — когда я улетал, настроение у меня было висельное. Я его поставлю на место. Я посчитаюсь с их настроением. Палец его снова взвился вверх. — Оптимистическую трагедию вам подавай? Вы ее получите, уважаемые зрители! Программное же заявление передадим углям. Как это у вас там сказано, из пепла возгорится искра?

Скомканная бумажка порхнула над россыпью тусклых огоньков и тотчас обратилась в длинный и чистый язык пламени. В коротком свете Струмилин увидел, как губы марсианина сложились в твердую и мстительную усмешку, какая бывает у человека безоружного, уже оцепленного врагами и вдруг почувствовавшего в руке холодную сталь револьвера.

— Пора, — приказал марсианин, — в штаб!

На краю болота не столь темно, как под хвойными покровами леса. Там-то тьма была материальна, так сказать, очевидна. Кроме нее, ничего не существовало там, только звуки. Здесь же, на краю свободного пространства, тьма полнилась намеками каких-то контуров, голубоватыми залежами света, осевшего с кривого и тонкого лезвия месяца.

Полк, поднятый по тревоге и в полном составе построенный в колонну, замер перед лицом необъятных трясин. Шеренги, плотно собранные одна за другой, едва угадывались в пыльной осыпи звездного сияния, стояли призрачно, как воинство из баллады, чти ждет не дождется полночного смотра любимого императора. Только иногда идиллия нарушалась: где-то скрипела телега, лошадь пыталась ржать, и слышался матерный шепот, вразумляющий непокорное животное.

Штабные, комиссар Струмилин и марсианин расположились неподалеку от колонны, уже в самом болоте, так что под ногами чавкала и выдыхала, отпуская сапог, мясистая жижа.

— В моем распоряжении имеется особая сила, такое силовое поле, объяснял марсианин Струмилину. Остальные тоже слушали крайне внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова перебежчика. — Так вот, это поле окружает меня со всех сторон. Ни пуля, ни осколок не пройдет через невидимую защиту. Вот смотрите, я расширяю сферу действия поля.

Мягкая сила потащила людей в разные стороны, и не так, как тащит полицейский, с треском за шиворот, а как влечет крупная и ленивая морская волна.

— А теперь наоборот, — негромко сказал марсианин, и та же сила поставила людей на прежние места.

— Вот эта сила ляжет вам под ноги через болота. По этой дорожке вы проследуете километра три через самую топь, а дальше сами выберетесь, не маленькие. Там уже можно. Все ясно?

Все молчали, потому что ясного, признаться, было мало.

— Ну! — пронзительно крикнул марсианин.

Тонкий луч, шипя, скользнул поверх окошек стоячей воды, от которой тотчас повалил густой ядовитый пар, и в клубах пара высветилось тонкое, как папиросная бумага, полотно обещанной дороги. Захрипели кони, закричали ездовые. Только полк по-прежнему молчал.

Струмилин, не оглядываясь, шагнул к прозрачной ленте, поставил на нее ногу, пробуя каблуком на крепость, а потом прыгнул и, осыпанный искрами, оказался на ней во весь рост.

— А кони не провалятся? — спросил кто-то над ухом марсианина.

— Позаботьтесь, чтобы немедленно началась переправа, — отрезал перебежчик.

Через минуту рядом с ним никого не осталось. Полк глухо заворочался в темноте, перестраиваясь в походные порядки, и вот уже первое отделение встало у самого края лунной дорожки, пропуская вперед себя повозки с ранеными, походные кухни, прочую колесную движимость.

— Давай, давай, — шептали сами собой губы марсианина в спину уходящих людей.

— Попрощаемся, — сказал Струмилин совсем рядом в темноте.

Марсианин вздрогнул. Они подошли к краю полотна.

— А для себя-то этой энергии останется? — спросил комиссар.

Марсианин промолчал.

— Ну, руку, товарищ! — сказал комиссар.

Последний из отрядов скрывался в клубах дымящегося болота. И взгляды двоих встретились последний раз в этой жизни.

Рано утром после сильнейшего артиллерийского обстрела части белогвардейцев, рота за ротой, вошли в зону, еще вчера удерживаемую полком балтийцев.

Под барабанный бой, с развернутыми знаменами наперевес, с щеголеватыми, молоденькими офицериками впереди, готовыми схватить пулю в живот — ах, чубарики-чубчики, за веру, царя и за другие опустелые, как дома в мертвых городах, идеи, — двигались плотные каре, одетые и обутые на английский манер. Вот так, с барабанным боем, и уперлись в край трясины, не встретив никакого противника. На том этот маленький эпизод великой эпопеи гражданской войны и получил свое окончание.

Разумеется, факт необъяснимого исчезновения крупного соединения красных вызвал определенную растерянность в штабе золотопогонников. Ни одна из гипотез не могла толком объяснить, каким дьявольским способом сумел противник организовать марш через гнилую топь вместе с ранеными и обозом.

— Это все штучки комиссара Струмилина, — говорил полковник Радзинский приглашенным на чай офицерам. — Как же-с — личность известная. Удивительно находчивая шельма. Трижды с каторги бежал, мерзавец, из этих же краев. Накопил опыт. А в прошлом году, господа, обложили его в доме, одного. Так он, сукин сын, умудрился первым выстрелом нашего боевого офицера, штабс-капитана фон Кугеля, царство ему небесное, уложить. И в ночной неразберихе, господа, верите ли, взял на себя командование этими олухами, что дом обложили. Ну, конечно, дым коромыслом, пальба, постреляли друг друга самым убедительным образом, смею вас уверить. А самого, канальи, в след, конечно, простыл. Вот и теперь…

Тщательный осмотр брошенного лагеря ничем не помог в расследовании обстоятельств дела. Ни раненых, ни живых, только один труп, брошенный взрывной волной далеко от землянки, обратил на себя внимание дежурного офицера прекрасным покроем одежды и белоснежными, модельной работы сапогами.

— Закопать, — равнодушно приказал офицер, и приказание его было немедленно исполнено.

Вот такими и получились финальные кадры многосерийной художественной хроники, скроенной на потребу марсиан. Безрадостная могилка, выдолбленная в вечной мерзлоте, молодцеватый офицер около, а в могилке сам режиссер фильма, марсианин образца 1919-го.

Приходится ли сомневаться, что доставленная по месту назначения лента имела громадный успех? Ведь далеко не каждый из режиссеров посягнет на собственную жизнь ради того, чтобы в сюжете все шло по его собственному желанию, и, уж конечно, не пожертвуют ею как раз те, чья смерть не вызвала бы в наших сердцах печали. Тут нужен особый размах души, яркое понимание счастья.

Между прочим, заключительные кадры должны были бы отчетливо передать еще один психологический феномен. Печаль, от которой марсианин не мог оторваться даже на скоростях междупланетной ракеты, бесследно испарилась с его лица. Отдавший вею энергию своего силового поля, беззащитный совсем, марсианин встречает ядреную сибирскую зарю детской, счастливой улыбкой. Тут уж сомнений быть не может — встала у человека душа на нужное место. Снаряды вокруг него рвутся, а он только хохочет и землю с плеч отряхивает. Плевали мы, мол, на ваши фугасы. Вот сейчас все кончится, отведут меня, значит, в штаб полковника, вот где сцена разыграется!

Красиво умер марсианин, величественно, за справедливое дело. Прочие марсиане и марсианки, которые, судя по всему, не относились к нему при жизни слишком серьезно, задумаются. Самим-то им отпущено сто пятьдесят лет равномерной жизни — ни больше и ни меньше, — и конец запрограммирован. Скучно. Событием не назовешь. А ведь неспроста знаменитый мыслитель прошлого называл смерть самым значительным событием жизни. «Счастливая смерть та, — сказал Гай Юлий Цезарь, — которую меньше всего ожидаешь и которая наступает мгновенно».

Перетряхнет эта смерть представления братьев по разуму. Эволюция, эволюция! А может, только через революцию путь к счастью лежит? Через паровозную топку и пламя ада? Вот как в этих кадрах, что мелькают на экранах во всех домах марсиан.

Крепко уверены в этом герои фильма — комиссар Струмилин, ясная и холодная голова, простые ребята Федька Чиж, комендор Афанасий Власов и еще пятьсот штыков с ними.

Ушли, ушли те штыки через болота, сопки, через первобытные леса. Ушли, и не чтобы шкуру спасать, а чтобы снова в свой последний и решительный бой!

Владимир Михановский

Путь «Каравеллы»

Следы

Остывали солнечные слитки,

Долгая внизу клубилась ночь.

Мы кидали на Землю пожитки,

Чтобы от нее умчаться прочь.

Выбрали приютом «Каравеллу»,

Взяли в звезды дальнюю мечту

И летели к синему пределу.

Умножая жизнь на высоту.

Чтобы попасть на Синее озеро, нужно пересечь поле гречихи и пройти рощу, где в мирном содружестве обитают представители чуть ли не всей земной флоры — от сибирского кедрача до южноамериканской секвойи, где можно — в соответствующее время года, конечно, — встретить и подмосковный подснежник, и киргизский тюльпан. Такая «широта диапазона» достигается тем, что каждое растение отсека обитает в собственном микроклимате, который поддерживается скрытыми в почве системами.

Либун шагал уверенно: он знал путь на озеро как свои пять пальцев.

Синее озеро было любимым уголком кока, и он торопился сюда, едва выдавалось свободное время.

Сейчас в оранжерейном только-только завязывалась осень. Листва деревьев, по происхождению принадлежащих умеренной полосе Земли, начинала кое-где блекнуть, желтеть, «опаленная кротким огнем увяданья».

Ночью прошла гроза. Возможно, последняя из летних гроз, с легкой грустью подумал Либун.

…Экипаж «Каравеллы» давно уже успел сжиться с тем, что климатическая установка оранжерейного отсека время от времени дарит им сюрпризы, совсем так, как это происходило на далекой старушке Земле. Климат на корабле был в известной степени самостоятельным, «необъезженным», как именовали его остряки-программисты, и иногда во всей красе проявлял свой строптивый нрав.

Времена года в оранжерейном сменялись в той же неторопливой последовательности, что и на невообразимо далекой, с каждой секундой все более удаляющейся от корабля Земле. Поломать эту последовательность, впаянную в нейронную память климатической системы, было невозможно.

В воздухе стоял тонкий, какой-то грустноватый запах меда. «Отрада пчел — созревшая гречиха к обочине дороги подошла», — мелькнуло в голове у Либуна.

Впрочем, какая же это дорога? Тропинка, по которой шел кок, отягощенный немудрящей рыболовной снастью, была еле приметна. Ее и тропинкой-то, собственно, можно было назвать с большой натяжкой, не то что дорогой. Это были едва приметные следы, выдаваемые то чуть примятой травой, то сломанной веточкой, то вдавленным в землю листком. Иногда попадалась глубокая, резкая вмятина — это был след щупальца Тобора.

Некоторые следы были старыми, почти смытыми дождем. Однако следы Тобора, которые не спутаешь ни с чьими другими на корабле, показались Либуну совсем свежими. «Тобор недавно был здесь», — подумал кок.

Еще один поворот, отмеченный кряжистым, раскидистым дубом — гордостью отсека, — и сразу же за деревом, вдали, в лощине, глубоко внизу блеснут сизой сталью воды Синего озера. «Почему, кстати, синего? Вода в нем чиста и прозрачна как слеза».

А там, за озером, на крутом противоположном берегу притулился низкий дощатый домик, почти скрытый разросшимся терновником: на него повышенная тяжесть на корабле оказала удивительно благотворное воздействие.

За все время полета Либун был в избушке только раз, в прошлом году, тоже осенью. Побродил и ушел, а в записной книжке, тщательно охраняемой от постороннего глаза, остался набросок осеннего пейзажа: «Смыкает веки предвечерний сон, ползет по круче ветхая ограда. Водой озерной четко отражен забытый уголок пустого сада. Смотрю на дно, в простую синеву, на бег привычный облачных скорлупок. Осенний мир, в котором я живу, — он так же позабыт и так же хрупок».

Кок обошел заячий след, поежился от утреннего холодка: зря не надел куртку. Пожалуй, слишком рано в этом году наступила осень. Подкралась как-то незаметно, робко, а теперь все в отсеке прибирает по-хозяйски к рукам.

Либун перепрыгнул лужу, едва подернувшуюся первым ледком. Ну да ничего. Солнце поднимется — потеплеет! Не беда, что оно кварцевое, питаемое управляемой термоядерной реакцией: лучи его столь же ласковы и живительны, как и щедрого земного Солнца.

Он ускорил шаг и замурлыкал под нос любимую песенку собственного сочинения:

Сны весны ясны и сини,

Гроз угрозы далеки,

По утрам ложится иней,

Ветки волглые легки.

Хорошо начался день! Обед и ужин для экипажа выбраны и запрограммированы, а кухонные автоматы накануне не капризничали и не барахлили, что, увы, иногда случалось. В урочный час они подадут в кают-компанию, как положено, первое, второе и третье.

В композиции блюд Либун проявил изобретательность и в глубине души надеялся, что она будет по достоинству оценена экипажем. Сам он взял еду с собой, рассчитывая целый день провести на озере. Кок был неприхотлив в пище. Парочка бутербродов, термос с кофе — что еще надо человеку? Был бы клев хороший!

Выйдет солнце, напророчит

Свет и радость навсегда,

Сладко-сладко забормочет

Пробужденная вода…

Эх, побывать бы хоть разок под настоящим солнцем, а не под этим, кварцевым! По причине высокой скорости «Каравеллы» время на борту корабля и на Земле течет по-разному, здесь оно по сравнению с земным замедляется, словно река перед тем, как замерзнуть по-зимнему.

И пока еще никому не известно, сколько веков, сколько тысячелетий пройдет на Земле за те годы, которые будет продолжаться полет «Каравеллы»…

Кок замедлил шаг, остановился, пораженный. Выронил от неожиданности пакет с завтраком.

Там, поодаль, над холмом должна возвышаться раскидистая крона дуба.

Кроны не было.

Либун подобрал пакет и медленно подошел к холму. Дуб был срезан почти у самого основания. Кок обошел вокруг рухнувшего, навзничь поверженного великана, зачем-то сорвал желтый, зрелый желудь и внимательно осмотрел его, словно желудь мог ему что-то объяснить.

Затем опустился на корточки и потрогал пень. Тот был гладким на ощупь, словно отполированным.

Как свалили дуб? Спилили? Но вокруг не было и следа опилок. И потом, кто мог учинить это варварство? «Тобор!» — обожгла Либуна мысль. Для Тобора, конечно, свалить дуб было бы пустяком. Но зачем он мог это сделать?..

Рядом с пнем возвышался маленький дубок, поднявшийся уже здесь, на корабле, во время полета.

Настроение у кока было испорчено.

Он поднялся, отряхнул с колен комья влажной земли. Кажется, встреться ему сейчас Тобор — разорвал бы его в клочки.

— Разорвал бы его в клочки! — вслух повторил негромко Либун и против воли усмехнулся. Разорвал бы в клочки! Это Тобора-то! Ведь истинного предела его силы и выносливости, пожалуй, не знает никто, даже всезнающий капитан: Тобор и в полете продолжает совершенствоваться и набирать мощь, как вот этот молодой дубок.

Еще в зеленом городке, задолго до старта «Каравеллы», о Тоборе ходили легенды. Его имя — Тобор Первый — было, наверно, популярнее самой известной звезды стерео. С универсальным роботом пришлось в свое время немало повозиться биоинженерам Зеленого. Чего стоит, например, тот случай, ставший с тех пор хрестоматийным в роботехнике, когда Тобор едва не провалил заключительные испытания! Фильм об этом легендарном событии был в стереотеке «Каравеллы», и люди время от времени обращались к нему, как обращаются к томику любимых стихов, которые и так помнишь наизусть. Тобор, правда, смотреть этот фильм не любил.

Много после того драматического эпизода пришлось повозиться ученым Зеленого городка, чтобы устранить у Тобора явление, аналогичное усталости, добиться того, чтобы его клетки, выращенные в камерах синтеза, в Башне безмолвия, работали бесперебойно, на манер отлично отлаженного механизма.

Ясно, что для Тобора, продолжал размышлять Либун, медленно спускаясь к озеру, свалить дерево, даже такое крепкое, как старый дуб, не составляло никакого труда. Но почему таким идеально гладким получился срез? А главное — именно ли Тобор виновник?

Встреча

Иные звонкие наречья,

Природа, вольный твой язык

Приемлет сердце человечье

И понимает напрямик.

Во всем, от края и до края,

Окрасив сумрачные дни,

Та безыскусственность святая,

Что только гению сродни.

Либун не спеша шел прибрежной полосой, наблюдая за стайками серебристой плотвы. Мелкие рыбки резвились, привлеченные теплыми солнечными лучами. Либун упер руки в колени и стал присматриваться повнимательнее. Там, поодаль, где песчаное дно начинало резко понижаться, он заметил какое-то вздутие вроде пологого бугра. Тысячу раз он тут купался, но бугра что-то не замечал.

Больше всего, однако, кока поразило то, что плотва, резвящаяся в воде, избегала подплывать к этому вздутию на дне, словно оно таило для рыбок неведомую опасность.

Либун вытащил из кармана пестрый шарик биосвязи. Оставалось сжать его в кулаке, назвать соответствующий шифр и вызвать аварийный отсек. Но кок медлил. И так он пользуется на корабле репутацией человека чрезмерно осторожного и мнительного. А может, это небольшое вздутие на дне — просто груда песка, намытая волнами. Что же касается поведения плотвы, то это, возможно, просто плод его разгоряченного воображения. Мало ли что может привидеться! Да и вообще поведение рыбешки ни о чем, в сущности, не говорит.

Либун представил себе желчное лицо начальника аварийного отсека, с недоверчивой ухмылкой выслушивающего неубедительный рассказ кока о прихотливом поведении стаек плотвы, и решительно спрятал шарик биосвязи в карман. Известно ведь, что биосвязью по корабельной инструкции можно пользоваться только в экстренных случаях, о чем в данном случае речи нет.

Вот варварски загубленное дерево — дело другое! Тут, как говорится, факт налицо, и от этого не отвертеться. Пусть виновник отвечает!

Почти бегом кок добрался до выхода из отсека. Люк за ним закрылся с глухим вздохом.

Дойдя до ленты транспортера, поджарый Либун легко прыгнул на нее и покачнулся, едва удержав равновесие.

Коридорные отсеки, по которым пролегал путь Либуна, в этот час были пустынны. Коку вдруг представилось, что весь экипаж погиб, вымер, исчез, и он единственный из людей, который остался в живых на весь большой, словно город, корабль…

Для всех корабельный кок был желчный, не без определенной дозы ехидцы человек. Но едва ли кто-нибудь на «Каравелле» догадывался, что ехидца кока не более чем мимикрия, защитная броня, под которой скрыта чувствительная и чуточку сентиментальная душа. Либун даже стихи писал, о чем не ведал никто, если не считать Тобора.

Нужно сказать, что кока и Тобора связывали прочные узы взаимной симпатии. Конечно, Тобора на корабле любили все без исключения, если можно говорить о любви человека к огромному искусственному белковому созданию, машине, наделенной разумом и недюжинной силой. А впрочем, почему бы и не говорить в данном случае о любви? Говорим же мы о любви человека к родному дому, городу, стране… Наконец, ведь может же человек любить свой гоночный мотоцикл, аэросани, самолет?

Когда коку до обсерватории оставался пяток шагов, из-за угла коридорного отсека вынырнул Тобор. Он перемещался легко, как на учебном полигоне Зеленого городка.

— Тобор! — крикнул Либун, и эхо гулко прокатилось по коридорному отсеку и замерло в дальних закоулках.

Черная молния отделилась от пола и метнулась к коку, мягко опустившись на пружинящие щупальца в нескольких сантиметрах от неподвижной человеческой фигуры. Либуну даже показалось, что под огромной массой Тобора дрогнул нейтритовый пол, но это, конечно, было игрой воображения.

— Доброе утро, Феликс, — сказал Тобор.

Длинная фигура Тобора в ожидании распласталась на светящемся полу. Либун оглядел ее так, будто видел впервые.

— Почему ты не на Синем озере? — спросил Тобор, первым нарушая затянувшуюся паузу.

— Беда случилась, Тоб, — сказал кок.

Робот неуловимо быстрым движением приподнялся на передних щупальцах, сразу же став выше собеседника на добрых полтора метра.

— Беда? — повторил он.

— Неприятность, скажем так, — поправился Либун, глядя снизу вверх в поблескивающие блюдца-фотоэлементы насторожившегося Тобора. Что-то скрывается там, в гибком и сложном счетно-решающем устройстве робота, которое совершенствовалось с каждым годом полета? Какие мысли зреют в нем? Определи попробуй!

— Почему ты так смотришь на меня, Феликс? — спросил медленно Тобор.

— Как — так?

— Необычно.

— Скажи, Тобор, ты был в оранжерейном отсеке? — негромко произнес Либун.

— Я бываю там регулярно. Как и в прочих отсеках «Каравеллы», — сказал Тобор.

— Когда ты был там в последний раз?

— Вчера.

— И не заметил чего-либо необычного?

— Заметил.

Либун оживился.

— Что это было?

— Поваленное дерево.

— Расскажи подробней.

— Дерево, надо полагать, повалила осенняя буря. Я наткнулся на него случайно. Поднимался вдоль русла ручья. — Тобор говорил короткими, рублеными фразами, отделяя одну от другой малыми, еле уловимыми паузами.

— Что ты сделал с деревом?

— Убрал.

— Как же ты убрал его?

— Ствол перегородил ручей, — продолжал Тобор. — Вода разлилась, образовалась запруда. Я ликвидировал непорядок: разделил ствол на куски и сбросил их в аннигилятор.

— Так-так… Дерево ты лазером резал?

— К чему лазером? Это ведь не сталь и не алмаз, а обычная древесина. Я просто щупальцами разломал ствол на части.

— И ты сообщил об этом?

— Сообщил.

— Когда?

— Вчера же, — сказал Тобор. — И заодно посоветовал климатологам немного поумерить мощность грозовой установки. Бури, которые валят на корабле большие деревья, — это уж слишком.

— Что же климатологи?

— Согласились со мной.

Либун стоял перед Тобором, лихорадочно соображая: с каких пор робот говорит неправду? И каким образом оказалась способной на это его, казалось, безупречная логическая схема? Неужели в чем-то просчитались создатели Тобора, инженеры и ученые Зеленого городка? Если так, то Тобор из верного и могучего помощника превратился в злейшего врага, способного загубить полет, уничтожить «Каравеллу».

— Ты лжешь, Тобор! — воскликнул кок. — Никуда ты ствол не убирал. И я догадываюсь, чья это работа. Дуб валяется у озера. Хоть бы следы замести потрудился!

— Дуб ни при чем, Феликс! — рявкнул Тобор так, что Либун попятился. — Я говорю про березу, что росла над ручьем, в восточном секторе отсека.

— Странно, очень странно… — пробормотал Либун и опустил голову. Перед глазами все еще стояло могучее семисотлетнее дерево, словно срезанное под корень гигантской бритвой.

Знаменитый дуб пересадили в оранжерейный отсек «Каравеллы» из Коломенского заповедника, как дар работников исторического музея под Москвой.

Дуб погиб, причем в этом едва ли виноваты слепые стихии. Если это дело не Тобора, то чье же тогда?..

— Послушай, Тобор, — спросил Либун. — Ты не обнаружил в поваленной березе ничего необычного?

— Необычное было.

— Излом?! — воскликнул кок.

— Излом, — подтвердил Тобор.

— Ровный?

— Как Евклидова плоскость.

— Ты об этом доложил Луговской?

— Нет.

— Дуб и береза срезаны одинаково, — сказал Либун. — Нужно подробно рассказать обо всем астробиологам. У меня тоже есть для них кое-что. Пусть возьмут манипуляторы и прочешут весь оранжерейный отсек.

— Что предпринять — это уж дело капитана, — бросил реплику Тобор.

Либун, вздохнув, посмотрел на свой термос, где булькал так и не выпитый кофе, и сделал несколько шагов к струящейся ленте, с которой соскочил несколько минут назад.

— Прыгай на меня! — предложил Тобор, нагибаясь. — Со мной быстрее.

Кок замешкался.

— Боишься, Феликс, шишки набить?

— Боюсь, — улыбнулся кок.

— Зря!

Либун вскочил на Тобора, после чего робот огромным, точно рассчитанным прыжком преодолел весь коридорный отсек до самого поворота.

Неведомое

Века пронзила «Каравелла»,

Как шпага — легкий плюш плаща,

В разгул стихий ныряя смело,

Разгадку истины ища.

Путь звезд покоен и размерен,

Точны вселенские часы,

И мир в самом себе уверен:

Не дрогнут чуткие Весы.

Но не покой и не блаженство

Сулят вселенские пути,

И даже в небе совершенство

Вовек не суждено найти.

К взволнованному рассказу Либуна капитан отнесся весьма серьезно.

В звездном поиске не бывает мелочей. Ничтожное на первый взгляд происшествие может перерасти в трагедию, если вовремя не обратить на него должного внимания.

— Мир и ладонью можно закрыть, если близко к глазам поднести, — заметил капитан, когда кок умолк.

Особый интерес капитана вызвал рассказ Либуна о выпуклости на дне Синего озера, выпуклости, которой прежде не было и которую обминают рыбьи стайки. Живые существа — чуткие барометры, они способны первыми почувствовать приближение бури…

Прочесывание оранжереи отсека, однако, мало что дало. Действительно, оба необычно гладких пня были на месте, и возле второго лежал могучий патриарх лесов, протягивая узловатые ветви к прозрачной воде озера.

— Бедняга! — сказала Александра Ромуальдовна, словно о живом существе, и положила руку на шероховатый ствол поверженного исполина.

Володя энергично протянул руку к пню.

Старпом отвел его руку.

— Не нужно, Володя, трогать срез, — сказал он. — Сделаем сначала бактериологический анализ.

Либун, казалось, едва не приплясывал от нетерпения, наблюдая, как астробиологи готовятся к анализу живой древесной раны. Он попробовал было давать советы, но кто-то из биологов осадил его, заметив, что здесь не камбуз. После этого Либун на время прикусил язык и лишь молча наблюдал, как, руководимая людьми, ловко стыкуется друг с другом гирлянда биоманипуляторов.

Луговская отдавала короткие и энергичные команды, которые тут же выполнялись: старший астробиолог пользовалась на корабле заслуженным уважением.

Тобор стоял чуть поодаль, на холме, неподвижный, словно изваяние, и казался безучастным ко всему происходящему. Но люди знали, что он всеми своими анализаторами чутко и трепетно впитывает каждый бит информации.

Пока биологи делали экспресс-анализ среза, другие группы продолжали осмотр отсека. Чуть отдохнув, и Ольховатский примкнул к одной из рабочих групп.

Когда люди отошли от поваленного дерева уже на порядочное расстояние, над ними со свистом пронеслась огромная темная масса: это Тобор, что-то решив для себя, определил очередное направление поиска.

Несмотря на тщательные и продолжительные поиски, срезанных и погибших деревьев в оранжерейном отсеке больше не нашли. Правда, дотошный Тобор приволок из каких-то дальних уголков несколько веток орешника и боярышника, срезанных все тем же странным манером, но это было все.

А вот у озера Либуна ждал афронт.

Дело в том, что никаких таинственных возвышенностей на озерном дне обнаружено не было.

— Вот, вот это место! — повторял кок, волнуясь так, что на щеках его выступили красные пятна.

— А вы не ошиблись, Феликс Анемподистович? — поинтересовался старпом.

— Исключено! Совершенно исключено, Георгий Георгиевич! — воскликнул Либун и добавил: — Я ведь всегда купаюсь здесь и знаю это место как свои пять пальцев.

— В таком случае куда же подевалась эта возвышенность, голуба душа? — спросил старший врач корабля.

— Понятия не имею, Дмитрий Анатольевич, — ответил растерянно Либун и развел руками.

Ольховатский начал было что-то говорить о чрезмерно буйных фантазиях, которые могут заслонить действительность, но умолк под жалобным взглядом кока.

Голенастые цапли-манипуляторы, повинуясь нетерпеливым командам поисковиков, сновавших на берегу, исследовали обширный участок дна. Взбаламученный манипуляторами песок быстро, повинуясь повышенной силе тяжести, оседал на дно.

Ничего!

На кока смотреть было неловко.

— Не мог, никак не мог я ошибиться! — повторял он все время, словно в бреду.

— А если и ошиблись, то слава богу, Феликс Анемподистович! — заключил капитан, когда последний манипулятор, отряхивая капли воды, вылез из озера.

К песчаной кромке спустилась Луговская.

Молодая женщина, бледная от волнения, подошла к капитану. Тот смотрел на нее выжидающе.

— Докладываю результаты экспресс-анализа, — сказала она. — Никаких следов микроорганизмов на обоих срезах не обнаружено.

— А на срезанных ветвях?

— То же самое.

— Возьмите срезы со стволов и ветвей с собой, — распорядился капитан. Исследования продолжат как астробиологи, так и астрофизики, — обернулся он в сторону Ранчеса.

Игуальдо кивнул.

— Что скажете, Георгий Георгиевич? — спросил капитан у старпома.

— Думаю, все это серьезно, — ответил Суровцев. — Пока мы действуем с завязанными глазами.

Штурман добавил:

— И со связанными руками!

Капитан обвел всех взглядом.

— Команда — по местам! — сказал он. — А за оранжерейным нужно установить постоянное наблюдение. — Это уже относилось главным образом к Тобору, под командой которого находилась самая большая на корабле группа подсобных манипуляторов.

Подавленные, покидали члены экипажа оранжерейный отсек. Каждый без слов понимал, что — впервые с памятного старта — Неведомое властно вторгалось в жизнь «Каравеллы».

— Знаешь, Володя, — сказал старпом, беря Ольховатского под руку, когда они подходили к черному ручью ленты, — у меня такое ощущение, что с каждой ничтожной секундой мы погружаемся в какую-то пучину…

— В пасть зверя, — мрачно добавил кок.

— В ловушку, — вздохнула Луговская.

— С каждой ничтожной секундой… — повторил Владимир слова приятеля. — А знаешь, Жора, секунда вовсе не такой уж ничтожный срок. За одну секунду мы удаляемся от Земли на…

— Довольно, довольно цифр! — оборвала его Луговская.

— Интересно, который теперь год на Земле? — вздохнул кто-то за его спиной, прерывая тяжелое молчание.

У Ольховатского до дежурства в энергетическом отсеке остался еще часок свободного времени, и он решил провести его как всегда.

— Сыграем партию. Валя? — обратился он к штурману.

— Только не сегодня, Володя, — ответил Орленко и почему-то отвел глаза.

— Ты занят?

— Да, дельце одно есть, — торопливо согласился штурман. — И устал я…

Настаивать Владимир не стал: Валентин и впрямь выглядел усталым. Честно говоря, и сам энергетик почувствовал вдруг приступ непонятной сонливости, хотя накануне неплохо выспался.

«Пришлось нам всем повозиться с оранжерейным отсеком, — подумал он, идя к себе. — И, увы, пока без толку».

Несколько дней два погубленных дерева из оранжерейного отсека были главной темой всех разговоров на «Каравелле».

Срезы с пней и веток исследовались и так и этак, вслед за манипуляторами водолазы вкупе с Тобором обследовали каждую пядь озерного дна. Попробовали с разных глубин брать пробу на радиоактивность, однако последняя не превышала обычного уровня.

…После утренней поверки отсеков капитан задержался у пульта внутренней связи. Необъясненное до сих пор происшествие в оранжерейном беспокоило его больше других. Беспокоило по двум причинам. Во-первых, своей таинственностью. Капитан не представлял себе ни того, кто мог бы это сделать, ни — в равной мере — того, как можно срезать два огромных дерева, словно соломинки.

Была и вторая причина. Она состояла в том, что оранжерейный отсек был едва ли не главным звеном в системе жизнеобеспечения корабля. Поступающий из всех отсеков воздух регенерировался здесь, и именно из оранжерейного он по трубам растекался живительным потоком, питая все прочие отсеки «Каравеллы».

На имеющихся запасах кислорода, как бы ни были они велики, в космосе долго не продержишься. Ну, неделю. Ну, месяц. Ну, полгода. Но ведь полет «Каравеллы» продлится не один десяток лет — это в самом благоприятном случае… Ясно поэтому, что на корабле должен существовать замкнутый жизненный цикл, когда необходимые для жизни экипажа вещества постоянно обновляются, восстанавливаются, регенерируются.

Капитан понимал лучше всех: если работа оранжерейного отсека разладится — экипаж будет обречен на мучительную смерть от удушья. Химические методы регенерации дела не спасут — они только смогут продлить агонию корабля на некоторое время.

Каждый из руководителей отсеков высказывал свое мнение по поводу происшедшего. Зазвучали разгоряченные голоса, мелькали, сменяя друг друга, лица на переговорном экране.

Первым слово взял Игуальдо Ранчес, старший астрофизик «Каравеллы».

— Во всем виноваты космические лучи, — сказал он твердо. — Это они проникли сквозь обшивку оранжерейного отсека и срезали по пути два дерева, а заодно и несколько веток.

Сразу же вспыхнул хор несогласных голосов, из других отсеков посыпались реплики.

Атмосфера накалялась.

Ранчес обвел всех глазами.

— Суть во вторичном излучении, только и всего? — произнес он. — Напомню, что по теории относительности при возрастании скорости возрастает и масса движущегося тела. А это означает, что — при определенных условиях — переполох в оранжерейном отсеке мог вызвать один электрон.

— Один-единственный электрон? — переспросила недоверчиво Луговская.

— Именно один-единственный, Александра Ромуальдовна! — блеснул Ранчес черными, чуточку цыгановатыми глазами. — Для этого достаточно, чтобы он двигался с субсветовой скоростью.

— Это вы того, голуба душа, — усомнился корабельный врач Логвиненко, который не был силен в физике. — Хватили, голуба душа, как говорится.

— Постарайтесь понять одну простую штуку, Дмитрий Анатольевич! — живо перевел на него взгляд Игуальдо. — У любой летящей частицы масса, как бы ни была она мала сама по себе, может возрастать неограниченно. Все зависит только от ее скорости!

— Секундочку! — не выдержал кок. — Выходит, масса летящего электрона может превзойти, например, массу «Каравеллы»?..

— Не то что массу корабля, но даже массу целой планеты, целой звезды, дорогой кок, — ответил Ранчес. — На наше счастье, этого не произошло, иначе от корабля осталось бы мокрое место.

— Вернемся к началу: что же все-таки, по-вашему, произошло? — охладил страсти капитан.

— Произошло событие меньшего масштаба, — сказал Игуальдо. — Нам встретилась частица гораздо более «медленная». Но все же ее импульса хватило на то, чтобы преодолеть защитные поля корабля и достичь обшивки. Этот экзотический космический снаряд самую обшивку не пробил, завяз в ней: силенок не хватило. Потому-то и смолчала сигнальная система корабля.

— Остроумно, — заметил капитан. — А дальше?

— А дальше просто. Затормозившись в обшивке корабля, дерзкая частица сумела где-то на полпути расщепить несколько ядер защитного вещества, что и вызвало в оранжерейном отсеке один или несколько направленных пучков вторичного излучения.

— Вроде струйки пара из чайника? — уточнил Либун, чрезвычайно довольный тем, что сумел разобраться в сложной физической теории, изложенной Ранчесом.

— В твоей теории не все ладно, Игуальдо, — сказал Дмитрий Анатольевич, — хотя я и неспециалист в астрофизике!

— Не спорю, — съязвил Ранчес.

— Но зато всегда был в ладах с обычной логикой, голуба душа, — продолжал невозмутимо Дмитрий Анатольевич, игнорируя шпильку. — И, кроме того, знаю свое врачебное ремесло. Если в тело человека попадает осколок, то он на своем пути повреждает все ткани…

— Слово астробиологам, — сказал капитан, жестом устанавливая тишину.

Ольховатский посмотрел на Алю: она, видимо, волновалась. Впрочем, румянец шел ей — она показалась ему еще более красивой, чем всегда.

— Мы считаем, что все дело в бактериях, — сказала она. — В гибели деревьев повинны споры, неизвестным путем проникшие на корабль из космоса.

— Час от часу не легче! — воскликнул Ранчес. — Но ведь вы же сами проводили бактериологический анализ срезов, Александра Ромуальдовна!

— Проводила.

— И не обнаружили никаких бактерий!

— Это говорит только о несовершенстве нашей аппаратуры, — спокойно парировала Луговская.

…И было еще одно обстоятельство, самое неприятное и тягостное. То, что проскальзывало в недоговоренных фразах, в том, как члены экипажа внезапно отводили глаза друг от друга.

Это было то, к чему приводила самая что ни на есть непритязательная логика.

Уж коль скоро считать аксиомой, что ни Тобор, ни корабельные манипуляторы не повинны в гибели старых деревьев.

Коль скоро рухнула гипотеза о том, что деревья срезали космические лучи, либо вторичное излучение, либо еще что-то в этом роде.

Коль скоро не подтвердилось предположение о том, что деревья погубили неведомые бактерии, проникшие на «Каравеллу» из открытого пространства…

Что же остается? Остается только одно: деревья срезал кто-то из членов экипажа.

Но опять-таки: кто, каким способом и для чего?.. Корабль погубить?

К концу обсуждения оранжерейных дел каравелляне во весь голос заговорили об этой версии. «Если болезнь обнаружена, ее надо лечить, голуба душа, — выразил Дмитрий Анатольевич общую мысль. — Попытаться загнать ее внутрь — значит погубить организм».

Каждый понимал, что срезать дерево, даже такое мощное, как четырехобхватный дуб, лазерным лучом не представляет труда.

Правда, лучевой инструмент, необходимый как для ремонтных работ на корабле, так и при выходе на новые планеты, держали в отдельном отсеке. Но отсек-то не охранялся! Да и кому такое могло прийти в голову — охранять на корабле что бы то ни было?!

Сразу после всеобщего совета корабля капитан решил посетить штурманскую рубку. Что-то тут его беспокоило, хотя что именно, он и сам едва ли сумел бы объяснить. Быть может, странное выражение лица старшего штурмана?

На первый взгляд все в штурманском отсеке выглядело по-обычному. Ровно мерцали щитовые панели. Весело перепрыгивали от одной логической ячейки к другой разноцветные огоньки, отчего счетно-решающее устройство казалось живым. Пол впитывал звуки шагов.

Старший штурман сидел в кресле, запрокинув голову и прикрыв глаза. Он не слышал, как в рубку вошел капитан.

Капитан остановился посреди отсека, оценивая обстановку. На навигационном пульте горит зеленый глазок — это значит, что все в порядке, орбита «Каравеллы» не отличается от расчетной, нос ее по-прежнему строго нацелен на невидимую точку эфира в созвездии беты Лиры — цели полета корабля.

— Валентин Степанович! — позвал негромко капитан, подойдя к креслу.

Валентин открыл глаза. Увидев капитана, он смутился, хотел было вскочить, но вместо этого вдруг сладко потянулся, что повергло его в окончательное смущение.

В одурманенной голове штурмана еще роились остатки видений, только что покинувших его, — одно диковиннее другого. Никогда у него не было столь многокрасочных снов. Не лезть же, в самом деле, со своими снами к капитану.

— Давно в последний раз были в оранжерейном отсеке, Валентин Степанович?

Штурман побледнел.

— По… понимаю… — пробормотал он, заикаясь. Посмотрел в упор на собеседника и продолжал: — В последний раз я был там неделю назад. Ничего подозрительного не заметил. Могу поклясться, что находился, как это говорится, в здравом уме и твердой памяти…

Капитан покачал головой и вышел. Какое-то саднящее чувство продолжало беспокоить его. Он торопился в медицинский отсек, чтобы обсудить с Дмитрием Анатольевичем то, что только что произошло в штурманском.

Человек уснул на посту! Само по себе это было беспрецедентно.

«Переутомились люди. Тут нужно что-то придумать», — думал, нахмурясь, капитан, в то время как лента несла его вдоль бесконечных коридорных отсеков.

Неприятности

Скажешь: есть память природы

Капель апрельских трезвон…

Кольца небесные — годы…

Это не память, а сон.

Для отопления, освещения и миллиона прочих нужд экипажа установку давал «Катеноид» — система, внутри которой непрерывно шла управляемая термоядерная реакция. За непроницаемыми стенками, за магнитными перегородками бушевала укрощенная плазма, день и ночь пылало и плавилось маленькое ручное солнце.

«Каравелла» выполняла корректировку курса, как вдруг раздался вой аварийной сирены. Тобор мигом сориентировался и рявкнул в переговорное устройство.

— В камбузе включена аварийная энергоустановка!

Взбешенный капитан сжал биопередатчик так, что тот хрустнул.

— Либун! Почему аварийку включили?

— Потому что основная подача отключилась.

У капитана голос перехватило.

— Вы что же, Феликс Анемподистович, — произнес он негромко, — не знаете разве, что аварийна включается, только когда грозит катастрофа?..

И тут кок ответил фразой, которая впоследствии прочно вошла в корабельный фольклор.

— А разве это не катастрофа, когда не на чем борщ сварить?

Капитан ограничился тем, что чертыхнулся, правда, весьма основательно и витиевато, и велел Либуну немедленно отключить аварийку.

Но оказалось, что кока не ругать, а хвалить надо: он первый заметил аварию. Произошло это спустя несколько суток после загадочного происшествия в оранжерейном отсеке «Каравеллы».

Через минуту Тобор нашел место аварии: возле штурманского отсека был перерезан энергопровод.

Но перехватить нейтритовый кабель, к тому же снабженный тройной изоляционной оболочкой, не так-то просто, как срезать дерево. Ольховатский с помощью Тобора быстро заменил поврежденный участок кабеля.

До этого Ольховатский внимательно осмотрел срез: он был ровный, как поверхность зеркала. Знакомый почерк!

Только тут энергетик обратил внимание, что все еще жив, хотя касается рукой кабельного среза. Почему его до сих пор не убил чудовищный поток энергии, который должен был хлынуть через тело?

Оставалось выяснить, почему не сработала аварийная система. Они с Тобором быстро докопались до сути: она оказалась отключенной…

Ольховатский доложил о случившемся капитану.

У его дублера все энерговоды были в порядке — он проверил их перед тем, как сдать Владимиру дежурство. С того момента, как Ольховатский заступил на дежурство, прошли считанные минуты. Следовательно, несчастный случай (или авария, или диверсия — можно называть как угодно) мог произойти только в этом коротком промежутке времени.

В энергоотсек за это время никто не заходил. Что же, выходит, он сам перерезал кабель?!

Капитан внимательно выслушал Ольховатского. Когда тот кончил, он задал вопрос:

— Владимир Николаевич, у вас в отсеке имеется лучевой инструмент?

Энергетик смешался.

Дело в том, что некоторое время назад ему пришлось брать из подсобного отсека лучевой сшиватель по какой-то надобности. По инструкции он должен был сразу же вернуть сшиватель на место, однако не сделал этого. Грех небольшой, и обычно на «Каравелле» смотрели на подобные вещи сквозь пальцы. Однако теперь-то наступали другие времена!

— Имеется… — сказал Ольховатский.

— Какого действия?

Он опустил голову.

— Веерного.

Лицо капитана рывком приблизилось, вынырнув из глубины экрана.

— Больше повреждений в отсеке нет? — спросил он.

— Нет.

— Так… Пока нити тянутся к штурманскому… — протянул капитан. — Ну а как ваше самочувствие, Владимир Николаевич?

Ольховатский пожал плечами, уже догадываясь, куда клонит капитан. И следующая его фраза подтвердила догадку.

— Езжайте к Логвиненко.

— Гипноз?..

— Да. Пусть всесторонне обследует вас на этот предмет, Владимир Николаевич.

Поиск

Медицинский отсек, обычно пустынный, поразил Ольховатского обилием народа.

Логвиненко встретил его у входного люка, словно поджидал.

— Проходи, проходи, голуба душа! — пропел он.

Никто не обращал на вошедших внимания: у каждого хватало собственных забот.

— Вот сюда, сюда, на стульчик садись, — продолжал Дмитрий Анатольевич, втискивая его в глубину импровизированной диагностической машины, призванной определить, подвергся, ли данный индивидуум гипнозу.

Ольховатский сел. Со всех сторон к нему потянулись щупальца-датчики разного калибра. Ему почему-то вспомнился чудовищный спрут из «Тружеников моря» — он недавно перечитывал роман Виктора Гюго. Сходство показалось настолько живым, что он невольно поморщился.

— Зря, зря дуешься, голуба душа, — покачал головой Дмитрий Анатольевич, уловивший гримасу. — Обижаться не надо. Не надо, голуба.

— Я не обижаюсь.

— Капитан отвечает за все, понимать нужно.

— Да гипноз-то при чем?

— А гипноз, доложу тебе, голуба душа Володя, штука препаскудная. С помощью гипноза, то есть стороннего воздействия на волю и психику человека, можно заставить его сделать против воли многое, очень многое…

— Допустим, можно заставить, — согласился Ольховатский, без всякого удовольствия наблюдая, как Дмитрий Анатольевич набирает в шприц какую-то розовую жидкость. — Допустим, против воли человека. Но ведь я же запомнил бы все, что делал в состоянии гипноза?..

— Ошибаешься, голуба, — покачал головой Логвиненко. — В том-то и закавычка, что сознание загипнотизированного на это время полностью отключается!

— Так я бы потом вспомнил, что делал. После окончания действия гипноза!

— И опять пальцем в небо, голуба, — меланхолически произнес Дмитрий Анатольевич и закатал рукав куртки энергетика. — Гипнотизер при желании может стереть из твоей памяти все, что ты делал в состоянии гипноза.

— Это как?

— А с помощью простой команды, голуба: «Когда вы проснетесь, то забудете все, что делали!» Усваиваешь?

— Гм… когда проснетесь! Но, черт возьми, до гипноза-то я ведь должен был увидеть его, мерзавца, который меня загипнотизировал? — взорвался Ольховатский. — До гипноза я же был в нормальном состоянии, правда?..

— Правда.

— Почему ж я его не запомнил?

— Спроси у меня что-нибудь полегче, Володя, — попросил Дмитрий Анатольевич.

— Я-то думал, медицина всесильна.

Безвозвратно канули в прошлое беспечные деньки, когда жизнь на корабле текла спокойно, словно равнинная река, которая движется медлительно, отражая в себе весь окрестный мир и словно боясь не то что расплескать всколыхнуть его.

Каждый день теперь люди ждали подвоха.

Во всех бедах — впрочем, пока не очень большого калибра, — которые случались на «Каравелле», начала прощупываться одна закономерность, которую первым угадал капитан: все эти несчастья, словно деревья в бурю, склонялись в одну сторону, и этой стороной был штурманский отсек корабля.

Особняком стоял случай в оранжерее, с которого, собственно, все и началось. Но это было то исключение, которое подтверждает общее правило. Кстати, в оранжерейном отсеке после того памятного случая, когда Либун обнаружил срезанный дуб, а Тобор — березу, больше никаких неприятностей не происходило.

Что же касается штурманского отсека, то на него неприятности посыпались как из рога изобилия. Захворал Валя, и серьезно, недомогали его сотрудники. То и дело разлаживалась следящая система, до сих пор в течение многих лет работавшая безупречно, и каждый раз приходилось «приводить ее в чувство», по выражению Георгия Георгиевича.

А в один прекрасный день выяснилось, что на координатной сетке двойная звезда беты Лиры — цель полета — смещена. Это обстоятельство обнаружил дотошный Тобор. Не сделай он этого — и очередной сеанс коррекции курса увел бы «Каравеллу» далеко в сторону.

Что или кто повинен в этом смещении? Причин можно было надумать немало, но когда много причин — это значит, что нет ни одной достоверной.

Штурманский отсек по приказу капитана был взят под усиленный контроль, и отныне вездесущего Тобора можно было встретить там чаще, чем в любой другой точке «Каравеллы».

Постоянными беспорядками в штурманском отсеке, конечно, больше всех был расстроен старший штурман Орленко. Но держался он стойко.

Между тем жизнь на корабле шла своим чередом.

Осень — грибная пора, и Ольховатский вздумал как-то в воскресенье пойти по грибы. Оранжерейный был пустынен. Холодно в нем показалось, промозгло. Сентябрь хозяйничал вовсю. Тропические и субтропические растения, заботливо укутанные невидимыми защитными полями, были погружены в спячку.

С грибами ему не повезло. Для «грибной охоты» нужны терпение и сноровка, а он был начисто лишен этих качеств.

На «Каравелле» наступал вечер. Начинали светиться стенные изогнутые поверхности, глуше и тише шумели озонаторы. Неведомо где возникавшая музыка струилась волнами, то усиливаясь, то пропадая. За все годы полета он так и не удосужился спросить кибернетика Марата, где вмонтированы звуковые источники.

Музыка всякий раз была другая. Сколько помнил Владимир, она никогда не повторялась. Игуальдо как-то раз всерьез уверял его, что музыка на корабле родится «из ничего»: она, мол, вызывается настроением человека, который в эту минуту пересекает коридорный отсек.

Всем, впрочем, давно было известно, что Ранчес — человек, любящий мистифицировать. Его хлебом не корми, а дай разыграть кого-нибудь.

Ольховатский изготовился перепрыгнуть на ленту, ведущую к Вале, но его перехватил невесть откуда вынырнувший Либун.

— Заскочи на минутку, Володя, — попросил кок. И что-то в его голосе было такое, что энергетик сдержал готовый сорваться с языка отказ и двинулся за Либуном.

В каюте у Либуна было чистенько, каждая вещь лежала на своем месте. Характер хозяина наложил отпечаток на обстановку. Ольховатский с интересом оглядывался, поскольку попал сюда впервые.

— Что выпьешь, Володя? — захлопотал кок.

— Безразлично.

— Тогда выпьем «бессмертник», — решил Либун.

Ольховатский присел на стул и принялся потягивать «бессмертник» — смесь апельсинового и грушевого сока, сдобренную соком трабо. Когда шел сюда ноги гудели: видно, здорово находился сегодня. А теперь вот с каждым глотком усталость проходила, таяла, словно ледышка, брошенная в теплую воду.

— Одиноко мне, — пожаловался Либун. — Когда делом занят — хоть как-то забываешься. А так… мысли всякие одолевают.

Когда допили коктейль, Либун достал из кармана потрепанную записную книжку и сказал:

— Хочу прочитать тебе одну вещь.

Владимир улыбнулся.

— Новый рецепт для приготовления блинчиков?

Кок смутился.

— Это стихи.

— Стихи?

— Да так… одного приятеля…

И сколько мне еще сквозь хаос,

Не зная ни ночи, ни дня,

Шагать вселенной, опираясь

На столб высокого огня?

Как утром первого творенья

Здесь тьма темна и свет слепящ.

Кто разгадает сновиденья

От века непробудных чащ?

Стихи Владимиру понравились, однако он раскритиковал их.

— Он все перепутал, твой приятель, — сказал Ольховатский. — Почему это: «не зная ни ночи, ни дня»? На «Каравелле» день сменяется ночью в точности так, как на Земле.

— У тебя нет поэтического воображения, — разозлился Либун.

С тяжелым сердцем, кое-как простившись с Либуном, Владимир отправился-к Валентину.

Но, видно, в этот день ему не суждено было добраться до штурмана — и очень жаль… Заглянув в кают-компанию, он наткнулся на Георгия Георгиевича, который просматривал пачку перфокарт.

Загадка

За солнцем — солнце,

За звездой — звезда,

За веком — век,

Нетающая вечность.

Скажи мне, брат мой будущий, тогда

Тебе не надоест ли бесконечность?!

Там в икс-лучах, как в спутанной траве,

В безмолвье жутком вечной непогоды

Горит песчинка в черной синеве

Ты к ней идешь сквозь световые годы.

…Это случилось четыре дня назад.

Штурман Орленко проснулся среди ночи, словно от толчка. Когда глаза привыкли к темноте, он заметил на стене, прямо перед собой, пятно. Оно слабо светилось. Это был какой-то необычный свет. Во всяком случае, прежде такого штурману видеть не приходилось.

«Что за чепуха», — пробормотал штурман и протер глаза. Пятно на стене не исчезало.

Он спрыгнул с гамака, подошел к стене. Включить свет позабыл. От непонятного волнения перехватило дыхание. Штурман осторожно дотронулся до пятна: это был упругий нарост.

Нечто постороннее проникло на корабль. Срочно бить в набат!

Валентин сжал шарик биосвязи, но неведомая сила пронзила его, словно током, пальцы разжались и шарик мягко скользнул на пол. Глухой стук немного привел его в себя.

Он бросился к выходному люку, но упругая волна отбросила его назад.

— Останься! — одновременно прозвучала отчетливо в мозгу властная команда.

Усталость, которая донимала его все последнее время, исчезла, уступив место непонятному возбуждению.

Валентин попытался пальцами отодрать нарост. Когда это не удалось, включил наконец свет и вооружился скальпелем. Через несколько минут у него на ладони лежал бесформенный комок какого-то светлого вещества. Тут же на глазах комок начал темнеть, пока не приобрел фиолетовый оттенок.

Бросив комок на стол, штурман поднес к нему счетчик Гейгера. Однако чуткий прибор молчал — вещество не было радиоактивным.

Валентин сел за стол и принялся внимательно рассматривать свою находку. Фиолетовая масса в его руках вдруг превратилась в твердый ромбовидный кристалл, мерцающий синим пламенем. Валентин вертел его так и этак, рассматривал на свет, трогал лезвием скальпеля. Но острая сталь не оставляла на поверхности кристалла ни малейшей царапины.

В бездонной бездне кристалла штурману вдруг почудились непрерывно меняющиеся, невиданные картины, словно это была щель в иной, неведомый мир. Он различал какие-то пульсирующие жилки и разноцветные точки, сферы, переливающиеся всеми цветами радуги, подвижные фигурки, похожие на запятые…

Из глубины кристалла выплыла точка. Маленькая, еле заметная точка в невообразимой темно-фиолетовой глубине. Она быстро приближалась, вырастая в размерах. Скоро можно было уже различить ее контуры.

Это было очень сложное образование: шаровидные и эллипсоидальные отсеки, соединенные бесконечной паутиной переходов… Нос корабля, украшенный стреловидной ракетой — шлюпкой для высадки на новую планету… Зеркальная чаша — отражатель, из которого изливается бесконечная река слепящего пламени…

Стоп, да это же «Каравелла»! Валентин провел рукой по лицу. Конечно, «Каравелла»! Именно так выглядит она из космоса, со стороны. Нечто, отдаленно напоминающее гроздь винограда, поставленную в плоскую чашу, из днища которой изливается пламя… Сколько раз наблюдал он общий вид корабля и на своем штурманском, и на капитанском обзорном экране.

Но при чем здесь кристалл, чужеродное тело?!

Немедленно связаться с капитаном!

И снова дурманная волна удушья, словно тяжелой подушкой, ударила в лицо, руки безвольно ослабли, не дотянувшись до аппарата биосвязи, и вкрадчивый голос прозвучал в мозгу, парализуя, подавляя волю:

— Не связывайся ни с кем из экипажа… Не связывайся ни с кем… Они могут помешать тебе в том, что ты обязан предпринять… Вникни в новую информацию… Если не выполнишь предначертанного — корабль погибнет… И мир наш тоже…

Корабль внутри кристалла начал таять, уменьшаться в размерах. Контуры его стали зыбкими, расплывчатыми, будто подернулись туманом. Река пламени превратилась в ручеек, затем в огненную ниточку, а потом и вовсе пропала. Одновременно с нею канула в небытие и «Каравелла»…

Захваченный необъяснимым видением, позабыв обо всем на свете, Валентин продолжал жадно всматриваться в кристалл. Но глубина его оставалась пустой — в ней ничего не нарождалось.

Бросив случайный взгляд на часы, штурман ужаснулся: близился рассвет, а ему казалось, что он всматривался в кристалл всего несколько минут.

Можно было подумать, что кристалл обладает способностью сминать, сжимать время, как рука сминает в комок лист бумаги.

В хрупкой тишине прозвучал мелодичный гонг, призывавший всех, кто свободен, на зарядку. На «Каравелле» наступало утро.

Брать с собой на дежурство кристалл штурман не стал, хотя ему и хотелось этого. Он аккуратно завернул свою находку в листок, вырванный из блокнота, и засунул пакетик в самый дальний угол ящика письменного стола.

Вернувшись, он кинулся к столу, вытащил пакет и развернул его — тот был пуст! Кристалл исчез.

Предчувствие беды охватило Валентина. Ему невыносимо хотелось рассказать обо всем происшедшем капитану, и в то же время прежняя властная сила удерживала его.

Штурман не думал теперь ни о том, откуда мог появиться на корабле загадочный кристалл, ни о том, чем объясняются его чудесные свойства. Ему хотелось только одного: найти кристалл и смотреть, смотреть в него, не отрываясь!

Валентин сел к столу, вытащил ящик и принялся перебирать всякую ненужную мелочь, которая всегда накапливается, когда человек долгие годы живет на одном месте.

Внезапно Валентин насторожился: ему показалось, что дно ящика, которое было выложено серебристым пластиком, приобрело необычный зеленоватый оттенок. Он потыкал в дно скальпелем. Так и есть! Кристалл растекся по дну ящика, приняв цвет и форму дна.

— Словно он спрятался от тех, кто мог бы заглянуть в отсек в мое отсутствие!.. — пробормотал Валентин, отковыривая тонкий слой вещества от днища.

Полупрозрачный слой вещества — Валентин вытащил его из ящика и положил на стол — казался живым. Пластинка медленно шевелилась, по ее поверхности пробегали волны. И еще одно: когда штурман вынимал пластинку из ящика, она показалась ему значительно тяжелее, чем утром.

Рядом с пластинкой лежала горка вещей, небрежно и торопливо выложенных из ящика: носовой платок, дневник с оторванным куском обложки, старинная платиновая ручка, подаренная ему приятелем, постоянным партнером по шахматам.

Валентин не отрываясь смотрел на пластинку, и давешнее состояние, испытанное прошлой ночью, постепенно возвращалось к нему.

Между тем пластинка, медленно изгибаясь, начала миллиметр за миллиметром приближаться к кучке предметов. Вдруг, подскочив, она коснулась авторучки. Послышался легкий треск, и ручка исчезла. Живая пластинка помутнела, но через несколько мгновений стала полупрозрачной, как прежде. Правда, структура ее несколько изменилась: посреди пластинки появилась тонкая разделительная линия…

Что это было? Взрыв? Но Валентин не почувствовал ни малейшего сотрясения воздуха, ни какого бы то ни было выделения тепла. Стол на месте вспышки также остался цел и невредим.

«Подарок Володи… Что я ему скажу?» — мелькнуло у штурмана, как будто это сейчас было самым главным.

Он потрогал пластинку, которая между тем начала стягиваться в комок. Температура вещества, как и прежде, была невысокой.

«Градусов тридцать», — определил штурман.

Ну и ну! Взрыв, при котором исчезла пластинка! И это при температуре более низкой, чем температура человеческого тела. Тут было над чем задуматься, но задуматься над чем бы то ни было в эти секунды Валентин был неспособен. Он весь превратился во внимание, он мог только улавливать таинственные сигналы, испускаемые пластинкой.

Между тем комок начал быстро принимать знакомую Валентину форму ромбического кристалла. Грани его выравнивались, глубина наливалась фиолетовой синью.

Кристалл

Диким и сурово-нежным краем

Мы идем, препятствия круша.

Так же электрон неисчерпаем,

Как неисчерпаема душа!

Чувствуют, как пульс Вселенной бьется,

Сыновья и дочери Земли!

Путь, что ждет нас, к горизонту вьется,

Пройденный — теряется вдали…

Валентин почувствовал себя парализованным. Случись аварийный вызов — он не смог бы и рукой пошевелить. Только глаза его жили, впитывая то необычайное, что происходило внутри кристалла. Там жил по своим особым законам чужой мир, резко своеобразный и непонятно привлекательный. Как умещается он, однако, в таком ничтожном объеме?..

«В маленькое отверстие можно увидеть большой зал, — догадался Валентин. — Как знать, может быть, этот кристалл — щель в неведомый мир? Но что это за мир?»

Огненные шары прочерчивали пространство. Голубые шары медленно двигались, описывая замысловатые траектории. Время от времени некоторые из них лопались, образуя ослепительные маленькие солнца.

Одновременно в голове Валентина стали вспыхивать вопросы, словно задаваемые кем-то со стороны. И он — так же мысленно — принужден был отвечать на них.

— Тебя именуют штурманом. Что означает этот термин? — звучал в мозгу вкрадчивый голос.

— Я прокладываю курс корабля…

— Так мы и думали! — В голосе, звучавшем в его мозгу, Валентину почудилось удовлетворение.

Голос умолк.

В кристалле, постепенно разрастаясь, забушевала спиральная туманность. То попеременно, то одновременно освещалась она двумя разноцветными светилами.

Внезапно Валентин почувствовал, что летит в открытом космосе.

Ни закричать, ни изменить направление полета штурман не может, хотя и пытается. Он несется словно щепка в бурной реке, подчиняясь чужой воле.

…Это траектория, по земным понятиям, немыслимая. Невозможная не только с точки зрения человеческого разума, но и с точки зрения любого компьютера, созданного землянами. Траектория, в каждой точке которой кривизна меняется, судорожно пульсируя, в течение исчезающе малых долей секунды. Траектория, которую можно сравнить разве что с чудовищно искореженной спиралью, если предположить на миг, что у нее появилась способность самостоятельно перемещаться в пространстве.

Он летит и летит, с каждым витком, с каждым мгновеньем приближаясь к кораблю. Вот перед самыми глазами мелькнули литые изогнутые поверхности корабля, слабо и неравномерно светящиеся на фоне черного пространства. Краткий миг, похожий на обморок, — и штурман внутри «Каравеллы».

Самым тяжким было: ходить среди своих, выполнять обычные обязанности старшего штурмана и не надеть возможности крикнуть во весь голос о том странном и страшном, что с ним происходит.

Чужая воля требовала, чтобы штурман изменил курс корабля. Изменил тайком, никому об этом не сообщая, чтобы остальные не смогли помешать ему в этом.

Прошло еще несколько дней, и штурман вдруг явственно почувствовал, что сходит с ума. А чем иначе объяснить, что он ощутил себя в двух точках одновременно?..

Вот он, штурман Валентин Орленко, стоит в своем рабочем отсеке перед сумматором и ловит непослушными, трясущимися от последних переживаний руками узкую пластиковую ленту с выкладками, которая серой змейкой выползает из дешифратора.

И в тот же самый миг — оставаясь в штурманском! — Орленко ощутил себя столь же явственно в энергетическом отсеке.

Старшего энергетика Ольховатского в отсеке еще не было, но он должен появиться с минуты на минуту. Его дублер рисовал ежедневную диаграмму распределения энергии по отсекам «Каравеллы».

Штурман Орленко ощущает себя небольшим комочком серого вещества, который проник сюда, в энергетический.

И пока тот, первый штурман, находящийся на своем рабочем месте, штурман-1, всматривается в узкую перфоленту, пытаясь разобраться в калейдоскопе цифр, штурман-2 медленно проплывает над самым полом энергетического отсека.

В рубку вошел Ольховатский.

— Владимир Николаевич! Я уже заждался, — воскликнул дублер и ушел.

Тем временем невзрачный комок серого вещества перемещался в чаще энерговодов — разнокалиберных кабелей, которые наподобие щупалец морского чудища тянулись от главной энергетической установки корабля — «Катеноида» — в разные отсеки «Каравеллы».

— Этот энерговод куда ведет? — властно спрашивал, отдаваясь ломящей болью в висках, неслышимый голос. И штурман послушно отвечал — тоже, разумеется, мысленно:

— В оранжерейный.

— Этот?

— В астроотсек.

— Этот?

— В камбуз…

Владимир Николаевич продолжал заниматься пультом, ничего не подозревая.

— Этот? — отдалось в мозгу.

— В штурманский.

Комок всколыхнулся и замер у толстого, покрытого мохнатой изоляцией кабеля, похожего на лиану из оранжерейного отсека.

Валентин почувствовал — сейчас произойдет ужасное. Комок пережег поначалу нить, ведущую к аварийной системе. Затем коротко и беззвучно полыхнуло пламя, почти невидимое в свете источающих дневное освещение панелей, и энерговод, ведущий в штурманский отсек, оказался перерезанным.

Комок, скользя вдоль плинтуса, не спеша направился к люку, толкнул его и вылетел в коридорный отсек.

Ольховатский, который все еще занимался приборами, ничего не заметил.

Пропажа

Задержавшись, Ольховатский опоздал к обеду. Оставалось одно — пасть в ноги коку. Дело усугублялось тем, что Либун дулся на него с той поры, когда Владимир столь неудачно раскритиковал стихи «одного его приятеля».

Поев, Владимир поблагодарил кока и поднялся из-за стола.

— Погоди-ка, — сказал Либун. — Я должен сказать тебе кое-что.

— Слушаю.

— Ты обратил внимание на сегодняшний обед?

Ольховатский пожал плечами.

— Обед как обед. То есть, — поправился энергетик, — твой обед великолепен, как всегда.

— А ты ненаблюдателен, старший энергетик. — Грустная улыбка тронула губы кока.

Тут только он заметил, что тарелка, из которой ел, была пластмассовая.

— Все серебро исчезло, понимаешь? — доверительно сообщил кок, понизив голос. — Все ножи, вилки. И тарелки — несколько сотен штук.

— Гм… Странно. Кто мог взять столько серебра без спроса?

— Да и зачем? — откликнулся кок. — Серебро нужно разве для экспериментов. Но весь экипаж «Каравеллы» вот уже два месяца готовится к исследованию беты Лиры, к которой мы приближаемся. Экспериментами сейчас, по-моему, никто не занимается.

— Может, кто-то вздумал пошутить? — высказал Ольховатский предположение.

— Я и сам так решил, — оживился кок, — потому только тебе и сказал.

После обеда Владимир зашел к Валентину. Тот явно был чем-то расстроен. На столе громоздилась беспорядочная груда вещей, вываленных, видимо, из стенного шкафа. Известный всему экипажу сферический футляр был раскрыт и пуст.

— Сегодня день пропаж! — воскликнул Ольховатский. — У Либуна пропало столовое серебро.

— У Либуна пропало серебро? — тихо переспросил Валентин голосом, от которого у Владимира мороз прошел по коже.

— Кто-то из экипажа, видно, пошутить решил.

— Пропало серебро… Это ужасно!.. Значит, он на свободе и действует!

Коротко и толково он рассказал Ольховатскому обо всем, что происходило с ним в последние дни.

— Что же ты до сих пор молчал? — воскликнул Владимир. — Почему ничего не сказал капитану?

— Не мог… — выдавил Валентин. — Гипноз, что ли, это был, будь он неладен…

— Немедленно к капитану, — сказал Ольховатский и схватил Валентина за руку.

…Ровно в 17:15 низкий бас чрезвычайной сирены взбудоражил все отсеки «Каравеллы».

— …Мы должны во что бы ни стало найти и обезвредить этот комок, или пластинку, или кристалл, — заключил капитан свое короткое сообщение. — Возможно, именно с этим кристаллом связаны и неполадки в штурманском отсеке, и исчезновение серебра. Масштабы опасности неизвестны. Все силы нужно бросить на то, чтобы обнаружить неведомое вещество. О порядке действий сейчас сделает сообщение старпом. Есть вопросы?

— Разрешите? — прозвучал голос Ранчеса.

— Да, — кивнул капитан.

— Любые ли средства годятся для поимки кристалла? — спросил астрофизик, теребя острую бородку.

— Что вы имеете в виду?

— Я хочу сказать: можно ли уничтожить кристалл, если возникнет такая необходимость?

— Нет, нельзя, — покачал головой капитан. — Мы не знаем, с чем имеем дело. Поэтому наша задача — разыскать кристалл и изолировать его. Без крайней, я подчеркиваю — крайней, необходимости мы не должны причинять ему вреда. Ясно?

— Ясно, капитан, — сказал Ранчес.

— Есть еще вопросы?

Вопросов не было.

В течение нескольких суток корабль был прочесан самым тщательным образом. Таинственный кристалл найти не удалось. Впрочем, он ничем и не проявлял себя, и люди постепенно успокоились.

Однако обычное течение жизни на «Каравелле» было нарушено грозным событием: все из той же злосчастной штурманской рубки бесследно исчез металлический экран локатора — корабль ослеп. К счастью, кибернетики под руководством Марата Нурдагалиева быстро сумели смонтировать новый экран, но переволновались все изрядно.

Как только была обнаружена пропажа, штурманскую рубку окутали магнитостатическим полем.

— Ловушка захлопнулась, — обрадованно сказал Либун, который никак не мог забыть о своей потере: серебро так и не обнаружилось.

Восстановив локатор, возобновили поиски.

— Нашел! — крикнул Валентин.

Все бросились к нему. Штурман стоял близ гофрированной стенки компьютера, впившись взглядом в какую-то точку на уровне его груди.

— Где же она? — спросил Ольховатский. Ему не терпелось увидеть таинственную пластинку — возмутительницу спокойствия.

— Да вот, посмотри внимательней, — ткнул пальцем Валентин.

Только тщательно приглядевшись, Владимир увидел, что это место было чуть-чуть темнее, чем соседние участки. Правда, это могло быть игрой света.

— Я сам! — сказал Валентин, вырвал у кого-то из рук тесак и принялся ковыряться в стенке: что ни говори, а из всего экипажа только у него был опыт обращения с загадочным кристаллом.

Он отделил кристалл от стенки и отбросил в сторону тесак. Все сгрудились вокруг штурмана. На его ладони лежала медленно изгибающаяся волнообразно пластинка. Не верилось, что этот безобидный слой серого вещества принес столько беспокойства.

…Это был нелегкий день для лаборатории структурного анализа. Необычное вещество не желало укладываться в рамки обычных представлений. Рентгеновский анализ ничего не дал. Подвергать вещество воздействию сильных химических реактивов капитан запретил.

— Странно. Очень странно, — сказал он, вертя пластинку в руках. — Она не меняет обличья. А где же те превращения, о которых говорил Валентин Степанович?

Возникла новая проблема — где хранить пластинку.

— А что, если поместить кристалл в аннигиляционный бак? — предложил Георгий Георгиевич.

— Прекрасная мысль! — одобрил капитан. — Так и сделаем.

Гости

Знанья острый луч на мир ложится…

И всплывают в глубине туманной,

Антивещество, античастицы

Антимир, таинственный и странный.

Аннигиляционный бак — это резервуар для хранения антивещества, которое использовалось как топливо для двигателей «Каравеллы». Чтобы уберечь антивещество от соприкосновения с обычным веществом, что грозило бы катастрофой, баки с антивеществом хранились в магнитном поле, в подвешенном состоянии.

Да, это и в самом деле было удачным решением проблемы: «убежать» из аннигиляционного бака невозможно. По крайней мере, все так считали.

Но недолго царил покой на «Каравелле»! Не прошло и суток, как вибрирующий бас чрезвычайно взбудоражил весь экипаж. Почти одновременно исчезли регулятор скорости и телескоп из шаровой обсерватории. Неведомый противник, который отнюдь не оказался обезвреженным, протягивал теперь щупальца не только к штурманскому, но и к другим отсекам «Каравеллы».

Снова дотошные поиски… И тут люди, к своему ужасу, обнаружили с десяток пластинок. Их находили в самых различных уголках корабля: в рубке управления, в обсерватории, в оранжерее, даже в отсеке для животных.

…А на обзорном экране день за днем вырастала бета Лиры. Эта двойная звезда долгое время оставалась в высшей степени загадочной для земных астрофизиков. Было известно, что главная звезда системы — это гигантское тело, которое почти в три раза жарче нашего Солнца. Меньшая звезда в три раза холоднее. Непонятно, почему вся система была окутана колоссальным газовым шлейфом — его размеры превышали всю Солнечную систему.

Какова природа этого шлейфа? Как возник он? Уж не искусственным ли образом?! Быть может, его — с неизвестными пока землянам целями — создали разумные существа? А иначе почему его колебания так странно закономерны, словно они подчиняются чьей-то воле, которая противоречит обычным законам космической динамики?.. На все эти вопросы предстояло ответить.

Борясь с пластинками, каравелляне постепенно изучили ряд закономерностей в их поведении. Выяснилось, что они могут практически принимать любую форму и цвет. Наиболее охотно они уничтожают изделия из серебра и вольфрама, а также детали из высокопрочных марок легированной стали. Изделия из более мягкого металла, например золота, оставляли их равнодушными. Казалось, пластинкам интересно «пробовать зубы» на твердых предметах.

И еще одна странная вещь. Пластинки ни разу не причинили существенного вреда никому из членов экипажа. Люди могли брать их в руки и свободно рассматривать.

Особенно наловчился разыскивать пластинки Тобор. Он ловил их десятками и тут же доставлял в аннигиляционный отсек. Пустые баки постепенно заполнялись, между тем количество пластинок на корабле все возрастало…

И хотя, собственно, людям пластинки не приносили вреда, это были их смертельные враги. Не было в те дни на «Каравелле» человека, который думал бы о чем-нибудь другом, а не о «гостях».

Жизнь на «Каравелле» стала тревожной. Нервы начали сдавать. Подвижные пластинки мерещились теперь всюду. Прежде чем сесть на стул, человек проводил несколько раз ладонью по сиденью: не притаилась ли тут проклятая пластинка?

То и дело продолжали исчезать металлические вещи и детали.

— Вот увидишь, они сожрут весь корабль и нас вместе с ним, — сказал однажды Валентин.

С того момента, как произошел взрыв в энергетическом отсеке, пластинки словно войну людям объявили. Поведение их резко изменилось. Если раньше пластинку брали в руки и она не приносила никому вреда, то теперь, коснувшись ее, человек получал сильный шоковый удар. Правда, многие переносили этот удар на ногах. Другие же надолго теряли сознание. Так случилось с Георгием Георгиевичем, и его пришлось отправить в медотсек.

В доброе старое время медотсек «Каравеллы» пустовал. Травмы у членов экипажа случались крайне редко, а болезнетворные вирусы на корабле не водились. Астрофизики шутили: «Наш медотсек — лучший образчик полного вакуума».

Теперь почти все гамаки в нем были заняты.

Ольховатский зашел проведать старпома. Тот усмехнулся, и это обрадовало энергетика: час назад, когда он заглядывал сюда, Георгий Георгиевич был без сознания. Владимир сел рядом на стул и спросил:

— Как дела?

— Анатольич грозит — завтра буду на ногах, — подмигнул ему старпом.

— А там?.. — понизив голос, кивнул Ольховатский на перегородку-времянку, которая пересекла палату. За перегородкой поместили Либуна.

— Подключили к искусственным легким.

— Диагноз есть?

— У него в альвеолах обнаружили налет серебра.

— Вроде моей седины?

— Вот-вот.

— Что сказал Логвиненко?

— Говорит, будет жить. Семьдесят шансов из ста. Только что Феликсу сделали пластическую операцию лица…

Из-за перегородки доносилось позвякивание инструментов и приглушенные голоса врачей. Через несколько минут оттуда вышел утомленный и хмурый Дмитрий Анатольевич.

— Долго разговаривать с ним нельзя, — обратился он к Ольховатскому, поправляя рукав халата.

— Мы немного, Митя, — попросил Георгий Георгиевич. — Несколько слов.

— Ладно, — смилостивился врач.

— Как там пластинки? — спросил старпом, когда Дмитрий Анатольевич отошел. — Лютуют?

— Отбиваемся.

— Хуже не стало?

Ольховатский покачал головой. Ему не хотелось огорчать больного старпома. На самом деле положение «Каравеллы» за это короткое время значительно ухудшилось.

В коридорах, в отсеках пластинки, изгибаясь, прыгали на людей. Никакие меры, предпринимаемые экипажем, не помогали. К шоковому состоянию, которое вызывали пластинки, добавились теперь еще и ожоги…

Чужой мир

И огненный распался обруч,

Живой костер замедлил бег.

Они показывали полночь,

Часы, замершие навек.

Дмитрий Анатольевич Логвиненко всем на «Каравелле» говорил, что в предчувствия не верит, и утверждал, что это просто сказки. Чаще всего в этом вопросе его оппонентом выступал Марат Нурдагалиев.

— Чушь! — горячился Логвиненко. — Кто-то поперхнулся глотком чая, а за тысячи километров другой почувствовал, что приятелю нехорошо.

— Есть факты, — отвечал Марат. — Они зарегистрированы в специальной литературе.

— Случайные совпадения.

— Все равно факты.

— Грош им цена, этим фактам, голуба душа, — махал рукой Дмитрий Анатольевич. — Для науки они не имеют никакого значения.

— Вы, медик, отрицаете факты?

— Серьезная наука обязана рассмотреть все факты, касающиеся данного вопроса. А тут? В девятистах девяноста девяти случаях из тысячи с человеком произойдет беда, а приятель, находящийся вдали, и ухом не поведет — такие случаи вы во внимание не принимаете. Достаточно, однако, произойти одному такому совпадению — и начинают бить во все колокола, трубить во все трубы…

— Во-первых, достаточно произойти и одному такому, как ты говоришь, совпадению, чтобы всерьез им заняться, — невозмутимо парировал Марат. — А, во-вторых, — выкладывал старший кибернетик свой главный козырь, — ты, Дима, на минуточку забыл о биосвязи. Когда-то ведь тоже считали, что это просто сказки. Теперь же биосвязь не только доказана: плодами ее ты пользуешься ежедневно… — Здесь Нурдагалиев с торжеством вытаскивал пестрый шарик всеобщей биосвязи и потрясал им перед носом врача.

Но того не так-то просто было сбить с позиций.

— Нужно еще доказать, что предчувствия и биосвязь — одно и то же, — не сдавался он.

Спорить они могли до бесконечности. Но в эти тревожные дни именно неясное предчувствие влекло Дмитрия Анатольевича к штурману. Ведь именно Орленко был первый, который вошел в соприкосновение с пластинками. Случайно ли это?

Достаточно тревожными были и симптомы, на которые жаловался Валентин: в иные моменты штурман чувствовал себя как бы одновременно в нескольких местах. Такое расщепление сознания давно известно медицине и имеет вполне определенное название…

Прежде чем отправиться к Орленко, старший врач отдал необходимые распоряжения по медотсеку. Затем наскоро пролистал старинный, но неплохо сохранившийся фолиант, на баллакроновой обложке которого красовалась тисненая надпись — «Шизофрения»…

В коридорном отсеке сновали озабоченные люди, проносились манипуляторы — работы хватало всем.

В одном из проходов врач носом к носу столкнулся со старпомом.

— Я искал вас, — сказал старпом. — Звонил по видео. Мне сказали, вы на вызове.

— Можно было по биосвязи… А что, вам хуже стало? Я говорил, рано выписали, — встревожился Логвиненко.

— Со мной все в порядке. Я хотел узнать, как проходит заживление ожогов у пострадавших.

Логвиненко махнул рукой.

— Неважно. Медленно очень. Никакие испытанные средства не действуют.

— Антибиотики?

— Не помогают.

— Попробуйте сок трабо.

— Думаете, это мне не приходило в голову? — вздохнул Логвиненко. — Да только проклятые пластинки продырявили контейнер, и весь сок вылился.

Старпом нахмурился.

— Почему не доложили мне или капитану?

— А что толку? Дела не поправишь.

— Попробуем поправить.

— Это как?

— Обратимся к экипажу. Пусть все, у кого сохранилось хоть несколько капель сока трабо, снесут его в медотсек.

— Дельно, — обрадовался Логвиненко, и они разъехались по разным лентам.

На стук врача никто не отозвался, хотя зеленый ромб на входном люке светился — значит, хозяин находился дома.

Слегка встревоженный Дмитрий Анатольевич толкнул люк и вошел в комнату. Штурман, откинувшись, сидел в кресле и, казалось, дремал. Опытный врач, однако, сразу определил, что дело неладно. Он подошел к Орленко. Тот был без сознания.

Вот и не верь после этого предчувствиям!

Штурман был бледен как мел. Правая рука, тянувшаяся к нагрудному карману, застыла на полпути. «Хотел вытащить шарик биосвязи, но не успел», — догадался врач.

По собственной биосвязи он связался с медотсеком и вызвал реанимационный манипулятор. Торпедовидная конструкция через несколько томительно долгих минут влетела в отсек, где обитал штурман, едва не вышибив люк.

— Полегче, полегче, голуба душа, — пробормотал Дмитрий Анатольевич и отошел в сторону, чтобы манипулятор случайно не задел его.

Агрегат тотчас сориентировался на месте и приблизился к Орленко, не дожидаясь команды врача: в своей области он накопил за годы полета уже достаточный опыт.

Панцирь аппарата раскрылся, словно бутон розы, и бесчисленные змеевидные датчики обвили тело штурмана, проникая сквозь одежду.

Дмитрий Анатольевич наблюдал за работой реаниматора, время от времени делая указания. В одной из гибких прозрачных трубок, прильнувших к вене штурмана, врач заметил золотистую жидкость, пронизанную пузырьками. Ни с какой другой жидкостью спутать ее было нельзя.

— Откуда у нас сок трабо? — удивился врач.

— Кок принес.

— Только что?

— Нет, час назад, когда ты был на вызове.

Валентин вздохнул и открыл глаза. Он что-то забормотал. Дмитрий Анатольевич прислушался.

— Оранжерейный… аннигиляционный… астроотсек… камбуз… — бормотал штурман.

— Валя, что с тобой? — сказал врач и взял его за руку.

Штурман вздрогнул, умолк на полуслове. Глаза его забегали по комнате, приобретая все более осмысленное выражение.

— Это вы, Дмитрий Анатольевич? — спросил он слабым голосом.

— Я, я, голуба душа, — обрадованно ответил врач.

Манипулятор подался немного назад. Теперь главную роль играл не он, а врач.

— Я… у себя?

— А где же еще, голуба? Дома ты.

— Я только что здесь появился?

— Как это — только что? — поднял брови Дмитрий Анатольевич. — Мы с ним, — кивнул он на манипулятор, — уже минут двадцать с тобой возимся.

— Неправда! — выкрикнул Валентин… — Зачем вы говорите неправду? Минуту назад меня здесь не было.

— Был, был ты здесь, голуба душа, — спокойно ответил Дмитрий Анатольевич: за свою долгую практику ему пришлось повидать всякое. — Где же тебе еще быть?

— Я… только что — был во всех отсеках «Каравеллы», — запинаясь, проговорил штурман.

— В каких, в каких отсеках?

— Во всех сразу!

— Рассуди сам, голуба. Чтобы объехать все отсеки корабля, тебе не хватит и недели.

— Говорю же — я был в них одновременно!

«Расщепление сознания. Типичная картина», — подумал Логвиненко и покачал головой.

— Что ты чувствовал при этом?

— Не могу я объяснить! — с отчаянием произнес штурман.

— А все-таки, все-таки, голуба, опиши свое состояние, — настаивал врач. — Это очень важно.

Глаза штурмана блеснули. В них снова заполыхал огонь недавно виденного.

— Я наблюдал все отсеки изнутри… одновременно… Они как бы накладывались друг на друга, но не мешались… И я смотрел на них, но как бы чужими глазами. Непонятно?

— Продолжай.

— Я был у астробиологов… Наблюдал Алю близко, как вас сейчас… Но странно — она показалась мне чужой, незнакомой. Как бы существом с другой планеты.

— А другие?

— И другие были чужими.

— Что скажешь, голуба? — обратился Дмитрий Анатольевич к манипулятору.

Однако машина безмолвствовала: в ее диагностической памяти, в ее картотеке подобных признаков болезни не значилось.

Врач прошелся по комнате.

— Ну а что же ты делал там, во всех отсеках… одновременно?

— Только одно. Меня интересовало, как работа каждого отсека влияет на курс «Каравеллы». Но, понимаете, Дмитрий Анатольевич, это интересовало не меня, а кого-то постороннего, который смотрел на окружающее моими глазами.

— Нет худа без добра. Выходит ты, голуба душа, побывал сразу во всех отсеках… — попытался обратить все в шутку врач.

— И не только в них.

— А где ж еще?

Рассказ штурмана врач выслушал с величайшим вниманием, а манипулятор по его знаку записал сбивчивую речь Орленко на магнитную пленку.

Штурман рассказывал, закрыв глаза.

…Стая быстрых капель приблизилась к роще. Закружила хороводом вокруг деревьев. Быстрее, быстрее, еще быстрее! В ритме вращения сонмища капель знаки на коре стали изменяться все быстрее. Теперь штурман мог бы поклясться, что эти знаки, за которыми он еле поспевал следить, напоминают ему цифры и математические символы, которыми пользуются земляне.

Внезапно с одной из веток сорвалась молния. Жало ее было нацелено в стремительно пролетающую мимо каплю. Валентин вскрикнул: ему показалось, что комочек живой плоти будет сейчас убит наповал, испепелен, повержен наземь. Но нет! Несмотря на то что острие молнии угодило прямо в каплю, та как ни в чем не бывало продолжала кружиться вокруг дерева.

С других ветвей стали срываться точно такие молнии, каждая ударяла в пролетающую каплю, и ни одна из них не погибла…

Штурман умолк.

— А потом? — спросил врач.

— А потом я потерял сознание, — сказал Валентин. — И очнулся только благодаря вам. И ему, — показал он на реаниматор.

— Ты пока успокойся, голуба душа, — сказал Дмитрий Анатольевич. — В твоем положении волноваться крайне вредно. А воображение у тебя живое. Тот случай, когда поэт сказал: «Как часто силой мысли в краткий час я жил века, и жизнию иной, и о земле позабывал…»

Штурман оживился:

— Кто это?

— Угадай! — сказал Дмитрий Анатольевич, обрадованный возможности как-то отвлечь Валентина.

— Сейчас попробую, — сосредоточился штурман. — Сначала нужно определить эпоху, в которую были написаны стихи. Хотя бы приблизительно. Ну, это несложно. «…И о земле позабывал…» — повторил он задумчиво.

— Ну, ну! — подзадорил врач.

— Речь идет о том, что автор мог позабыть землю, взятую в целом, как планету. Значит, стихи написаны уже в космическую эру, после полета Юрия Гагарина. Верно?

— Сначала тебя дослушаю.

— А, знаю. Это Либун написал!

— Либун? — Врач чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Вы что, кока нашего не знаете?

— А разве он пишет стихи?

— Откуда мне знать? — слукавил Валентин и пожал плечами. — Это только предположение.

— С тем же успехом ты бы мог предположить, что это сочинение Тобора, — проворчал Дмитрий Анатольевич.

— Значит, я не угадал, — подытожил Валентин. — Пойдем дальше. Судя по лексике, это вторая половина XX века, так мне кажется. Кто же это? — Орленко назвал несколько фамилий.

Врач развел руками.

— Промазал, голуба душа. Пальнул в белый свет, как в копеечку. Стихи написаны задолго до космической эры, до запуска первого искусственного спутника Земли.

— Они написаны…

— В первой половине XIX столетия. И стыдно тебе, голуба, не знать их. Автор — великий русский поэт Михаил Лермонтов.

— Не может быть!

— Почему?

— Потому что у автора чисто космическое мышление, — пояснил Валентин.

— И тем не менее это так… Ну, что, голуба, в медотсек поедем?

Штурман молитвенно сложил руки.

— Дмитрий Анатольевич, давайте, я здесь останусь. У вас ведь и так, наверно, нет ни одного свободного местечка.

— Гм… ладно. Только обещай: чуть почувствуешь себя хуже — вызывай врача по биосвязи.

— Обещаю.

Логвиненко отправился в медотсек, следом засеменил реаниматор.

Стычка

Когда фотонная ракета

Притормозит безумный бег,

И на ступень иного света,

Волнуясь, ступит человек,

Ему навстречу из тумана,

Минуя вены вешних вод,

Вдруг он походкою шамана

С улыбкой солнечной шагнет.

Из расколдованного круга

Нахлынут звонкие слова…

Но как же, как поймут друг друга

Те два различных существа?

Им будет нелегко, не скрою,

Осилить межпланетный мрак.

…Ведь даже мы с тобой порою

Друг друга не поймем никак!

С некоторых пор членов экипажа больше беспокоила даже не борьба с пластинками, а еще одна напасть, поселившаяся на «Каравелле».

День за днем то один, то другой член экипажа погружался в сон. Правда, Дмитрий Анатольевич считал, что это не сон, а какое-то каталептическое состояние, когда человек вроде и бодрствует, но не может и пальцем пошевелить.

Одни это состояние переносили легче, другие тяжелее. Но общим у всех пораженных было одно: однажды, настигнув кого-либо, «сон» уже не покидал свою жертву. И тут усилия Логвиненко и его самоотверженных коллег, денно и нощно трудившихся, оставались тщетными. Если с ожогами и ранами, которые наносили непрошеные гости «Каравеллы», они с помощью живительного сока трабо, небольшой запас которого оставался, еще кое-как могли бороться, то невесть откуда свалившийся на людей «сон» был вне их власти.

«Сон» обладал еще одной особенностью. Человек, поначалу затронутый им словно бы слегка, чуть-чуть, постепенно все более погружался в обморочное состояние, увязал в нем. Так увязает неосторожный путник, провалившийся в болото.

В первое время тот, в котором поселился «сон», еще ходил, работал, но движения его становились все более медленными, неуверенными, а речь сбивчивой и невнятной. Голос начинал звучать глуше, память слабела, и наконец человек засыпал.

Только Тобор держался молодцом — пластинки ничего не могли с ним поделать. Трудно представить, что бы люди делали, если бы белковый не координировал и не направлял в единое русло усилия ослабленного экипажа.

Первым вышел целиком из строя штурманский отсек. Вышел, несмотря на героические усилия экипажа. Компьютеры и прочая аппаратура приходили в негодность быстрее, чем люди успевали восстановить их. Рубка буквально кишела пластинками, и ее по приказу капитана заклинили.

Однако все двигатели «Каравеллы» еще до этого печального события удалось вывести на полную мощность, и корабль шел, не рыская и не меняя курса.

После того как штурманский отсек вышел из строя, пластинки стали проявлять особый интерес к аннигиляционному отсеку. Чем это чревато для «Каравеллы» — понимал каждый: взрыв в отсеке уничтожил бы весь корабль.

Зря помещали пластинки в баки для антивещества: как оказалось, выбраться для них оттуда — пара пустяков. Но теперь дело обстояло наоборот: пластинки, словно подчиняясь незримой команде, стремились проникнуть к аннигиляторам.

С помощью Тобора и манипуляторов каравелляне на живую нитку соорудили защиту вокруг аннигиляционного отсека, но это была скорее проформа: пластинки проникали сквозь нее, как нож сквозь масло.

Наступил час, когда на огромной «Каравелле» из бодрствующих осталось только пятеро: Суровцев, Логвиненко, Луговская, Либун и Ольховатский.

Когда они собирались в огромной и теперь казавшейся пустынной кают-компании, то чаще всего слушали Логвиненко. Он снова и снова рассказывал о последних видениях штурмана, которые предшествовали его засыпанию.

Эти видения обсуждались и раньше всем экипажем, но единого мнения выработать не удалось.

Два светила — это двойная бета Лиры, как авторитетно подтвердили астрофизики. И это, как заметил Суровцев, — единственное, что было ясно. Все остальное ставило в тупик, давая пищу для разного рода догадок и предположений. Предположим, штурман мысленно, с помощью «магического кристалла», способного проецировать образы на мозг воздействуемого объекта, попал на планету двух солнц. Почему же он не мог коснуться ни почвы планеты, ни единого предмета на ней?

Что означала странная роща, лишенная листьев, и летающие над нею живые существа либо аппараты? И какой смысл заключен в молниях, которые не убивают, касаясь тех, кто летает?

Если во всем этом заключается предостережение или угроза, то в чем она состоит?

— Каюсь, я в первый раз ему не поверил, — рассказывал Логвиненко. — Не то чтобы не поверил, а решил, что Валя пересказывает мне свои галлюцинации. И попытался отвлечь его легким разговором. А потом понял: это никакие не галлюцинации, а картины, индуцированные пластинками…

Либун желчно сказал:

— Сожрали бы они уж весь корабль, и делу конец!

— Ах, Феликс, Феликс, — покачала головой Аля. — А я-то считала вас настоящим мужчиной!

Не было дня, чтобы Аля не навещала уснувшего Валентина. Их любовь, нежная и чистая, среди стольких несчастий не могла не трогать. И вот теперь он спит в своей рубке беспробудным сном.

По приказу старпома всех, кто уснул в коридорных отсеках, в переходах, на бегущих лентах, манипуляторы перенесли в отсеки и закрыли.

Теперь «Каравелла» напоминала пустыню.

Капитан сражался с недугом до последнего. Уже не будучи в силах шевельнуть пальцем, утратив способность говорить, он сумел еще в течение четырех суток управлять кораблем.

Ольховатский явился к капитану, чтобы доложить о работе энергоотсека. Весть о том, что его поразила сонная болезнь, уже разнеслась по «Каравелле». Тем не менее капитан не сделал себе никакой поблажки. Он требовал, чтобы руководители отсеков докладывали ему о ходе дел, как всегда.

В проеме входного люка Владимир столкнулся с явно расстроенным старпомом.

— Как капитан? — спросил энергетик.

Георгий Георгиевич только махнул рукой и вышел, ничего не ответив.

Рядом с гамаком, в котором лежал неподвижный капитан, стоял расстроенный Дмитрий Анатольевич.

— Дрянь дело, Володя, — сказал он.

— Не разговаривает?

— Уже и губы не шевелятся, язык онемел.

Ольховатский подошел к капитану.

Руки капитана лежали вдоль туловища, глаза по-прежнему устремлены в потолок. И он продолжал моргать. Продолжал, черт побери!..

Видимо, в лице Ольховатского было что-то необычное, потому что Дмитрий Анатольевич спросил с тревогой:

— Ты тоже, голуба?

Энергетик отмахнулся. Ослепительная догадка заполнила сознание. Так это же…

— Дмитрий Анатольевич, ради бога! — заорал он и схватил врача за руку. — Вы не помните азбуку Морзе?

— Азбуку?.. — переспросил добрейший эскулап и отобрал свою руку. Он явно решил, что Владимир спятил.

— Ну да, да! Азбуку Морзе. «А» — точка-тире, это я помню. А дальше?

— Закатывай рукав! — решительно потребовал Дмитрий Анатольевич. — Живо.

— Какой рукав?

— Сейчас укольчик, укольчик вкатаем, голуба, — приговаривал врач, ловко наполняя шприц из ампулы. — Думаю, у тебя ранняя стадия. На ранней стадии с этой проклятой хворью мы еще поборемся, голуба!..

Ольховатский оттолкнул руку врача. Объясняться с ним было некогда. Чтобы проверить важную догадку, необходимо было как можно скорее разыскать азбуку Морзе. Вещь вроде бы пустяковая, но как это сделать получше? Побежать в библиотеку? Прибегнуть к помощи информария? На это уйдет час, не меньше.

Счастливая мысль пришла ему в голову: он выхватил из кармана шарик биосвязи и вызвал Тобора. Белковый и тут оказался на высоте — память не подвела его. И неожиданный вопрос ничуть его не удивил.

— Диктую азбуку Морзе, — прозвучал у Ольховатского в мозгу рокочущий голос.

Энергетик вооружился листком пластика и карандашом, и через несколько минут перед ним был весь алфавит, расписанный по точкам и тире.

Дмитрий Анатольевич, похоже, начал догадываться о его замысле. Он спрятал шприц и с величайшим интересом наблюдал за действиями Ольховатского.

С листком в руках Владимир подошел к гамаку, в котором лежал капитан. Тот не в силах был даже взгляд на Ольховатского перевести — мог только, глядя прямо перед собой, моргать, что и начал делать с удвоенной энергией, едва энергетик подошел к нему…

С этой минуты Ольховатский неотлучно находился при капитане четверо суток, являясь чем-то вроде переводчика.

Пребывая в полной неподвижности, капитан продолжал отдавать команды по кораблю, и это было очень важно в условиях полной растерянности. О том, что творится в отсеках «Каравеллы», что происходит впереди по курсу, капитану докладывал каждый, кто к тому времени еще оставался на ногах.

Таких с каждым днем становилось все меньше.

К исходу четвертых суток энергетик почувствовал непреодолимую сонливость. Каждое движение стоило ему усилий.

Но вот и капитан уснул окончательно. Ресницы его дрогнули в последний раз и замерли, а взгляд остановился, как у всех, кто впал в состояние каталепсии.

Итак, наступил момент, когда всех бодрствующих осталось на корабле пятеро.

Кто следующий?

Большую часть времени люди общались теперь с помощью биосвязи, поскольку отсеки, требовавшие их внимания и забот, находились в разных частях огромной «Каравеллы».

Последними словами капитана, перед тем как он впал в забытье, были:

— Не оставляйте корабль на попечение манипуляторов… Следите за курсом.

И люди по мере сил выполняли последний приказ капитана.

Как-то вечером, чувствуя себя похуже, чем обычно, Ольховатский вздумал заглянуть в информарий: он пристрастился к старинной русской поэзии, в которой черпал равновесие и бодрость духа.

Усевшись с томиком в кресло, Ольховатский раскрыл книгу наугад. Гравюра старого художника изображала нищего пророка, ведущего за собой толпу оборванцев. Или, может быть, эти люди сами выбирали свой путь, а оракул только подделывался под их желания? Текст энергетик мог прочесть и с закрытыми глазами.

Неожиданно энергетик с ужасом почувствовал, как руки и ноги его наливаются свинцом. Он понял, что не избежал участи большинства. Вот и ответ на вопрос: кто следующий? Он помедлил сообщить по биосвязи оставшимся о том, что случилось с ним, а в следующую минуту было уже поздно: руки перестали повиноваться. Голова, однако, оставалась ясной. «Аппарат биосвязи несовершенен, — подумалось ему. — Он частенько подводил людей в полете. Биосвязь можно улучшить. Быть может, вживлять шарик в тело?..»

На мозг начала наплывать дурманящая волна, и не было сил ей противиться. Только теперь он оценил железную волю капитана, который в течение четырех долгих суток боролся с наваждением, руководя кораблем.

Ольховатский из другого теста… Последним усилием он откинул чугунную голову на спинку кресла.

Перед его внутренним взором начали проплывать отрывочные картины.

Готовясь опуститься на планету, чужой корабль приступил к маневрированию. Еще сбросил скорость, причем сделал это настолько четко и чисто, что Ольховатский восхитился. Затем занял положение, перпендикулярное к планете двух солнц, и начал медленно оседать на корму.

Из кормы выдвинулись четыре суставчатых присоска, от которых сходство корабля с живым существом еще более увеличилось.

Присоски коснулись почвы… И тут же взрыв адской силы потряс окрестность. Всепожирающее пламя скрыло и корабль, и рощу, и посадочный круг, и существа, которые его окружали.

После взрыва Ольховатский впал в небытие, и свет для него померк.

Последнее, что ему запомнилось, — это ровные стеллажи информария, забитые книгами, и пробивающееся сквозь них ослепительное пламя, пламя его видения…

Прыжок

В просторы на ракетных шхунах,

Как встарь, отважные идут.

Не представленья в цирках лунных

Их ждут опасности и труд.

«Каравелла» продолжала свой путь.

Курс корабля был задан, и устойчивость его обеспечивалась работой двигателей, действующих на полную мощность. Тем не менее каждые сутки накапливались коррективы, которые нужно было вносить в курс. Изменения вызывались воздействием электромагнитных и гравитационных полей, которые пронизывал корабль.

Поправки в курс вносил Тобор.

Дольше всех на корабле сохранял сознание Либун. Он бодрствовал, когда и Суровцев, и Логвиненко, и Луговская уже погрузились в каталепсию.

Тщетно сжимал кок миниатюрный аппаратик биосвязи, сзывая тех, кто мог передвигаться, на ужин. Никто не откликался на его отчаянный призыв.

Несколько одинаковых пластмассовых приборов сиротливо стояли на столе в кают-компании, и стол казался еще огромнее, чем обычно. Либун еще разок на всякий случай сжал шарик биосвязи, затем сунул его в карман и, чертыхнувшись, встал из-за стола.

Он не стал обращаться к помощи манипулятора-подсобника, а сам прихватил два крайних прибора и направился с ними к утилизатору, чей раструб торчал из стены отсека. Руки кока дрожали, и немного борща пролилось на пол.

По пути он с гадливостью откинул ногой пластинку, которая и не думала увертываться.

«Разве это не катастрофа, когда борщ не на чем сварить? Нет, катастрофа — это когда борщ есть некому», — подумалось Либуну.

Сделав несколько рейсов, Либун спустил в раструб все обеденные приборы, включая и свой собственный.

Есть ему не хотелось. Ему хотелось только одного — спать, спать, спать. В многотонной голове гудели колокола. Последним усилием он смахнул со стола крошки и, не добравшись до стула, рухнул на пол.

Он уже не слышал, как рывком отворился люк и в кают-компанию осторожно заглянул Тобор.

…Белковый, осторожно перебирая щупальцами, переходил из отсека в отсек и всюду видел одно и то же — членов экипажа, пораженных «сонной болезнью». Они застывали в разных позах, так, как настигал их обморочный сон. Общим у всех было только одно — широко, словно в изумлении, раскрытые невидящие глаза, устремленные в одну точку.

Дмитрия Анатольевича сон застиг в медицинском отсеке, когда он делал обход пострадавших, которые уснули еще раньше. Врач уснул, свалившись на койку, в которой неподвижно застыл Георгий Георгиевич. Могучие кулаки старпома были сжаты, словно он до последнего мгновения сражался с невидимым врагом. Логвиненко нагнулся, чтобы послушать его сердце, да так и застыл…

Тобор обозрел весь отсек, убедился, что никто из людей не подает признаков жизни, и двинулся дальше. Перед тем как выйти, он подоткнул край одеяла, свисавшего с гамака Суровцева.

Некоторых людей сон настиг в пути, между отсеками, в коридорных переходах, на бегущих лентах. Таких Тобор доставлял в ближайшие отсеки.

Автоматика на корабле работала своим чередом: бежали ленты, вспыхивали и гасли панели, в урочное время день сменялся ночью и ночь — рассветом.

Зрелище движущихся лент, на которых находились неподвижные человеческие фигуры, застывшие в самых различных позах, было тягостным. Но не было человеческих глаз, которые могли бы наблюдать это зрелище.

Тобор снова и снова возвращался мыслью к событиям на «Каравелле», начиная с момента появления первой пластинки, обнаруженной штурманом. Он пытался выстроить все случившееся в единую логическую цепь и понять, что же делать дальше.

Штурман Орленко был первым, кого поразила загадочная болезнь. По непонятной причине пластинки именно штурмана и его отсек выбрали главным объектом для своих действий.

Попав в штурманский отсек, Тобор замешкался подле неподвижного Валентина, будто хотел позаимствовать у него хоть крупицу опыта судовождения на случай, если потребуется изменить курс «Каравеллы». Сердце штурмана билось медленно, еле приметно, как и у остальных уснувших. Но не было, казалось, в мире силы, способной пробудить их.

Рядом с Валентином уснула Аля. Она пришла сюда, чтобы проведать его, да так и осталась. Они, не видя, смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами.

Юный дублер Владимира Ольховатского застыл на боевом посту, в энергетической рубке, где вахту теперь, как и во всех прочих отсеках, нес манипулятор. Когда Тобор вошел сюда, на него пахнуло жаром: в отсеке было душно и сыро, как в тропиках. Из не до конца закрученного крана, булькая, лилась серебристая струйка воды. Капли конденсировались на потолке и время от времени срывались. Одна из них упала на щупальце Тобора, и белковый вздрогнул.

В энергетическом Тобору пришлось повозиться. Он отладил манипулятор, затем проверил, как работает «Катеноид». Установка работала нормально, гоня по кабелям энергию в безжизненные отсеки корабля. Все энерговоды были старые, потемневшие от времени: их собирали еще на стапелях. Только один блестел как новенький — тот, который вел в штурманский отсек. Рядом валялся старый, словно перехваченный поперек гигантской бритвой.

Так и не успели убрать…

Тобору стало жарко, он включил у себя внутреннее охлаждение. Попытался расправить пальцы дублера, сжавшие клавишу калькулятора. Это удалось ему после некоторого усилия.

Тишина давила. Тишина и духотища, которая продолжала усиливаться. Наладить застопорившийся кондиционер? А к чему?..

Помедлив несколько секунд, Тобор выпрыгнул из отсека, на ходу толкнув люк.

В секторе астробиологии особенно много было уснувших. Сюда приходило немало народу: ведь каждого волновали пластинки, невесть откуда явившиеся на борт корабля. Живые ли это образования? А если живые, то, может быть, чем черт не шутит, и разумные?..

В этом сонном царстве живыми оставались только установки, без устали сновавшие манипуляторы да еще Тобор, который один теперь отвечал за «Каравеллу».

Отвечал… Но что же за смысл в том, что «корабль спящих» летит точно по курсу к намеченной цели, избегая магнитных и гравитационных ям и встречных столкновений? Что, если людям не суждено проснуться? Быть может, тогда и дальнейший полет «Каравеллы» ни к чему?

Такие и подобные мысли не возникали у Тобора, ибо логика робота в чем-то очень существенном отлична от логики человека, хотя во многом и сходна с нею. А кроме того, в любых ситуациях Тобор превыше всего ставил выполнение поставленной задачи, достижение конечной цели — уж таким его выпестовали в далеком Зеленом городке.

После Тобор прошел в шаровую обсерваторию. Прильнул к окуляру и долго смотрел в телескоп, нацеленный на двойную бету Лиры. Казалось, до цели рукой подать. И надо же, беда настигла их за два шага, на пороге тайны, разгадать которую стремились лучшие умы Земли. Загадочные сигналы из этой системы долго не давали покоя земным астрофизикам. Потому и направила сюда свой бег «Каравелла»…

В мозгу Тобора оформилось четкое решение: пока есть хоть тень возможности — он продолжит путь «Каравеллы»!

Обвив щупальцами трубу телескопа, он смотрел в него, не отрываясь. Два солнца, два разноцветных солнца — зеленое и алое — совершали извечный свой путь, вращаясь вокруг общего центра тяжести. Если сигналы, полученные из этой системы, искусственного происхождения, то где-то там должна быть и планета — обиталище разумных существ. Но какое отношение могут иметь к ним загадочные пластинки, заполнившие корабль и наделавшие столько бед?

Когда все отсеки корабля были обойдены, Тобор решил заглянуть на «камбуз» — с легкой руки Володи Ольховатского он охотно усвоил это древнее словечко, которым энергетик именовал хозяйство Либуна.

Стол в кают-компании был прибран и аккуратно вытерт. На кухонном автомате сияла дата, под которой светилась надпись: «Отпущено пять порций ужина».

На всем пути Тобора во время обхода мертвого корабля тишина нарушалась лишь музыкой, к которой белковый привык. Повсюду кишели пластинки, но и к ним Тобор успел привыкнуть; он только отметил, что их количество продолжает возрастать.

…Шли дни. Тобор с помощью манипуляторов продолжал поддерживать порядок на корабле. Однако с некоторых пор он начал подмечать новое в поведении пластинок. Если прежде они перемещались по кораблю хаотически, в произвольных направлениях, то теперь у них во всех передвижениях появилась какая-то цель. Но куда они стремились, он определить не мог.

Любые непонятные и загадочные явления Тобор стремился раскрыть — в этом он, пожалуй, более всего походил на человека.

Один раз ему показалось, что пути пластинок фокусируются в аннигиляционном отсеке. Однако, поразмыслив, логический ум Тобора отверг ее. Каковы бы ни были пластинки по своей природе, они должны обладать чем-то вроде инстинкта самосохранения, хотя бы в самом зачаточном виде. Наличие такого инстинкта доказывается всем их поведением на борту «Каравеллы». Они ищут для себя подходящий «питательный» материал, размножаются, наткнувшись на опасность, стараются избежать ее… Так зачем же им мигрировать в аннигиляционный отсек, где хранится грозное антивещество, грозящее им мгновенной гибелью?

«… Желание забыться… Так вот оно каково, одно из чисто человеческих качеств, — размышлял Тобор, медленно бродя по пустынному коридорному отсеку. — Тяжкое это чувство».

Внезапно корабль дрогнул. Одновременно прогремел оглушительный взрыв, и тут же завыла аварийная сирена. От неожиданности Тобор вздрогнул. И это тоже было то новое, что появилось у него в последние дни, — никогда прежде Тобор не вздрагивал.

Мозг белкового заработал особенно четко, как и всегда в минуту смертельной опасности, пусть пока и не осознанной. В течение тысячной доли секунды он оценил общую ситуацию: такой аварийный сигнал мог включиться лишь в том случае, когда корабль перестает существовать как целое.

Впереди возникло черное пятно: это был провал, испещренный колючими точками. Звезды! Тобор сразу узнал их. Коридорный отсек переломился надвое, и половина его исчезла.

Воздух из коридорного отсека мигом улетучился. Легчайшие белые хлопья, образовавшиеся из сконденсированных паров, гирляндами осели на стенах. В пролом хлынул космический холод.

Корабль накренился, и Тобор едва не вылетел в открытое пространство. Он вовремя успел ухватиться щупальцами за штангу, опоясывающую коридорный отсек, — она была рассчитана на полет в условиях невесомости.

К безвоздушному пространству и низкой температуре Тобору было не привыкать.

Отломившаяся половина корабля вместе с умолкшими в результате взрыва двигателями уплывала вперед, повинуясь импульсу, полученному от страшной аннигиляционной вспышки.

Догнать уплывающую половину корабля, чтобы состыковаться с ней, Тобор был бессилен — все маневровые дюзы находились на оторвавшейся части «Каравеллы».

Расстояние между обеими половинами корабля медленно, но верно увеличивалось.

Тобор понимал, что решение ему нужно принимать сразу — для раздумий времени не оставалось.

И тут роботу по единственно необходимой в этот критический момент ассоциации вспомнилось давнее-давнее… Эта вспышка памяти была подготовлена всей предыдущей работой его мысли. Перед внутренним взором высветилась картина испытательного полигона Зеленого городка, заключительный цикл решающих испытаний и его отчаянный прыжок через вулкан, на дне которого клокотала огнедышащая лава. Именно тогда, в экстремальных условиях, Тобор прыгнул со вспомогательным грузом, хотя этому его не учил никто из воспитателей. Он зажал в щупальцах два увесистых обломка базальтовой скалы, повинуясь острому, как проблеск молнии, прозрению: недаром ведь по настоянию Акима Ксенофонтовича его напичкали всевозможной информацией о прыжках всех выдающихся легкоатлетов, начиная с легендарных времен первых древнегреческих Олимпиад!.. Тогда, в минуту смертельной опасности — а она была всамделишной, а не игровой, мыслительные способности Тобора резко обострились, и он понял, как именно нужно прыгать с грузом, чтобы прыгнуть далеко. Полученная драгоценная информация навсегда запечатлелась в его мозгу.

Воспоминание отхлынуло. Робот огляделся. Теперь он знал, как нужно действовать.

Тобор подскочил к отсеку, где хранилось снаряжение для высадки на новую планету, и мощным рывком отворил задраенный люк. Из отсека со свистом вырвался еще сохранившийся там воздух. Робот вихрем влетел в отсек. Он очень торопился — дело решали теперь мгновения. Вытащил из контейнера моток стального троса, испробовав его на разрыв, подумал секунду и отбросил в сторону: сталь может не выдержать необходимого напряжения. Он шарил и шарил глазищами, включил инфразор и все локаторы, но никак не мог обнаружить того, что ему требовалось. После поисков первых пластинок и последующих баталий с ними все в отсеке было перевернуто вверх дном. А потом уж было не до того, чтобы навести здесь, на складе, хотя бы относительный порядок.

Наконец Тобор нашел то, что искал, — бунт нейтритового троса. Он легко выкатил катушку четырехметрового диаметра в накренившийся коридор и поспешил к зияющему вдали пролому. По пути остановился и двумя рывками вырвал из-под потолка два тяжелых металлических куба — климатические установки «Каравеллы». Грани куба представляли собой густую решетку, из которой еще вырывалось теплое дыхание: установки честно, из последних сил старались восстановить в коридорном отсеке температуру и влажность, необходимые для поддержания жизнедеятельности людей.

Едва смолкли двигатели, на изувеченном корабле воцарилась невесомость, и Тобор включил магнитные присоски. Он подкатил к пролому гигантскую катушку, освободил конец троса и тщательно принайтовил его к одной из конструкций, выгнувшихся во время взрыва. Затем вернулся к двум оставленным кубам, пятясь и разматывая за собой трос. На переднее щупальце надел катушку и проверил, свободно ли она вращается.

В два свободных щупальца, правое и левое, Тобор взял по кубу. Необходимо как можно точнее рассчитать прыжок — от этого зависит все. До пролома сорок метров — дистанция, для разбега достаточная.

Робот разбежался и, резко оттолкнувшись от краев пролома, вылетел в открытое пространство. Далеко впереди мерцала перед ним отколовшаяся часть корабля. Треть неба закрывало гигантское блюдце фотонного отражателя. Еще не успевшее остыть от недавнего огня, оно напомнило Тобору кроваво-красный диск земного Солнца в тот момент, когда оно готово нырнуть под горизонт.

Позади тянулся трос. К счастью, катушка разматывалась легко. Сейчас согласно расчету траектории он обогнет блюдце и опустится на корабельную обшивку…

Отколовшаяся часть корабля приближалась. В нужный момент Тобор завел щупальца с грузом вперед и затем с силой отшвырнул прочь оба куба. Желанная цель рывком приблизилась.

Последний десяток метров…

Лишь через двое суток Тобору удалось кое-как состыковать разошедшиеся при взрыве части «Каравеллы». Затем он залатал проем — заварил швы, срезав и выбросив изуродованные края обшивки.

Включил оставшиеся климатизаторы, и через несколько часов атмосфера в коридорных отсеках восстановилась.

Корабль по инерции продолжал приближаться к бете Лиры, но что он там будет делать, робот не представлял.

Рукопожатие

Любимая! Где ты? Откликнись скорей,

Я здесь, и мгновения мчатся.

На зов мой звенящий, что звезд горячей,

Не можешь ты не отозваться!

Бродя по безжизненному кораблю, Тобор вдруг с ужасающей ясностью понял, что такое одиночество. Прежде для него абстрактное, сугубо теоретическое понятие вдруг наполнилось плотью и кровью.

Он снова и снова обходил за отсеком отсек, вглядываясь в знакомые до мельчайшей черточки лица людей, с которыми так тесно сжился. Многие из них выросли и возмужали на его глазах. Теперь они были неподвижны, как мумии.

Встречая пластинку, Тобор безжалостно уничтожал ее, однако количество пришельцев от этого не убывало.

Однажды он сумел выследить пластинку, поразившую его размерами. Следуя за ней, белковый достиг штурманского отсека. Орленко лежал в гамаке, опущенный туда манипуляторами еще до взрыва. А на полу расположились нацеленные на него пластинки. Их было так много, что, казалось, по полу все время пробегают волны. Аля находилась поодаль. Взрыв вытряхнул ее из кресла, и теперь она стояла, чудом зацепившись за штангу невесомости.

В первый момент Тобор, грозно вытянув щупальца, решил уничтожить все пластинки, но смутный инстинкт удержал его: он решил выждать.

Через некоторое время ему показалось, что от пластинок исходит какая-то вибрация. Из каждой струился еле уловимый, на грани небытия луч, и все они сходились на штурмане. Он решил было, что пластинки задумали испепелить Валентина, но тут ему почудилось, что штурман пошевелился. Он удвоил внимание. Сомнений нет! Щеки штурмана порозовели, он двинул рукой, повернул голову.

— Аля! Любимая!..

Он захотел крикнуть, но из горла вырвался сдавленный хрип. Он бросился было к ней, но лишь бессильно забарахтался в гамаке, словно рыба в сети.

— Погоди, пока силы восстановятся, — сказал Тобор: объединенное поле мыслеграмм, которое излучали пластинки, начало оказывать действие и на него.

— Что с «Каравеллой»? — шепотом спросил штурман и откинул голову: силы покинули его.

Тобор коротко обрисовал ситуацию.

— Все эти дни я бодрствовал, Тобор, — продолжал штурман. — Я обменивался с ними мыслеграммами, — указал он на пластинки. — Ты говоришь, дюзы не действуют?

— Да, после взрыва…

— Значит, мы не погубим их мир… — облегченно прошептал Валентин.

— О чем ты, штурман?

— Погоди! — нетерпеливо отмахнулся Орленко. — Сообщи сначала скорость корабля, курс и расстояние до цели.

Робот выложил нужные цифры, и штурман, закрыв глаза, несколько минут занимался вычислением.

— «Каравелла» держит курс точно к планетам двух солнц, — сказал он. — Опасность нашей гибели миновала… Инопланетяне нас примут, но нам придется там жить в защитных оболочках… В невидимых скафандрах.

Сознание штурмана снова стало туманиться. Тобор вступил с ним в биоконтакт.

…Тобору припомнились яркие рассказы о физике, которые он слышал от академика Петрашевского. Память выложила перед ним главное, связанное с одной из величайших загадок астрофизики. Вселенную можно вообразить огромным зданием, которое состоит из мельчайших кирпичиков — элементарных частиц. В основном это электроны, протоны и нейтроны. Протоны и нейтроны образуют атомное ядро, которое окружает облако из электронов. Ядро заряжено положительно, электроны — отрицательно. Нейтрон электрического заряда не имеет. В целом атом электрически нейтрален. Дальше начинается интересное. Люди давно поняли, что разница между положительным и отрицательным электричеством относительна. Чем же в таком случае объяснить, что свойства носителей обоих зарядов совсем разные? Например, протон весит в 1840 раз больше, чем электрон. «Люди могли это измерить, но не могли объяснить», — говорил Петрашевский. В 30-х годах XX столетия физики сделали удивительное открытие, которое смогли оценить должным образом лишь четверть века спустя. «Двойники», которые до этого разгуливали лишь по страницам фантастических повестей Гофмана и других великих выдумщиков, триумфально вступили в точную науку — физику. Была открыта новая элементарная частица — «двойник» электрона. Да, именно двойник! Он отличался от электрона лишь знаком электрического заряда, совпадая во всем остальном. Постепенно обнаружились «двойники» и остальных элементарных частиц. Их назвали античастицами.

«И тогда возникла дерзкая гипотеза, — рассказывал Петрашевский. — Если есть атомы, имеющие положительное ядро из протонов и нейтронов и отрицательное облако из электронов, то почему не может быть наоборот? Ведь в принципе можно представить себе такое антивещество, состоящее из атомов, которые логично назвать антиатомами. Каждый такой антиатом должен иметь отрицательное ядро из антипротонов и антинейтронов и положительное облако из антиэлектронов. «Будет ли такой антиатом стабильным, Тобор?» — спросил Петрашевский, и робот тут же ответил: «Будет, поскольку ядро и оболочка имеют противоположные заряды, а они притягиваются!».

Затем между Тобором и Петрашевским произошел диалог, ныне вынырнувший из глубин бездонной памяти робота, одновременно наблюдающего трагедию чужой планеты.

— Как отличить вещество от антивещества? — спросил Тобор. — Как узнать, состоит ли звезда, которую мы наблюдаем в телескоп, из вещества или антивещества?

— Это невозможно.

Тобор в первый раз услышал из уст ученого слово «невозможно» в применении к могуществу науки, и был этим несколько обескуражен.

— Но ведь мы ловим свет самых далеких звезд, — сказал он.

— Ловим, — согласился академик.

— И, производя его спектральный анализ, определяем структуру звезд, продолжал Тобор.

— И это верно.

— Почему же?..

— А потому что свет — и в этом ты прав — единственное, что доходит до нас от звезд: это их визитная карточка, — сказал Петрашевский. — Беда же состоит в том, что эти визитные карточки у мира и антимира совпадают… Поэтому, только сблизив две частицы или два мира, можно определить, «кто есть кто»: в случае сближения атома и антиатома произойдет…

…Впрочем, что произойдет в этом случае, Тобор полностью представил себе лишь сейчас, наблюдая картины, которые вызывали в его мозгу пластинки — детища загадочного антимира.

После трагедии, унесшей миллиарды жизней, руководство планеты двух солнц приняло решение — соорудить искусственные «вестники» и разослать их во все концы, дабы они патрулировали в открытом космосе, пронизывая пространство в поисках чужих кораблей. Эти «вестники» решено было сконструировать из обычного вещества: ученые чужой планеты установили, что их мир — досадное исключение из общего правила и большинство миров во вселенной состоит из вещества обычного, а значит, и корабли, которые смогут к ним снова залететь, будут состоять из обычного вещества.

Равномерно рассеиваясь в пространстве, эти вестники, или пластинки, летали до тех пор, пока не встречали чужой корабль. Достаточно было, чтобы на корабль попала хотя бы одна такая пластинка — с помощью подходящего вещества, «пищи», имевшейся на корабле, — она могла «размножаться» с помощью готовой матрицы, если это требовалось, воспроизводя себе подобных.

Задача у пластинок была одна — объяснить существам на корабле положение дел и доказать, что садиться на планету нельзя… Пластинки, в сущности, были примитивны по устройству, потому они едва и не погубили «Каравеллу».

Прежде всего они принялись за счетные машины, помогающие прокладывать курс корабля… обычные деревья, произрастающие в оранжерейном отсеке.

Затем, убедившись в своей ошибке, пластинки сумели — в этом нужно отдать им должное — среди всех членов экипажа «вычислить» штурмана, на которого нужно воздействовать. И опять-таки воздействие оказалось малоэффективным. Контакт не получился. Почему? Трудно сказать. Возможно, потому, что «Каравелла» шла к цели слишком быстро и пластинки торопились. А второпях, как известно, чаще ошибаешься…

Убедившись, что штурман их разъяснений не понимает, пластинки сменили тактику. Чтобы предотвратить катастрофу, которая при посадке «Каравеллы» на их планету была бы неминуемой, они решили взорвать в аннигиляционном отсеке один контейнер с антивеществом и тем самым прервать бег корабля, уничтожив лишь его двигатели. Другого пути они не видели. Людей же, которые могли помешать выполнению их замысла, они решили просто усыпить с помощью направленного гипнотического излучения.

— Валентин, а ты представляешь себе, как они осуществили взрыв? — спросил Тобор.

— Да.

— Объясни: у меня тут имеется небольшой логический пробел, — попросил робот.

— Тут все просто, — сказал штурман. — Все пластинки ринулись в сторону аннигиляционного отсека, так они показывали мне в картинах…

— Так было и в натуре.

— Они очень торопились, двигались наперегонки. Первая, добравшись до контейнера, должна была погибнуть. Иначе быть не могло: вещество встречалось с антивеществом.

— Самоотверженность?

— Нет, — покачал головой Валентин, — отсутствие инстинкта самосохранения. Видимо, их конструкторы решили, что такой инстинкт только помешал бы им в выполнении основной задачи.

— Вот моя ошибка! — воскликнул Тобор. — Я моделировал поведение пластинок на корабле, исходя из наличия у них этого инстинкта.

После нескольких неудачных попыток штурман поднялся и, пошатываясь, пошел к Але.

Вокруг нее стояло несколько пластинок, устремив на голову девушки тонкие, как нити, лучи. Через несколько минут она пришла в сознание.

Остальные пластинки исчезли.

— Они пошли будить других! — сказал Тобор. — Мы выполним задание и приземлимся на одной из планет двух солнц. Мы сообщим об этом на Землю. Но до тех пор, пока инопланетяне найдут способ отправить нас в обратный путь, нам придется жить здесь как бы в оболочках, предохраняющих нас от взрывов при близком контакте с инопланетянами…

Ариадна Громова

Глеги

Он открыл верхний люк ракеты и, стоя на ступеньках, до половины высунулся наружу. Небо было ясное, зеленое, с большим белым солнцем. Скафандр быстро нагрелся, стало жарко. «Тут вполне можно было бы обойтись без скафандров, — с досадой подумал он. — В этой скорлупе того и гляди сваришься, как яйцо…» Он хотел было вернуться, но тут увидел темную точку, передвигающуюся вдалеке по равнине. Он сжал губы и медленно поднялся на последнюю ступеньку. «Конечно, вездеход. Почему они возвращаются так рано? И гонят во весь дух, как видно…» Он вдруг понял, что все время подсознательно ждал беды. Ждал какой-то каверзы от этой милой мирной планеты. «Милая, мирная, мертвая, — бормотал он, глядя на вездеход. — Такая симпатичная покойница, прямо сердце радуется».

Он сам не понимал, почему сердится на эту ни в чем не повинную и, должно быть, очень несчастную планету. Вероятно, его злило, что она, такая красивая и спокойная, оказалась мертвой. Вернее — вымершей. Непонятно, почему и как. За холмами, окружавшими долину, на которой опустилась их ракета, лежали селения; невдалеке был большой город, возможно столица государства. Еще недавно там жили похожие на людей Земли разумные существа, создавшие цивилизацию на довольно высоком уровне. Сохранились здания и фрески, картины и книги. Остались заводы, дороги, машины, летательные аппараты — хорошо развитая, но заброшенная и гибнущая техника. По книгам, найденным в городе, удалось проанализировать язык, представить себе внешность этих семипалых глазастых созданий, по-видимому более тонких и хрупких, чем жители Земли; можно было бы в случае необходимости объясняться с ними.

Но в том-то и дело, что почти все живое на этой планете бесследно исчезло. Оставалась пышная растительность всех оттенков красного цвета — от розового и бледно-оранжевого до густо-багрового, почти черного: такие черно-багровые деревья толпились вокруг большого озера среди холмов, и вода его казалась черной, хотя река, вытекающая из этого озера, была стеклянистой и прозрачной. В озере водились длинные темные угри, в реке и в ее притоках плавали стайки веретенообразных, почти прозрачных рыбок. Герберт Юнг ловил и исследовал угрей и рыб; ловил он и земноводных фиолетово-черных ящериц. «А что ему еще делать, Юнгу, если только рыбы да ящерицы и остались на этой планете? Ни людей, ни зверей, ни птиц… Правда, Карел позавчера поймал в городе какого-то зверька. Может, где-нибудь тут и есть жизнь…» Он все смотрел на эту мирную красновато-розовую долину, окруженную пологими холмами, и видел, как быстро растет, приближаясь к ракете, пятнышко вездехода. «Да, летят во весь дух… Значит… проклятая планета!» Тут ему стало стыдно. «Ты же изо всех сил добивался, чтоб тебя пустили в этот полет. Хотел побывать где-нибудь первым. Открыть новый мир. Романтика Неведомого. Вот и получай свою романтику. Или ты хотел романтики со всеми удобствами?»

— Казик! Наши возвращаются! — крикнул он, вбегая в кабину Казимира.

— Не кричи! — досадливо сказал Казимир, встряхивая пышными светлыми волосами. — Ты мне все рифмы распугаешь… Минуту! Ага, есть все-таки! — Он удовлетворенно хмыкнул, потом поднял голову. — Так что ты сказал, Виктор?

Его большие синие глаза светились на бледном лице. Виктор знал, что у Казимира железное здоровье и крепкие нервы, что он — чемпион Польши по лыжам, и все же каждый раз удивленно смотрел на это бледное узкое лицо, озаренное мистическим сиянием глаз, — лицо поэта и ясновидца. Между тем стихи Казимир писал плохие, а способностью к ясновидению и вовсе не отличался.

— Опять стихи Кристине? — спросил Виктор. — Говорю тебе: наши возвращаются. Слишком рано, понимаешь? Я так и знал, что на этой планете стрясется какая-то беда!

Он прошелся по кабине, ероша темные, коротко остриженные волосы.

— Не топчись у меня над ухом, — попросил Казимир. — Мешаешь. И почему именно беда? Может, нашли что-нибудь интересное, вот и вернулись. Выйдут они из шлюзовой, тогда все узнаешь.

Виктор изо всех сил хлопнул дверью — впрочем, он заранее знал, что хлопанья не получится, сработает пористая прокладка и дверь прикроется неслышно. Казимир даже не обернулся.

«Нашел время писать стихи! — с досадой думал Виктор, шагая по мягкому, пружинящему настилу коридора. — Вот ведь характер!» Он, в сущности, завидовал спокойствию Казимира и стыдился своей нелепой тревоги — ведь и в самом деле, может, ничего плохого не случилось…

Но когда из-за поворота коридора показался Владислав, Виктор сразу почувствовал — нет, тревожился он не напрасно. Владислав почти бежал, на ходу приглаживая мокрые волосы.

— Владек! — крикнул Виктор.

Владислав подошел ближе. Его смуглое матовое лицо слегка порозовело от душа.

— Таланов тебя зовет в медицинский отсек, — сказал он.

— Что случилось? С кем? — отрывисто спросил Виктор.

— Карел… с ним неладно. Подожди, Таланов велел рассказать тебе здесь, чтоб при Кареле поменьше говорить. Карел, понимаешь… Владислав постучал пальцем в лоб.

— Карел! — поразился Виктор.

— Да. Слушай. Мы были уже в городе, когда это у него началось. Шли по большой круглой площади со ступенями, — знаешь, где то белое здание, что похоже на яйцо. Карел начал отставать от нас, потом сел на ступеньку. Я подошел, спросил: «Ты плохо себя чувствуешь?» Он покачал головой. Я говорю: «Что ж ты сидишь, человече? Пойдем!» Он встал и пошел. Но, понимаешь, ходил как-то механически, ничем не интересовался, ни с того ни с сего останавливался. Мы его спрашивали, что с ним, он сначала говорил, что ничего, потом стал как-то странно улыбаться, не отвечал на вопросы. Мы решили вернуться. В вездеходе он так осматривался, будто все впервые видел. Потом сказал, что ему все это, наверное, снится.

— Что именно снится? У него были галлюцинации?

— По-моему, нет. Это он о нас говорил, что мы ему снимся, что вездеход ему снится. А в шлюзовой кабине вдруг заявил, что он — это не он. Понимаешь, стоит под душем, трогает себя и говорит со страхом: «Нет, это не я!»

— Так! — Виктор сжал губы, раздумывая.

Ничего подобного он не видел за все время работы на Лунной станции. То есть, конечно, бывали случаи помешательства, но при каких-нибудь тяжелых авариях, катастрофах, под воздействием гибели товарищей, одиночества, ожидания смерти. А здесь ни с того ни с сего… И почему именно Карел, самый уравновешенный и спокойный из всех?..

* * *

— Что ты чувствуешь? — спросил Виктор. — Слабость? Голова болит?

— Слабость? Не знаю, нет… — Карел еле шевелил губами. — Тело не мое.

— Как не твое? А чье же?

— Не знаю. Вот я рукой двигаю, а она не моя. Или, может, моя, а двигает ею кто-то другой.

— Карел, ты же понимаешь, что это чушь, — очень бодро сказал Виктор.

— Понимаю, — согласился Карел. — Конечно, этого не может быть.

Он помолчал, словно к чему-то прислушиваясь, и вдруг резко протянул руку к Виктору. Рука уткнулась в плечо Виктора, и на лице Карела отразилось не то удивление, не то удовлетворение.

— Ты что? — спросил Виктор.

— Я думал, что ты мне снишься, — пробормотал Карел.

— А почему?

— Так… все будто во сне. Или как на картине нарисовано.

Он опять надолго замолчал. Потом вдруг лег и отвернулся к стенке. Виктор отодвинул дверцу стенного шкафа с лекарствами и, поколебавшись, достал маленькую желтую таблетку.

— Глотни, Карел! — сказал он.

Карел послушно приподнялся, проглотил таблетку и опять лег. Виктор вышел в соседнее помещение. Там сидел Таланов.

— В этом состоянии с ним невозможно разговаривать, — сказал Виктор. — Он моментально истощается. Я дал ему таблетку энергина. Минут через десять он, наверное, станет почти нормальным. На время, конечно.

— Что это, по-твоему? — спросил Таланов.

Его темно-карие, глубоко сидящие глаза смотрели испытующе и, как показалось Виктору, недоверчиво. «Ну что ж, он прав, — не без горечи подумал Виктор. — Я ничего в этом не понимаю. А он теперь жалеет, что взял в рейс меня, а не Вендта… Правда, Вендт уже стар для дальних полетов, зато…»

— Не знаю, — Виктор глядел прямо в глаза Таланову. — Я ведь не специалист в психиатрии. Все это кажется мне странным — такое внезапное и бурное развитие болезни у совершенно здорового, уравновешенного человека… и без предшествующей травмы…

— На Карела и тяжелые травмы не очень действовали, — сказал Таланов. — Я был с ним в том рейсе «Сириуса»… знаешь, когда погибли Беренс и Фальковский на астероиде и Карел их разыскивал. Случилось это все на глазах у Карела, Беренс был его лучшим другом, а помочь ничем нельзя было… Так вот, если Карел тогда не сошел с ума, пять лет назад…

— Понятно, — сказал Виктор. — Пойдемте к нему, энергии, наверное, уже начал действовать.

Карел сидел, растерянно озираясь.

— Что со мной творится? — голос звучал спокойно, но видно было, что Карел испуган. — Я что — заболел?

— Да, немножко, — Виктор сел к нему на койку. — Как ты себя чувствуешь сейчас?

— Лучше. Что это было?

— Расскажи, что ты чувствовал, — вместо ответа попросил Виктор.

Карел нахмурился.

— Мне трудно, — сказал он. — И потом… я боюсь.

— Чего боишься?

— Мне кажется, если я буду рассказывать, это вернется.

Виктор вздохнул.

— Расскажи, — мягко повторил он. — Нам нужно знать, в чем дело, иначе…

Он не договорил. Лицо Карела исказилось от страха.

— Что иначе? Я все еще болен? Я не выздоровел?

— Послушай, Карел, надо спокойней, — вмешался Таланов. — С тобой бывали вещи похуже, а ты выпутывался. Со всеми бывало всякое, верно?

— Такого не было, — убежденно сказал Карел. — То все было вне меня, понимаете? А это — внутри. Поэтому я боюсь. Я теряю себя.

— Ну, объясни, что это значит.

— Не знаю, как объяснить, — Карел помолчал. — Сначала я вдруг подумал, что все это ни к чему. Ну, все, что мы делаем. Просто мне стало неинтересно. И вы, и все кругом, и я сам. Но когда мне говорили: встань, ходи, садись, — я это делал. Только уже будто не я, а кто-то другой, внутри меня.

Он тревожно посмотрел на товарищей.

— Это душевная болезнь, да? — спросил он.

— Не думаю, — сказал Виктор. — Откуда у тебя вдруг душевная болезнь? Ты же не новичок в космосе.

Лицо Карела немного прояснилось.

— Это верно, — сказал он. — Но только что же тогда? Понимаете, мне потом стало казаться, что все вокруг не настоящее. Как во сне. Или будто на картине нарисовано, только движется.

— Это как понять? — спросил Виктор.

— Да не знаю. Ну, плохая картина, такие тусклые краски, словно они выцвели, да и вообще нарисовано неубедительно. А сам я будто высох, уменьшился. И внутри меня кто-то сидит. — Лицо Карела опять свела гримаса страха и отвращения. — Я иду, а это будто кто-то другой идет, не я, не мое тело. Или, может, мое, но ведет его кто-то другой. А сам я как будто невесомый… — Он вдруг застыл, глаза его уставились в одну точку. — Это опять начинается… Не надо было говорить! Я знал, что не надо говорить!

— Успокойся, Карел! — Виктор положил ему руку на плечо и почувствовал, что все большое, сильное тело Карела сотрясается от страшного напряжения. — Это пройдет.

— Пройдет? Думаешь, пройдет? Ты ведь не знаешь, что это, и никто не знает. Зачем ты говоришь, когда не знаешь! Вот, вот, я опять потерял себя! — Карел побледнел. — Там, внутри, опять кто-то другой! Виктор, друзья, помогите мне, я ведь болен, этого не может быть, того, что я чувствую!

Он лег и уткнулся лицом в подушку. Таланов и Виктор молча переглянулись. Виктор достал из шкафа прозрачную трубку с белыми таблетками.

— Проглоти, Карел, — приказал он.

Карел сел, взял таблетку и проглотил. Потом начал ощупывать себя.

— Виктор, только по совести скажи: я все такой же? — вдруг спросил он. — Ну, я не стал меньше?

— Нет. Это тебе кажется. — Виктор вздохнул. — Я дал тебе снотворное, тебе нужно поспать и успокоиться. Спи, Карел, мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

— Или придумайте, или убейте меня, — сказал Карел угрюмо. — Так жить все равно нельзя. Я ведь не знаю, чего хочет этот, другой, внутри меня. Я не могу так.

— Карел, это болезнь. Ты же понимаешь, что никого другого внутри тебя нет. — Виктор говорил тихо и спокойно. — Спи. Главное — не бойся, мы тебя вылечим.

* * *

— Мы можем сделать для Карела только одно: уберечь его от дальнейших страданий, — сказал Юнг, — и доставить на Землю. Там его вылечат.

— Анабиоз? — спросил Таланов.

— А что же еще? — Юнг пожал плечами. — У нас не остается ничего другого. Карел страдает. А в полете ему, наверное, станет еще хуже. И чем это может кончиться, мы не знаем, верно?

— Виктор, ты как? — спросил Таланов.

— Не знаю. Пока не могу понять, что случилось.

— Но ты соглашаешься насчет анабиоза?

Виктор подумал.

— Отложим до завтра. Я буду дежурить эту ночь в медицинском отсеке.

— А это не опасно? — спросил Герберт Юнг. — Карел ведь очень сильный. В случае чего…

— Я дам ему снотворное.

— Будут дежурить двое, — сказал Таланов. — Ты и Юнг. Спать по очереди.

Карел проснулся вечером. Виктор дал ему таблетку энергина, поговорил с ним. Энергии на этот раз подействовал совсем ненадолго. Карел дрожал от страха, он был неузнаваем. Он, конечно, не уменьшился, но лицо его так осунулось и побледнело, что Карел казался совсем другим человеком. И глаза у него были еще более странные, чем днем. Виктор присмотрелся и увидел, что Карел сильно косит.

— Ты хорошо видишь? — спросил он.

— Плохо, — сейчас же отозвался Карел. — Очень плохо. Туман, все струится. Вот тут, — он показал рукой влево, — какое-то переливчатое пятно. И ты расплываешься, я тебя плохо вижу.

Действие энергина проходило. Карел стал говорить тише, бессвязней, все время будто прислушивался к чему-то внутри себя. Виктор дал ему снотворного.

— Ложись пока спать, — сказал он Юнгу.

Через четыре часа он разбудил Юнга.

— Если проснется Карел, дашь ему еще снотворного, — сказал он и сразу уснул.

Ему показалось, что спал он всего минуту. Юнг тронул его за плечо, и он вскочил, протирая глаза. Карел лежал на спине, ровно и глубоко дыша; он слегка разрумянился от сна и казался совсем здоровым. Виктор взглянул на часы: двадцать минут третьего, он не проспал и двух часов.

— Что случилось, Герберт? — спросил он.

Юнг молчал. Он сидел сгорбившись, весь будто сжался. Прямые светлые волосы, всегда так аккуратно зачесанные назад, свисали на лоб. Виктор поглядел на его бледное, сразу осунувшееся лицо и до боли прикусил губу.

— Герберт, что с тобой? — еле выговорил он.

Юнг поднял на него светло-голубые глаза: в них был испуг.

— Я тоже… я болен, как Карел. То же самое, что он говорил, Юнг внезапно схватился за голову обеими руками. — Голова стала легкая, как воздушный шар… Может улететь… Да… и все, как во сне…

Виктор подошел к нему. Юнг отшатнулся и закрыл лицо руками.

— Ты можешь остаться один? Я сейчас же вернусь.

— Иди, пока я не гляжу, — глухо ответил Юнг. — Когда ты ходишь, мне кажется, что ты идешь сквозь меня.

Выходя из кабины, Виктор обернулся: Юнг сидел, зажмурив глаза и держась за голову.

* * *

— Карел позавчера порвал скафандр, — сказал Владислав. — Я совсем забыл. Разрыв был совсем маленький.

— Как же это он порвал скафандр? — спросил Таланов. — Легкое ли дело!

— А я вам говорил, что мы зверька видели в городе. Карел поймал его для Юнга. Зверек был красивый такой, с голубоватой блестящей шкуркой, похож на кошку, только мордочка остренькая, как у лисенка, и глаза большие, темные. Зверек начал вырываться, а у него когти острые, вот он когтем и зацепился за скафандр на плече. Тут Карел, конечно, бросил с ним возиться и начал чинить скафандр.

— Ну вот. Значит, это инфекция, — почти удовлетворенно резюмировал Таланов.

Он замолчал. Все трое подумали об одном и том же.

— И от этого они все погибли, да? — тихо проговорил Владислав. Тогда…

Таланов и Казимир молчали. Болезнь эта, по-видимому, развивается молниеносно. Уже неважно, кто будет следующим. Два-три дня — вот что осталось им всем в лучшем случае. Потом болезнь. И смерть. В таком состоянии не доведешь ракету до Земли.

Первым заговорил Таланов.

— Владислав, мы с тобой поедем сейчас в город. Надо, мне кажется, проверить ходы, идущие вглубь, под почву.

Владислав быстро взглянул на него.

— Вы что-нибудь заметили? — спросил он.

— А ты?

— Ничего определенного. Но вчера, еще до того, как Карелу стало совсем плохо, мы с ним спустились в люк на главной, площади и там… ну, словом, там кто-то есть, какие-то живые существа, я в этом уверен. Хотя ничего определенного сказать не могу.

— А все же? — спросил Таланов.

— За нами кто-то следил. Я не видел, скорее чувствовал.

— Почему сразу не сказал?

— Из-за Карела. С ним начало все это твориться… Он тоже как будто чувствовал, что следят, а потом наверху я его спросил, и он ответил, что это нам показалось.

— Да ведь ему все стало казаться сном, — заметил Таланов.

— Ну да, но это потом, а тогда я решил, что мне тоже показалось.

— А теперь ты так не считаешь?

— Не считаю.

Таланов подумал.

— Казимир, можешь ты сочинить небольшую записку на их языке? Написать крупными знаками несколько простых вопросов? На всякий случай.

— Постараюсь, — Казимир поднял сияющие синие глаза на Таланова. Что надо написать? Мой «Линг», я думаю, быстро справится.

«Линг» — это был электронный анализатор языка, усовершенствованный Казимиром, его гордость и радость. Все знали: Казимир потому и согласился на внезапную и долгую разлуку со своей Кристиной, что не устоял перед блестящей возможностью испытать способности «Линга» на совершенно чуждых языковых системах.

— Я думаю так: «Мы прилетели к вам издалека». Тут надо рисунком показать, откуда мы: отметить путь от Земли до них. Кстати, как все-таки они называют свою планету?

— Боюсь, что на слух этого не уловишь. У них очень сложная фонетическая система, все зависит от высоты и модуляции звука. Не то Энимеен, не то Инемиин…

— А «Линг» что говорит?

— В том-то и дело, что «Линг» не говорит, а пишет, — смущенно сказал Казимир. — Он все это подробно объясняет, а я все равно не могу уловить особенностей произношения. Если б услышать живую речь…

— Да, если б! — усмехнулся Таланов. — Словом, запиши текст. Дальше так: «Хотим срочно поговорить с вами. Мы ваши друзья. Почему вы прячетесь?» Ну, хватит на первый раз. Тем более, что непонятно; где и как мы их увидим.

— Сочиняй, — сказал Таланов. — Привет «Лингу». Я пока пойду к Виктору.

Владиславу не хотелось снова видеть больных — впрочем, Виктор все равно держал их теперь в изоляторе и никого туда не впускал. Не хотелось смотреть и на то, как молниеносно перемигиваются зеленые и красные огоньки на белом пульте «Линга». Он остался в кабине и откинулся на спинку сиденья, почувствовав страшную усталость. «Мы все равно ни черта не успеем… К чему это все?» — подумал он и вдруг испугался: а что, если это уже начало болезни? Он вскочил и начал быстро расхаживать по кабине. Потом решил проверить, не кажется ли ему собственное тело чужим, и стал делать гимнастические упражнения. Казимир появился в тот момент, когда Владислав с яростью наносил удары по невидимой мишени. Владислав сразу остановился и почувствовал, что краснеет.

Но Казимир и не думал издеваться над ним.

— Разминаешь мускулы? Правильно! — мечтательно сказал он. — Эх, сейчас бы в наше дорогое Закопане! Снег блестит, лыжи сами идут…

— Неплохо бы… — согласился Владислав и вздохнул. — Написал письмо?

— А как же! «Линг» в два счета…

Таланов появился в дверях.

— Ну-ка, покажи, как оно выглядит, — сказал он.

— Вот, пожалуйста, — Казимир протянул ему плотный лист бумаги, разрисованный непонятными знаками: строка покрупнее, над ней вплотную ряд мелких значков. — Надеюсь, это будет им понятно. Если только, конечно, это их язык…

— Чей же еще? — спросил Таланов.

— Кто знает? Может, те, которые живут в подземельях, истребили жителей этой планеты, — задумчиво ответил Казимир. — Убили тех, кто любил свет, потому что сами боятся света, ненавидят его…

— Мрачная картинка, — сказал Владислав.

— А ты представляешь себе что-нибудь более веселое? — осведомился Казимир.

Таланов задумчиво разглядывал письмо.

— Почему они пишут в два ряда? — спросил он.

— Верхний ряд, с мелкими значками, обозначает высоту и модуляцию звука. У них, по-видимому, много гласных и есть разные варианты их звучания, меняющие смысл слова. Очевидно, слух у них более тонкий и изощренный, чем у нас. Без этого верхнего ряда нельзя понять, что говорится в основном тексте. Зато основных знаков немного.

— Нелепо, — заметил Владислав. — Ведь проще иметь побольше основных знаков.

— В наших земных языках тоже сколько угодно нелепостей, — сказал Казимир.

— Ты нигде не встречал в их книгах упоминаний о подземельях, о ходах под городом? — спросил Таланов.

— Нет. Впрочем, я ведь очень мало читал.

— Ладно. Едем, Владислав.

* * *

Они мчались во весь дух по дороге среди холмов. Кустарник, растущий на крутых склонах, хлестал своими гибкими красно-розовыми ветвями по стенкам вездехода. Впереди уже показался город со своими непривычными для земного глаза спиралеобразными улицами, овальными и круглыми зданиями без окон и дверей, со слегка поблекшей светящейся росписью на стенах. Белые и бледно-зеленые, как небо, палевые и светло-бронзовые здания выступали среди буйно разросшихся, одичавших деревьев, кустарников и ползучих растений, вьющихся по стенам и куполообразным крышам. Весь город был словно залит кровью, темневшей и сгущавшейся на большой площади, посреди которой белело овальное здание с округлой крышей и стенами, слабо светящееся, как гигантское серебристое яйцо. Деревья, посаженные на некотором расстоянии от него, своими темно-багровыми ветвями с узорчатой пурпурной листвой уже касались светящихся, плавно закругленных стен. Снизу, от полосы кустарника тянулись цепкие алые побеги; колыхаясь в воздухе, они безуспешно силились зацепиться за безукоризненно гладкие стены и, достигнув ветвей деревьев, обвивались вокруг них.

Таланов и Владислав вышли из вездехода на главной площади.

— Да, конечно, вся эта история произошла совсем недавно, — сказал Таланов, поглядев на деревья и кусты. — Герберт говорит, что здешние деревья и кусты растут примерно с такой же скоростью, как у нас в умеренном климате. Значит, им лет пять-десять, не больше, верно? Ну, так где ты это увидел, показывай.

— Я ведь, собственно, ничего не видел, — сказал Владислав, шагая по овально изогнутым широким ступеням. — Просто мне показалось, что за нами кто-то следит. Даже не знаю почему. Я же говорю: ничего определенного.

Они вошли в большой светлый зал. Причудливо-изогнутые тени ветвей лежали на смутно серебрящемся полу.

— Ты только внизу это почувствовал, а тут, наверху, ничего не было? — спросил Таланов.

— Только внизу. Будто кто-то глядел на нас. И потом — очень слабый шорох, как будто издалека. А глядели — вблизи. Не знаю, как это объяснить.

— Пойдем вниз, — сказал Таланов.

Овальное отверстие хода темнело в глубине зала. Крышка была откинута.

— Это вы так оставили? — спросил Таланов.

— Так и было. Иначе мы бы и не заметили этого хода. — Владислав вдруг остановился. — Впрочем… Помните, мы в первый раз были тут вместе с вами? Я ведь сюда подходил, сейчас я это твердо помню. И ничего не заметил.

— Ты уверен? — спросил Таланов.

— Ну конечно! И Карел был со мной!.. Да, Карел… Но все же, может быть, он помнит…

— Ладно, пойдем вниз.

Таланов начал спускаться по ступенькам, включив фонарик, прикрепленный на груди. Они прошли несколько шагов по подземной галерее. Серебристые плиты потолка и стен в темноте светились ярче, и Таланов выключил фонарик. Они постояли, чтоб привыкнуть к полутьме. Вдруг Владислав прошептал:

— Они опять следят за нами…

Таланов обернулся, прислушался.

— А тебе не кажется? — недоверчиво спросил он. — Я ничего не слышу.

— Я тоже не слышу. Только чувствую взгляд.

— Тебе и вчера на этом месте чудилось?

— Да, кажется, на этом.

Таланов включил фонарик и начал внимательно осматривать стены. Они были всюду одинаковые, слегка светящиеся в остром белом луче фонарика. Таланову показалось, что в одном месте плиты облицовки сходятся менее плотно, он приблизил лицо к стене — и вдруг тоже почувствовал, что кто-то на него смотрит. Он невольно отшатнулся, стараясь понять, откуда это странное ощущение. «Может, так начинается эта проклятая болезнь? — с тревогой подумал он. — Хотя нет, у Карела и Герберта было иначе…»

— Вы слышали? — прошептал Владислав.

Таланов снова приблизил фонарик к стене. Ну да, вот откуда это ощущение! Слабый и короткий, словно оборванный, не то вздох, не то стон там, за этой стеной. Присутствие кого-то живого. Он начал простукивать стену: да, здесь пустота.

— Вы дальше проходили? — спросил он.

— Да, только недалеко, вон туда примерно. Карелу было уже совсем плохо.

Таланов пошел вперед, светя фонариком и простукивая стену. Дальше шла сплошная кладка. Он повернул направо, в боковой проход, держась у той же стены. Гулкий звук пустоты опять возник через несколько шагов.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Таланов.

— Да, — уверенно сказал Владислав. — Они и тут есть.

Таланов стоял у стены, водя фонариком. Тут и плиты прилегали плотно, и вообще стена в этом месте ничем не отличалась от других участков подземного хода. Только этот звук пустоты да еще странное ощущение Владислава. «Пожалуй, и мое, — подумал он. — Если только это не самовнушение».

— Значит, вы дошли до этого места, — сказал он, вернувшись в главный проход, — и дальше не пошли?

— Да, до этого поворота.

Таланов направил луч фонарика в глубь прохода. Белое яркое пятно пробежало по светящимся стенам, по светлому гладкому полу и где-то вдалеке уткнулось в разветвление ходов. Округленная линия выступа, ход налево, ход направо. Таланов выключил фонарик.

— Пройдем еще немного, — сказал он угрюмо.

Таланов боялся идти дальше, боялся этих незримых существ, исподтишка наблюдающих за ними, боялся, что он и Владислав заболеют, не успев добраться до ракеты. Но здесь, в подземном переходе, они были ближе к разгадке, чем наверху. А времени для поисков и попыток спастись у них оставалось, может быть, совсем мало.

«Карел подцепил болезнь наверху, — думал он, внимательно осматривая стены и пол. — Если это они наслали на нас болезнь, значит они выходят наверх. Кто они вообще? Если те, что жили здесь прежде, почему они прячутся под землей?»

— Они опять смотрят, — шепнул Владислав и повел глазами вправо. Вот отсюда.

Таланов быстро шагнул к стене, полоснул по ней лучом фонарика. Теперь он гораздо явственней услышал сдавленный стон и легкий шорох. Он постучал по стене — конечно, там была пустота.

— Дело ясное: стены в этих местах прозрачны изнутри, — сказал он. — Они нас видят, а мы их нет. Ловко придумано. Потом — эти существа живут в полутьме. Яркий свет причиняет им боль, поэтому они и выдают себя, если их внезапно осветить.

— Что же теперь нам делать? — спросил Владислав.

— Кто его знает. Если б их хоть увидеть, какие они.

— А какая разница?

— Да, может, там, за стеной, что-нибудь вроде летучих мышеи или кротов.

— Да… — пробормотал Владислав. — Верно… А если попробовать приложить наше письмо к этим прозрачным местам в стене? Может быть, они прочтут и как-нибудь ответят?

— Правильно. Сейчас попробуем… Что это?!

Из бокового хода что-то вылетело и с легким, еле слышным стуком упало на плиты. Таланов и Владислав бегом кинулись к боковому проходу и еще успели заметить странный мерцающий силуэт, быстро скользящий вдоль стены, почти неразличимый на ее светящемся фоне. Странное существо неслышно скользнуло за скругленный выступ нового ответвления и, прежде чем Таланов и Владислав успели добежать до поворота, исчезло, словно растаяло в этом призрачном мертвом мерцании.

— Ты ясно видел? — спросил Таланов.

— Ясно. То есть насколько возможно: оно ведь почти незаметное. Я даже не понял, кто это — человек или зверь. Ни ног, ни рук, ни головы — ничего не видел.

— Я видел руку, она мелькнула на мгновенье. И голову… Нет, по-моему, это человек, только в какой-то странной одежде.

— Ну да, вроде маскхалата разведчиков, — сказал Владислав. Похоже, что так.

На плитах пола лежала матовая зеленоватая пластинка со скругленными углами. Таланов опустился на одно колено, разглядывая пластинку, потом взял ее в руки.

— А ведь это их письмо, Владислав! — сказал он. — Они сами к нам обратились.

— Здорово! — отозвался Владислав. — Как теперь быть? Сразу вернуться на ракету?

Таланов покачал головой.

— Письмо не длиннее нашего. Наверно, тоже сплошные вопросы. Придется показать им наше письмо.

— Мы их собьем с толку, — возразил Владислав. — Подумайте: их язык знаем, а на письмо ничего ответить не можем. Как они смогут это объяснить?

— Наше письмо — ответ. Наверняка они спрашивают, откуда мы, и так далее. Вот пускай и посмотрят.

Он постучал по стене и, обнаружив пустоту, приложил к этому месту письмо, плотно прижав его ладонями. За стеной послышался легкий шорох, потом тихие, слабые возгласы и переливчатая быстрая речь, похожая на щебетанье птиц. Таланов все стоял, прижимая ладони к стене, и смотрел прямо перед собой, словно видя тех за тонкой, непрозрачной для кого стеной.

Шорох за стеной усилился; потом послышалось слабое шипенье. На белой светящейся стене появились матово-серые круги и пятна; они все ширились, сливались… Таланов отшатнулся и уронил бумагу: стена становилась прозрачной.

— Ты видишь, Владислав? — шепотом спросил Таланов.

— Да. Они снимают защитный слой, — Владислав тоже шептал.

Оба они боялись шевельнуться. На стене возник небольшой, четко очерченный овал. К прозрачному окну приблизилось лицо… Прямо на астронавтов глядели круглые птичьи глаза, без бровей и ресниц. Тонкий изогнутый нос тоже напоминал клюв птицы; рот был узкий, почти безгубый.

Таланов и Владислав не отрываясь глядели на это странное лицо, лишь отдаленно напоминавшее человеческое. Лицо было живым и разумным.

— Все-таки это они… те, которые жили наверху, — шепнул Владислав. — Те же лица, что на картинах и в книгах.

Таланов кивнул. Существо за прозрачной перегородкой заговорило высоким, переливчатым, щебечущим голосом, указывая на табличку, которую Владислав держал в руках. Астронавты переглянулись.

— Либо мы не ответили в письме на их вопросы, либо они предугадали наши вопросы и все сообщили в табличке, — сказал Таланов. — Ах, черт, что же делать?

Лицо за перегородкой исчезло, вместо него возникло другое, очень похожее, только чуть покрупнее и потемнее цветом: в неясном фосфорическом свете оно казалось коричневым. Таланов сделал вид, что пишет на табличке, и попытался знаками объяснить, что надо писать, а не говорить. Перед отверстием появилась семипалая рука и дважды махнула справа налево.

— Вот и пойми попробуй… — пробормотал Таланов.

С той стороны к перегородке приложили исписанную табличку. Астронавты переглянулись и вздохнули. Потом Таланов постучал пальцем в окно. Табличка исчезла, вместо нее возникло лицо. Таланов начал отчаянно жестикулировать, стараясь объяснить, что хочет взять табличку с собой. Существо за стеной смотрело на него круглыми немигающими глазами. Потом исчезло, послышался щебечущий говор.

Астронавты ждали. Вдруг они услышали легкий стук и, как по команде, повернули головы. На плитах пола лежала табличка. Они бросились к боковому проходу и опять успели заметить быстро проскользнувший мерцающий силуэт.

— Почему они прячутся, почему выскакивают из-за стены только в этих своих одеяниях? — пробормотал Таланов, поднимая табличку. Теперь надо им объяснить, что мы вернемся завтра.

— Я сейчас попробую нарисовать, — сказал Владислав. — Все-таки легче.

Таланов заглянул ему через плечо и усмехнулся. Владислав изобразил двух людей в скафандрах, над ними сияло солнце. Потом шла густо заштрихованная темная полоса. Потом опять двое в скафандрах и солнце.

— Думаешь, поймут? — спросил Таланов.

Владислав с сомнением поглядел на рисунок.

— А кто его знает! — сказал он.

Их все-таки поняли, по-видимому. В овальном окошечке опять появилась рука и махнула справа налево.

— Что это значит: согласны? Или поняли? — вслух рассуждал Таланов.

У окошечка возникло одно лицо, потом другое. Потом оба исчезли. Окошечко стало быстро мутнеть, затянулось пленкой, стало непрозрачным, потом слилось со стеной.

— На сегодняшний день, видимо, конец, — резюмировал Таланов.

* * *

— Понятно почти все, — сказал Казимир. — Первая табличка: «Кто вы? Откуда вы? Друзья или враги? Хотим говорить с вами. Не можем выйти. Боимся…» Вот тут непонятно, чего они боятся. Слово это должно звучать примерно так: «глег». Боятся они глегов — во множественном числе.

— Наверное, их правители. Или полиция.

— Я нигде ничего не читал про глегов. Правительственная стража у них называется иначе — минени. Правительство называется по-разному, но тоже не так.

— У них, ты говорил, было что-то вроде парламента? — спросил Таланов.

— Да, и что-то вроде президента. Только, по-видимому, с диктаторскими правами. Теперь вторая табличка. Там написано: «Мы сказали: боимся глегов. Глеги неумолимы. Не можем выйти. Спасите нас».

— Вот и пойми что-нибудь! — вздохнул Таланов. — Кого — нас? Кто эти глеги и как до них добраться? Ну, утро вечера мудренее. Пойду проведаю больных.

Он вошел в первую кабину медицинского отсека. Там никого не было. Он постучал в дверь изолятора — никто не ответил. Таланов вошел в изолятор. Виктор и Герберт стояли спиной к нему, у койки Карела.

— Я спал… — тусклым, безжизненным голосом говорил Герберт. Или, может быть, не спал… а думал, что сплю.

— А зачем ты взял с собой сюда лучевой пистолет?

— Я шел дежурить… я не знал, что заболею… а потом забыл…

— Что случилось? — еле выговорил Таланов.

Виктор медленно обернулся к нему. Лицо у него было такое же бледное и осунувшееся, как у Герберта.

— Карел… он покончил самоубийством.

Таланов шагнул к койке. Карел лежал, запрокинув голову, лицо его было сведено судорогой страдания. Под распахнутой рубашкой пылало на груди пятно лучевого ожога.

«Зелено-серая рубашка… любимая его рубашка, вроде талисмана, подумал Таланов. — Где он только не побывал в этой рубашке… Двенадцать лет в космосе… Пятый полет к неизвестным планетам… И такая нелепая смерть. От страха… от страха перед самим собой». Таланов стоял, склонив голову, и чувствовал даже не горе, а холод и невыносимую усталость. Такую усталость, когда все-все равно. И опять он подумал, что это начало болезни, и напряг волю, чтобы стряхнуть с себя оцепенение.

Виктор не то вздохнул, не то простонал. Таланов с трудом повернул к нему голову. Виктор был очень бледен, почти так же бледен, как Карел, даже губы у него побелели.

— Ты здоров? — с тревогой спросил Таланов.

— Здоров пока, — не сразу ответил Виктор. — Надо перенести Карела куда-нибудь.

— Я сейчас позову Владислава.

— Мы и вдвоем справимся. Не надо никого звать. Вы… вы все равно уже вошли в изолятор. Только наденьте халат, перчатки и марлевую маску.

— А Герберт?

Герберт Юнг устало покачал головой.

— Я-то не покончу самоубийством. У меня жена и дети. Мне надо выздороветь. А Карел…

— Да, конечно, — торопливо ответил Таланов. — Но все же, может, лучше тебе не оставаться одному?

— Нет, ничего… — тихо сказал Герберт. — Дай мне снотворное, Виктор, вот и все… — У него был такой вид, будто он старается что-то припомнить. — Дай снотворное…

Герберт проглотил снотворное и лег, повернувшись лицом к стене. Виктор и Таланов унесли Карела в его пустую кабину, положили на койку.

— Придется сделать вскрытие, — сказал Виктор, когда они шли обратно. — Я делал анализ крови и его и Герберта, ничего не обнаружил. А по многим признакам эта болезнь сходна с нашими нейровирусными заболеваниями — с энцефалитом, например. Может быть, вирусы распространяются по ходу нервных волокон, а не через кровь — как при бешенстве. Значит, нужно исследовать мозг… Нужно исследовать… обязательно…

Он говорил деревянным, безжизненным голосом. Таланов остановился, положил ему руки на плечи.

— Виктор, ты болен? Скажи правду!

— Я здоров, — отводя глаза, возразил Виктор. — Это из-за Карела… и вообще…

— Понятно, — недоверчиво сказал Таланов, — отдохни. Казимир подежурит вместо тебя.

— Мне не надо отдыхать. Некогда, — таким же мертвым голосом проговорил Виктор. — Пускай Казимир мне ассистирует. А Владислав пока попробует наладить аппарат для электросна.

Он прошел еще несколько шагов и остановился. Таланов смотрел на него с тревогой. Виктор с усилием проговорил:

— Устал я очень… И потом — если б я послушался совета Юнга насчет анабиоза, Карел остался бы в живых.

— Ну, неизвестно! — решительно возразил Таланов и вдруг запнулся.

Все вокруг окуталось струящимся радужным туманом, очертания предметов потеряли четкость, стали размытыми, начали двоиться. Лицо Виктора тоже расплылось и стало белым туманным пятном. «Вот оно, начинается», — подумал Таланов, стискивая зубы. Он не то что видел скорее улавливал, что Виктор внимательно смотрит на него.

— Вы сами больны, Михаил Павлович! — как сквозь сон услышал он.

Виктор подхватил его под руку. «Что же будет?» — с вялым испугом подумал Таланов. Шагая сквозь радужный туман, он как-то незаметно очутился в изоляторе и увидел, что Виктор снимает постель с койки Карела. Потом он понял, что лежит на койке. Все окружающее постепенно стало более четким и устойчивым, но словно выцвело и потеряло реальность. Потом проступили нормальные цвета, белый свет потолочной лампы снова показался не мертвым, а привычным, почти родным. Таланов глубоко с облегчением вздохнул и сел на койке.

— А… Уже подействовало! — сказал Виктор, обернувшись от стенного шкафа-аптеки.

Тогда Таланов не то понял, не то вспомнил, что Виктор дал ему таблетку энергина, и мир перед ним снова потускнел — от страха. Он болен, он, начальник экспедиции! Виктор, вероятно, тоже. Ну, хорошо, Владислав — опытный штурман, он довел бы ракету до Земли. Но ведь он тоже заболеет. Тогда… тогда все они погибли. Кто знает, к чему ведет эта болезнь. К сумасшествию? К самоубийству?

— Придется дать и вам снотворное, — сказал Виктор. — Я все подготовил для вскрытия, сейчас пойду за Казимиром. Как вы себя чувствуете?

— Как все, — неохотно ответил Таланов. — Ты ведь уже знаешь, как это бывает.

Виктор молча смотрел на него. Таланов вдруг от всей души пожалел этого мальчика. Худощавый, юношески легкий, с ясным, светлым лицом, Виктор выглядел гораздо моложе своих двадцати шести лет. Хороший паренек. Так рвался в свой первый дальний полет. Неужели этот первый полет окажется для него последним? Что ж, и так бывало. По-всякому бывало в космосе.

— Давай снотворное, — сказал Таланов.

Таланов проглотил таблетку, лег, закрыл глаза и начал думать о Земле. Перед тем как уснуть, он увидел серо-желтые дюны, серебристо-зеленое море и светлое небо, услышал мерный плеск и шипение тихих волн, набегающих на плоский песчаный берег. Он уснул, счастливо улыбаясь, будто вдохнув запах моря, хвои и песка, прогретого ласковым и влажным летним солнцем Балтики.

— Маска мне мешает, — сказал Казимир. — И на что она? И комбинезон этот? Мы все успели уже заразиться. Если не заболеем значит у нас врожденный иммунитет. И все.

— Не говори глупостей. Тебе и Владиславу, может быть, досталась незначительная доза инфекции, вот вы и здоровы. А если добавить… Герберт жил в одной кабине с Карелом.

— А Таланов?

— Не все одинаково восприимчивы. Потом — когда я в первый раз исследовал Карела, Таланов сидел рядом. А это, может быть, капельная инфекция, мы же не знаем. Словом, не капризничай, Казимир. Дай мне флакон с генцианвиолетом — вон, третий слева. Хорошо. Теперь подготовь препарат из пробирки.№ 6. Осторожней, Казимир! Все — над сосудом с лизолом, помни!

— Этак с ума сойти можно, — пробурчал Казимир из-под маски.

— Не ворчи, — тихо сказал Виктор.

Казимир с тревогой посмотрел на него.

— Ты совсем болен. Ложись и объясняй мне, как и что. Я сам справлюсь.

Виктор провел рукавом халата по лбу, стирая крупные капли пота.

— Пожалуй, ты прав. Я лягу, — сказал он, отступил от стола и зашатался.

Все вдруг окуталось гудящей тьмой и полетело в пропасть. Он очнулся от холода: Казимир брызгал на него водой. «Он без маски», — с глухой тревогой подумал Виктор, но не смог шевельнуть губами.

— Что тебе дать, скажи? — спрашивал Казимир, наклоняясь над ним.

— На второй полке сверху… ампулы, — Виктор с трудом отвернул лицо от Казимира, говорил в сторону. — Нет, ты не сможешь сделать укол… Дай мне энергин… на третьей полке, белая банка…

— Почему энергин? — спросил Казимир, и его синие глаза расширились и потемнели. — Ты ведь не…

— Не беспокойся, энергин — тонизирующее средство, ничего больше, — Виктор попытался ободряюще улыбнуться, но сам почувствовал, что улыбка получилась жалкая. — И надень сейчас же маску, не валяй дурака.

Энергин подействовал быстро. Виктор встал, хоть и с трудом, подготовил шприц и ампулу. Казимир, болезненно морщась, сделал ему укол.

— Все-таки что с тобой? — спросил Казимир. — Сердце?

— Наверное… Устал я очень, вот и…

— Ну, лежи, лежи. Я уж во время вскрытия поглядел на тебя и испугался: думаю, сейчас упадешь. Ты совсем зеленый был.

— Ты, положим, тоже был зеленый.

— Я-то с непривычки, а ты…

— А я? Думаешь, я только и делал, что вскрывал своих друзей?

— Тоже верно, — пробормотал Казимир, отводя глаза. — Ну, говори, что делать.

«Хотел бы я знать, долго ли мне удастся хоть так продержаться? — думал Виктор, лежа на койке и глядя на Казимира, с сосредоточенным видом хлопочущего у штатива с пробирками и у микроскопа. — И вообще чем это все кончится? Что все-таки с Карелом? Откуда у него взялся этот абсцесс в правой теменной области? Если у него была раньше травма черепа, то как же его пустили в полет?.. Если он знал, что с ним, тогда… Нет, ничего не известно… Зря все-таки я затеял проводить анализы здесь. Всего не продезинфицируешь как следует. Койку надо выбросить… куда? Пока ее будешь тащить по проходам, нанесешь кучу вирусов. Нет, придется закрыть вход и сюда, в первую кабину. А если я… что тогда? Нет, Казимиру все-таки придется заходить сюда в комбинезоне, в маске, в перчатках. Владислава надо беречь во что бы то ни стало… Энергин действует на меня хорошо, только я с ним переборщил сегодня, отсюда и обморок… Надо будет поддерживать сердце, а то мне без энергина не справиться…»

— Ну, я ввел эту штуку… соль серебра, что ли, — сказал Казимир. — Теперь что? Да ты зачем поднимаешься?

— Надо, — сказал Виктор и сжал губы: ноги у него были ватные. — Я сам должен поглядеть, ничего не поделаешь. Да мне и лучше уже.

— Ну, смотри, — сказал с опаской Казимир.

— Я и смотрю, — бормотал Виктор, прильнув к окуляру микроскопа. Я и смотрю…

— Ты переутомился, это ясно.

— Ясно, — повторил Виктор. — Конечно, ясно…

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Перед закрытыми веками плавали тонкие, слегка изогнутые жгутики. Даже в окуляре электронного микроскопа, разбухшие от таннина и облепленные панцирем из солей, они казались хрупкими, легкими, беззащитными. Но нервные клетки под их воздействием плавились, распадались и исчезали. Маленькие, тоненькие, неумолимые, жадные, плодовитые паразиты. Ничто не интересовало их во всей сложнейшей системе человеческого организма — они упрямо и безошибочно продвигались к головному мозгу, выбирали там самые подходящие для себя участки, пробирались в нервные клетки, в их ядра и там начинали командовать по-своему. Им нужна была живая, нормально работающая клетка, с ее белками, с ее сложным, точно отлаженным механизмом производства. В ослабевшей, больной клетке они чувствовали себя плохо, а в мертвой, распавшейся умирали. Но до смерти они успевали обзавестись многочисленным потомством, и молодые вирусы шли на штурм соседних клеток, оставляя на своем пути новые, еще более обширные разрушения.

— Казимир, хочешь полюбоваться на них? — проговорил он, не открывая глаз.

— На кого? — удивился Казимир.

— На тех, кто сидел внутри у Карела. На тех, кто залез в мозг Таланову и Юнгу. Познакомься, хоть будешь знать, с кем имеешь дело, в случае чего.

Казимир, затаив дыхание, посмотрел в микроскоп.

— Вот эти… кривые палочки? — спросил он.

— Они самые. Нейровирусы. Убийцы нервных клеток.

Казимир медленно выпрямился. Лицо его сделалось сумрачным, глаза потемнели, перестали излучать сияние.

— Тяжело на это смотреть, когда знаешь… — он махнул рукой.

— Готовь препарат из пробирки номер семь. Я пока запишу результаты. — Виктор взял с полки бактериологический справочник, полистал его и начал записывать в тетрадь: «При бактериоскопическом исследовании клеток зрительного бугра после окраски генцианвиолетом были обнаружены обширные разрушения клеток — расплавление, зернистый распад, исчезновение. В ранее исследованных клетках красного ядра и черной субстанции таких изменений не имеется. После обработки таннином с солями серебра в ядрах клеток зрительного бугра удалось обнаружить вирус неизвестного мне типа (в справочнике Вейсса и Зелеранского такого вируса нет)». Он отложил ручку. «Конечно, они есть не только в клетках зрительного бугра. Скорее всего они локализуются в диэнцефалоне, в ретикулярной субстанции…» Ну, хорошо, посмотрим еще этот препарат, из правой теменной области, возле абсцесса…

— Готово, Казимир?

— Можешь смотреть.

«В правой теменной области, вблизи от посттравматического абсцесса и пояса лейкоцитарной инфильтрации вокруг него, — записывал снова Виктор, — обнаружены также обширные разрушения нервных клеток, вызванные вирусами. Разрушения эти местами вплотную примыкают к инфильтрату…» Он задумался. «Да, Карела ожидали только страдания, невыносимые боли, для него надежды не было… Если он это знал, тогда… Или все-таки если б анабиоз… — У него нехорошо засосало под ложечкой от этой мысли. — Нет, нет, это все необратимые изменения. Он умер бы на Земле во время операции или после. Не утешай себя, что за дешевая трусость! Вовремя не решился на анабиоз, а потом еще и недосмотрел…»

* * *

— До чего мне хочется пить! — простонал Казимир. — Глотка слипается, даже больно.

— Ну, нельзя тут пить, потерпи, Казик. Еще немного. Возьми кусок ваты, обмотай марлей, окуни в лизол и все в кабине как следует оботри. Потом оставь здесь комбинезон и отправляйся немедленно в душевую. Придешь потом, когда отдохнешь и поешь.

— А как же ты? Я боюсь тебя оставлять, — Казимир еле говорил.

— Не беспокойся, все будет в порядке, — сказал Виктор. — Ты помни, что я сказал: не подходи близко к Владиславу, разговаривай с ним через маску. И он пусть надевает маску, у вас там, в кабине, есть марля. А ты, конечно, перейди спать в другое помещение. Возьми лизол, протри все там — ну, хотя бы в кабине Таланова. Обещаешь?

— Обещаю, — хмуро сказал Казимир. — Черт знает что! Владислав не согласится.

— Владислав опытный астронавт, он все прекрасно поймет. Ты сам-то пойми как следует: это последний наш шанс. Иначе мы все пропали.

Виктор посидел один, потом встал и, неуверенно ступая, пошел в изолятор. Таланов спал. Юнг сидел на койке, сгорбившись, опустив голову и уронив сложенные руки между колен. Он не пошевелился, когда вошел Виктор.

— Как ты себя чувствуешь, Герберт? — спросил Виктор.

Юнг медленно поднял голову и поглядел на Виктора своими светло-голубыми глазами: он больше не косил, но взгляд был какой-то странный, отсутствующий.

— Не знаю. Я все ясно вижу. И двигаться могу нормально. Как будто болезнь прошла. Но я стал совсем другим, это я чувствую.

— Каким же?

— Совсем другим, — повторил Юнг. — Не знаю, как тебе объяснить. Я понимаю все, что происходит, а мне все равно. Разве мне может быть все равно? Вот Таланов заболел, и все заболеют, наверное, и все мы погибнем, а мне ни вас, ни себя не жалко. И жену не жалко и детей, а я ведь так их любил, — он говорил тихо, ровно, без выражения. — Я нарочно думал о том, что с нами случится, представлял себе все подробности — и ничего не испытывал. Пропали все чувства. И вообще мне ничего не хочется; ни есть, ни пить, ни спать.

— Ну, это даже и удобно, — попробовал пошутить Виктор.

Юнг ничего не ответил.

— Давай я тебя обследую, — вздохнув, сказал Виктор.

Герберт был как будто здоров, только тонус организма несколько снизился: сердце работало вяловато, кровяное давление было несколько ниже нормы, сухожильные рефлексы ослабели. «Острый период, очевидно, уже миновал, — думал Виктор, глядя на Юнга. — Как стремительно развивается эта болезнь! Инкубация, очевидно, не более двух суток, острый период — тоже. Вирусы уже добрались до мозга и прочно устроились в облюбованных местах. Что дальше? Смерть? Сумасшествие? Частичная неполноценность? Чего нам ждать от этой милой, мирной планеты с ее подземными жителями и загадочными врагами?» Он вдруг вспомнил, как совсем недавно, глядя из верхнего люка ракеты на мирную красно-розовую долину, мечтал о романтике, о необычайных событиях, о встречах с разумными существами иных миров… «Я стал совсем другим, повторил он про себя слова Юнга. — Кто знает, что дальше будет, а пока… пока я стал взрослым. Да, пожалуй, так это можно назвать…» За последние два-три дня он пережил больше горя, ужаса и усталости, чем за все двадцать шесть лет своей жизни. Сейчас он был уже не великовозрастным мальчишкой, мечтающим о подвигах, а мужчиной, вступившим в тяжелый бой. Он был болен, смертельно устал, но знал, что будет держаться до последнего вздоха, потому что отвечает за товарищей. Он подумал еще, что если б Юнг был врачом, его, может быть, тоже подхлестывала бы ответственность и он если не чувством, то разумом понимал бы, что надо действовать. И ему тогда было бы легче… «Фантазия! — оборвал он себя. — Все зависит от характера разрушений в мозгу. Кто знает, что будет еще с тобой самим. Несомненно, это более легкая форма. И вдобавок энергии на тебя лучше действует, чем на других… Карел, Карел… что же с ним случилось? Посттравматический абсцесс… а может, все-таки не посттравматический? Да нет, не могут же эти вирусы…»

— Герберт, постарайся вспомнить, — мягко, но настойчиво сказал он. — Ты ведь с Карелом не в первой экспедиции вместе. Так вот, ты ничего не слыхал о том, что у него была травма черепа?

Юнг поднял глаза.

— Была, — ответил он без всякого выражения. — Была травма. Карел сказал мне.

— Когда? Когда сказал?

— Незадолго до смерти, — так же равнодушно проговорил Юнг. — Он сказал, что два года назад, в последнем рейсе, они столкнулись с метеоритным роем. Их сильно тряхнуло, он ударялся головой о пульт управления, потерял сознание.

— Почему он это сказал? Почему раньше молчал?!

Юнг продолжал, монотонно и спокойно:

— Он сказал, что у него начинаются очень сильные головные боли. И что его предупредили врачи: если такие боли начнутся, надо немедленно лечь в клинику на операцию. Иначе-сумасшествие и смерть.

— И поэтому он решил не дожидаться! Но почему же ты нам сразу не сказал?

— Я только теперь понимаю, что он в самом деле это говорил. А раньше думал, что мне это показалось.

— Но как же его пустили в полет, если он болен? Как ему удалось скрыть это от сотрудников Лунной станции? — говорил Виктор, обращаясь скорее к самому себе, чем к Юнгу. — Ведь у него в карточке нет никакого упоминания о травме.

— Наверное, он хотел летать, — сказал Юнг.

— Да, конечно… Во всяком случае, самоубийство Карела не вызвано вирусным заболеванием. А мы боялись…

— Эта болезнь, по-видимому, не может вызвать попыток самоубийства, — спокойно сказал Юнг. — Сначала она ошеломляет, пугает, но зато и лишает власти над своим телом, над своими движениями. Карел смог покончить самоубийством только потому, что ты незадолго до этого дал ему таблетку энергина. А потом… потом становится все равно…

Он сказал это без горечи, но Виктору стало так страшно, что захотелось кричать.

Он услышал глухой стук и не сразу догадался, что стучат в дверь медицинского отсека.

— Впусти меня! — крикнул Казимир за дверью. — Я подготовился!

Виктор открыл дверь. Казимир был в маске и в легком комбинезоне.

— Вот! Отсюда — в душевую, как ты требуешь. Там продезинфицирую и себя и комбинезон. Владиславу я уже сказал, чтоб он к душевой и близко не подходил. Пускай моется в шлюзовой кабине. Все!

— Почему не спишь? — спросил Виктор, тяжело опускаясь на сиденье.

— Я не устал. Вымылся, напился, наелся — и все в порядке. Хотим с Владиславом ехать в город, разговаривать с этими подземными жителями. Я уже подготовил словарик и грамматику.

— Так быстро? — удивился Виктор.

— А «Линг» на что? Он знаешь какой! Ну, словом, Владислав послал меня спросить благословения у Таланова. Хотя он, конечно, не будет возражать.

— Он спит, — сказал Виктор. — И вообще он болен. Поезжайте, конечно. И постарайся у них обязательно узнать, что это за болезнь, какой у нее исход, как передается инфекция. Может, у них есть лекарства против нее.

— Обязательно узнаю. Хотя не представляю себе, как это мы будем переписываться через стену.

— А почему они все-таки не выходят?

— Да вот боятся глегов. А мы даже не знаем, кто такие эти глеги и как они выглядят. Может, и нам их надо бояться. А ты что будешь делать?

— Я буду спать, — сказал Виктор. — Приедешь разбудишь. Очень хочу спать.

— Конечно, спи, — поспешно проговорил Казимир. — Ты устал как черт.

Виктор видел, что Казимир поглядывает на него с опаской, но ему было уже все равно. Он знал, что если хоть немного не отоспится, то не вытянет.

— Иди. Все в порядке, не бойся, — сказал он.

Он вернулся в изолятор, еле передвигая ноги. Юнг по-прежнему сидел не шевелясь и глядел в пол.

— Герберт, — тихо сказал Виктор. — Если я лягу спать, ты меня разбудишь через три часа?

— Конечно, — Юнг посмотрел на часы. — Через три часа — значит, в десять часов двенадцать минут я тебя разбужу. Можешь спать.

— А ты так и будешь сидеть? — спросил Виктор, ложась. — Если хорошо себя чувствуешь, попробуй заняться своими записями. Ты ведь хотел привести их в порядок.

Он еще успел увидеть, как Юнг молча поднялся и пошел к столу. Потом сразу заснул.

* * *

На этот раз беседовать было легче. Там, за стеной, уже подготовились к их приходу: расчистили большое окно, и за ним стояло четверо. Когда глаза немного привыкли к беловатой мерцающей полумгле, Казимир сказал:

— Нет, они, конечно, разные. Нам они кажутся похожими только потому, что сильно отличаются от нас. Как европейцу кажутся вначале похожими все японцы или китайцы. Посмотри. Вот этот, высокий, старик. А тот, позади, наверное, очень молод… или нет, это женщина… да, определенно женщина!

— Ну, что ты! — усомнился Владислав.

— Посмотрим, — Казимир продолжал вглядываться в странные птичьи лица тех, кто читал их письмо, прижатое к перегородке.

Окончив читать, они начали оживленно переговариваться. Их жесты и мимика были настолько своеобразны, что нельзя было понять, радуются они или огорчаются. Казимиру показалось, что они чем-то рассержены; потом он решил, что за стеной идет ожесточенный спор. Один из спорящих повернулся к астронавтам и начал что-то горячо говорить, потом вдруг умолк, открыв рот.

— Вспомнил, что мы просили писать, — догадался Казимир.

— Уж очень ты проницательный, — сказал Владислав. — Прямо ясновидец.

— Прочел бы ты столько их книг, сколько я за эти дни, тоже стал бы проницательным… Вот начали писать… Ну, конечно, это женщина! Чего смеешься? Женщины здесь носят высокие головные уборы, и одежда у них более яркая, чем у мужчин.

— Однако вид у этой дамы… — заметил Владислав.

— А ты представь себе, какими уродами кажемся ей мы, — усмехнулся Казимир. — С нашими толстыми носами и губами, с маленькими глазами, большие, неуклюжие… Ну, вот и письмо готово.

К перегородке приложили письмо. Казимир напряженно читал его, поглядывая в словарь, а Владислав смотрел на тех, кто стоял за перегородкой. Сейчас и он видел, что они разные. Даже глаза неодинаковые: у старика и у женщины большие, чуть посветлее, не то темно-зеленые, не то темно-коричневые, а у двух других — совсем темные, почти черные. Веки у них все-таки были — тонкие, как пленка, морщинистые, более темного цвета, чем все лицо, — но увидеть их удавалось лишь тогда, когда люди-птицы опускали глаза. Это были первые разумные существа, которых довелось видеть Владиславу. В первых двух полетах на неизвестные планеты он видел только ящериц да рыб и уж думал, что здесь будет то же. Люди-птицы тоже глядели на него, и он чувствовал себя неловко под этим напряженным неотступным взглядом.

— Вот послушай, что они пишут, — сказал Казимир. — Нет, подожди, я проверю кое-что.

Он подчеркнул одно слово в письме, приложил листок к перегородке и показал на скафандр. За перегородкой дважды махнули рукой справа налево.

— Так и есть, — удовлетворенно сказал Казимир. — Слушай. «У нас нет скафандров. В скафандрах глеги не страшны. Но будьте осторожны. Помочь нам можете, если вернетесь сюда и доставите средства против глегов. Когда вы сможете вернуться?»

— Очень деловое письмо, — заметил Владислав. — Остается только выяснить, кто такие глеги и какие средства против них годятся. Может, ядерное оружие?

— Этого им только не хватало! — очень серьезно сказал Казимир. А насчет глегов я, кажется, догадался. Впрочем, проверим, хоть мой вопрос и покажется им смешным.

— А они умеют смеяться?

— Наверно. Разумное существо без чувства юмора? Немыслимо. Казимир быстро написал что-то на листе бумаги и приложил его к перегородке. — Я спросил: «Как выглядят глеги и где их можно видеть?» Вот посмотри, они смеются!

— Скорее удивляются. Ты их просто ошеломил! — Владислав смотрел на широко раскрытые птичьи рты. — Зубов у них, по-моему, нет.

— Сплошная костяная пластинка по краям челюстей. Мало выступает.

— А волосы есть?

— Есть, только не такие, как у нас. Вроде короткой блестящей шерсти на голове и спине. На лице ничего не растет. Ну, чего ты морщишься? Тебе есть что стричь и брить, значит ты божественно красив. Чего тебе еще? Живи и радуйся. Ага, ответили! Ну, так я и думал! Глеги — это те самые палочки, которыми я любовался вчера под микроскопом.

— Вирусы?!

— Ну да. По-видимому, они и под землю ушли, за эти перегородки, спасаясь от вирусов. Но откуда они взялись, эти глеги? С других планет, что ли, завезены? Если они здешние, то пора бы к ним привыкнуть и приспособиться. Сейчас я их спрошу. — Он написал записку, приложил к стене. — Я написал: «Нам надо узнать все о глегах. Иначе не сможем помочь».

— А как мы им вообще сможем помочь?

— Мы-то никак. Мы вообще не знаем, доберемся ли до Земли. Но если доберемся, там этих глетов приструнят. Справились же у нас и с бешенством, и с полиомиелитом, и с гриппом — а уж вирусов гриппа было черт знает сколько. Читал, что делалось с этим гриппом еще лет двадцать назад? Эпидемия за эпидемией. Нет, лишь бы добраться. Посидим в карантине на Лунной станции, вылечат наших больных…

— А ты оптимист! — сказал Владислав. — Почему ты думаешь, что не все заболеют?

— Срок инкубации у этих глегов очень короткий, а мы с тобой пока ходим. Может, у нас иммунитет. Ты поведешь ракету, я с Виктором буду ухаживать за больными, ну и все прочее. Хотя Виктор, по-моему, тоже болен, но как-то держится. Возможно, у него более легкая форма.

— Виктор болен? — протянул Владислав, нахмурившись. — Давно?

— Я еще вчера заметил. Сегодня он потерял сознание. Правда, может быть, это другое, не глеги.

— Что же еще? Виктор здоров как бык да и молод совсем. Владислав помолчал. — Однако долго совещаются… Нет, ничего, мы доберемся. Надо добраться. Только вот сюда мы не скоро вернемся. Через десять лет, не раньше. Мы или другие, все равно. Сколько они уже сидят под землей?

— Выясним. Ну, записку они написали короткую, зато деловую. «Через два синеми…» Ну, это их мера времени. Синеми — это минут сорок — сорок пять примерно, значит, часа через полтора… «Возьмите книгу там же, где письма». Это в боковом проходе, да? «В книге все будет сказано». Что ж, прекрасно! — Он дважды махнул рукой справа налево: существа за перегородкой переглянулись и широко открыли рты. Это они так смеются, уверяю тебя. Или улыбаются. Ну, давай пока спросим их о чем-нибудь. Сейчас! — он достал чистый листок. — «Сколько времени вы живете внизу?»

— Ты главное спроси, — хмуро напомнил Владислав. — Что случается с больными? Они умирают, сходят с ума или как? И как передается болезнь?

— Да, ты прав! — Казимир поежился. — Страшно спрашивать… Ну вот, я написал.

Владислав почувствовал, что ему тоже страшно. Они напряженно ждали, глядя, как высокий старик чертит знаки на пластинке тонким белым стержнем. «Стержень белый, а знаки темно-красные, — мимоходом подумал Владислав. — Скорей бы дописывал…»

Пластинка плотно прильнула к перегородке. Казимир начал переводить.

— Под землей они недавно… по нашему счету это примерно лет семь. У них год короче. Насчет болезни я не все понимаю. Почему-то говорят, что они точно не знают. «Раньше умирали только слабые и старые. Сейчас, может быть, иначе, мы не знаем. Все равно это хуже смерти. Вы все прочтете в книге. Я вложу в нее письмо». Видишь, старик уже сидит и пишет. Вот еще фраза. «Глеги входят вместе с дыханием». Значит, капельная инфекция.

— Спроси, много ли их там, под землей, защищены ли они там от глегов и вообще, как им живется. И кто они сами, члены правительства или как?

На этот раз ответ писала женщина, старик только прочел записку и опять начал писать письмо.

— Говорят, что их очень много, что им тесно, они все время роют новые ходы, строят подземные города. Глеги сюда не проникают, но многие переболели, еще когда жили наверху. Книгу принесет тот, кто переболел, чтобы мы посмотрели, к чему приводит эта болезнь. Всем очень плохо под землей, портится зрение, многие болеют и умирают от скудной пищи и недостатка воздуха. Они с нами говорят тайком от правительства, они — ученые. Эти три сплетенные кольца у них на груди — символ знания, я читал об этом. Если очистить планету от глегов, все выйдут наружу и будут жить нормально, а если правительство будет против, люди восстанут и свергнут его. Опять спрашивает, можем ли мы помочь и когда рассчитываем вернуться, Ну, что ответить?

— Напиши всю правду. Что мы больны. Что надеемся добраться до Земли. Что там найдут средства против глегов. И что вернемся не скоро, но обязательно. Еще спроси — бывает ли иммунитет против глегов.

— Не знаю, как у них это называется. Ладно, как-нибудь напишу. Казимир начал чертить знаки, заглядывая в словарь.

Владислав прислонился к стене. Глядя в мерцающую белую даль подземного перехода. «Хотел бы я знать, чем все это кончится… Подумать только, что если б Карел не наткнулся на этого зверька!.. Вот так бросить все, уйти под землю из страха перед этими проклятыми глегами… Откуда они все-таки взялись — загадочная история… Ну, ничего, скоро узнаем». Он опять посмотрел на подземных жителей, и эти глазастые семипалые существа теперь показались ему более привлекательными. «В конце концов к ним можно привыкнуть. К черной коже и курчавым шерстистым волосам тоже поначалу надо привыкать, а я к Луису Мбонге так привык, что он мне родней брата казался… Читают записку. Женщина закинула голову и скрестила руки на груди. Отчаяние? Горе? Почему я так думаю? Ах да, порывистый жест… и потом содержание записки вряд ли может их обрадовать. У других тоже лица изменились. Ага, пишут… что же они напишут?»

— «Ваша болезнь — тяжелое горе для нас, — переводил Казимир. Как это случилось? Разве скафандры не защищают? Будем надеяться и верить вместе с вами. Будем ждать. Есть те, против которых глеги бессильны. Но таких очень мало. Желаем вам счастья!»

Астронавты переглянулись.

— Ну что ж, — помолчав, сказал Владислав. — Будем верить и надеяться, ничего другого не остается. Скорей бы они книгу доставляли. Если Виктору стали совсем плохо…

— Ох, дьявол! — пробормотал Казимир. — Действительно… А без книги…

— Нет уж, придется ждать… Расскажи им про зверька, может, им это полезно знать.

Прочитав записку Казимира, женщина повторила жест отчаяния. Послышался оживленный щебет. Потом к перегородке приложили записку: «Это был сунними. Он испугался. Вы прочтете о сунними в книге».

— Сунними так сунними, — сказал Владислав. — Кто ж его знал, что он от испуга может порвать скафандр. Эх, Карел, Карел… Кстати, у них, по-видимому, есть скафандры, если даже слово такое в язык вошло. Спроси, как у них с полетами в космос. Они, может, летали, или у них кто побывал в гостях?

В ответном послании было сказано, что скафандры у них есть и более легкие защитные одежды тоже, но все они в руках правителей, к ним нет доступа. Никто с других планет тут не бывал, разве что за последние годы, когда они уже сидели под землей. А сами они готовились летать, но все эти приготовления, конечно, прекратились, как только появились глеги.

— Появились! — сказал Казимир. — Раньше их, значит, не было. Откуда же?

— Ну, вот пришел кто-то новый, там, за стеной. А вот и книга. Большая! Ну и работа тебе предстоит, Казимир!

— Не так мне, как «Лингу». Он-то справится, будь уверен!

К перегородке вплотную подвели того, кто пришел с книгой. Он по виду ничем не отличался от других, кроме одежды, более короткой, красно-черной. На левой стороне груди у него была прикреплена большая светлая пластинка, вроде бляхи с какими-то знаками.

— Это, кажется, означает, что он из низших слоев общества, пояснил Казимир. — Им цепляют бляхи с обозначением профессии и места работы.

— Миленький обычай, а? — сказал Владислав. — Смахивает на фашизм.

— Да, тут жизнь, верно, и без глегов была невеселая… Ну, он на вид совсем здоровый, только вялый какой-то. Смотри-ка, что это они с ним делают?

Существо в черно-красной одежде начало раскачиваться, потом приседать механически, как кукла, слегка приоткрыв рот. Астронавты видели, что он повинуется командам женщины. Старик сидел и писал письмо, не обращая внимания на все происходящее.

Красно-черное существо то застывало, вытянувшись, то проделывало разные движения, повинуясь команде. Владислав почувствовал, что у него мурашки бегут по спине.

— Вот это что… — прошептал он. — Хуже смерти, да… Он стал марионеткой.

Красно-черное существо раскрыло рот и застыло, вскинув руки. Потом по команде медленно склонилось вперед, упираясь пальцами в пол, и опять застыло.

«Что он чувствует? Что он думает? Или у него совсем нет рассудка?» — думал Владислав. Он посмотрел на Казимира, тот был бледен, синие глаза его расширились и лихорадочно блестели.

— Напиши им, что мы спешим, — сказал Владислав. — Хватит с нас этого спектакля. И скажи, что мы вряд ли придем еще раз. Насчет книги спроси: можно ли ее взять с собой на Землю?

Прочитав записку, за перегородкой начали оживленно махать руками справа налево. Красно-черное существо тоже махнуло рукой. Потом в книгу вложили письмо и опять вручили ее красно-черному. Вскоре он появился из бокового хода и протянул астронавтам книгу. Владислав взял ее — она действительно оказалась увесистой. Астронавты со страхом и сожалением глядели на посланца из-за стены. Просторная хламида до колен, с короткими рукавами, расцвеченная широкими спиральными красными и черными полосами, открывала тонкую темную шею с какими-то странными поперечными линиями, похожими на рубцы. Голова была обнажена, и Владислав с удивлением смотрел на красноватую блестящую шерсть, равномерно покрывающую череп, маленькие, острые, плотно прилегающие к голове уши и заднюю часть шеи.

— Они, по-моему, как-то ближе к птицам и зверям, чем мы, — сказал он.

— Мы к обезьянам тоже близки, грех жаловаться, — ответил Казимир. — Эх, нет тут ни Юнга, ни Виктора! Им было бы интересней и полезней, чем нам, поглядеть на этого молодца.

Казимир взглядом спросил разрешения у тех, за перегородкой, и ему показалось, что они поняли. Тогда он подошел к красно-черному посланцу, осторожно осмотрел и ощупал его. По строению красно-черный очень напоминал человека, только был более тонок, хрупок, с менее развитыми мускулами, с более узкой грудной клеткой.

— Знаешь, он весь какой-то сглаженный. Все плавно, ровно, нет наших суставов, грудная клетка не выступает, талия незаметна. Вот посмотри, какие руки и ноги — ровные, всюду одинаковые, как трубки. Даже не видно, где они сгибаются. — Он согнул руку красно-черного, тот пассивно повиновался… — Ага, видишь — там же, где у нас примерно. А не видно. Нет, хорошо, что они не видят нас без скафандров: мы бы им показались чудищами.

— А ну их! — сказал, усмехаясь, Владислав. — Красавчики, нечего сказать. Вся кожа сморщенная, как у стариков. И эта шерсть… бр-р!

— Не говори глупостей! — возмутился Казимир. — Что за узость кругозора! Кожа у них нежная, приятная. А шерсть шелковистая, как у кошки. Да ты погладь, чудак!

Владислав осторожно погладил красно-черного по шее и сразу отдернул руку.

— Смотри, они смеются! — с досадой сказал он: за перегородкой действительно все открыли рты. — Кончай это дело, надо спешить.

— Да, верно, — огорченно согласился Казимир. — Но, понимаешь, я в первый раз…

— Я тоже в первый раз. Нигде ничего подобного не видел. Пошли прощаться.

Казимир написал: «Мы уходим. Прощайте. Сделаем все, чтоб поскорее вернуться и помочь вам». За перегородкой все подняли руки над головой, потом медленно сложили их ладонями наружу.

— Это прощание, — сказал Казимир, повторяя этот жест.

Владислав тоже поднял руки над головой и сложил их.

— Постой, а этот? — спросил он, указывая на красно-черного: тот неподвижно стоял рядом. Казимир написал: «Почему он не уходит?».

За перегородкой посовещались. Потом старик написал: «Он должен пройти через другой ход — там убьют глегов. Но вы можете взять его с собой. Он вам поможет».

— С собой?! — поразился Владислав.

— А знаешь, это идея, — сказал Казимир. — Глеги ему не страшны. Он совершенно послушен, ничего не боится, ничему не удивляется.

— Ну, почем ты знаешь? Может, это только кажется так. Он же человек, ну, или вроде человека.

— Нет, мы не должны отказываться! — уже уверенно заявил Казимир. — Кто знает, что с нами станется. Может, все заболеем.

— А он тогда что?

— Да, тогда… А если не все — тогда он поможет. Если даже ты один останешься.

— Пожалуй, — задумчиво пробормотал Владислав. — Они ждут помощи… Скажи, что мы согласны, хотя я плохо представляю, что с ним делать. Спроси, умеет ли он читать и писать и что он вообще знает.

Оказалось, что читать и писать он умеет, что его можно обучить всякой несложной работе, он запоминает и повинуется. Зовут его Инни. Надо приказывать ему есть, пить, работать, спать. А то он сам не знает, когда что надо делать, и может умереть с голоду.

— А чем его, кстати, кормить? — спросил потрясенный Владислав.

— Боюсь, что это придется выяснять на практике, — вздохнул Казимир. — Да, дело нелегкое, но рискнуть стоит. К тому же его на Земле, может, и вылечат.

— Тогда он, пожалуй, умрет со страху, — усмехнулся Владислав. Очнется в чужом мире… Ну, ладно, пошли!

Они, еще раз попрощались с подземными жителями. Старик крикнул что-то и резко взмахнул рукой: красно-черный ответил жестом согласия и пошел вслед за астронавтами.

— Смотри-ка, он даже не оглянулся, — сказал Владислав. — Ему все равно. Ну и ну!

Они опять кружили по светлым спиралям пустого города, и алые, розовые, багровые ветви стремительно шуршали и царапались о стекла, словно цеплялись за вездеход, молча моля о спасении.

— Понимаешь, Владек, — сказал Казимир, — у меня такое чувство, будто мы удираем и бросаем их тут в беде. Конечно, это глупо, но…

— Конечно, глупо, — ответил Владислав. — Без всяких «но». Это ведь, кажется, библиотека? Остановимся?

Круглое золотистое здание, постепенно суживаясь, ступенями уходило ввысь: на самой верхней круглой площадке светились три сплетенных разноцветных кольца.

— Вряд ли я что-нибудь подходящее найду вот так, сразу, — сказал Казимир. — В прошлый раз я просто наугад захватил несколько книг выбирал, где побольше иллюстраций, вот и все.

— Возьми с собой этого… Инни.

— А что, неплохая идея! — Казимир несколько оживился: ему, очевидно, не хотелось идти в одиночку. — Инни!

Инни послушно вылез из самохода и двинулся за Казимиром. Владислав смотрел, как сгибаются где-то посредине его ровные трубкообразные ноги, и ему все казалось, что Инни вот-вот подломится и упадет. Но Инни поднялся вслед за Казимиром по ступеням лестницы, окружавшей здание, и исчез за овальной вертящейся дверью.

Владислав огляделся. Он впервые стоял один в этом чужом мире они всегда ходили парами, для страховки. Было тихо, очень тихо и тепло. Небо стало совсем прозрачным, почти бесцветным, лишь по краям, у горизонта, сгущалась светлая зелень. Владислав прислонился к вездеходу — было приятно чувствовать за спиной прочную, надежную броню. Он смотрел на пушистые алые кусты, широким кольцом окружавшие библиотеку, на плавно изогнутые розовато-оранжевые здания, замыкавшие площадь, и ему казалось, что он видит, как внизу, под землей, движутся отвыкшие от света большеглазые люди с птичьими острыми лицами, как они ходят там, постоянно ощущая тяжесть сводов, нависших над ними, как крышка просторного гроба, в котором их заживо похоронили. «Будь оно проклято! — с досадой сказал он себе. — Что толку думать сейчас об этом? Надо скорей добираться до Земли и высылать сюда помощь, вот и все… Что толку думать?»

* * *

Виктор поглядел на дверь изолятора.

— Веди его прямо в душевую. Эту хламиду продезинфицируй, обувь тоже и запри в герметический шкаф. Подбери что-нибудь из нашего, хотя уж очень он худой и маленький, все на нем будет болтаться… Пока держи его у себя, обучай языку, научи ориентироваться у нас. Ко мне ходи сам. — Он опять оглянулся на дверь. — Герберту, конечно, и в голову не придет сюда взглянуть, он готов. А вот Таланов… Словом, ты понимаешь, им нельзя на него смотреть…

«А тебе можно?» — подумал Казимир, глядя на него. Глаза Виктора сильно косили, а лицо покрылось той же синеватой бледностью, что у всех больных.

— Что смотришь? — криво усмехнувшись, сказал Виктор. — Хорош?

— У тебя тоже?..

— Тоже, тоже! — почти грубо выкрикнул Виктор и уже спокойней добавил: — У меня, по-видимому, более легкая форма, я продержусь на энергине. И Герберт теперь может мне помогать, он по-прежнему точен и все помнит. Он даже начал приводить в порядок свои здешние записи.

— Что ты говоришь! — удивился Казимир. — Так это же здорово!

— Здорово… В том-то и дело, что я ему сказал — и он послушался. А иначе он и не подумал бы. Профессиональные способности у него, по-видимому, не пострадали, я просматривал, что он сделал. Работает в приличном темпе, точно, продуманно. Но ему на это плевать. Скажут будет работать, не скажут — будет сидеть, ничего не делая. Не сказать ему: «Поешь!» — останется голодным.

— Да, те же симптомы… — Казимир глотнул, у него в горле пересохло.

— Очень странная болезнь. Когда твой «Линг» закончит работу?

— Скоро, — Казимир поглядел на часы. — Вот я нашего новосела вымою и переодену, к тому времени у «Линга» все будет готово. Ну, в основном. Я проверю неясные места, подправлю — и можно будет читать. Прочтем мы с Владиславом половину — я тебе принесу. А как Таланов, очень мучается?

— Да я стараюсь, чтоб он побольше спал. Хорошо, что электросон есть. Бужу его только, чтоб покормить. Вообще ему плохо. Почти ничего не видит, передвигается ощупью, закрывает глаза, когда я двигаюсь. Говорит, что у него правая половина тела высохла и ничего не весит. И тоже чувствует, что кто-то внутри сидит. Он-то хорошо понимает, что это — болезнь. Но от этого не легче, можешь мне поверить, — Виктор изобразил нечто вроде улыбки. — Ну, иди… Жду с нетерпением книгу.

— Идем! — сказал Казимир, обращаясь к Инни. — Не понимает, а я не знаю, как произносить их слова. Ну, ладно.

Он резко взмахнул рукой. Инни послушно поднялся.

— Просидел здесь полчаса, а ни разу даже не поглядел по сторонам. Ему все равно, — сказал Виктор, глядя на Инни. — Абсолютно то же, что у Герберта… Да и у меня уже что-то похожее развивается. Смотрю на него, а думаю больше о том, как с ним быть и в чем он может помочь. А недавно я бы ошалел от радости, что вижу разумного обитателя другой планеты… Нет, впрочем, я радуюсь и сейчас. Устал я просто. Иди, иди, Казимир, не трать времени.

Когда красно-черные спирали скрылись за дверью, Виктор, цепляясь за переборку, пошел в изолятор и достал таблетку энергина. Он сел, держа таблетку в руке. «Подожду еще. Надо посмотреть, как будет без энергина… — Он закрыл глаза и прислонился к переборке. — Симптомы те же… все совпадает. Значит, все дело в энергине? Я более восприимчив к нему? Тогда… тогда вот оно, мое близкое будущее… Герберт и этот жалкий Инни… Нет, я не хочу! — едва не закричал он и открыл глаза. Опять этот проклятый радужный туман… ничего не видно… кажется, Таланов пошевелился…»

Виктор поспешно проглотил энергии, испытывая странное и жуткое ощущение, будто кто-то другой поднял его руку, приблизил ко рту — и таблетку проглотил кто-то, завладевший его телом, а сам он: находится где-то в стороне, отдельно от тела, легкий, невесомый и совершенно бессильный.

— Виктор! — позвал Таланов. — Где ты, Виктор? Я тебя не вижу.

Виктор попробовал встать, но не смог. Ему показалось, что стена кабины стоит вплотную перед ним и если он встанет, то войдет в стену. И ног у него будто не было. Напрягая волю, он сказал, ничего не видя, обращаясь в ту сторону, где должен сидеть Герберт Юнг:

— Герберт, подойди к Михаилу Павловичу, я сейчас не могу.

Он скорее угадал, чем увидел, что Герберт встал. Темное продолговатое пятно со струящимися размытыми очертаниями проплыло по кабине среди радужного тумана, прошло сквозь Виктора, и он откинулся на спинку сиденья, зажмурив глаза. «Что же будет? — подумал он. Неужели и я выйду из строя?»

— Виктор, почему ты не подходишь? — тревожно спрашивал Таланов. Это Герберт, а не ты! Что с тобой?

— Я сейчас, сию минуту! — сказал Виктор. — Все в порядке, я готовлю шприц.

Он боялся открыть глаза, но, открыв, вздохнул с облегчением: энергии уже начал действовать. Все стало снова четким, устойчивым, надежным; тот, внутри, не исчез, но словно затаился, ушел вглубь. Виктор встал и подошел к Таланову, с наслаждением двигаясь, шевеля пальцами рук, встряхивая головой. Он видел, как бледный, выцветший мир вокруг наливается красками, и понимал, что болезнь опять отступила, что он может и должен бороться, пока хватит сил. «И пока хватит энергина, кстати», — горько усмехнулся Виктор.

— Виктор, ты тоже заболел? — спросил Таланов, хватая его за руку и тревожно ощупывая. — Это твоя рука, правда? А это моя? Ты болен?

— Я не болен, я только устал немного, — спокойно и ласково сказал Виктор.

Он взял Таланова за руку и, отсчитывая частые, судорожные удары пульса, глядел на это лицо, лобастое, широкоскулое, смугловатое лицо с крупным волевым ртом и глубоко посаженными карими глазами. Таланов всегда казался Виктору похожим на русского рабочего-революционера из того племени, что в далекие времена совершило великую революцию, а потом отбивалось от натиска интервентов и закладывало основы первого в мире социалистического государства. Виктор как-то сказал об этом Таланову, и тот молча усмехнулся, видимо польщенный.

— Это правда, Виктор? — спрашивал Таланов, невидящими, косящими глазами пытаясь вглядеться в его лицо. — А что с Гербертом, почему он молчит?

«Завтра ты, наверное, перестанешь этим интересоваться, — с горечью думал Виктор. — Завтра ты будешь все видеть и все понимать, но ни о чем не будешь спрашивать…»

— Я здоров, Михаил Павлович, — повторил Виктор. — Вполне здоров, вы не волнуйтесь. А Герберт понемногу выздоравливает. Просто он тревожится за вас. Мы все хотим, чтобы вы скорее выздоровели.

— А можно выздороветь? — с надеждой и тревогой спросил Таланов. Виктор, дай мне энергин, я хочу оглядеться вокруг, сообразить, как и что. И на Герберта посмотреть хочу.

«Вот как раз поэтому я и не дам тебе энергин», — подумал Виктор.

— Я убедился, что энергин затягивает и осложняет течение болезни, — мягко сказал он. — Лучше потерпеть. Поешьте, и я опять включу аппарат электросна. Вам полезно побольше спать.

— Хорошо, тебе видней, — покорно и устало согласился Таланов, и у Виктора защемило сердце: вот таким Таланов будет завтра. — Ты молодец, Витя. Я рад, что взял тебя в полет. Хотя — глупости: чему тут радоваться… А Владислав? А Казик? — вдруг тревожно спросил он. — Что с ними?

— Они вполне здоровы, — уверенно сказал Виктор, радуясь, что на этот раз не нужно лгать.

Таланов сел и закрыл глаза.

— Я все перепутал, должно быть, — тихо проговорил он. — Давно я болен?

— Со вчерашнего дня. Вторые сутки.

— А… эти, под землей? К ним больше не ездили?

— Ездили, Казимир и Владислав. Привезли книгу. «Линг» ее читает, потом будем читать мы. Там все объясняется насчет глегов. Глеги — это вирусы. Они и вызывают эту болезнь.

— Так… значит, от них они и прячутся… — пробормотал Таланов. — Я бы лучше заснул, Витя, а то уж очень противно себя чувствую.

* * *

— Значит, они сами это и придумали? Сами напустили на себя глегов, от которых спрятались под землю? Ловкачи! — сказал Владислав.

— Да, вывели глегов в своих чертовых лабораториях, кормили их, воспитывали, обучали, что им делать в организме, куда селиться. Думали, что договорились с глегами, — и выпустили духа из бутылки!

— Ну, а прививки? Он же пишет, что прививки были сделаны!

— Читай дальше. Вначале все шло так, как им хотелось. Появилась армия рабов-автоматов. Они немного медленней работали и немного меньше жили, но зато были неприхотливы, идеально послушны. Никогда не возмущались, не удивлялись, не говорили, что им тяжело, а работали до упаду. Им не нужны были ни развлечения, ни природа, ни любовь. Идеал раба! Нет, Владек, не подходи ближе! И не снимай маску! Ты видел Инни? Знаешь, чем это пахнет? Мы все зависим от тебя!

— Ну хорошо, говори. Тут длинное описание болезни. Я и без них уже знаю достаточно. Это Виктор пускай поинтересуется деталями. Читай вслух.

— Сейчас. Нет, у нас с «Лингом» получилась дикая каша. Я уж лучше буду пересказывать. Ну вот. Глеги на свободе расплодились, одичали и перестали обращать внимание на прививки. То есть это они пишут в таком духе, а дело, наверное, в том, что прививка давала гораздо более короткий иммунитет, чем они рассчитывали. Поэтому правители и разделались так зверски с учеными, которые вывели для них глегов.

— Как? Подожди, я этого не дочитал!

— Ты пропустил письмо старика. Он рассказывает, как появилась эта книга — подпольная книга, запрещенная правительством. Всех ученых, работавших над глегами, посадили в герметически закрытую камеру, пустили туда убийственную порцию глегов и держали там часа три-четыре, пока они не начали задыхаться от недостатка воздуха. Они не знали, в чем дело, думали, что их хотят удушить, стучали в двери. А их выпустили. Все они стали глеганни — так называют таких, как Инни. И их заставили выполнять обязанности простых прислужников у правителей. Они ведь совершенно утратили способность сопротивляться чужой воле. А понимают и помнят они все. Правда, они потеряли и способность горевать, но все же…

— Ох, черт! — сказал Владислав.

— Так вот, книгу написал один из них. Ученые — другие, не из этой обреченной группы — выкрали его, объявили погибшим, изменили его внешность, спрятали. И заставили писать эту книгу. Он всю историю хорошо знал и помнил.

— Ну, знаешь! — Владислав покачал головой. — Значит, действительно эмоции у него начисто исчезли. Я бы никогда не подумал, что все это касается лично его… Не могу сказать, чтоб я его особенно жалел: он как-никак активно участвовал в гнуснейшем злодеянии правительства против народа. Но думать о нем жутко. Как он сидит с переиначенным лицом взаперти и пишет, все помня и не умея даже заплакать о себе и о других — о тех, кого он погубил. А он ведь многих погубил, превратил в рабов, а остальных загнал в подземелья, лишил солнца и воздуха, подверг непрерывной пытке страхом.

— Это все верно, — сказал Казимир. — Только я думаю и о другой стороне вопроса. Тебе не кажется, что они — ну, все они, и народ, и ученые, и правители, — слишком уж испугались? Что под землю их загнали не так глеги, как собственные их страхи? Они сдались без боя.

— А может, правителям было выгодно, чтоб люди боялись? Может, правители нарочно загнали народ под землю, чтоб выбить из него мысль о восстании? Ведь тут пишется, что вначале были бунты, что нападали даже на правительственный дворец, требуя, чтоб прекратили всю эту гнусную затею с глегами.

— Да, и это, наверное, было. Но все-таки можно было бороться. Ведь у них были силы, была разветвленная тайная организация, ты же читал. Поэтому правители и торопились с глегами, не дали ученым проверить на практике, каков срок иммунитета от прививки: они знали, что вот-вот начнется революция. Так как же народ… Э, что там говорить! Давай читать дальше.

Некоторое время они молча читали. Потом Владислав сказал:

— Послушай, Казик, мне пришла в голову одна любопытная мысль. Под землею к ним глеги ее проникают, новых заболеваний нет. Где же они живут, эти глеги? Насколько я знаю, вирусы не могут жить вне чужого организма: они ведь паразиты. А в книге написано: когда уходили под землю, то истребили всех животных и птиц, чтоб уничтожить резервуар для глегов. Это был строжайший приказ, верно?

— Да… — Казимир задумался. — Мне это не приходило в голову. Постой! А тот зверек, который порвал скафандр Карела? Они ведь знают, кто это. Даже назвали его — сунними, помнишь? Я книгу просматривал наспех, только заполнял пробелы, оставленные «Лингом». Не помню, где я вставил это слово — сунними. И даже не один раз. — Он начал листать книгу. — Ага! Вот!.. Ну, это довольно странно. Послушай: «Но любимая жена верховного правителя…» У них многоженство, что ли? Так вот, эта любимая жена проплакала всю ночь, прижимая к себе своего любимого сунними. Значит, это вроде кота — домашний зверек. Ну и потом этот сунними куда-то исчез, а она заявила, что он сбежал. Потом исчезли еще два-три сунними. Когда все ушли в подземелье, то вначале думали, что это максимум на неделю-две. А потом оказалось, что глеги все живут да живут. Где? В сунними. Сунними устроились в пустых домах, одичали, начали плодиться. Питаются они насекомыми и растительной пищей, так что голод им не грозит. Глеги им такого вреда не причиняют, как людям, болезнь у них протекает легко и особых последствий не имеет. Но они поддерживают глегов, не дают им погибнуть. На сунними выходили охотиться, но они быстро приучились бояться людей и очень ловко прячутся. Ведь надо же было Карелу поймать этого сунними!.. И как только ему удалось это! Они вообще умные и чуткие. А странным мне кажется то, что вот так-таки взяли и выпустили этих сунними. Ведь всюду были караулы, дозоры, санитарные кордоны… Кто и зачем протащил сунними сквозь все посты и кордоны? Они ведь не такие уж маленькие, под одеждой их не скроешь…

— Так что же ты думаешь?

— Думаю, что это очередной подлый трюк правителей. Они решили подольше подержать людей под землей. Для этого и понадобилась сентиментальная легенда о любимой жене и любимом сунними.

— Возможно… — протянул Владислав. — Вполне возможно.

— Ну, давай почитаем еще немножко, и я отнесу то, что прочитано, Виктору… Вот, кстати, о возможности бороться. Ты посмотрел бы, как Виктор здорово держится среди больных, сам больной, хорошо понимая, что его ждет. Думаешь, ему не так страшно и не так жалко себя, как этим, здешним? Как бы не так! А ведь у них наверняка было больше возможностей защищаться. Они струсили, это ясно. И сами себя предали. А теперь кричат нам, чужим: спасите нас от своих! Конечно, мы постараемся им помочь, но досада разбирает, клянусь честью!

Через четверть часа Казимир вскочил.

— Пойду! Беспокоюсь за Виктора, как он там…

— Подожди еще минутку. Послушай, они ведь совсем неплохо жили раньше, пока началась эта история с глегами. Довольно высокий уровень жизни, правда?

— Да. За счет очень развитой биохимии. Тут они Землю обогнали, насколько я могу судить. Ну, например, они сейчас довольно легко обходятся без естественной пищи, если не считать злаков, заготовленных впрок. И, кстати, делается это не по прямой необходимости, а, по-видимому, тоже входит в расчеты правителей: держать народ в полной зависимости, по своему усмотрению регулировать все снабжение. Ведь они могли бы продолжать возделывать поля и огороды, у них масса этих глеганни, а глеганни не нуждаются в надсмотрщиках: дашь задание, и они его выполняют. Могли бы рыбу ловить, она не заражена вирусами. Дезинфекционные камеры у них есть, глеганни ходят в город, приносят книги, химические препараты и прочее… Вообще-то что за жизнь, Владек! Ни воли, ни радости — ничего, кроме страха и тоски. И потом, они ведь разоряют государство. Все заброшено: и промышленность и сельское хозяйство. Народ живет в неестественных условиях, болеет, будет вырождаться: можешь себе представить судьбу детей, родившихся под землей. Потом масса мужчин, причем в самом цветущем возрасте, выключена из жизни.

— Почему? — удивился Владислав. — Разве вирусы передаются по наследству?

— Нет, конечно. Но ведь у глеганни не может быть наследства, у них атрофирован инстинкт размножения. Как и инстинкт самосохранения, впрочем. Они не испытывают ни страха, ни желания, ни голода, ни жажды. Их ничто не предостерегает от гибели… Подожди-ка!.. Ну, конечно, и боли они не испытывают. Им можно делать любые операции без наркоза, они и глазом не моргнут. Но они могут сгореть живьем, утонуть, умереть с голоду, если за ними не присматривать. Да, кстати! Инни пора покормить, а я не знаю, чем они питаются. Если не найдем в этой книге ничего, надо будет посмотреть то, что мы захватили по дороге в библиотеке.

— А если экспериментальным путем?

— Я сначала тоже так думал. Но ведь он съест все, что ему дашь, а потом может заболеть. Кто их знает, какие у них отличия в организме и какие привычки.

Владислав посмотрел на птичье лицо Инни, безмолвно сидевшего у двери в слишком просторном для него комбинезоне Герберта и красных туфлях с острыми, слегка загнутыми вверх носками: обуви впору ему не нашлось, и Казимир, тщательно продезинфицировав эти туфли, оставил их Инни. Странное существо сидело, опустив руки и глядя перед собой ничего не выражающим взором.

— Мне, признаться, жутко на него смотреть, Казик.

— Конечно. Только я тебе скажу: на Герберта — гораздо страшней, должно быть. Ведь это наш Герберт! А Виктор все время с ним и знает, что его самого ждет то же.

— Да. Подумать только, что Таланов сомневался, брать ли Виктора в полет.

— Это понятно, Таланов привык летать с Вендтом. А Вендт в этих условиях не выдержал бы, это я тебе точно говорю. Это уже не тот Вендт, о котором писали все газеты, когда мы с тобой были зелеными юнцами. Ему сорок шесть лет, а для астронавта с таким стажем и с такой биографией это уже старость.

— Значит, нам с тобой все равно остается лет пятнадцать жизни, не больше? — заинтересовался Казимир. — Грустно.

— Ну, Вендт летает уже четверть века. А ты впервые отправился в дальний рейс, и тебе всего двадцать восемь лет. Что ты хнычешь заранее? Ты, может, и летать больше не захочешь после милого знакомства с глегами.

— Лишь бы не познакомиться с ними слишком близко! А вообще хотелось бы вернуться сюда и устроить веселую жизнь этим подземным жителям…

— Мне вот что пришло в голову, — сказал Владислав. — Неужели у них на всей планете одно государство, одно правительство? Правда, планета их гораздо меньше, чем Земля, но все же? И что делается в других городах и селениях?

Казимир начал листать книгу.

— Кажется, этот ученый-глеганни записал только то, что происходило у них… Нет, что-то есть… Подожди, я тут не понимаю… очень туманно написано. Много собственных имен и слов, которых я не встречал и «Лингу» не дал. Похоже, что есть другое государство… Знаешь, я попробую спросить Инни.

Он сел рядом с Инни; тот не пошевелился. Казимир написал вопрос на листке бумаги, дал листок Инни и жестом приказал читать. Инни довольно быстро прочел и щебечущим тихим говором начал отвечать. Казимир жестом остановил его и дал карандаш, показав на бумагу. Инни покорно начал писать. Владислав следил за этой перепиской, ощущая тупую тоску.

— Нет, это просто черт знает что! — закричал вскоре Казимир. Эти правители сами хуже всяких глегов! Ты только послушай, что они натворили! Вернусь и собственноручно всех их перестреляю, даю слово!

— Не давай слова, — усмехнулся Владислав. — Наше дело уничтожить глегов, а в остальном здешние жители сами разберутся, будь уверен. У нас на Земле бывали и похуже вещи, а люди все же разобрались во всем, хоть и дорогой ценой.

— Это ты об атомной эре говоришь?

— Не только. Всякое бывало на Земле.

— Верно. И все-таки здесь черт знает что. Эти правители, когда уходили под землю, заявили, что боятся нападения другой державы. И выслали туда глетов… Ну, что-то вроде бактериологических бомб сбросили. А там — ни прививок, ни подземных убежищ, никакой защиты. Представляешь? Инни не знает, что с ними сталось. Наверное, все превратились в глеганни и тихонько умирают, без всякой помощи и защиты. Они ведь беспомощней, чем дети.

— Ох, дьявол! — с ужасом сказал Владислав. — Вот теперь и у меня такое ощущение, что мы бросаем их на произвол судьбы…

— Вот видишь…

— Нет, все равно ощущение глупое. Ну, что мы можем сделать?.. Послушай, Казик, а у них что же, связь между городами и странами совсем прервана? Хотя да, радио они пользоваться под землей не могут… Ну, а телефон, телеграф, другие какие-нибудь средства связи у них были? Спроси Инни!

— Инни не все знает, — сказал Казимир, окончив переписку с Инни. — То есть у него образование было вообще не бог знает какое, по-видимому, а с тех пор, как он стал глеганни, он застыл на прежнем уровне и ничем окружающим не интересуется. В общем что-то вроде телефона, даже видеотелефона у них было, насчет телеграфа я не понял, или он меня не понял. Но под землей ничего этого нет.

— Это правители нарочно так устроили, — уверенно сказал Владислав.

— Возможно. Так или иначе, они мало что знают теперь о своей планете, даже о своем государстве. Этот город — столица, как мы и думали; под ним были древние подземные ходы и жилища; подземный город спешно расширили и перевели туда тех, кого удалось вовремя изолировать от инфекции. Ну, и тех, кто уже переболел. Потом сюда прибыли жители ближних городов, прошли карантин, дезинфекцию…

— Неужели они не пытались узнать, что творится в других местах? Я просто не понимаю, как же так…

— А черт их знает как действительно! — сердито сказал Казимир и снова начал переписываться с Инни. — Ну, может, ученые не так виноваты, как ты думаешь. Инни говорит, что в горах за большой рекой живут какие-то люди, возможно, даже из этой страны. Но они никого к себе не пускают — очевидно, тоже боятся глегов. Убивают каждого, кто проникнет на их территорию. Группа ученых из столицы выкрала скафандры и отправилась туда, в горы. Многие из них там погибли, другие вынуждены были вернуться. А тут их… ну, превратили в глеганни. Больше никто не решался на такие дела… — Казимир вздохнул и начал медленно перелистывать книгу.

— А они за семь лет так и не научились бороться с этими своими глегами? — помолчав, спросил Владислав.

— Выходит, что нет. Та группа микробиологов, которая создала глегов, сразу вышла из строя, как я тебе говорил. А к тому же работы эти не только не финансируются правительством, но, по сути, и запрещены. Для виду что-то делается в этом направлении, но крайне мало. Это и в книге написано, и Инни подтвердил, что правители не хотят трогать глегов… — Казимир провел рукой по глазам, будто смахивая невидимую паутину.

— А что я говорил? — сказал Владислав. — Тут действительно не поймешь, против кого раньше бороться: против глегов или против правителей.

— Черт знает что, — тихо проговорил Казимир после долгого молчания. — Ведь как-никак эти самые правители… Они тоже люди… Ну, как все, правда? Самим-то им каково в темноте, под землей? Семь лет, а?

— Что ты о них вдруг забеспокоился? — Владислав усмехнулся. — Они уж наверняка устроились получше, чем все другие. И света и простора у них побольше, это уж точно…

— Больше или меньше, а не на воле, без солнца и воздуха… И все-таки сидят там и других держат.

— Значит, боятся своего народа больше, чем жизни в подземелье. Думали, что в темноте легче задушить все живые силы… Да, пожалуй, наши собеседники правы: без помощи им плохо придется. Надо скорей возвращаться.

Казимир молчал и смотрел куда-то в сторону.

— Владек, тебе долго готовиться к старту? — спросил он потом.

— Нет, могу вылетать хоть завтра. Только расчеты надо сделать Карел не успел…

— Нам ведь нечего теперь задерживаться… Надо бы поскорей, сказал Казимир, поднимаясь. — Ну, я пойду к Виктору.

— Ты не расстраивайся чересчур, — посоветовал Владислав. Смотри, ты даже в лице переменился… — Он вдруг запнулся. — А ты здоров, Казик?

Казимир ответил не сразу.

— Боюсь, что… Все равно мне надо идти к Виктору.

— Я тебя провожу, — Владислав встал и двинулся к нему.

Казимир вскочил, отбежал к двери. Он был бледен, глаза его казались почти черными от расширившихся зрачков.

— Не подходи! — крикнул он. — Ты с ума сошел! Все на тебе держится!

— Ладно, я пойду следом. Иди.

Они шли по коридору, и Владислав видел, что походка друга становится все более неуверенной и шаткой. Немного не дойдя до медицинского отсека, Казимир пошатнулся и оперся о стенку. Он сейчас же обернулся к Владиславу.

— Не смей! Не подходи! — закричал он. — Я сам доберусь! Иди назад! Ты заразишься! Назад!

Владислав видел, что он не открывает глаз и судорожно цепляется за стенку. Белая марлевая повязка трепетала от крика и втягивалась в рот, мешая говорить.

— Я не подойду, успокойся, — сказал Владислав. — Но стань лицом к стене, если ты уж так боишься за меня. Я пробегу и вызову Виктора, чтоб он тебя довел.

— Виктору еще тяжелее, — уже спокойней сказал Казимир и, болезненно морщась, открыл глаза. — Уходи. Пойми, что тебе нельзя болеть.

— Ты, кстати, преувеличиваешь. Почему так уж нельзя? Вот рассчитаю орбиту, стартуем — и можно будет перевести ракету целиком на автоматическое управление. Это Виктору нельзя, а не мне.

— Виктор все равно болен, — пробормотал Казимир и с усилием пошел, цепляясь за стенку. — Ах, черт, все двигается и расплывается. Слушай, я правильно иду?

— Правильно. Да ты держись стенки.

— Мне все кажется, что я прохожу сквозь стену. Или она сквозь меня.

— Поворачивай направо. Тут уж близко.

Казимир долго топтался у поворота, крича: «Не подходи!» Наконец, сделав отчаянное усилие, шагнул вправо. Дверь медицинского отсека приоткрылась. Виктор поглядел на Казимира, молча подошел к нему, обнял. Владислав поразился, как страшно изменилось лицо Виктора за эти два-три дня: синевато-бледное, осунувшееся, с глубоко запавшими усталыми глазами, оно уже не казалось юношеским и светлым. Виктор заметил Владислава и вздохнул.

— Тебе не надо было сюда идти, — тихо сказал он. — Но раз уж пришел, подожди. Я сейчас вернусь.

Виктор вскоре вернулся, закрыл за собой дверь медицинского отсека и прислонился к ней спиной. Он тоже надел марлевую маску.

— Надо поскорее стартовать, — без всяких предисловий сказал он.

— Завтра. Раньше не успею сделать расчеты.

— Ладно… Если почувствуешь себя плохо, немедленно иди ко мне. И забирай этого… Инни.

— Мне нельзя болеть. Кто же рассчитает орбиту?

— Если начнется болезнь, ты уже не сможешь докончить расчеты. Не будешь видеть.

— И что же тогда?

— Подождем до завтра… Завтра, я думаю, Таланов уже сможет это сделать… если ему приказать…

В голосе Виктора звучала горечь. Владислав похолодел и стиснул зубы. «Таланов… герой космоса… я его портрет еще в школе повесил над своим столом. Таланов — глеганни…»

— А ты? — спросил он с трудом.

— Я… ну что ж, я постараюсь продержаться, пока… Видишь ли, нам с тобой придется подготовить анабиоз… для всех, кроме тебя, если ты будешь здоров, и меня. Иначе нам не справиться, они погибнут.

— Тебе тоже надо… анабиоз… — с трудом проговорил Владислав.

— Одному тебе будет слишком тяжело… с этим Инни. Правда, можно научить его разговаривать и понимать, хотя без Казимира это будет труднее.

— Я справлюсь один, не беспокойся.

— А если ты заболеешь после старта?

Владиславу стало страшно. Он представил себе, как останется один с молчаливым, ко всему на свете равнодушным существом из другого мира. Как заболеет и сначала будет мучиться, хорошо зная, что его ждет, а потом станет таким же равнодушным, полумертвым и беззащитным… И никого рядом, кроме такого же ходячего мертвеца… на долгие месяцы… И все будешь понимать, все видеть… «Нет, я не выдержу! Лучше умереть!.. Да, но умереть нельзя, тебе нельзя. Ты должен раньше вывести ракету на орбиту. По крайней мере. А потом…»

— Ты же все равно болен, — сквозь зубы сказал он, с отчаянием глядя на Виктора.

— У меня более легкая форма. Может быть, и последствия будут не такими… как у других. И потом я врач, Владек. Я должен держаться.

Он поднял голову. Владислав поглядел в его серые, ясные, смертельно усталые глаза — и замолчал. Судорога перехватила ему горло.

— Я все сделаю, как ты сказал, Виктор, — проговорил он наконец. Мы с тобой вместе все сделаем… — Он помолчал и добавил: — Если нам доведется еще летать, я бы хотел всегда отправляться в космос с тобой.

— Спасибо, Владек, — тихо ответил Виктор. — Мы еще полетаем, правда?

Они стояли и глядели друг на друга. Марлевые маски почти целиком скрывали их лица; одни глаза жили на этом белом мертвенном фоне. Глаза видели и понимали все.

Владимир Фалеев

Женщина в зеленом дождевике

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она.

А. С. Пушкин

Диалог в Третьяковке

Недавно в зале Третьяковской галереи мы с приятелем остановились возле знаменитого полотна К. Д. Флавицкого «Княжна Тараканова в Петропавловской крепости во время наводнения». Княжна находится в каземате, стоит на постели, с выражением муки на лице прислонилась к стене: мутная вода хлещет через окно, уровень ее поднялся уже почти до самой постели, мыши бегут по подушке. Приятель, заговорив о впечатлении, которое производит картина, упрекнул художника, что он изобразил ситуацию ради драматизма: Тараканова умерла за два года до петербургского наводнения 1777 года.

— Флавицкий был историческим живописцем, — возразил я. — Вряд ли он мог довериться только легендам о гибели княжны… Картину он выставил в Академии художеств в 1864 году, к тому времени о Елизавете Таракановой появилось несколько публикаций.

За границей, в Париже и в Лондоне, о «русской принцессе» были книги раньше. Но имя Таракановой в России было окутано тайной. Следствие по ее делу вел петербургский генерал-губернатор князь Александр Михайлович Голицын, наставления ему давала сама Екатерина II. При всем усердии князя, при всех жестоких приемах допроса добиться, чтобы Тараканова «открыла» свое происхождение иначе, чем она рассказывала о себе в Европе, не удалось. Удивительный интерес к делу Таракановой проявил Александр I, затем, после его смерти, то есть после восстания декабристов, документы о Таракановой читал Николай I. И архив опять засекретили. Страсти вокруг картины Флавицкого разгорелись в очень неудобное для царского правительства время, сразу после отмены крепостного права, 4 апреля 1866 года, в царя Александра II у ворот Летнего сада в Петербурге стрелял Дмитрий Каракозов. Главноуправляющий вторым отделением императорской канцелярии граф Виктор Никитич Панин поспешил разъяснить публике: самозванка «не погибла во время наводнения, но скончалась от болезни в Петропавловской крепости 4-го декабря 1775 года». Историческая достоверность картины ловко ставилась под сомнение, живописец, мол, ошибался. Тем более что художник умер в сентябре 1866 года, за год до публикации доклада.

— Ты изучал биографию Флавицкого?.. — удивился приятель.

— Да нет, есть у меня знакомая по фамилии Тараканова, которая убеждена, что является праправнучкой княжны.

— Ну, знаешь ли! — приятель с возмущением отвернулся от меня. — Я историк и кое-что читал о самозваной дочери императрицы Елизаветы Петровны. У нее не было детей!

— Есть свидетельства, что Елизавета Петровна родила двух дочерей, возразил я. — Одну — от графа Разумовского, другую — от Ивана Шувалова. И если Тараканова, воспитанная за границей, объявила себя претенденткой на русский престол, то это не могло не возмутить Екатерину II, незаконно захватившую власть. Тем более что в России как раз бунтовал Пугачев, князь Радзивилл хотел силой оружия воссоединить Польщу. Естественно, Екатерина II дала указание командующему русским военным флотом, который находился в Ливорно, в Италии, схватить «самозванку» и привезти в Кронштадт. Орлову-Чесменскому это удалось. Он сумел обольстить девушку. В Петропавловском равелине она родила от него сына.

— Знаю, знаю это предание, — усмехнулся приятель.

— Да ведь и противникам преданий трудно верить. Их опровержения составлены в угоду самодержцам. А моя знакомая Тараканова гордится своими предками. Вообще-то она любопытнейший человек! Удочеренная в раннем возрасте, в двенадцать лет вдруг вспомнила имя-отчество родной матери и фамилию отца, о которых отчим и мачеха ей никогда не рассказывали.

— Да не пригрезилась ли ей вся родословная до колена Петра Великого? — съехидничал приятель.

— Представь себе! — шутливо ответил я. — Ты же не отрицаешь врожденные идеи?

— Счастливое сочетание генов?

— Называй, как нравится. У обезьян не рождаются детеныши с даром к математике или физике. Только потребность общества в каких-либо талантах отыскивает в жизни вундеркиндов.

— Погоди, о чем ты? — посерьезнел приятель. — Не обучай младенца, он даже не залепечет. Сейчас пишут всякую всячину об экстрасенсах. Девочка видит внутренние органы любого человека лучше, чем рентгенолог с помощью аппаратуры, женщина читает печатный текст пальцами… Это еще куда ни шло! Но в то, что кто-то воспоминаниями выудил из глубин истории всех своих прародителей, верить отказываюсь!

— Фантазия, озарение, интуиция, — примиряюще засмеялся я. Воспоминания о предках пробудились в девочке, когда ей было двенадцать лет. Она уже имела запас знаний и опыта, в ней проснулось любопытство. Вообще рассказ некороткий.

Сон

Все началось с того, что однажды девочке приснился сои, будто у нее мать молодая, высокая, с длинными волосами. Утром, уже одетая в коричневое школьное платьице, причесанная, сидела Лена за столом на лавке, а Анна Ивановна подносила ей от печки горячие блины.

— Ты не моя мама, — фыркнула Лена.

— Господь с тобой! Чего ты мелешь? — набожно перекрестилась Анна Ивановна.

— У меня другая мама, я ее во сне видела, — внимательно наблюдала Лена за неповоротливой, тяжелой матерью, а та даже блин со сковородки обронила мимо стола на половик.

На растерянные причитания матери Лена только ухмыльнулась, мотнула головой, так мотнула, что тугая каштановая коса мазнула красным бантом сметану в тарелке. Видела Лена, что очень обидела мать своим сном, но не пожалела ее. Резко сорвалась с лавки, сунула руки в рукава беличьей шубки, нахлобучила на голову шапку, схватила портфель и побежала к двери, оставив мать плачущей у печи.

Поделилась Лена своей догадкой с одноклассницами, те, в свою очередь, ее домыслы разнесли из школы по домам. С того утра пошли гулять пересуды о непонятном происхождении Лены Култуковой.

Но это было только начало беды, всяких невероятных злоключений в семье Култуковых и в судьбе Лены.

Много раз убеждала Анна Ивановна дочь не распространять среди ребятишек свои выдумки: пересудов не оберешься.

— Сон и есть сон, — урезонивала она Лену. — Я видела себя начальником депо, а пробудилась — опять же посудомойка. Да и чем же тебе худо в своем доме?

— А кто у меня бабушка и дедушка? — спрашивала девочка.

Анна Ивановна расхваливала ей своего красивого, бравого отца, который носил на груди кресты за войну с японцами, и веселую мать, которая жила в деревне Тамбовской области, но уже померла, описала своих сладкоголосых сестер, перечислила родню Григория Ефимовича, живущую в горном поселке Бодайбо.

Однажды, усаживаясь за стол к тетрадкам, Ленка опять задумчиво спросила:

— Почему же моя мама во сне сказала, что наша фамилия Таракановы?

— Откуда у тебя взялась новая мама? — в отчаянии закричала Анна Ивановна. — Я твоя мама! Ты Култукова! Выйдешь замуж, тогда и сменишь фамилию.

За спором и застал их вернувшийся из депо Григорий Ефимович. Молча раздеваясь, снимая с себя грязную спецовку, брюки, наливая горячую воду в рукомойник, он прислушался к голосам матери и дочери и вдруг вошел в горницу, выкатил глаза, и, сняв со стены широкий солдатский ремень, потряс им для убедительности в воздухе.

— Врежу два горячих обеим! — побагровел он лицом. — Шельмы! Фамилия им не нравится!

Смолкла Анна Ивановна, поджала губы, села на лавку. Это означало и для Ленки, что подлинность фамилии Култукова не подлежит обсуждению. И с того дня ни Ленка, ни мать, будто пришли к полному согласию, не затевали дискуссий о фамилии. Но дочь не только больше не верила родителям, она затаилась и, не переставая думать о причине угроз отца выпороть ее, стала поздно вечером, когда мать и отец ложились спать, подбираться на цыпочках к двери спальни и, прикладываясь ухом к щелке, подслушивать родительские беседы. Из их разрозненных воспоминаний и обсуждений ей удалось узнать, что привезли ее из Усть-Баргузина. Из этого она заключила, что Култуковы украли ее у родной матери. Присматриваясь к лицу и походка Анны Ивановны, все более уверялась, что она для нее стара, и ей пришло в голову убежать в сказочный Усть-Баргузин, разыскать там мать.

Нагрянула весна, лед на Байкале ломало, корежило и сдвигало на берег, солнце стало чаще зависать над сопками, озеро заиграло цветными дымками. В Ленку вселилось неясное ожидание лета, нетерпение оставить ненавистный ей дом, казалось, с каждым днем исчезали вокруг дома и города границы и открывался мир, большой и загадочный для путешествий и встреч. Лена неплохо закончила пятый класс, на слете пионерской дружины ей под аплодисменты дали похвальную грамоту за то, что пела и танцевала в кружке «Байкалочка». Но это была не совсем та девочка, за какую принимали ее педагоги. Она все чаще в задумчивости уходила за огород, на склон горы, углублялась в свои мысли.

Прежде чем рассказывать о ее побеге из дому, о том, как она этим в самое неподходящее время всполошила весь город, подняла на ноги всю районную милицию, дружинников, сообщу коротенько об истории ее удочерения Култуковыми.

Поженились Анна Ивановна с Григорием Ефимовичем еще до войны в поселке Усть-Баргузин, что на восточном берегу Байкала, примерно в четырехстах километрах морем от Слюдянки. Григорий Ефимович коренной сибиряк, Анна Ивановна выросла в деревне Тамбовской области, приехав по набору, работала на рыбозаводе. Потом муж ушел на фронт, вернулся после разгрома фашистов. Высокий, статный, с орденом Красной Звезды, он нравился и девушкам, и солдатским вдовам. Анна Ивановна смекнула, что, не имея детей, потеряет она мужа. Однажды прослышала, будто на ближней улочке померла молодая учительница, оставив на руках своей тетки малютку девочку — память от заезжего летчика. Говорили, девочка не нужна тетке: у нее своих детей полон дом. Шмыгнула Анна Ивановна вечером в ограду к кержачке. Было это поздней осенью. Необыкновенная бедность в избе: детишки бегали по горнице в лохмотьях, босые; единственная кровать накрыта рваным одеялишком, сшитым из крохотных пестрых обрезков ситца. Старший мальчик угостил гостью куском лепешки. Отщипнула Анна Ивановна краешек, взяла в рот: ох, лепешка-то из мякины! Песок на зубах скрипит. Тетка кормила грудью своего младенца, а другой ребенок, оставшийся от умершей учительницы, орал в деревянной зыбке, подцепленной на березовой жердинке, что была прикреплена одним концом к матице избы. Выслушав просьбу Анны Ивановны отдать ей сиротку, тетка подозрительно прищурилась и строго молвила:

— Забирай, но не обижай сиротку-то!

У Анны Ивановны три класса знаний, она живехонько накорябала на лоскутке бумаги, что берет малютку насовсем и никому не отдаст. Еще поклялась вернуть все тряпочки, в которых уносит из избы дитятку. Так и сделала.

Детей, потерянных матерями и оставшихся сиротами, после войны было в приютах много, однако Анна Ивановна радовалась, что завладела не безродным существом. Сразу же заторопила мужа уехать из Усть-Баргузина куда подальше, где никто бы слыхом не слыхивал, что они вскармливают неродную дочку. Леночку Анна Ивановна принесла домой в ноябре, а в июне Григорий Ефимович списался с фронтовым другом, жившим в Слюдянке. В отпуск поплыл к нему погостить и, присмотревшись к городку, сторговал у одного дедка дом с усадьбой. В конце лета Култуковы уже осели в Слюдянке, деньги старик согласился получать в рассрочку. Как-то вечером рассказали Григорию Ефимовичу, будто утром будет обмен денег, на десять рублен дадут один; испугался он, что бывший домовладелец затребует остаточный долг новыми купюрами. Бегал Григорий Ефимович по домам слесарей своей бригады, собрал нужную тысячу и рано утром принес ее хозяину. Тот, ничего не подозревая, принял долг и угостил еще Григория Ефимовича брагой. Однако старик скоро понял, что его обмишурили, и пригрозил бывшему должнику местью. И когда Ленка рассекретила тайну своего происхождения, когда улица подхватила ее болтовню о сновидениях, тогда и шепнул Григорий Ефимович жене, что это наказание придумал им бывший домовладелец.

Побег Ленки из дому с целью разыскать родную мать случайно совпал со стихийным бедствием, которое обрушилось на городок Слюдянку. Северные склоны хребта Хамар-Дабан самые увлажненные не только в Иркутской области, но и во всей Восточной Сибири. При большой крутизне склонов долины и значительном уклоне речки Слюдянки, бегущей в Байкал, при позднем таянии снега в горах и при ранних сильных летних ливнях вся вода устремляется в водосток. Это вызывает мгновенный подъем воды в реке и создает разрушающий все на своем пути мощный паводок.

Но не только Ленка с дружком, даже гидрологи и синоптики не могли знать о предстоящем нашествии воды.

Загадка старой пещеры

Сборы Лены в поход в Усть-Баргузин были недолгими.

В один из вечеров, когда соседский мальчик Вася Лемешев, одноклассник Лены, носил воду из колодца поливать грядки с огурцами, она подкараулила его возле колодца. Усадьбы Култуковых и Лемешевых рядом, их разделял лишь березовый тын, в котором проделана дверь к колодцу.

Ленка рассказала мальчику о своих планах уйти к родной матери в Усть-Баргузин. Вася слышал, что Усть-Баргузин где-то на берегу озера, и сразу согласился сопровождать Лену.

— Пригласить бы Лешку Аввакумова! — предложил он.

Лешка учился в смежном классе, жил в доме через улицу, он был крупнее Васи, выше его на голову, отличался храбростью, ухарством, дрался возле танцплощадки с ребятами старше себя.

На другой день после полудня Алеша Аввакумов появился в ограде Култуковых налегке, будто собрался в лес поиграть до вечера: в матросской тельняшке (отец его работал мотористом на катере), в сапогах. Раздвинув плетень плечом, первым полез в дыру, за ним нырнули Лена и Вася. Они добрались до дамбы, которая тянулась в сторону Байкала. Гуськом двинулись по тропинке к озеру. Быстро спустились по глинистому, в красных прожилках откосу в заросли тальника. Склон берега был прошит корнями деревьев и усыпан большими валунами. Продвигаясь вдоль берега, неожиданно наткнулись на небольшое углубление в горе. Ленка заглянула внутрь и восхищенно ахнула: тут можно жить!

Стены пещеры темные, каменистые, со следами чьих-то ударов. Ленка завороженно глядела на них, в эти минуты она вдруг представила себя хозяйкой маленького лесного племени. Вася и Леша — сородичи, они втроем переселились сюда, в горную пещеру, чтобы стать взрослыми. Пещера оказалась удивительной еще и потому, что у девочки открылось непонятное чувство: она, стоя за каменной стеной пещеры, увидела все, что происходит в тайге и на берегу Байкала. Слух ее обострился, глаза сделались внимательными, но в эти минуты видела она не глазами: за кустами, за высокими соснами и кедрами по берегу ходили незнакомые люди. Она сказала об этом ребятам, и все втроем, выйдя из пещеры, прислушались. На поляне, при свете солнца, ощущение «видения» людей-чужаков за деревьями у Ленки прошло, но зато она четко слышала шуршанье гальки под сапогами неизвестных «врагов». Руки ее цепко хватались за можжевельник, раздвигая пружинящие ветки, тело бесшумно двигалось в траве, в кустарнике. Выбравшись на опушку леса, Ленка увидела шалаш и недалеко от него горящий костер. Там сидел пожилой мужчина, и к нему приближался вышедший из-за камня второй. Ленка сделала ребятам знак, чтобы не шумели: чужаки опасны, они могут сообщить о ребятах в город.

— Это рыбаки, — простодушно зашептал Лешка.

Ленка презрительно глянула на него, тот осекся. Ребята затаились шагах в тридцати от стоянки рыбаков. Ленка шепотом предупредила Васю и Лешу, что это старейшины какого-то опасного рода, у них есть где-то близко вооруженные соплеменники.

Вернувшись к пещере, Ленка достала из корзины припасенную еду, и ребята накинулись на мясо, съели его.

Трава дышала духмяно, лучи заходящего солнца играли в малиновых метелках цветов. Ленка никогда раньше не встречала таких ярких цветов, она прикоснулась к одному стебельку, нараспев, словно кто-то подсказал ей, по слогам сказала:

— И-ван-чай!

— Нет, это не иван-чай, — усомнился Лешка. — Бабушка мне показывала другой цветок.

— Иван-чай! — категорично и надменно повторила Лена и радостно рассмеялась: — Здравствуй, иван-чай!

Завороженно гладила пурпурное соцветие, будто волшебный аленький цветок, который чем-то ей поможет.

Потом ее внимание привлек красный цветок.

— Саранка! — выкрикнула она.

Сперва пальцами, потом ножом выкопала плотный большой клубень, освободила его от почвы. Луковица из мясистых чешуек легко разламывалась, вкус чешуек понравился Лене. Тогда она заставила копать клубни Васю, чтобы заготовить их на завтрак и на обед.

Спать легли вповалку на цветы. Камни под боками не давали уснуть, особенно ворочался Лешка, ему было холодно, и он стягивал с Васьки его телогрейку, Ленка тоже маялась, встала раньше всех. Солнце еще не взошло, но над деревьями и «огородом» разливался ровный свет. Алая заря распространялась по небу, фонтаны лучей пробивались вверх, потом хлынул водопад света. Сверкающие звездочки росы, бриллианты, которыми были увешаны мутовки кустов, слепили, переливались разноцветными лампочками, трепыхались флажками и выстреливали пулями искр. Птицы будто по команде ударили в свои инструменты, зазвенели и загудели в рожки и в свирельки, заглушая ворчание сонных лягушек в болотце. Запахи потекли со всех сторон, Ленка опять стала узнавать цветы. Чудеса окружали ее, наполняли скрытой будоражащей силой, околдовывали и возвращали в забытый мир охоты, костра и пещеры. Она простояла, зачарованная восходом солнца, сверканием бликов на листьях деревьев до тех пор, пока кто-то из мальчиков не завозился в пещере. Их надо кормить. Она тихо вошла в пещеру, осторожно вынула из кармана плаща коробок спичек и накрыв плащом скрюченное тело Леши, вышла в «огород». Но тут же ее, догнал окрик Аввакумова:

— Зачем тут маяться? — ругался он. — Идти так идти!

Из пещеры выбрался и Вася. Он был заспанным и тихим. Не умываясь, ребята накинулись на корзину, съели остатки хлеба и вареной картошки. В корзине лежали рассыпанными несколько клубней.

— Ешьте саранки, — посоветовала Лена. — А картошку испечем в костре.

— К черту! — бранился Леша. Он похлопал себя по карману, вытащил пачку денег. — Это я у бабушки спер из сундука. Поедем в Усть-Баргузин на поезде!

Все трое обрадованно завизжали, захохотали, а Лешка даже упал в траву и покатался от удовольствия.

Теперь они стали частью леса, гор, движения их сделались мягкими, как у зверей, осторожными и ловкими. Страха не было. Просто теперь их уже отделяла от обычной жизни в городе пропасть — они вынуждены скрываться: любой милиционер, учитель и просто взрослый, заметив их, немедленно отправит в город. Уйти в Усть-Баргузин через тайгу и болота тайно от родителей — это спасение! Игра, которую они себе придумали, захватила их, она повелевала ими, у нее были свои правила, которые нельзя нарушить, не предав друг друга.

До вечера слонялись возле пещеры, пекли в костре картошку, переговаривались о тайге, рыбалке, волках и медведях, избегая вспоминать дом. И тут Ленкой овладело беспокойство. Она приказала ребятам замолчать, спрятаться в пещеру, а сама вдруг настороженно прислушалась. Она угадала за густым сосняком и кедрачом берег озера и шалаш, будто воочию увидела возле него рыбаков, а рядом с ним вооруженных людей. Бесшумным зверьком шмыгнула она в высокую траву и стала пробираться сквозь кусты к опушке леса. Шурша травой, Ленку догнали Лешка и Вася: они неуклюже разгребали руками кусты.

— Это же милиционеры! — ахнул Лешка, взглянув в сторону берега.

Ленка показала ему кулак.

На озере заурчал мотор.

Минуту спустя милицейский катер уже шел вдоль берега.

Вернувшись к пещере, Леша и Вася заговорили об уходе в Усть-Баргузин; милиция их уже ищет. Лешка без оружия в тайгу идти не хотел и вызвался украсть ружье у сторожа, который охраняет городской рынок.

А Ленка выхватила вдруг из костра палку с обугленным концом и, войдя в пещеру, начертила на стене слова: «Принцесса Тараканова». Посмеявшись над ней, Леша и Вася стали дразнить ее «принцессой».

Когда завечерело, отправились в город на разведку. Шли сперва по берегу и до причала добрались, не особо беспокоясь, что их кто-то заметит. Поглазев на катер, двинулись гуськом на улицу. Было еще людно, сновали машины. Лешка оставил друзей в тени за забором, а сам, обогнув угол, направился к арке ворот, возле которых в свете лампочки, озаряющей площадку, была видна дощатая будка. Вернулся минут через десять, выругался: сторож спит у ворот, ружье зажал коленями. Ленка предложила беспрестанно наблюдать за стариком, может, ружье у него упадет. Она помчалась к воротам, остановилась, следя за присевшим на корточки, прислонившимся спиной к воротам стариком. Она знала сторожа, помнила его голос и шапку-ушанку. Сидя на корточках, дядя Митя дремал. Ружье действительно было зажато между коленей.

Ленка приложила палец к губам, на цыпочках подобралась к сторожу, шагах в двух замерла, вытянулась. Свет лампочки озарял морщинистые, знакомые ей щеки и закрытые веки, хотелось вскрикнуть и захохотать от проделки, но она неслышно протянула руку к двустволке; пальцы ее захватили ствол, медленно потянули его. Еще момент — и Лена двумя руками тащит ружье в темноту. Лешка выхватывает у нее из рук двустволку, и они стремительно бегут по песчаной, размятой колесами дороге.

В пустом сарае возле причала Леша ощупывает ружье, умело переламывает его, сует пальцы в казенник и возмущенно кричит:

— Стрелять-то нечем!

— Ну и пусть, — строго говорит Лена.

— Пусть, пусть, — нервно передразнивает ее Аввакумов. — Нету патронов, ружье не заряжено…

— И без патронов оно страшное, — вмешивается Вася.

— Как же мы пойдем в Усть-Баргузин? — пихает локтем в бок Васю Аввакумов. — А если волк нападет? Его на испуг не возьмешь! И утку не убить.

— Я уток жарить не умею, — мирит ребят Лена. — Усть-Баргузин близко, я пойду одна…

На берегу наступает странная, затяжная тишина; темень берега зовет своей таинственной и опасной неизвестностью, а огни улиц манят привычным уютом квартир, еды, родительской власти. Еще немножко послушать эту тишину, вглядеться в бездну звездного неба, во мрак, наполненный зверями, буреломами, обрывами, реками, и выбор будет не в пользу похода. Ленка решительно срывается с места и шагает одна к берегу, к самой воде. За ней увязывается Вася, он шепотом напоминает ей, что в пещере осталась корзина с ножом и с плюшевым мишкой. Она упрямо идет в темноту по самой кромке берега, возле воды, которая отражает звезды и, кажется, освещает тьму.

Лешка долго стоит у сарая. Умело набросив ремень ружья на плечо, он уходил в город. Скоро он уснет на потолке погреба в своей ограде. Утром отец, услышав какое-то шуршанье, заглянет на погреб, позовет сына, а когда увидит там ружье, долго станет допытываться, откуда оно, к, выпоров сына безжалостно, отдаст ружье милиционеру. Но сколько участковый ни будет расспрашивать Лешку о Лене Култуковой и Васе Лемешеве, ничего от него не добьется.

У геологов. Легенда о княжне

Побег Лены и Васи из дому был сперва несчастьем для родителей. Сотрудники райотдела милиции оповестили о потерявшихся мальчике и девочке все посты города, дорог и близлежащие поселки. Подростки не были обнаружены ни на вторые, ни на третьи сутки. А тут случилось событие: на низменную часть города, расположенную в пойме речки Слюдянки, хлынула горная вода. Утром мелководная речушка стала наполняться водой, один из невесть откуда взявшихся ручейков устремился на улицу Набережную; к половине девятого утра мощный вал воды ринулся на дорогу, стремительно размывая ее на глубину до двух метров. Он, разветвляясь, обрушивал деревянные и кирпичные здания; лавина окружила слюдяную фабрику. Город вступил в борьбу со стихией, началась эвакуация жителей из зоны затопления и бесчинства стихии, для этого были мобилизованы рабочие предприятий. К месту прорыва речки Слюдянки, где она изменила свое русло, навстречу бурлящему потоку двинулись бульдозеры. Чтобы вернуть поток в прежнее русло, нужно было взорвать перемычку. Прозвучали два взрыва, устроенных рабочими-взрывниками, вода повернула в эту пробоину, а створ, через который она катилась в город, стали заделывать мешками с песком, здесь поставили девять бульдозеров. К вечеру новую дамбу укрепили камнем. Разбушевавшийся поток, отведенный в русло Слюдянки, еще гудел несколько суток, но горняцкий поселок в пойме реки, построенный за десять лет «мирной жизни», был избавлен от дальнейших разрушений.

В этой суматохе сотрудники милиции не забыли о подростках. Стихия предупреждала, что девочку и мальчика надо искать, иначе они погибнут.

Ни о чем не подозревая, Лена и Вася брели по берегу Байкала. В то место, где железная и автомобильная дороги приближаются к озеру, ребята вышли ночью. Утром они остановили какую-то машину, и молодой шофер подвез их в кабине несколько десятков километров, поверив им, что недалеко от железнодорожной станции у них пионерский лагерь. Это была Ленкина выдумка. Сойдя с машины, Лена и Вася опять пошли по берегу озера, веря, что впереди у них Усть-Баргузин, хотя до этого поселка по берегу сотни километров и нет никакой дороги, а попасть они могли в порт Выдрино, который находится за границей Слюдянского района и Иркутской области.

Моросил небольшой дождик, и над морем проступали контуры зданий большого города. Вот совсем близко маячила крыша серого вокзала, к которому подъезжали многовагонные поезда; Ленка залюбовалась приближающимися архитектурными ансамблями, зубчатыми башнями и шпилями, куполами церквей и трубами заводов. Вася таращил глаза на указанные ею дворцы с колоннами и ничего не видел.

— Нет никакого города! — сказал он ей сердита.

Тогда она постояла в задумчивости, разглядывая даль, и вдруг, ойкнув, закрыла лицо руками. В сознании ее вспыхнула картина с календаря, на которой были изображены пикирующие советские самолеты, они штурмовали Берлин… Эта картина из календаря слилась с моросящей дымкой неба, и Ленка услышала, как фашистский город стреляет из орудий по самолетам.

— Вот, вот! — закричала она исступленно.

Лицо ее исказилось ужасом, какой-то свистящий звук пронесся в воздухе, затем последовал страшный взрыв, за ним второй, третий… Ленка ухватила за руку Васю и зашептала:

— Мой папа погиб… его самолет врезался в землю…

— Это гром гремит, — успокаивал ее Вася. — Тебе почудилось.

Потом они перешли железнодорожное полотно, углубились в лес и стали есть головки медуниц и ромашек. Голод не утихал; пожевав оставшихся случайно в кармане плаща клубней саранок, стали искать дорогу и поняли, что заблудились. Ночь с грозовым дождем застала их возле какого-то ручейка. В самую грозу они прятались под большим упавшим стволом сосны, закрытым с одной стороны мхом и травой. Утром, найдя тропинку, побежали по ней и встретились с речкой, у которой были высокие берега, и вода в них бурлила; дети не могли ни перейти ее по какому-либо мосту, ни одолеть вброд. Увидев сыроежки и подосиновики, стали жарить их на разведенном костре, подцепляя гриб на кончик прутика. Грибы были очень вкусные, пахли дымом. Поплутав немножко по лесу, Лена обнаружила тропинку, на которой были отчетливо видны следы копыт лошади.

— Ура! — закричала девочка. — Усть-Баргузин совсем близко.

Они быстро побежали по тропинке в глубь тайги, подымаясь на холмы и спускаясь в низины. Они уже выбились из сил, и ни каменных домов, ни хотя бы деревянных построек окраины еще не было. И вдруг до их слуха донеслось ржание лошади. Они насторожились и пошли медленнее. Их удивило, что возле куста калины стояли две лошади с большими вьюками, а еще одна была под берегом в воде и, задирая вверх морду, ржала.

— Помогите, ребята! — услышали они чью-то мольбу.

Из воды торчала одна голова, глаза ее смотрели на ребят, рот что-то кричал. Ребятам захотелось от страха убежать назад в лес. Они все-таки догадались, что в речке тонут лошадь и человек. Как странно человек тонет! Голова торчит из воды, а он булькается рукой и зовет их. Они робко подступили к берегу, поняли: человек держится рукой за ветку куста, а ноги не может вытащить.

Они побежали к березке, стали нагибать ее, чтобы сломать. Дергая и крутя ствол, наконец-то оторвали деревце от пенька. По команде мужчины подали ему вершину, ухватившись за которую стал он подтягиваться к сваям моста, а дети тащили деревце за комелек.

«Утопленник» выбрался на мост, выбрел из воды. Поблагодарив ребят, он стал понужать вершиной березки увязшую в трясине лошадь, гоня ее на другой берег. Она, делая резкие прыжки, удалялась от моста и от берега к руслу реки, где дно было плотнее, движением волн лошадь толкало по течению, и она уплыла за поворот. Горестно выругавшись, мужик вернулся к ребятам, сел на кочку и снял сперва один сапог, вылил из него жижу с илом, потом другой… Он стащил с себя грязную куртку, рубаху, прополоскал их в воде, отжал и опять облачился в них. Это был пожилой, с морщинистым лицом, сутулый рабочий. Он назвался Иваном и устало спросил:

— Вы откуда, дети?

— Мы, дяденька, к маме идем, — сказала Ленка.

— Где же ваша мама? — поинтересовался Иван.

— В Усть-Баргузине, — объяснила Лена.

— Зачем же вы полезли в горы? Ваша мама очень далеко, поселок Усть-Баргузин в другой стороне.

— Мы видели его на берегу, он был совсем рядом, а потом он из-за грозы потерялся, — сказала Лена.

Иван пошел к мерину, развязал тюк и принес ребятам по шоколадке.

— Вы меня обманываете, — добродушно возразил Иван. Он заметил, как они жадно съели шоколад, как голодными глазами следили за ним, принес им еще хлеба, открыл по банке рыбных консервов. — Вы пришли сюда из Выдрина? Тут горы, тайга, речка вдруг вспучилась, вам легко погибнуть.

Потом, присев на корточки, рассказал им, что он возчик геологической партии, ездил в поселок Выдрино в магазин за продуктами. Тут, через речку, был построен мостик, но река за ночь сильно поднялась, затопила доски моста. Он попытался перевести лошадей под уздцы, они не пошли. Тогда повел по мосту одну кобылу Пегую, она сорвалась с проезжей части и упала в реку. Возле берега вязкая болотина, ноги у лошади увязли, он тоже провалился в трясину и уже не надеялся выбраться. Ребята вовремя к нему подоспели.

— Мы, дяденька, не из Выдрина, — слабым голосом признался Вася.

Собрав хвороста, Иван разжег костер, стал готовить для ребят в котелке суп.

— Вы меня не бойтесь, — успокаивал он их. — Покушайте и постерегите моих коней, а я схожу в табор к геологам. Одним вам возвращаться в поселок небезопасно. Река от дождей сильно прибывает. Так откуда же вы пришли сюда?

— Конечно, из Выдрина! — строго поглядев на Васю, сказала Лена.

Накормив ребят, Иван сам тоже согрелся горячим чаем, занялся разматыванием веревки, которую он достал из вьюка. Привязав конец веревки к дереву, осторожно пошел по мосту в воду; он пересек речку, вода достигала местами ему до колен, бросил конец веревки на другом берегу и, помахав ребятам рукой, скрылся в лесу.

Насытившись, ребята прислонились один к другому и уснули.

В таборе Иван никого не застал. Оставив на носике чайника записку геологам, Рассадин переоделся в сухое белье и вернулся к костру, у которого и застал идиллическую сцену — дети спали, поджав ноги, закутавшись в свою одежду, плотно прижавшись друг к другу. Он не стал их будить, а осторожно построил над ними из веток шалаш. И они проспали остаток дня и всю ночь.

Когда геологи вместе с Шапкиным прибыли к реке, на другой стороне был уже построен высокий шалаш из березовых веток. Вася и Ленка помогали Ивану строить плот из бревен, связывать бревна веревками и приколачивать гвоздями жерди.

Столкнув плот в воду, Иван перевез с противоположного берега трех геологов.

— Откуда в нашем стане пилигримы? — весело приветствовал ребят Шапкин. — Или это хозяева тайги?

— Мои спасители, — объяснил Иван.

Потом геологи поплыли на плоту вниз по течению искать Пегую и скоро привели лошадь по берегу. Бока у кобылицы были изрезаны чем-то, холка разбита, местами кожа кровоточила. С лошади сняли вьюки. Все продукты, которые были в мешках, размокли. Их бросили в реку, оставив только банки с консервами.

— Ну а теперь я с вами потолкую, рыжики-сыроежки. — Шапкин привлек к себе Ленку, посадил ее рядом с собой на срубленное дерево. — Откуда шла и куда путь держишь?

— Я люблю жить в пещере, — насупилась Ленка, с недоверием разглядывая очки и бороду геолога.

— Говорят, что идут в Усть-Баргузин, — помог подошедший Рассадин.

— Мы видели возле Байкала большой город, но нам дождик помешал туда попасть, — вступил в разговор Вася.

— Город… так… — настраивался на забавную беседу геолог. — Никакого города поблизости нет. Одно царство камней, тайги и зверей. Как зовется пещерный город?

— Не пещерный, а настоящий, — сказала Ленка. — А возле пещеры я вспомнила травы, которые там росли.

— Собиратели трав, что ли? Вас школа послала?

— Нет, — мотнула головой Лена. — Я уже десять трав вспомнила.

— Как это вспомнила? В школе не изучала и вспомнила? — Лицо Шапкина выразило недоумение, он расправил усы, потеребил бороду.

— Она вспомнила свою фамилию, отца и травы, — подал уверенно голос Вася. — Мы идем к ее матери в Усть-Баргузин.

— Совсем меня запутали! — Шапкин захохотал, но тотчас посерьезнел. Как ваши фамилии?

— Моя Лемешев, — сразу признался Вася.

— А я Тараканова, — уставилась в очки ему Ленка.

— С какой планеты вы прилетели в горы, фрейлин Тараканова? — шутливо спросил Шапкин.

— Их бин нох медхен, камераде Шапкин [1], вдруг по-немецки сказала она.

— О, вы знаете немецкий! — восхитился геолог. — Кто вас обучает в школе?

Она быстро и уверенно объяснила, что сама выучила немецкий.

— Так не бывает! — пальцем погрозил ей геолог.

— В школе у нас английский, а Ленка знает всякие языки, — сердито вставил Вася.

— Вундеркинды! — Геолог снял с переносицы очки, протер их и, опять водрузив на нос, внимательно разглядывал девочку, ее запачканное усталое личико, аккуратный носик. — Кто учитель английского?

— Софья Мартемьяновна, — с достоинством сказал Вася.

— Мой сын у нее же занимается, — обрадовался геолог. — Вы из Слюдянки… Так… Ох, конспираторы! Сына моего, Шапкина, знаете? Он девятиклассник.

Дети не слыхали о таком. Тогда Шапкин стал допытываться, кто у них отцы-матери.

— Я вспомнила свою маму, — отстранившись от геолога, Ленка наблюдала за ним, боясь, что он сейчас схватит ее, свяжет, повезет на лошади в Слюдянку. — Моя мама Тараканова… Живет в Усть-Баргузине. А отчим и мачеха Култуковы меня украли, когда я была маленькой.

В долгой беседе Шапкин сам зажегся фантазией ребятишек, стал развлекать их сказаниями.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — начал он, и этот его рассказ причудливо переплетался в сознании Лены с ее выдумками и мечтами, — жил-был император Петр, и родилась у него царевна, которую он назвал Елизаветой. Когда царевне исполнилось восемь лет, захотел царь выдать ее замуж за французского короля. Поехал он в Париж, нахваливал невесту. Но в ту пору французскому королю Людовику XV было еще семь лет, и показалась ему русская царевна староватой. Так и умер император, и осталась его дочь незамужней. Выросла царевна крепкой, своевольной и веселой, любила она балы да маскарады, и во время таких праздников пленил ее сердце красавец казак, певчий капеллы. Когда стала царевна императрицей, то сделала своего возлюбленного камергером, потом генерал-поручиком, а затем и фельдмаршалом. Придворные правила не разрешали императрице брать в мужья этого казака, хотя бы он и фельдмаршал, но она обвенчалась с ним тайно и родила дочь Августу: Некоторое время спустя влюбилась императрица в другого юношу, который был моложе ее на восемнадцать лет; души она в нем не чаяла. Был он красив собой, умен и учен, предлагал создать в государстве университет и Академию художеств. Пожаловала ему императрица чип камер-юнкера, а потом генерал-адъютанта и президента академии. Родила она от него княжну, которую назвала своим именем — Елизавета. Учили княжну иностранная чета Шмит и Шмитша, а потом поручили эту девочку воспитывать дворянину Тараканову, который увез ее в Германию, в Голштинию, в город Киль. Унаследовала княжна от своей матушки острый ум и своенравный характер, но также и всякие обмороки и судороги. В своей спальне княжна имела заряженные пистолеты, которые висели у нее над головой на стене, на всякий случай от врагов. Любила она роскошь и знала много языков. Однако скоро умерла императрица, на троне оказалась хитрая немецкая женщина Екатерина II, которая убила своего мужа и отдала землю, в которой жила княжна Елизавета, другому государству — Дании. Что делать маленькой княжне? Где найти прибежище? Имела она все права на царский престол в своем царстве, но не хотела этого Екатерина II. И стала Елизавета ездить то в Париж, то в Лондон, то в Берлин, то в Рим, искать себе помощников, которые бы посадили ее на российский трон. Понравилась она своей образованностью и смелостью французскому двору, польскому гетману Огинскому, виленскому воеводе и князю Радзивиллу, а немецкий князь Лимбургский и молодой поляк Михаил Даманский влюбились в нее до безумия. Искала княжна помощи у турецкого султана и у кардинала Альбани в Риме.

Всем говорила, что она дочь императрицы Елизаветы Петровны, что у нее во владении всего лишь небольшая земелька Оберштейн в Германии, что хочет она царствовать в Российской империи. Прослышав, что молодая княжна домогается власти в ее государстве, Екатерина II приказала своему командующему флотом Орлову, который плавал в ту пору по Средиземному морю, схватить дерзкую и привезти в Петербург. Испугался командующий флотом Орлов такого приказания, да делать нечего, ослушаешься императрицу Екатерину — казнит. Стал он подсылать к княжне лазутчиков, не жалел денег, обещал все, чего та пожелает, и, наконец, встретившись с ней, хитрый Орлов сказал, что любит ее, и жить без нее не может, и готов исполнить любое ее приказание. Поверила ему молодая княжна Елизавета, поехала с ним однажды по морю из города Пизы в город Ливорно на шлюпке. Пушки палили с кораблей в ее честь, ракеты взлетали ввысь, и заманил коварный граф царскую дочь на корабль. Тут-то Елизавету и арестовали вместе с ее слугами и поклонниками, разделили по разным кораблям, а все ее драгоценности, которые она оставила в доме, где жила, все документы граф забрал и отправил в Петербург императрице Екатерине II. Испугалась княжна, что погибнет она в Петербурге, возмущалась и молила, чтобы не отправляли ее к хитрой немке. Все еще верила она лукавому графу, что придет он к ней на корабль и освободит ее из плена. А он не шел, послал только успокаивающее письмо. Повезли ее по Атлантическому океану в сторону Англии, у английского берега узнала она, что не миновать ей допросов и пыток в России, что везут ее туда. Упала она на палубе в обморок, как это часто бывало с матушкой Елизаветой, и чуть не умерла. Сбежались люди, подняли княжну; когда же она пришла в себя, то тотчас кинулась к борту, чтобы броситься сверху вниз на какие-то лодки и разбиться насмерть. Схватили княжну Елизавету и потащили ее в каюту, заперли ее там, приставили к ней стражу. О, как проклинала она графа-злодея, которому доверилась и от которого забеременела и должна была родить княжича. На Неве еще и лед не растаял, был май, 26-е число. Перевезли пленницу с корабля в Петропавловскую крепость, спрятали в темницу и стали допрашивать. «Зачем и почему ты хотела спихнуть с трона императрицу Екатерину?» Называли ее самозванкой и побродяжкой, авантюристкой и злодейкой. А княжна говорила одно и то же, что она дочь Елизаветы Петровны и ждет сына. И родился в каземате равелина у княжны сын, нарекли его по отцу-обманщику Орлову — Алексеем.

Ленка, замерев, съежившись, сидела у костра, слушала геолога, роняя слезы на плащ, переживая страшную судьбу и унижения княжны, возмущенная подлым предательством графа, которого та самонадеянно полюбила.

— Почему же княжна не подала на алименты? — печально спросила девочка.

— Императрица не позволяла ей, — объяснил Шапкин. — Через два года заточения в одиночной камере погибла княжна во время наводнения. Вода Невы вышла из берегов, затопила улицы и залила казематы крепости.

— И сын утонул? — ужаснулась Ленка.

— Нет, сына унесли из каземата раньше, — успокоил ее геолог. — Его отдали на воспитание какой-то крестьянской семье. Екатерина II рассердилась на графа Орлова, что он очень уж хитрый, и уволила его со службы.

— И что же он стал делать? — не унималась Ленка.

— Кто? Орлов-то? Жил в своем имении да выводил рысаков орловских, так и состарился.

В беседу втянулись другие геологи — Котляров и Тихомиров, даже Иван Рассадин задавал вопросы. Лес, костер, много знающие взрослые друзья, вспоминающие старину, которая имела какое-то отношение к фамилии Тараканова, настроили Лену на доверие, и она призналась, что весной видела во сне свою мать Лидию Игнатьевну Тараканову и та позвала ее прийти к ней в Усть-Баргузин. Шапкин передернул плечами и незаметно ухмыльнулся.

После обеда ребят посадили на мерина, в руки Васе сунули огромный бумажный сверток, где были печенье, шоколад, пять банок консервов и полбуханки белого хлеба. Рассадин взобрался на второго мерина, и лошади пошли рядом по дороге в лес.

В пути Иван молчал, почти не слушал ребячьей болтовни. Ему было приказано Шапкиным доставить их в поселковое отделение милиции, и он размышлял, застанет ли участкового милиционера. Ребята стали упрашивать его, чтобы отпустил их в поселке, уверяли, что они сами уедут из Выдрина в Слюдянку на поезде. Эти уговоры расстроили Ивана, он боялся ослушаться Шапкина, но и не мог не уступить своим спасителям. Довезя ребят до продуктового магазина, слез с лошади, ссадил ребят, заглянув в магазин, купил им на дорогу еще две бутылки молока. Поколебавшись, не взять ли им железнодорожные билеты, не посадить ли их в вагон, он тяжело вздохнул и, посоветовав возвращаться домой, попрощался с детьми.

А Ленка, подмигнув Васе, повела его искать порт, из которого она хотела на пароходе уплыть в Усть-Баргузин.

Аляа хун арбан зоболонтай

Небо было застлано тучами. Накрапывал дождик. Часа полтора Лена и Вася бродили по улочкам поселка, расспрашивали людей, как попасть в порт, и скоро вышли к пирсу, откуда были видны дымящие трубы парохода с надписью на борту и на спасательных кругах «Дзержинский». На пирсе они увидели двух спешащих к кораблю рабочих. Оба были навеселе, что-то пели. Заметив интерес к себе мальчика и девочки, рабочие остановились.

— Ну что, ребята? — икнул пьяно один из них.

— Нам к маме надо, в Усть-Баргузин, — призналась Лена.

— Гони монету, доставим куда хошь, — похвалился тот, что был похож на бурята.

Сунув руку в глубокий карман плаща, Ленка вытащила пачку денег.

— О, далай-лама! — воскликнул восхищенно бурят. — Поехали!

У трапа, который был переброшен с берега на палубу парохода, рабочие оставили ребят, сами торопливо ушли в какую-то дверь, но скоро бурят вернулся, зыркая узкими глазами из стороны в сторону, подгонял детей, чтобы скорее бежали на корабль. Они спустились через люк в полутемное жаркое помещение, где пыхтела машина и блистал огонь в топке.

Пароход «Дзержинский» из Выдрина повез их в поселок Турку, там ему предстояло взять «сигары» леса, буксировать их за сотни миль на лесозавод в Клюевку. В Усть-Баргузин он попасть никак не мог. Кочегар Битуев и машинист Игнатьев, несколько протрезвев, узнав о курсе судна, озадаченно переглядывалась. Дети, затихшие на скамеечке, ничего этого знать не могли.

Над морем висели низкие дождевые тучи, но пароход «Дзержинский» быстро шел по курсу. Вел его первый штурман Александр Семенович Рок. Капитан захворал и остался на берегу. Для Рока это первый самостоятельный рейс.

Пароход приближался к Турку. Порт был укрыт густым туманом. Проход на рейд очень узок, в тумане провести через него судно все равно что продеть в темноте нитку в ушко иголки. Только значительно опаснее.

Рок подал команду готовиться к подходу на рейд. Пароход сбавил обороты винта. Приспустил якорь. Судно медленно, щупая якорем дно, двинулось в проход. Ситуация возникла опасная. Чувство беспокойства за детей заставило кочегара Битуева признаться матросу Редькину, что в машинном отделении прячутся какие-то ребятишки. Редькин метнулся в рубку к штурману, который сам стоял за штурвалом.

— На пароходе дети! — гаркнул вбежавший в рубку Редькин.

— Откуда они взялись? — вздрогнул штурман, не отрывая взгляда от молочной мути, заливающей носовую часть судна.

Матрос сбивчиво доложил, что их задержали Битуев и Игнатьев.

— Веди детей в салон, — мрачно распорядился Рок. — Разберемся на рейде.

Пароход благополучно миновал опасный переход. В просторный салон, слепящий чистотой белых скатертей на столах, лаком стульев, кочегар ввел чумазых детей. Запахнутая в испачканный угольной пылью плащ девочка и завернутый в грязную телогрейку мальчик вызвали у штурмана Рока гримасу сострадания.

— Прятались на складе с углем, — переминаясь с ноги на ногу, кося глаза то на Лену, то на Васю, пояснил Битуев.

— Как же вы к нам пробрались? — озабоченно обратился Рок к детям. Подтянутый, в форменном кителе, в фуражке с белым верхом и с яркой кокардой, он смутил своим видом девочку.

— Абба, вабба, гэдежабба, — пролепетала она.

— Абба, говоришь? — Штурман наклонился ухом к ней, на моложавом лице его проступил яркий румянец. — Что же это значит?

— Унэн юумэ унэтэй, буруу юумэ буритай [2].

Рок перевел недоуменный взгляд на кочегара.

— Иностранные детишки, товарищ первый штурман, — серьезно сказал Битуев.

Минуту Рок стоял в задумчивости, поскреб пальцем подстриженный затылок, гладкую красную шею, и вдруг тело его содрогнулось смехом.

— Ох, зайчата! Ох, лазутчики! — хохотал он, хлопая в ладоши. — За американцев, что ли, себя выдаете? Я же тебя, Битуев, уже предупреждал…

— Я бурятка, — смекалистая Ленка попыталась вмешаться в строгий разговор Рока с подчиненным.

— Марш умываться! — резко скомандовал первый штурман и, подозвав Редькина, распорядился, чтобы детей отмыли, накормили.

Затем он пригласил радиста и приказал запросить порт Байкал: «На борту случайно оказались дети. Куда их девать?»

Из порта радировали: «Где взял, туда и доставь».

Часа два спустя умытые и накормленные Ленка и Вася были уже в центре внимания команды парохода, они сидели в салоне в окружении взрослых, Лена хвалилась, что она легко изучит все языки мира, что может сама выдумывать какие угодно слова, что у нее мать в Усть-Баргузине и что с Васей они тайно, незаметно для кочегара и машиниста, пролезли в машинное отделение. Кочегар Битуев тут же учил ее разговаривать по-бурятски, Ленка отвечала ему. Этому поражались все.

Освободившись от капитанских забот, в салон пришел Александр Рок.

— Ну, так откуда эти хитрецы к нам попали? — весело обратился он к окружавшим ребятишек матросам. — Кто их взял на борт?

— Сами забрались, — по-отцовски заботливо сказал Битуев. — Я не видел, машинист не видел. Очень веселые детишки, девочка выучила уже бурятский язык. Она даже судьбу может предсказать.

— Не верю, — Рок скептически прищурился. — Пусть погадает, что ждет меня в Клюевке?

— Тулай, тулай [3], — быстро выпалила Ленка.

Рок с серьезным выражением лица покосился на Битуева.

— Аляа хун арбан зоболонтай, холшар хун хоин зоболонтай [4], — прибавила девочка.

— Она сказала, что у вас, товарищ первый штурман, будут неприятности, перевел Битуев.

— Хитришь, Битуев! — рассердился Рок. — Вам с Игнатьевым я объявляю по выговору!

Он повернулся и вышел из салона.

Пребывание Ленки и Васи на пароходе стало забавой для команды. Утром, взяв плоты, пароход поплыл в Клюевку. Скоро он опять попал в непроглядный туман. Чтобы держаться курса, капитан тщательно сверял компас с картой. По сводкам метеобюро, которые давались в радиограммах, ожидался северо-западный ветер. Однако уже девятый час судно шло в густом молоке. Потом туман вдруг рассеялся, открылся восточный горбатый, темнеющий лесом берег. Вместо северо-западного ветра, предсказанного метеосводкой, подул юго-восточный, он усиливался, подымал волну и скоро достиг пяти баллов. Качка судна мутила молодых матросов. Рок приказал Редькину наблюдать за детьми.

Васю уложили в постель, а Ленка сидела за столом.

Винты работали вовсю, чтобы только удерживать пароход против встречной волны и ветра. Огромные губастые водяные валы нескончаемыми рядами шли на абордаж корабля, ударялись в нос судна, раскалывались и раскачивали его. Ветер дул точно навстречу. Идти вдоль берега, как намечал Рок, стало невозможно. Переждать непогоду тоже негде: отстойный пункт только впереди.

Так прошла ночь. Утром, когда стало светать и слева по борту обозначились контуры мыса Голого, возле которого находились с вечера, все ахали от удивления: пароход, работая винтом всю ночь, не сошел с места ни на полмили.

Измученный штормовой качкой, Вася уже не подымался с постели. О состоянии здоровья мальчика дали радиограмму: «Нужен врач». Порт ответил: «Ветер убавляется, скоро к «Дзержинскому» подойдет пароход «Воронин», на борту которого есть медик».

Качка судна заметно уменьшилась. У корабля появился ход, он двинулся вперед. Стоявшие на палубе матросы заметили, что оборвался трос и шесть из тринадцати сигар леса унесло в море.

— Лево руля! — скомандовал первый штурман: он хотел тотчас поймать сигары леса. Это надо было сделать немедленно, иначе лес через три-четыре часа волны перебросят к берегу и плоты разобьются о скалы, древесину разбросает, как спички. Шесть сигар — три тысячи двести кубометров леса!

Пароход накренился на один бок, стараясь выдержать боковые толчки, развернуться. Тяжелая глыба воды с разбегу ударила в широкий борт судна, и оно, ушибленное, качнулось громоздким телом, содрогнулось, едва не зачерпнув воды. В каютах зазвенела разбитая посуда, упали стулья. Редькин успокаивал Ленку и Васю. Команда выполняла приказ Рока четко, но корабль пришлось вернуть на прежний курс.

В порт Байкал полетела с «Дзержинского» новая радиограмма: «Оборвалось шесть сигар, отправьте на поимку срочно любой пароход».

Пароход «Воронин» находился в таком же трудном положении, как и «Дзержинский», но его более опытный капитан принял решение провести корабль в бухту Ая, там оставить свои плоты леса, чтобы налегке гнаться за уносимыми волнами плетями древесины, оторвавшимися у «Дзержинского». Он умело прогнал в узкий скалистый проход свое судно. Редко кто из капитанов отваживался в шторм пробираться в эту бухту! Когда команда «Воронина» подводила плоты к «Дзержинскому», стоявшему в ожидании на якоре, недалеко от рейда в Бугульдейке, туда из бухты Ая приплыл катер «Спасательный». Врач велел взять детей на катер. Они были доставлены в поселковую больницу.

Через неделю Ленку и Васю на катере привезли в Слюдянку.

Расследование начинается

О побеге из дому, о необыкновенном походе через тайгу и море в сказочный Усть-Баргузин Елены Култуковой и Васи Лемешева я узнал поздней осенью. Давно уже шли занятия в школе. Улицы и крыши домов побелели от снега. Байкал еще не замерз, но на берегах громоздились глыбы льда. Наша редакция газеты располагалась в трех комнатах деревянного двухэтажного барака, половину которого занимали службы райисполкома, цехи типографии. Проходя через центр города, возле Дома культуры на площади я встретил капитана милиции, веселого чернявого Тория Цыганкова. Он мимоходом подосадовал на учителей, которые ходатайствуют о возвращении какой-то девочки в детскую колонию.

— А родители как же? — спросил я.

— Отчим и мачеха пожилые. — Торий ссутулился, потряс старчески головой, передразнивая кого-то, и опять, браво расправив грудь, засмеялся. Хочешь, дам полистать дело о ребячьем бродяжничестве?

Читая в тихой комнатке горотдела пухлую папку допросов, писем, справок, касающихся воровства ружья у сторожа рынка, я проникся сочувствием к детям. Не догадывался только об одном: у начальника горотдела милиции была своя причина заинтриговать меня этими бумагами о ребятишках. Цыганков был обижен школой, его, ученика-вечерника, педагоги оставили на третий год в седьмом классе! Частые задержки капитана по вечерам на службе, заботы его как члена райкома партии увеличивали пропуски занятий в школе, мешали ему ликвидировать хроническое отставание по предметам, особенно по русскому языку.

Заполнив блокнот выписками из милицейских документов о непослушных подростках, я рассказал обо всем редактору и, получив его одобрение изучать дело дальше, на другой день пошел по домам, наведываясь к родителям Васи Лемешева, Леши Аввакумова и Лены Култуковой.

Сперва я постучал в доску невысокой калитки, вызвал из низких дощатых сеней на крыльцо высокого лохматого мужчину в тельняшке, в трусах и в ботинках на босу ногу.

— Чего? — заспанно хмурился он поверх калитки, не сходя с крыльца.

Узнав, что интересуюсь «ограблением» сторожа рынка, Аввакумов-старший смачно выругался, обозвав Ленку «стервой», и закончил брань пояснением, что история старая, летняя, что милиция все пронюхала и что Лешку он в первое же утро отдубасил, а ружье вернул сторожу. Ему не хотелось беседовать, он погрозил кому-то кулаком и, не прощаясь, поднырнул под косяк, скрылся в сенях.

Домик Лемешевых, деревянный, с приткнутым к нему амбаром и отдельно стоящим на усадьбе сараем, встретил меня шумом ребячьих голосов. В ограду высыпалось сразу человек пять голопузых и остроглазых сестер и братьев. Белобрысый Васька настороженно поздоровался, ввел меня в дом, для беседы присутствовать оставил старшего брата, такого же белобрысого, как и он. Они сели за большой деревянный, без скатерти и клеенки стол. Из-за двери, которая вела в кухню, выглядывали еще три пары глазенок. Беседа наладилась лишь тогда, когда я стал откровенно расхваливать фантазию Лены Култуковой. Вася восторженно застучал кулаками по столу: он восхищался, что Ленка на лету запоминает иностранные слова. Он был влюблен в соседскую девочку.

— Она выдумщица! — Вася слегка заикался.

— Чего же она выдумывает?

— Всякое-разное, — горячился мальчик. — Названия травам дает, фамилию матери родной выдумала.

— Выдумала, а не вспомнила? — пытался я его озадачить.

— Конечно, выдумала! — убежденно воскликнул он, а брат его согласно кивал. — Мы с нею вместе выдумали даже секретный язык для нас двоих, чтобы никто не понимал.

— Назови хоть два-три слова, — попросил я.

Он скороговоркой продекламировал нечто вроде стихотворения:

— Абба, вабба, гэдежабба, зивень, кивень, лэмэна…

«Обыкновенный набор звуков», — отметил я про себя. Но вслух похвалил «язык».

— Как же этими словами разговаривать?

— Когда шли по берегу Байкала, то играли в слова на все буквы алфавита, — пояснял Вася несколько смущенно. — Мы же одну ночь спали под сосной. Сна не было, вспоминали разные истории. «Абба» — значит «молчать», «вабба» «опасно», «гэдежабба» — «есть хочу»…

— Сколько у вас таких слов?

— Я уже забыл. Мы придумывали еще на пароходе, когда у кочегара в угольной яме прятались.

Не одеваясь, в одной рубашонке, Вася повел меня через ограду и огород к дому, который возвышался недалеко, рядом с усадьбой Лемешевых.

Дом Култуковых покрыт железом; добротный дом, индивидуального застроя; двор с сараем, рядом садик. В ограде дорожка, выложенная кирпичом. В доме меня встретили нарядная, в аккуратном клетчатом платьице Ленка и ее мать, полная, рыхловатая женщина с круглым одутловатым лицом. Из прихожей Анна Ивановна пригласила меня в светлую, застланную полосатыми половиками горницу с сервантом из красного дерева, за стеклом которого поблескивали фарфоровыми боками чайные и кофейные чашечки. Я не сразу отважился шагнуть за порог тяжелыми, с налипшим на каблуки грязным уличным снегом сапогами. Анна Ивановна придвинула венский, с гнутой спинкой стул к застланному белой накрахмаленной скатертью столу, на котором лежали стопка учебников и тетрадки, стояла чернильница-непроливашка. Похвалив уютное жилище, я заговорил о Лене.

— Вот из колонии домой прибегла, — вздохнула не то горестно, не то счастливо Анна Ивановна, тоже села напротив меня на стул, подслеповато моргая и разглаживая грубыми пальцами складки широкой юбки.

— Я люблю маму и папу, — кокетливо выбежала на середину горницы Ленка, подперла кулачком перехваченную пояском талию, крутнулась на одной ноге, потом подскочила к матери и поцеловала ее в пухлую щеку… — Буду жить дома…

— Шалишь на уроках, — виновато как-то журила ее мать. — Учителев дразнишь, мучаешь. Разве ж это девочке можно…

— Я только Ирине Федоровне дерзю! — вспылила Ленка.

— Никому нельзя! — пресекла ее мать.

— Чем же Ирина Федоровна тебе не нравится? — осторожно вмешался я в разговор.

— Я всякий язык понимаю, а она ругается, — самоуверенно вскинула головку Ленка.

— Если ты немецкий не изучала, то и не могла бы разговаривать, заметил я.

— Фи! Я бурятские слова знаю, по английскому языку у меня пятерки! — нервно хвалилась она.

— Почему же русский язык не знаешь?

— Я не знаю?! — вытаращила на меня карие большие глазенки, состроила рожицу, скалила передние зубки, растопырила пальцы, будто приготовилась кошкой броситься на меня и царапаться, — Ирина Федоровна злая-презлая…

— А сама-то ты! — фальцетом закудахтала Анна Ивановна. — Погляди-ка на себя в зеркало! Сладу с тобой нету…

— Погодите, Анна Ивановна, — добродушно успокоил я мать. — Пришел посоветоваться с вами о Лене. Ее в колонию никто больше не отправит.

— Я убегу хоть откуда! — Девочка сжала кулачки, быстро подбежала к дивану, вскочила на него обеими ногами, потом упала на колени, покачалась, бросая на меня какие-то бешеные взгляды. И вдруг предложила: — Давайте сыграем?

— Экая ты неспокойная! — всплескивала руками Анна Ивановна. — Человек пришел посоветоваться, а ты шалишь.

— Мы будем с ним играть! — решительно объявила она и, спрыгнув с дивана, приблизилась ко мне. — Давайте ругаться, кто лучше обругает.

Глаза ее были цепкие и строгие.

— Нехорошо ругаться, — унимала ее мать, встала со стула, чтобы, видимо, отшлепать дочь.

Ленка отскочила от нее, обежала стол вокруг, ждала, что я ей отвечу.

— Мы будем ругаться с дяденькой понарошку, сперва именами существительными, вещественными и в единственном числе…

— Хорошо… Сейчас… — Я собирался с духом. — Я тебя отругаю… Ты забавная, неглупая беглянка…

— Хах-ха-ха! — Она радостно захлопала в ладоши. — Это слова невещественные! Вы забыли, чему учились в школе! Теперь давайте ругаться местоимениями.

— Ты, вы, мы… — перечислял я, не очень соображая, чего она от меня требует.

Она опять залилась смехом.

— Разве так ругаются? Вот я вас буду молотить!

Ты не ты для себя,

И не вы для меня,

Вы не мой и не свой,

Вы не наш и не ваш,

Вы себе про себя,

А ему про меня…

— Это кому же я про тебя? — вздрогнул я.

Не ему и не им,

И не нам и не вам…

— Ух здорово! — восхитился я.

— Теперь давайте междометиями! — перебила она меня. — Начинайте.

Это было для меня совсем неподходящим.

— Ну, пожалуйста! Не умеете?

— Перестань издеваться над гостем! — закричала Анна Ивановна, краснея лицом и дрожа всем телом. — Срам-то какой! Отец ее ни разу ремнем не порол, вот и разбаловалась.

— Ну, мамочка, ну, родненькая, мы же играем, — веселилась Ленка, бегая вокруг стола и заливисто смеясь. — Дяденька не обижается.

— Их воллен ди хехле зеен [5], — сказал я по-немецки.

— Битте, их зи цайген верден [6], — быстро ответила она.

Анна Ивановна переводила сердитый непонимающий взгляд с дочери на меня.

— Она где-то научилась немецкому, — примиряющим тоном сказал я. — Вы разрешите дочери погулять со мной по берегу Байкала до пещеры?

Мать вяло махнула рукой.

Над улицей сияло лучистое солнце. Снег был пушистым, воздух свежим, облачка прозрачными, как вуаль. Ленка в беличьей шубейке, в шапочке и в валенках радостно бежала по тропинке. Мы вошли в лес. Облепленные хлопьями снега, лапы сосен и кедров создавали волшебный мир. Потом мы спустились к кромке берега, заваленного смерзшимися кусками воды, обледеневшими валунами, отражавшими лучи солнца, будто зеркала. Дул холодный морской ветер, но нам было весело и приятно. Углубление в стене горы, к которому меня привела девочка, при некоторой фантазии можно было принять за грот или пещеру, тут кто-то когда-то укрывался от дождя и ветра. На плотной стене обожженным концом палки было начертано: «Принцесса Тараканова».

— Моя работенка, — призналась смешливо Ленка и вдруг ахнула, сжала на груди руки, выждав секунду-другую, бросилась в угол, схватила с пола большого плюшевого мишку, жалостливо заговорила с ним: — Ты простудился…

Удивленно наблюдал я за нею. Она засмущалась. Маленькая пещерка преобразилась и для меня в таинственный, наполненный чьими-то загадочными голосами, чьей-то жизнью, сказками и легендами дворец. Темные серые стены хранили секреты сотен и тысяч лет.

— Кто научил тебя называться принцессой? — спросил я, когда мы покинули пещеру.

— Сама придумала! — Она передернула плечиками. — А может, дядя Митя Австриец подсказал.

— Разве он австриец?

— Его все так зовут. Он совсем-совсем неграмотный, а говорит со мной по-немецки, знает румынский, украинский и татарский.

— Зачем же ты ружье у него украла?

— Ну раз Лешка не сумел, а без ружья мы не хотели идти…

Проводив девочку до поворота на ее улицу, до детского сада, откуда уже был виден дом Култуковых с его красной крышей и окнами с резными пестрыми наличниками, я потряс Лене благодарно ручонки и пошел к автобусной остановке. Автобус повез меня к склону горы, там я сошел с него и остался возле построек барачного типа и вагонов, установленных на шпалах. Женщина указала мне на вагончик геолога Шапкина, и я, войдя в помещение, лишенное полок, не как в обычном вагоне, со столом и шкафом, нашел там невысокого хрупкого мужчину с рыжей бородой; он был в белой сорочке с закатанными по локоть рукавами, из-за очков в тонкой золотой оправе на меня глядели веселые насмешливые глаза. Перестав насвистывать мелодию, щедрым жестом показал мне на табурет.

— Ага, корреспондент! Чем могу служить? — напевно заговорил Шапкин.

Беседа о детишках, которые забрели летом глубоко в горы, едва не погибли в бурной реке, были накормлены и обогреты его товарищами, о детях, которых знает его сын, который тоже учится в средней школе, ему пришлась по душе.

— Вам не показалось странным, что девочка беседует с вами на немецком языке, хотя языка не учила? — коснулись мы интригующей темы, когда чуть попривыкли друг к другу.

— Она уверяла, что может вспомнить любой язык, — ответил Шапкин. — Я этому не поверил!

— Называла фамилию родной матери?

— Да… Тараканова, кажется, Лидия Игнатьевна. — Поморщив лоб, геолог поджал губы, помолчал и добавил: — Я запомнил, думал, дети меня надувают, придется искать их родителей…

— Она не могла назвать имя и фамилию матери, о которой никогда не слышала.

— Ну, может быть, и слышала. Это нельзя проверить, — засмеялся Шапкин, еще быстрее начиная расхаживать из угла в угол, от стола, заваленного обломками камней и какими-то журналами, до шкафа с застекленной дверью; за ней виднелись разложенные аккуратно камни с белыми наклейками на них. Вдруг он щелкнул себя ладонью по лбу: — Бессознательные двух-трехмесячные младенцы, слыша разговор взрослых, что-то из него могут запомнить. Верно? Девочка воспроизводит случайные слова, которые почему-то остались от первых дней жизни!

— Это одно-два слова! — возразил я. — А если разговаривает по-немецки?

— Тогда ей язык передался по наследству. Наверное, мать ее знала немецкий.

— Так не бывает, — не согласился я. — Мать ее умерла во время родов.

— Почему же вы боитесь моей версии? — горячо заговорил геолог. — В процессе эволюции у людей сформировался орган речи — гортань и язык, возникла Особая память, воспринимающая голос. Есть полиглоты, очень способные к языкам. А какое у детей чутье к строю речи! Какие способности! Это все врожденное. Я думаю, что дети в некотором смысле сложнее нас, взрослых, и мы потом всю жизнь теряем многое из того, что нам даровано природой.

— Выходит, человек может больше того, что он способен осознать? — несколько насмешливо перебил я геолога.

— Пока осознать… — поправил он и тут же сказал обрадованно: — Наше биополе взаимодействует с кристаллической решеткой Земли! Да, да, в кристаллических узлах должны оставаться следы событий. Человек — это сложное устройство, которое, как игла адаптера, касаясь пластинки кристалла Земли, воспроизводит забытые мелодии событий, вспоминает своих предков… Вероятно, в пещере и была та точка кристаллической решетки… Вы со мной не согласны? Сам человек тоже обладает биополем, в его мозгу есть большие молекулы белка, они хранят тайны прошлых поколений…

— Лена Култукова уверяет, будто ведет свое происхождение от княжны Таракановой, — напомнил я Шапкину. — Значит, она должна рассказать всю родословную после княжны?..

— Ну, кое в чем я ее надоумил, — вдруг спохватился геолог, энергично махнул рукой, схватил со стола камень и лупу, принялся разглядывать что-то на изломе камня через стекло. — Камень — загадка! А человек тем более!..

Мы расстались с Шапкиным во дворе геологической базы.

На другое утро я пошел в школу, где училась Лена Култукова.

Деревянное, из сосновых, потемневших от времени бревен здание школы, огороженное забором. Была перемена, ребятишки с гамом бегали по заснеженному двору без шапок, швырялись снежками, наскакивая друг на друга, возились, падали; мальчишки постарше выходили из дверей уборной, на ходу туша горящие сигаретки в снегу.

В тот день я несколько часов просидел в кабинете директора, беседуя то с одним учителем, то с другим, торопливо записывая карандашом в блокнот мысли учителей, характеристики, которые они давали детям, особенно отзывы их о Лене Култуковой.

Приведу здесь наиболее интересные выдержки из тех записей.

Вот мнение директора школы: «Тщательное разбирательство показало, что Елена Култукова подбила ребят, Алексея Аввакумова и Василия Лемешева, на побег из дому и похищение ружья, она была замечена летом, во время каникул, на танцах в рабочем клубе рудоуправления. В сентябре девочка шалила на уроках, дерзила учителям, особенно на занятиях по русскому языку и литературе. Мы вызвали родителей, но никакие меры воздействия не помогали. В ней пробудились дух скандализма, хулиганские замашки. На основе документов, полученных из милиции, педсовет школы ходатайствовал об изоляции Елены… Побег Култуковой из детской колонии подтверждает наши выводы о неуправляемом характере девочки…»

Мнение учителя истории: «Елена Култукова девочка способная и странная. Она называет себя, очевидно, с целью возбудить к себе интерес, княжной Таракановой. Я провел с нею несколько индивидуальных бесед, разъяснял ей, что гордиться княжеским происхождением глупо. Нужно трудами приобретать заслуги. Уже Петр Великий ввел правило, что людям знатной породы никакого ранга не дается, пока они не покажут государю и отечеству себя на службе. Такими мерами Петр Первый отверг и гордость детей за их достохвальных предков. Но одновременно он заботился о новых неродовитых, талантливых людях, давал им дворянские звания, титулы, ввел указ о единонаследии, укрепляя взамен старых боярских родов новое привилегированное сословие. Этим утверждал обычай гордиться новой аристократической породой».

Мнение учительницы психологии: «Лена Култукова девочка конфликтная. Она наблюдательна, остроумна, но несдержанна, лишена самокритики. Она подмечает недостатки в других, высмеивает учителей, создает диссонансные ситуации в ученической среде. Наша школа рассчитана на нормальных детей».

Мнение учителя физкультуры и военного дела: «Девочка подвижная и веселая. Я записал ее в стрелковый кружок, она регулярно его посещает. Я голосовал против определения ее в детскую колонию, говорил об этом секретарю парторганизации Гущиной, но Гущина болеет…»

Мнение учителя физики: «Мы видим различные цвета, но в природе нет цветов, а есть световые волны различной длины. Глаз — светоразличающий прибор. В процессе эволюции он научился разделять свет разной длины волн как отдельные цвета. У разума свои свойства, которые упорядочивают наше чувственное познание. Язык кодирует наш опыт. К чему я говорю это? К тому, что ухо — тоже аппарат, язык — тоже аппарат. Приспосабливая среду для удобства органов чувств, мы совершенствуем и свои органы. Это фиксируется в генах. Память Лены Култуковой способна на лету схватить фразы чужого языка. В этом я убедился сам. Лена имеет запас слов не только на английском, но и по немецкому и по бурятскому, которые в школе не проходятся. Она неродная дочь Култуковых. Я допускаю, что девочка уловила в чем-то родительскую фальшь, к ней пришло озарение, что у нее где-то есть родные мать и отец. Мое предположение не противоречит теории врожденных идей Декарта и Лейбница, то есть существования у детей не только задатков, которые проявляются и развиваются, но и разных аксиом, априорных понятий. Я говорил об этом на педсовете, моего мнения не поняли».

Мнение учительницы английского языка: «Девочка исключительных языковых способностей, легко усваивает материал, но по характеру трудная. Я против нее ничего не имею».

Мнение учительницы русского языка и литературы: «Вы слыхали о ее причудах? Она принцесса! Она княжна! Я ей как-то на уроке шутя сказала: «А подать сюда Ляпкину-Тяпкину!» Так она запустила в меня жеваной морковкой! Это ужасно! Учительница зоологии в сентябре бывала на танцах в рабочем клубе, и кого же она там встретила? Двенадцатилетнюю Лену Култукову! Даю задание: «Выпишите в левый столбик наречия с суффиксом — о, — е, а в правый — с суффиксом — а, — я. Так она заявляет на весь класс: «Это глупость!» Разве я придумала такое задание?» Объясняю на уроке, что творительный падеж единственного числа первого склонения в разговоре употребляется почти исключительно с окончанием — ой, — ей, а в письменной речи как с окончанием — ой, — ей, так и с окончанием — ою, — ею. Прошу Култукову привести пример. Эта дерзкая девчонка говорит громко: «Вы Держиморда!» Разве я Держиморда? Как такую держать в нормальной школе?! Она убить может!»

Мнение учительницы рисования и пения: «Очень ветрена, уже увлекается мальчиками старше себя. Но способностей небывалых. У нее исключительный музыкальный слух, может без камертона настроить скрипку, сообразительна, имеет врожденный эстетизм, однако иногда наряжает себя под замарашку. Феноменальные память, интуиция, коммуникабельность, непомерное честолюбие. Бывает агрессивна, язвительна, умеет стравливать мальчиков, может рассорить учителей. Я советовалась о ней с Гущиной, секретарем нашей парторганизации. Как быть с девочкой, пока единого мнения в педколлективе нет».

С отяжелевшей от противоречивых мыслей головой, с переполненным записями блокнотом брел я по улице к центру города. На площади, где расположены здание райкома партии, Дом культуры, я свернул к зданию горотдела милиции. В большом кабинете за столом капитан милиции наставлял офицеров. Увидев меня, узнав, что я из школы, быстрехонько выпроводил всех, усадил меня на стул возле стола.

— Ну, ну, — поторапливал меня Цыганков. — Что учителя маракуют?

— Задал ты мне задачу, — устало пробурчал я в ответ.

— Ты заодно со школой или с горотделом? — скривился Торий.

— Заодно я с девочкой Леной. Вот ведь какие дела…

— И чудненько! — Капитан встал за столом. — Ребячья фантазия не преступление! Детвора фантазирует, воображает себя пещерными людьми, жителями леса и землянок. Нас подкузьмило ружье сторожа рынка. Австриец просто пьянчуга. Он с похмелья всегда спит на службе, дети и стибрили у него двустволку. Прошу вас в газете защитить детей, а педагогов проучить. Что за мода сваливать заботы о подростках на милицию?!

В еще большем замешательстве, чем после посещения школы, ушел я из горотдела милиции. Две недели, каждый вечер запираясь в комнате (жил я в рабочем общежитии), не видя света в окне, строчил страницу за страницей, к утру разом перечеркивал все написанное. То излагал мысли Декарта о врожденных идеях, но попадал в сети «вечных истин» Платона, запутывался в терминах кантовской «вещи в себе» в отличие от той, какой она является «для нас», то бросался обрисовывать характер Лены Култуковой, и он мне не удавался. Потом нагрянул день, когда редактор потребовал от меня выращенного мною в ночных бдениях слона; за несколько минут работы он уверенной рукой отсек, на его взгляд, все лишнее, оставив малюсенький хвостик, величиной с мышку. Эту крохотную заметку-мышку ответсекретарь в тот же день загнал в угол на четвертую полосу. Поверженный в сомнения, стал я дожидаться следующего дня, когда почтальоны разнесут газету подписчикам. Мы вместе с редактором пошли в столовую, что была через улицу, он на ходу сказал, что ему звонил директор школы, возмущался оскорбительным памфлетом; на субботу намечено заседание педсовета с участием родительского комитета.

В подавленном настроении сидел я за партой в большом классе. Передо мной за столом, покрытым вишневым сукном, восседали строгие педагоги. Я чувствовал себя набедокурившим учеником. Авторитетные люди, не называя фамилий, вышучивали меня и капитана милиции Тория Цыганкова. Особенно обидным было выступление молодой учительницы Кошкиной:

— Ученица Култукова написала на стене пещеры «принцесса Тараканова». Она могла назвать себя и родственницей Юлия Цезаря. Вообразить свое происхождение от боярского рода Кошкиных может каждый. Возможно, какая-то ветвь тех бояр растворилась в простонародье, но нам важнее гордиться тем, что народ мудрее любого правителя и сам выдвигает из своей среды мудрецов и вожаков.

Запомнились слова учительницы русского языка:

— Каждый день Култукова приносит в класс номер газеты, расстилает на парте и читает заметку о себе вслух. Это издевательство над школой. Я отняла у девочки уже восемь номеров газеты. Вот вам образчик воспитания детей через печать!

Низко клоня голову к парте, я изредка кивал педагогам в знак согласия с их мнением.

Сто двадцать поэтов!

Весной я уехал из города. Мало-помалу в душе стерлись переживания по поводу скандальной заметки в районной газете, хотя я и хранил все записи о необычном побеге детей из дому.

Судьбе было угодно распорядиться, чтобы я встретился с Еленой Култуковой, когда она стала взрослым человеком. По командировке областной газеты я приехал в один сибирский районный город, поселился в гостинице. Шли дожди, проселочные дороги размокли. Выехать в колхоз было невозможно. Тракт, по которому я должен был ехать в село за тридцать километров. Закрыли, чтобы не разбивать колесами машин, и мне ничего не оставалось, как слоняться по городу.

Я забрел в проулок, где возвышался широкими стенами храм без куполов. К выпуклой абсидной стене был прикреплен деревянный щит с надписью «Клуб», а ниже висел размокший лист бумаги с расплывшимися буквами: «Лекция для родителей». Попав через высокую, тяжелую, кованную железом дверь в прохладное помещение, я отворил вторую и оказался в освещенном зале со сценой. В жестких деревянных креслах сидело семьдесят-восемьдесят девушек, по одежде легко догадаться, что это студентки местного педагогического училища. На сцене в строгом сером пиджаке пожилая важная дама неторопливыми движениями брала с трибуны книгу, открывала ее и громко читала цитату, потом растолковывала смысл. Было тихо, но председательствующий мужчина с широкой лысиной периодически позванивал карандашом по графину, призывая к тишине.

Когда лектор смолкла, отпила несколько глотков воды из стакана, председательствующий попросил студентов задавать вопросы. Из пятого ряда поднялась женщина в зеленом дождевике, она вскинула голову, заговорила дерзко, звонко, убежденно:

— У детей врожденный дар художественного слова, они от рождения гении, все без исключения, кроме больных… Лектор признает только детскую память, которую нужно нафаршировывать…

По рядам пролетел гул недоумения, на какое-то время зал замер, но вот председательствующий звякнул карандашом по графину, намекнув, что столь грубая реакция на лекцию уважаемой в городе преподавательницы неуместна.

— Миллионы лет наше сознание начиняется желаниями, мыслями, ожиданиями. Мы от предков получили не только задатки, но немало наследственных, врожденных мыслей, которые можно выявить.

— Чего вы хотите? — нетерпеливо перебил ее председательствующий, он выбросил руку вперед и вправо, в сторону, где стояла женщина в дождевике. — Назовите хоть свою фамилию…

Студентки, стайками грудившиеся в рядах кресел, повернули головы на возмутительницу порядка, кто-то шикнул. Заскрипели кресла. В зале усилился шум. Дама-лектор вдруг замахала рукой в воздухе и необычайно крикливо выпалила:

— Все это чепуха! Вы пример приведите!

— Все сто двадцать учеников нашей школы — поэты! Это вам доказательство?

— Какой школы?

— Где эта школа? — оживился зал.

Ответ потонул в гуле недоверия. Над женщиной в зеленом дождевике засмеялись. Раздался свист. Студенческая аудитория защищала своего педагога, издевалась над неправдоподобными заявлениями невесть откуда явившейся скандалистки. А та уже заспешила между кресел к проходу. Окинув зал взглядом, она посмотрела на меня испытующе и быстро вышла за дверь. Возбужденный зал провожал ее хохотом, воплями и язвительными репликами. Я неспешно встал и последовал за вышедшей из клуба.

На улице шел дождь. Было пасмурно. Незнакомка, набросив на голову капюшон дождевика, стояла на деревянном тротуаре, дожидаясь меня. Высокая, в кирзовых сапогах, с тяжелой сумкой на ремне через плечо. Я подошел к ней и, назвав свое имя, признался, что покорен ее дерзостью.

— Ах, ерунда! — обнажив в полуулыбке два широких передних зуба, она поморщилась. Это была миловидная женщина. — Не хотят даже слушать!.. А вас я узнала!

Когда много ездишь, смотришь в лица, то кажется, что люди тебе уже знакомы, что ты их где-то встречал.

— Узнали? — удивился я. — Как вас зовут?

— Култукова Елена Васильевна, директор школы-восьмилетки, учительница.

— Елена Григорьевна? — переспросил я.

Лицо ее преобразилось:

— Нет, Васильевна! Вы меня не забыли? — Из больших глаз брызнули слезы, она отвернулась. — Вас я сразу узнала. Сижу и прямо кожей ощущаю в зале доброго человека, почти друга.

Мы медленно пошли по тротуару, завернули за угол дома, где за сломанным забором начинался парк с полуоборванными ветром деревьями, с желтыми листьями на аллеях. Присев на мокрую скамью, она заговорила бойко:

— Я нашла в Усть-Баргузине могилу родной мамы. Мама умерла при родах в сорок пятом. Отец Василий Петрович был военным летчиком, он погиб в последние дни войны, его сбили над Берлином.

— А где же Култуковы, Григорий Ефимович и Анна Ивановна?

— Анна Ивановна… мама… она уже умерла. Папа Гриша в Слюдянке, пенсионер. Я так виновата перед ними. И перед педагогами школы тоже. Вы слыхали о шестом чувстве? Все о нем говорят. Но у большинства людей оно давно атрофировалось, а я с помощью его вижу, как тот или иной человек идет в мою сторону за зданиями домов…

— О каких врожденных мыслях вы говорили сейчас в клубе? — заспешил я сменить тему разговора, отвлечь женщину от мрачных дум.

— А-а, — неопределенно поморщилась; лицо ее оставалось грустным. Случайно забрела на эту лекцию. Сама не знаю, зачем я здесь. Приехала в город проводить Васю Лемешева. Помните его? Наш сосед. Такой крепенький был пацанчик. — Она изобразила руками его фигуру. — Теперь летчик, служит в Германии, зовет меня, а мне школу бросать жалко, да и я была замужем, есть ребенок… Мужа моего вы тоже знали мальчишкой, Алексей Аввакумов. Хулиганистый, вечно в отцовской тельняшке щеголял. Я и вышла-то за него замуж из сострадания, очень он меня любил…

— Чего вы с ним не поделили? — попытался я подбодрить ее веселым тоном.

— Он мне жизнь калечит! — возмущенно и нервно сказала она. — Может, вы мне поможете? Он сейчас поселился в нашей деревне. Поедемте ко мне в гости! Я очень вам рада. Аввакумов гоняется за мной. Я от него удрала из Слюдянки, думала скрыться, так он сюда пожаловал. Мне очень хочется самостоятельности, я долго хлопотала, чтобы меня определили в любую школу, только бы директором. И вот опять маюсь с муженьком…

— Ну а про врожденные мысли вы заявили в клубе не шутя? — забросил я удочку.

— Про врожденные? — Она опешила. — Ах да. Чего ж тут шутить? Поедемте в школу! Я вам продемонстрирую моих сорванцов с пятого по восьмой. У каждого врожденные идеи и задатки!

— Так-таки у всякого-каждого? — засмеялся я.

— Смейтесь, смейтесь! — Она как-то по-детски передразнивала меня, наморщив аккуратный носик. — Надо мной районе уже смеялось, да перестало. Я преподаю русский язык и литературу, у меня своя методика, ребята на уроках мало сидят, а в основном гуляют по классу, свободно разговаривают. В конце прошлого года проверяли их грамотность, сравнивали с другими школами. Так что вы думаете? Глаза вытаращили! «Ах, Елена Васильевна! Ах, как вам это удалось?» А я говорю: дети грамотны с пеленок! Поверьте мне, их обучить любому языку — русскому или китайскому — элементарно. Три-четыре месяца — и готово! У всех детей чутье к любому языку, но только к устной речи. А школа вдалбливает им правила письменной речи по старозаветной методе. Вот в чем корень зла. Я поставила целью обучать не грамотности, а языковому творчеству. Это другое дело, труднее. И грамотность приходит сама собой.

— Хочу побывать в вашей школе! — азартно сказал я. — Надеюсь, не мистификация?

— Автобусы по тракту не пускают — вот мистификация! Хоть бы к вечеру пошли.

— Пойдемте-ка в райком партии, — решительно встал я. — Выпросим машину!

Скоро, натужно урча, «газик» пробирался по вязкому тракту, часто сползая в кювет. По обеим сторонам серели мокрые поля. Иногда приходилось вылезать из машины, вооружаться лопатой и вышвыривать липкие комья из-под буксующих колес. Местами полотно дороги было плотнее, машина бежала легче, и я беседовал с Еленой Васильевной.

— После вашей заметки в газете никто в школе больше не настаивал отправлять меня в детскую колонию, — рассказывала она. — Мною заинтересовалась учительница Гущина. Это моя третья мама. Она часто беседовала со мной в классе, приглашала после уроков домой, подружила со своей дочерью и с приемным сыном, который уже работал слесарем в депо. Мама Гущина увидела, что моя мама Анна и папа Григорий растерялись от моих чудачеств. Я ведь, каюсь теперь, их обвиняла, что они умыкнули меня из Усть-Баргузина. Это было для них страшное наказание, они испугались и стали думать, не надула ли их тетка и не жива ли моя родная мама. Я стояла на своем, что я Тараканова. Гущина сделала через милицию запрос, из Усть-Баргузина пришел ответ: «Лидия Игнатьевна Переверзева умерла во время родов». О моем отце сообщалось, что он, Тараканов Василий Петрович, пропал без вести, Тогда Гущина стала чаще бывать в нашем доме, беседовать с мамой Анной и с папой Гришей. А потом предложила взять меня на время в свою семью.

Мне поставили кровать рядом с кроватью ее дочери. Гущины, отец и мать, очень были добры. Меня одевали и кормили наравне с родной дочерью, я вместе с сестрой мыла пол, носила в дом дрова, воду, топила баню, стирала белье. Изредка наведывалась к Култуковым. Однажды летом, после девятого класса, я почувствовала, что в доме Култуковых какое-то несчастье. Сама не понимаю, отчего у меня возникло беспокойство. Прямо с берега Байкала, где мы были с девочками, я побежала в дом Култуковых и застала маму Анну в беспамятстве. Папы Гриши не было, я вызвала доктора. С того дня я вернулась в дом Култуковых.

— Почему же вам пришло в голову, что вы Тараканова?

Елена Васильевна улыбнулась и вздохнула.

— Мне задавали такие же вопросы разные специалисты. Это было озарение! Да, я вспомнила не только фамилию отца, но также имя-отчество матери, я открыла сама для себя гибель отца, указала место его гибели — над Берлином. Мне говорят, что это невероятно. Но у меня было множество необычайных проявлений памяти. Когда мы с Васей и Лешей убежали из дому и прятались в пещере, то в моем сознании всплывали названия трав, во мне пробудилась способность к языкам…

Уже будучи учительницей, я обратила внимание: чем хуже мальчик учится, тем он легче сочиняет остроумные скабрезные частушки. Ни отец, ни мать, ни педагоги такому не натаскивают. Собственный интерес открывает способности.

— Это и есть творчество? — уточнил я.

— Да, начало творчества. — Лицо ее оставалось вдохновенно-серьезным. Приходите завтра на урок. В какой угодно класс. Хотите — в пятый? В восьмой? Выбирайте сами. Обратите внимание: сколько в истории было заблуждений! Люди не сразу поняли пользу грамотности и знаний. Тысячи лет существовала письменность, а пользовались ею единицы людей, даже бояре и дворяне не сразу осознали прок просвещения. Первоначально французские мыслители хотели просветить монархов. Вот ведь какая дикость! Сейчас другая крайность! Идет массовое засевание детских голов знаниями прошлых эпох. А уже давно пора выхоливать индивидуальное эвристическое мышление и творческий поиск!

— Надеюсь, вы покажете свой метод на примере русского языка, который не любили со школы? — пошутил я.

— Я вас зову в школу! Уже в пятом классе я сама сочиняла стихи, но очень не любила учительницу по русскому. Мой дядя Андрей Тараканов, брат отца, знает три языка, мама преподавала немецкий, я владею английским, немецким, французским и итальянским, разговариваю по-бурятски. Это не хвастовство. Беда, что не вижу, куда применить свои знания. Выписываю газеты и книги на этих языках, так, для самоудовлетворения.

В иссякающем свете дождливого дня за оборвавшимся перелеском маячили силуэты аккуратных крестьянских домов, хлевов, бань, сараев, телеграфных столбов и горбатых колодезных журавлей; над всем этим главенствовало кирпичное здание с двумя ярусами окон. Переваливаясь с боку на бок, машина въехала на сельскую улицу, с двух сторон застеленную коврами птичьей гречишки, усыпанную слетевшими с берез желтыми листьями. С крыши школы по жестяным водосточным трубам гудела вода, убегая по выкопанному желобу в канаву, За школой ряды избитых ветром тополей, спортивная площадка с бумом, брусьями, лестницей, перекладиной и со столбами для волейбольной сетки. Левее чернело освобожденное от картошки поле с кучами пожухлой ботвы, с парником и овощехранилищем.

— Это наше хозяйство. — Елена Васильевна быстро выскочила из машины, зашагала к деревянной пристройке, которая приткнулась торцом сосновых бревен к кирпичной кладке школы.

Войдя в ее квартиру, я не спеша раздевался, разглядывая крохотную прихожую с вешалкой для одежды, с проемом в кухню, с открытой дверью в комнатку, где был стол, покрытый цветной скатертью, кожаный диван, в углу радиоприемник, рядом шкаф с книгами. Мое внимание привлекли большие портреты в рамках, висящие на стене.

— Это мои родные папа и мама.

Она сняла дождевик — хрупкая женщина в вязаном платье с поясом, с белым кружевным воротничком и такими же манжетами; сейчас она более походила на старшеклассницу, чем на учительницу.

— Проходите, — пригласила меня в комнатку, и я, как, видимо, все ее гости, не мог не остановиться перед вырезанным из журнала листом с репродукцией картины Флавицкого «Княжна Тараканова», рядом висели два портрета — профильный И. И. Шувалова и анфас графа А. Г. Орлова.

— Вы верите, что ваша родословная уходит корнями к графам? — несколько легкомысленно начал я, усаживаясь на диван.

— А вы полагаете, что история начинается с вашего рождения? — в тон мне пошутила она.

— Ну не то, чтобы с меня, однако мне кажется, что я к графам отношения не имею…

— Это как сказать. Просто вам трудно проверить, да вы и не хотите проверять. Мой дядя Андрей Тараканов, которого я нашла в городе Горьком, убедил меня, что наш род Таракановых ведет начало от княжны. По линии мамы корни родословной уходят в многочисленное племя уральских рабочих демидовских заводов. А по отцовскому древу вы восходим к Таракановой. Андрей Тараканов, рождения 1903 года, вступил в партию после смерти Ленина, он старше моего отца. Полковник в отставке. Он собрал все книги о Таракановой, даже на французском и английском языках. Наш род был когда-то в древности боярским, он известен с предка Андрея Кобылы, давшего сына Федора Кошку, род возвысился в шестнадцатом веке, когда выдал замуж дочь за Ивана Грозного, потом наши предки уходят в тень, но в 1613 году после Лжедимитрия II на Земском соборе не очень умный наш родич Михаил был возведен на престол. И Петр I из нашего рода, он сделал Россию могущественной, оставил для престола малолетнего внука Петра II, то есть сына казненного им Алексея. В 1730 году со смертью Петра II царствующая династия в мужском колене пресеклась. Потом на престол удалось прорваться дочери Петра I Елизавете, а с ее смертью царская династия нашего рода прекратилась и по женской линии.

— Это почему же? — вспомнил я. — Петр III был сыном Анны Петровны, дочери Петра I.

— Это не то! — возразила Елена Васильевна. — Он был сыном герцога Голштинского Фридриха Карла и Анны Петровны. Всяких разных отпрысков, которые не имели прямого отношения к царям, пруд пруди. Со смертью Елизаветы Петровны к власти в России пришли немцы, это стало поводом для разных умственных брожений как в аристократической среде, так и в народе, страдавшем от самодержавия. Петра III убила немка Екатерина II, принцесса Анхальт-Цербская, затем царствовал ее сын Павел I, убитый сыном Александром I…

— Ну а при чем тут княжна Тараканова?

— Это последняя из царствующего дома, она была дочерью Елизаветы Петровны и Ивана Шувалова. Вы помните историю с ее гибелью? — Елена Васильевна прохаживалась передо мной по комнате взад-вперед, сжимая руки, как бы рассказывая урок. — Она жила в Петербурге при матери лет до шести, а потом была увезена в Германию, в Голштинию, которая принадлежала тогда герцогу, отцу Павла, а когда отец его умер, то Голштиния перешла к нему, то есть принадлежала России. Княжна Елизавета там и жила и училась. Отец княжны, Иван Иванович Шувалов, был сыном Анны Иоанновны и Бирона. Выходит, что в лице княжны Таракановой по тем понятиям соединились две ветви Петра I и его брата Ивана! Понятно, что она имела все права на русский престол. И когда в Париже, в Дубровнике и в Риме она стала заявлять о своем царском происхождении, это было вызовом императрице Екатерине II, которая еще не освободилась от страха перед Пугачевским бунтом. Вот тогда-то Алексей Орлов по приказанию императрицы и похитил Елизавету в Ливорно, повез ее в Петербург на расправу. Я предполагаю, как и другие исследователи, что Орлов-Чесменский первоначально даже делал ставку на княжну, но, встретившись с нею, он смекнул, что у нее, кроме династического происхождения и просвещенных намерений, ничего нет. Ее попытки опереться на небольшой флот, которым командовал Орлов, на польских конфедератов и турецкого султана не внушили ему доверия. Лихой граф, заглушив в себе искренние чувства к внучке Петра I, подлым коварством бросил ее в жестокие руки анхальт-цербской властительницы. Предание гласит, что рожденный княжной сын был крещен в крепости генерал-прокурором и его супругой, потом под большим секретом отвезен в деревню. Когда мальчик подрос, его отдали в солдаты. До смерти Екатерины II в 1796 году он не знал о своем происхождении. В период царствования Александра I участвовал в сражении 2 декабря 1805 года русско-австрийских войск под Аустерлицем, в Моравии, с французами в чине фельдфебеля. Героический Тараканов сражался на Шевардинском редуте под Бородином в 1812 году, был ранен и после излечения вернулся в родную деревню к землепашеству.

Отец его, граф Орлов, следил за судьбой сына, однако ничем ему помочь не мог. Перед своей смертью он распространил слух о своем сыне от княжны Таракановой. Тогда «делом» Таракановой заинтересовался Александр I, он сильно засекретил материалы об ее аресте и допросах. Опубликованная в 1809 году за границей историком Гельбигом книга «Русские фавориты» стала ударом по династии Гольштейнского герцога Фридриха Карла на русском престоле.

А потомки Тараканова участвовали в Крымской войне 1853–1856 годов, были разночинцами и членами организации «Земля и воля», одни были сосланы в Сибирь, другие стали рабочими уральских заводов. Перед самой Великой Октябрьской социалистической революцией один из Таракановых был вице-губернатором в Якутске, считался лояльно настроенным к революционным преобразованиям, из его многочисленного рода вышли тоже два революционера-большевика.

— Да-а-а… — только и мог я вымолвить на такое повествование.

После ужина, который Елена Васильевна быстро приготовила в кухне на плите, она предложила проводить меня ночевать в дом к своему мужу «мучителю» Алексею Аввакумову. И тут я вынужден был выслушать странноватый монолог.

— Алеша два года отбывал срок в колонии, — торопливо объясняла она. Потолкуйте, пожалуйста, чтобы он оставил меня в покое. Я не хочу и не стану с ним жить. Вы авторитетный для него человек, посоветуйте ему уехать из деревни. Вообразить не можете, как он себя ведет! Ночью выставил у меня оконную раму, влез в комнату. Я сплю, а он в темноте снял с меня перстенек, сунул под подушку и освещает мне лицо пучком света от фонарика. Я открываю глаза — батюшки! Едва не лишаюсь чувств. Вы только представьте! Ночью в моей комнате какой-то бандит. Я съежилась, а он осветил мое лицо и молча смотрит на меня. Ну что мне делать?

В темноте мы прошли с Еленой Васильевной по тропинке в какой-то сад, затем попали в освещенный лампочкой подъезд огромного деревянного дома. Дверь была не закрыта. В просторной комнате нас встретил высокий крепкий молодой мужчина, по его могучим плечам и узловатым рукам было видно, что он тракторист или шофер. В свежей сорочке с открытой волосатой грудью он стоял в озаренной светом комнате, не решаясь сам подойти к нам.

— Алешенька, я тебе гостя привела, — защебетала Елена Васильевна. — Это журналист, он приехал изучать мою школу. Пусть у тебя переночует. И не угощай его… ни-ни…

Алексей виновато усмехнулся, смутился и, робко поздоровавшись со мной, повел меня в большую горницу. Тут стояли две заправленные кровати, на столе телевизор; во всю стену были шкафы, набитые собраниями сочинений классиков.

Едва мы остались одни, Алексей стал негромко исповедоваться: жена не хочет к нему возвращаться, он мается один в таком доме, который выстроил ради нее и своего сына.

— А где же сын? — поинтересовался я.

— У моей матери, — опять смутился он. — Лена сказала мне, будто не я отец… Всячески насмехается надо мной. Я отнял у нее сына.

«Вот и пойми — кто над кем насмехается», — думал я.

— Нет, правда, — усаживаясь на стул, доверительно объяснял Алексей. Не знаю уж, что она вам про меня… Я ее люблю. Ну сорвался один раз, так из-за нее же! Она была тогда студенткой университета, я уже шоферил. Ухаживал за нею; бедно она жила, и я давал ей денег. Она не отказывалась. Вы слыхали? Она ведь изучает свою родословную, летала то в Усть-Баргузин, то в Горький, где у нее обнаружился дядя, то в Ленинград, то в Москву. Денег требовалось немало, вот я и завяз в одной махинации, перепродавал машину и был пойман. После следствие да суд. Елена позвала на суд дружка Василия Лемешева, он был тогда курсантом военного училища. Ну, тот поприсутствовал на судебном разбирательстве. Так, посидел, и все. А когда меня осудили, то родился несколько месяцев спустя сын. Сколько раз я писал Василию в полк, спрашивал, его сын или мой. Он отвечал: «Сын твой». А Елена злит меня, уверяет, что сынишка от Василия. Сегодня он уехал из деревни, гостил у нее…

Алексей смолк, потупился; видно было, что в голове его множество сомнений и недобрых дум.

— И уж как я старался для нее! — вдруг поднявшись со стула, воскликнул он; выпрямился, расправил широкую грудь, напрягся бицепсами: грозная сила была заключена в этом мощном теле. — Вы не поверите, я в колонии был лесорубом, там вечерами изучал французский, чтобы ей угодить… Она-то считает себя чуть ли не аристократкой, а я вроде бродяги. Я заучивал наизусть письма графа Орлова-Чесменского. Не верите? Могу хоть сейчас наизусть прочитать.

Изменив голос, он, как самодеятельный артист, встал в позу и стал читать, закатывая глаза под лоб:

— «При ней сперва была свита до шестидесяти человек, — докладывает он императрице, — пощестливилось мне оную уговорить, что она за нужно нашла свою свиту распустить, а теперь захвачена она сама, камармедхем ее, два дворянина Польских и несколько слуг, которых имена при сем осмеливаюсь приложить. А для оного дела и на посылки употреблен был штата моего генерал-адъютант Иван Кристинек… Оная же женщина росту небольшого, тела очень суховата, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большия и открытия, цветом темно-карие и косы, брови темно-русыя, а на лице есть и веснушки; говорит хорошо по французски, по немецки, немного по италиански, разумеет по англицки; думать надобно, что и польский язык знает, только никак не отзывается; уверяет о себе, что она арабским и персидским языкам очень хорошо говорит».

Теперь-то вы мне верите? — заговорил он нормальным голосом. И, выругавшись, сказал: — Не дам я ей развода! Не дам, и все тут!

Уже лежа в кровати, Алексей объяснял:

— Моя фамилия Аввакумов… Ну вот, значит, она от меня требует, чтобы я искал свою родословную. Протопоп Аввакум, дескать, был сослан в Даурию, будто там у него остался сын-старообрядец. У меня бабушка была мещанка, а дед, по слухам, причетник в церкви. Она мне говорит: «Все сходится. Ищи!» А чего мне искать? Мы все рабочие люди, ни в какого бога не верим и ересью не занимаемся.

Утром я окунулся в море ребячьих голосов, стреляющих детских глаз; вихрастые, загорелые после каникул, наполненные впечатлениями поездок в пионерские лагеря, походами в лес, работами в поле, буйством сил, дети буквально сновали в коридоре, гонялись друг за другом. Елена Васильевна, высокая, подтянутая, чинно провела меня сперва в крохотный свой директорский кабинет, потом познакомила с педагогами в учительской, и мы отправились с нею на урок русского языка в шестой класс. Я ожидал увидеть утихомирившихся ребят, которые, встав за парты, будут дружно приветствовать нас. Ничего подобного! Они хором сказали: «Здравствуйте!» Но никто из них не сел за парты, все располагались кто как хотел: одни прислонились к партам, другие сели на них верхом, третьи вообще стояли, скрестив на груди руки.

— Сегодня, ребята, будем опять делать кирпичи из зари, — обратилась она к классу стоя.

Я хотел сесть за парту, но мне предложили табурет за учительским столом.

— Заря — это освещенность горизонта вечером или утром, — заученно и бойко сказала одна девочка с красными бантиками, такими, какие я видел когда-то на головке Лены-школьницы. — Народно-поэтические выражения: красная заря, зорька-зорюшка… Но Поэты каждый по-своему изображают это явление природы…

Парнишка в скромном пиджачке, курносый, голубоглазый, вышел в проход между партами-и звонко продекламировал:

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря?

Другой мальчишка, не слезая с парты, на которой он сидел, тихо пролепетал:

Румяной зарею покрылся восток,

В селе за рекою погас огонек…

Девочка встала за партой, выпрямилась:

Выткался над озером алый свет зари…

Ей отозвалась вторая девочка:

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

— Откуда взяты эти строки? — спросила Елена Васильевна.

— Из стихотворения Никитина, — ответила девочка.

Подросток с черными бровями и смуглым лицом объявил звонко, как конферансье:

— Михаил Юрьевич Лермонтов. «Песнь про купца Калашникова».

По тесовым кровелькам играючи,

Тучки серые разгоняючи,

Заря алая подымалася;

Разметала кудри золотистые,

Умывается снегами рассыпчатыми,

Как красавица, глядя в зеркальце,

В небо чистое смотрит, улыбается.

— Позвольте, Елена Васильевна! — протянул руку вверх высокий крепкий подросток; у него уже пробивался пушок на верхней губе.

Горит зари лампас казачий…

— И мне слово! — выкрикнул паренек с заднего ряда.

Привет тебе, последний луч денницы,

Дитя зари, — привет прощальный мой!

Елена Васильевна прошлась по проходу между партами, похлопала в ладоши, бросая взгляды налево, направо, поблагодарила своих питомцев, потом сказала, что по случаю присутствия в классе журналиста, каждый прочитает собственные стихи на тему о заре.

Легкий шумок наполнил класс, шарканье ног соединилось с шепотками, с улыбками и негромкими восклицаниями. Полный, в черном костюмчике мальчишка вскинул руку и, получив согласный кивок учительницы, вышел к классной доске, заложил руки за спину, громко продекламировал:

Петушком на забор горизонта

Взмыл восход…

И осекся. Густо покраснел, смутился. Ребята загалдели, засмеялись Он порывался еще что-то сказать, но тотчас снова запнулся, опустил глаза и убежал от доски по проходу, спрятался за чью-то спину.

— А ну, Петя! — обратилась Елена Васильевна к высокому подростку с пушком черных усиков на верхней губе.

Не вставая с парты, на которой сидел верхом, он звонко выкрикнул:

Полечу по лучу,

Полечу — получу!..

Ребята обрадованно заулыбались его каламбуру.

— И все? — удивилась Елена Васильевна.

— Все, — признался тот.

— Не густо. — Елена Васильевна перевела взгляд на девочку в пестром платьице, худенькую и в очках. — Может, ты, Машенька, что-нибудь сочинила?

Девочка вышла на середину прохода между партами, глядя на меня, начала читать неторопливо и по-детски доверительно:

Жил на свете воробей,

Серенький воробышек,

Сделал он гнездо себе

В маленькой коробочке,

Натаскал туда соломки

И пушку немножко,

И ложился спать в потемках,

Протянувши ножки.

— А при чем тут заря? — дерзко выкрикнули с заднего ряда. — Это не по теме!

— Нет, по теме! — поджав губы, девочка стояла, будто ждала приговора своему стихотворению.

— Во-первых, сбит ритм, — сказал парнишка с черным пушком усиков. Если во второй строке: «Серенький воробышек», то во втором четверостишии должно быть: «И пушку немножечко», а затем: «Протянувши ноженьки».

Класс задвигался, засмеялся.

— Ты ничего не понял! — обернулась к нему девочка.

— Чего тут не понять! — перебил ее Петя. — Тема — заря, а у тебя потемки!

— Ну и что?! Идея стихотворения не гвоздь, а зародыш мысли, он дает ассоциацию, — заспорила поэтесса. — Достаточно намека. Читатель сам начинен идеями, как курица зародышевыми яйцами, а когда ему дан намек, он сам додумается.

В спор вмешался еще один мальчик.

— Стихотворение бесконфликтное, — сказал он. — Выдуманное, потому что воробей не ложится спать в соломку, воробьиха собирает соломку для гнезда, чтобы откладывать яйца и высиживать птенцов.

— У меня стихотворение о гармоничном состоянии души, — защищалась девочка.

— Гармоничное состояние — зажиревшая курица, от которой никогда не дождешься яйца! — сказал рассерженно спорщик. — Кроме того, в стихотворении явная амплификация, попросту говоря, масло масленое: жил воробей и еще раз «серенький воробышек».

— Ну, это же допустимая ферма нагнетания эпитетов, образов, синонимов, сравнений для усиления!

— Достаточно, — вмешалась Елена Васильевна. — Спасибо, Машенька! Кто еще будет читать свои стихи?

Теперь уже все ребята потянули вверх руки. За партой встала тоненькая высокая девочка.

Для чего учусь?

Для кого служу?

Как вязальщица,

Сети слов вяжу,

Чтобы сеть метнуть

В глубь озерных вод,

Чтоб поймать луну

Удивить народ.

Мне понравилось стихотворение, я захлопал в ладоши. Класс меня поддержал.

Зазвенел звонок в коридоре. Перемена. Мальчики и девочки задвигались. Елена Васильевна что-то говорила им, но я уже видел, как ребята ринулись из класса, выталкивая один другого в двери, как кто-то ухарски крикнул, другой свистнул, третий дал приятелю тумака, и тридцать человек устремились с топотом по коридору на улицу, а еще несколько минут спустя мне предстала в окне картина: дети бегали по двору, гонялись один за другим. Обыкновенные сельские подвижные детишки! Обыкновенные ли? Откуда взялся у них поэтический дар? Ну хорошо бы у одного-двух, а то у всех тридцати! В это невозможно было поверить. А Елена Васильевна, идя со мной рядом по коридору к директорскому кабинету, приглашала посетить урок восьмого класса: ребята будут писать афористические выражения.

Урок в восьмом классе мне показался обычным. Тут не было ни страстей, ни стихов. Елена Васильевна, когда мы возвратились в ее кабинет, выслушала мое мнение, но заметила:

— Восьмиклассники не дети! У них сложный переходный возраст. А стихи это искренность, исповедь. Понимаете? У каждой девочки или мальчика свои тайны, и я, добиваясь, чтобы они доверяли стихам свою душу, сама боюсь этого. Вот Саша Кузнецов, сын местного кузнеца, написал изумительные строчки:

Стихи — это тоже закалка

Металла, с огнем разговор,

И сердце мое — наковальня,

И разум — пылающий горн.

А Лена Жаворонкова посвятила этому мальчику такое четверостишие:

Поцелуй меня, Лютик,

Уведи меня в дом.

Если будет малютка,

Как же мы проживем?

Вот тебе и откровение! Я аж вздрогнула от такой исповеди. Пригрозила девочке, чтобы она никому: ни отцу, ни матери, ни своему Лютику — этого стихотворения не читала. Сейчас у них тайны, пора пробуждения чувств, и если бы не было в нашем языке слов «люблю», «мечтаю», «переживаю», то их бы подростки сами придумали. Вот откуда берутся врожденные идеи! Из потребностей переживать и обдумывать новые для ребят, но в некоторой степени традиционные для всех поколений чувства.

У Елены Васильевны были еще дела в школе. Я вышел за ворота, чтобы погулять по сельской улочке, условившись встретиться с Култуковой в ее квартире через два часа. Я не мог объяснить себе, как могла одна учительница преобразовать более ста детских умов в таланты.

В назначенное время я сидел у нее в квартире на диване, задавал вопросы.

— Некоторые люди, как капитан милиции Цыганков, — поясняла Елена Васильевна, — не умеют механически запоминать правила грамматики. Устной речью они владеют превосходно. Даже их косноязычие — это еще не порок, ибо устная речь обогащена интонацией, жестами, мимикой. Письменная речь очищена от всех добавок, она изготавливается более точной. Мы на уроках языка строго разделили, когда занимаемся художественной речью, когда научной и когда деловой или бытовой. Мы учимся писать стихи, рассказы, статьи, сочиняем сказки, пословицы, поговорки, увлекаемся словотворчеством, игрой в слова. Я помогаю учителям математики и физики в постановке научной речи.

— Как вы до всего додумались? — не сдержался я.

— Как? Очень просто! — быстро сказала она. — У нас не обычная сельская школа. У нас Лицей! — И она задорно рассмеялась. — Эту игру мы придумали случайно. Однажды мальчишка Саша Кузнецов принес из дому первый том сочинений Пушкина и читал вслух, в забаву, не предусмотренные программой школы стихи Александра Сергеевича. В поэме «Монах» есть такие слова о юбке:

Огню любви единственна преграда,

Любовника сладчайшая награда

И прелестей единственный покров,

О юбка! Речь к тебе я обращаю,

Строки сии тебе я посвящаю,

Одушеви перо мое, любовь!

Я, разумеется, возмутилась, хотела вызвать родителей мальчика в школу, но вдруг смекнула: ведь он читает стихи пятнадцатилетнего поэта! Обдумав ситуацию, я стала размышлять, как быть. И тогда я решилась. Собираю старшеклассников — это у нас ребята пятого-восьмого классов — на линейку и объявляю: наша школа будет называться Царскосельским Лицеем! А что? Разве мы рыжие? И говорю всем, что в школе учится будущий знаменитый поэт Александр Пушкин. Он еще не обнаружился, но мы все будем искать такого среди нас. Учителя сперва на меня обиделись, дескать, они так же могут заявить, что в школе учится Ломоносов или Менделеев. А я им растолковываю: Пушкин тем интересен, что он был шалуном. Как нам, педагогам, вести себя с шалунами, чтобы не погубить поэтический дар? Это же очень ответственно!

— Вы утверждаете, что дети рождаются и приходят в школу уже с врожденными идеями, — пытался я понять мысли Култуковой. — Как же объяснить, что таблицу химических элементов создал Менделеев, а никто другой, великим поэтом стал Пушкин, а не его товарищи… Почему Менделеев «вспомнил» свою таблицу? Разве она существовала до него?

— Конечно, существовала! Как закон природы! — воскликнула Елена Васильевна. — Он его осознал, открыл для человека.

Тут мне пришло в голову, что я когда-то сам писал о врожденных идеях:

— Был такой философ Платон… так вот он уверял, что идеи к людям приходят свыше, душа каждого человека — часть мировой души…

— Так кое-кто думал до эволюционной теории Дарвина. Тогда многие полагали, что человек сотворен богом, а теперь мы знаем правду… В генах человека накапливается и, если хотите, передается по наследству опыт веков, а может быть, нереализованные человеческие мысли, желания, даже фантазия. Вот в чем штука! Пушкин унаследовал от своих предков отнюдь не только внешность и характер.

— Выходит, наука не нужна? Мук творчества не бывает? Тайны природы легко передаются от поколения к поколению? — не без юмора спросил я.

— Тайны? Какие еще у природы тайны? — удивленно воскликнула Елена Васильевна. — У нее нет тайн. Они же в нас самих! Все, что окружает нас, беззащитно. Смотри, слушай, бери, переделывай или запоминай. Вся история науки — это борьба человека с самим собой. Муки творчества — это преодоление своего страха, малозоркости своих глаз, поиск микроскопов и телескопов, чтобы глубже и дальше видеть. Это приручение лошади и изобретение колеса и мотора, чтобы не ходить пешком и не таскать грузы на себе… Речь мы передаем по телефонным проводам, память прячем в книги. Человек беспрестанно усовершенствует сам себя. Об окружающем мире он узнает через органы чувств. Но представьте: если бы мы имели только один орган чувствования — обоняние? Тогда бы и картина мира на сегодняшний день была бы иной. Ведь мы «забросили» свое обоняние, оно у нас не развивается. Сравните наше обоняние с собачьим — собаки улавливают в десять раз больше запахов, чем человек, а насекомые получают информацию об отдельных молекулах, рассеянных в воздухе… Сами по себе вещества ни с каким запахом не связаны. Вообще в природе нет ни неприятных молекул, ни приятных, как нет желанной музыки, вкусовых оттенков. Это метки наших органов чувств. Мы слышим и видим мир, обращаемся к нему со своими психоинстинктивными потребностями, строим догадки, гипотезы, умозаключения. А потом удостоверяемся в правильности или ошибочности своих гипотез.

— Выходит, и творчество можно считать врожденным? — удивился я.

— Да, у детей есть наследственная предрасположенность к творчеству, разве вам это не известно? Только эти способности нужно развивать. Когда-то мы перестали тренировать наш орган обоняния, мы погубили его, как погубили в себе, быть может, и какие-то другие, теперь еще неизвестные науке органы чувств. Они попросту атрофировались. Но иногда, особенно в необычных условиях, в нас просыпается неведомое. Тогда невесть откуда приходит неожиданная информация о природе и о жизни, и мы либо недоумеваем, либо создаем безумные теории и идеи. Думаю, что детей к этому тоже надо готовить. С самого раннего возраста! У человека есть внутренняя память, хранящая опыт предков! Именно она, наследственная память, пробуждается вместе с инстинктами: страхом, состраданием, голодом, страстью… При остром их проявлении пробуждаются и врожденные навыки или то, что им равнозначно. В чем я вижу свою задачу? В том, чтобы обучать детей сознательному творчеству, умело используя врожденные способности… Этим иногда пренебрегают.

— Не обижайтесь, пожалуйста, Елена Васильевна, — подумав, заговорил я. — У меня возникло несколько вопросов. В чем же смысл гордиться своей родословной? У Пушкина множество потомков, но они не могут получить по наследству титул поэта.

— Никто не сумеет отменить любовь детей к своему отцу, к матери, бабушке или прадедушке! — парировала она.

— Пусть так… В чем же заслуги княжны Таракановой перед русским народом, чтобы вы так превозносили ее?

— Она за границей обнародовала завещание матери, составленное с участием Ломоносова и Шувалова. В завещании были пункты об учреждении народных училищ, были пункты «всякое новое изобретение и открытие будет ободряемо и награждаемо…». Но горжусь я не княжной, а всеми моими прародителями, прежде всего родным отцом, родной матерью и еще двумя матерями, воспитавшими меня… В прошлые эпохи жизнь была несправедливой, в моей родословной были и граф Орлов, и еще кое-кто, кого можно даже презирать. Но прежде всего я вижу прекрасные лица крестьян, рабочих, революционеров, героев и мыслителей. Моя родословная накрепко связана с историей России. Зачем же мне от нее отрекаться? Да вспомните-ка, как гордился своей родословной Александр Сергеевич Пушкин!

И она, выйдя на середину комнатки, вскинула руку вверх и стала читать звонко, как девочка:

Смеясь жестоко над собратом,

Писаки русские толпой

Меня зовут аристократом.

Смотри, пожалуй, вздор какой!

Не офицер я, не асессор,

Я по кресту не дворянин,

Не академик, не профессор;

Я просто русский мещанин…

Улыбнувшись мне лукаво, она продолжала:

Упрямства дух нам всем подгадил:

В родню свою неукротим,

С Петром мой пращур не поладил

И был за то повешен им…

…Мой дед, когда мятеж поднялся

Средь петергофского двора,

Как Миних, верен оставался

Паденью третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой в крепость, в карантин,

И присмирел наш род суровый,

И я родился мещанин…

…Вечером я покинул сибирскую деревушку с ее школой, с ее учительницей русского языка и литературы, с шофером колхоза Алексеем Аввакумовым… Я уезжал на центральную усадьбу колхоза в бричке, рядом со мной сидел молчаливый кучер. Всю дорогу меня обуревали думы. Я был удивлен и методикой преподавания в школе русского языка, и талантливостью деревенских ребят, и сложностью характера Елены Васильевны. «Чудно ведь это — вообразить себя потомком княжны Таракановой!» — думал я. И сам себя укорял: а почему чудно? У каждого из нас древние роды, берущие начало в глубочайших веках истории. Ведь были же у нас и деды и прадеды, а у них своих деды и прадеды! И множились роды наши, и были среди них дружинники Святослава, пахари времен Ивана Калиты и пугачевские бунтари… И если бы мы помнили свою родословную, то тоже могли бы сказать, чей пращур не поладил с Петром Первым, а чей был вознесен им. Ветвилось древо жизни, и разные отростки могли бы мы увидеть в своей родословной и проследить, какие поколения в какую эпоху были элитарными, а потом теряли активность и сами терялись в могучем простонародье. Время вызывало к жизни новые, неведомые мутанты — гениев и талантов.

Эпилог. Слово об эвристике

После этого рассказа мой приятель, с которым мы рассматривали картину Флавицкого «Княжна Тараканова», сказал:

— Сложная женщина твоя знакомая Култукова-Тараканова, характер у нее вздорный, но педагог она талантливый, думающий. Между прочим, в России когда-то велись родословные книги: был специальный департамент геральдии. В XVII веке блюлись родословные списки княжеских и боярских фамилий, потом возникла «Бархатная книга» дворянских родов. Все это поддерживалось для того, чтобы дать отпрыскам богатых родов всякие привилегии перед простым народом. Письменной памятью пытались поработить генную память. А таланты рождаются и ныне, но неведомо как.

— Почему неведомо? — возразил я. — Елена Васильевна права: во время обучения и воспитания педагоги реализуют заложенные в детях наследственные способности, выявляют и развивают их…

— Если бы только от этого все зависело!

— Вы пессимист, — заговорил я. — У Елены Васильевны довольно четкая теория…

— Теория? — приятель заинтригованно улыбнулся. — Что еще за теория?

— Эвристика, конечно, не ею придумана. Я попытаюсь изложить взгляды Елены Васильевны…

Что такое открытие? Научное открытие начинается с гипотезы. Например, в окружающем нас пространстве есть радиоволны. Откуда берется гипотеза? Это никому не известно. Говорят: из ничего или из памяти, из чувств. Из прозрения и озарения… Людей, давших человечеству новые идеи и совершивших крупные научные открытия, мы называем гениями. Но самое обостренное чувство у детей. Они не задавлены опытом прошлого, их сердца не заражены низменными страстями — жадностью, честолюбием, агрессивностью или жаждой развлечений. Их чувства чутки, пробуждены для острого восприятия окружающего мира, улавливают непонятные сигналы природы и общества, мысль способна предсказывать гениальные открытия.

Дети — прорицатели, пророки, прогнозисты. Их беда лишь в том, что память, не обремененная опытом прошлых поколений, не может отделить свежие, возникшие в голове идеи, от давно известных. В будущем горы опыта задавливают непосредственные чувства детей, их ум научается лукавить, обманывать, хитрить, приспосабливаться к банальным, заученным истинам.

Елена Васильевна полагает, что многие ученые всю жизнь доказывают идеи, которые пришли им в голову в раннем детстве. А сколько идей погибает только потому, что их владельцы не сумели доказать их на практике!

Кому из нас не приходилось испытывать затруднения в выражении какой-либо мысли только потому, что в могучем современном языке не хватает слов, обозначающих новые, замеченные нами явления и факты. Дети часто изобретают слова, понятия для этих целей. Задача педагогов заключается в том, чтобы помогать детям выражать безумные, завиральные мысли «и гипотезы, развивать эту способность. Детские догадки и «глупости» — подчас это непонятные нам гениальные мысли, в которых таятся зерна величайших открытий.

Тахир Малик

Святая ночь

Перевод с узбекского С. Плеханова

Если в двадцать седьмую ночь месяца

рамазана кого-нибудь коснется священная

тросточка, исполнятся любые его желания.

Из рассказов моей бабушки

Когда утреннее солнце поднялось из-за горизонта, всю окрестность словно бы залило жидким огнем — лучи светила горели на тысячах недвижных фигур, сама земля мертвого города и его руины, также покрывшиеся золотистым налетом, нестерпимо сияли. Только один предмет во всей окрестности выделялся в этом море солнечного огня — темное яйцевидное сооружение с выступавшими в нижней части его тонкими отростками, похожими на лапки кузнечика.

К полудню на боковой поверхности «яйца» обозначилось прямоугольное отверстие, и вскоре из него один за другим появились двое. Они были очень похожи на людей, однако намного выше и крупнее обычного человека. Полупрозрачные колпаки у них на головах излучали ослепительный свет. Сделав несколько шагов, тот, кто шел первым, остановился и заговорил:

— Кив, кажется, мы ошиблись в расчетах. Грунт на месте посадки должен быть не столь твердым, а примерно таким, как у нас на Унете.

— Да, — оглядываясь вокруг, ответил Кив, — и цвет местности совсем другой, чем он казался из космоса. Почему все кругом желтое? Когда мы вели наблюдение с Унета, эта планета излучала тускло-голубой свет. Может быть, таково воздействие атмосферы? Если вся поверхность суши желтая, то предположение Рэка окажется правильным. В таком случае приемлемую для унетян планету придется искать возле других звезд.

Они зашагали быстрее. В окружности нескольких десятков метров от места приземления «яйца» не осталось и следа растительности. Поваленные деревья стали попадаться пришельцам на значительном удалении от корабля. Кив остановился возле гигантской чинары, отливавшей желтым металлическим блеском.

— Ниг, взгляни, тебе это ничего не напоминает? — обратился он к спутнику.

Ниг приблизился к чинаре, постучал по ее стволу длинной тонкой трубкой с утолщением на конце.

— Странная форма. Если бы это был не минерал, я бы сказал, что он напоминает мне… Посмотри кругом, да ведь таких камней очень много!

Они пробирались среди руин. Увидев человеческую фигуру с воздетыми к небесам руками, Кив резко остановился, словно споткнувшись.

— Ведь это наше изображение в камне! — воскликнул он.

Ниг с трубкой в руке приблизился к изваянию. Прикоснувшись инструментом к одному из тонких пальцев статуи, он осторожно отделил его и, положив себе на ладонь, провел по нему серебристым обручем. Палец раскрошился словно глиняный.

— Мы не ошиблись, Кив. Здесь была жизнь. Это памятники умершей цивилизации — обитатели планеты, возможно, хотели сохранить для будущего свой облик…

— Что ж, может быть, в твоих словах есть доля правды. А если жизнь не угасла?.. Не приземлились ли мы в месте, где жители этой земли чтут предков? Ведь у нас на Унете существовал в древности обычай увековечивать памятными знаками такие места.

— Во всяком случае, надо прихватить с собой несколько таких изваяний…

На пятый день погонщики купеческого каравана, следовавшего в столицу, подобрали одного из тех, кто по велению султана отправился в погибший город. После того как сердобольные караванщики напоили его, звездочет Рахматулла назвал себя и, попросив доставить его ко двору повелителя правоверных, впал в забытье.

Когда придворные лекари привели звездочета в чувство, он предстал пред очи султана, его визирей и высшего духовенства.

— Почему только ты один выбрался из этого города? — спросил хозяин дворца.

— О властелин, все мои сотоварищи остались там: одни обратились в золотые изваяния, а другие умерли в желтой пустыне.

— Он не в своем уме, повелитель, — заметил один из чиновников. — Жаркое солнце расплавило ему мозги.

— Помолчи, — остановил его султан.

Выслушав подробный рассказ Рахматуллы, он задумчиво сказал:

— В его речах нет следов безумия — он говорит складно и толково… А что думает по поводу услышанного нами великий муфтий?

Служитель аллаха приподнялся с подушек и, приложив к груди руку, ответствовал:

— Я думаю, о надежда ислама, что звездочет говорит правду… Видно, аллах в назидание нам обрушил на грешный город свой гнев. А те двое великанов, источавших свет… может быть, это святой Хызр и святой Хусам?

После обсуждения событий, последовавших за падением звезды, султан разослал во все концы страны указ, в котором извещалось: всевышний покарал нечестивцев, обратив их в камень. Доступ в проклятое место отныне воспрещался. Но сразу же поползли слухи о том, что в погибшем городе все: дома, люди, сама земля — превратилось в золото. Некоторые смельчаки стали проникать в проклятый аллахом край, но те немногие, кто возвращался, вскоре умирали от незнаемого недуга. И суеверный страх перед Неведомым отбивал у других охоту отправиться за «золотом святого Хызра». Горячие ветры заносили город песком и пылью, принесенной с полей Ферганы…

Шли годы, под ударами кочевников рушились государства, жизнь возрождалась на новых местах, и падение звезды постепенно забылось, остались в памяти иных поколений лишь смутные легенды, предания о святом Хызре.

Возвращаясь с похорон доцента Бекмирзаева, некоторые вполголоса говорили: «Сам себя загубил. Да и эти раскопки — они же бессмысленны». Уже на следующий день после его смерти институтским начальством была высказана мысль о том, что пора прекратить работы, проводившиеся Бекмирзаевым в Язъяване. Это встревожило Даврана Хасанова, который под руководством Бекмирзаева участвовал в раскопках. Поэтому сразу же после похорон он выехал в Язъяван, чтобы привести в порядок документацию экспедиции и подготовить аргументы в пользу продолжения археологических изысканий.

И когда спустя полмесяца из центра поступило указание прекратить работы, Давран написал докладную, в которой приводил расчеты доцента Бекмирзаева, свои умозаключения, и просил разрешения продолжить раскопки. Еще через неделю в лагерь экспедиции прибыл однокурсник Даврана Нияз Мансуров — щеголь, словно сошедший со страницы журнала мод, с тонкими, словно выщипанными, бровями, усиками. Увидев его издали, Давран ощутил досаду: вместо того чтобы прислать знающего специалиста, институт командировал этого пройдоху. То, что совершенно чуждый научным интересам парень благодаря большим связям чувствовал себя спокойно на этом поприще, вызывало неприязнь не только у Даврана, но и у многих археологов. Давран учился вместе с ним пять лет, бывал с ним на практике, но ни разу не видел, чтобы он копался в земле или проявил хоть какой-то интерес к находкам. И тем не менее Нияз получил диплом об окончании вуза. А вот теперь именно его направили на месте решить судьбу раскопок в Язъяване.

Когда они поднялись на каменистый бугорок, Нияз, вместо того чтобы слушать объяснения коллеги, принялся отряхивать запыленные штанины.

— Куда ты меня тащишь?! — возмутился он, когда Давран направился было к лабиринту раскопок. — Я и отсюда вижу, что вы, словно суслики, копаетесь в земле. Ты покажи мне найденные вещи.

— Разве ты не видел их в институте?

— Да видел какие-то пять-шесть черепков, — с иронией ответил Нияз.

— При раскопках Афрасиаба [7] сначала тоже были найдены глиняные черепки, — парировал Давран.

Ничего не ответив, Нияз достал из нагрудного кармана сигару и откусил кончик ее. Долго отплевывался от табака, затем прикурил и с важностью стал осматривать панораму раскопок.

— Говоришь, Афрасиаб? — Он, видно, не привык еще к сигарам или нечаянно слишком глубоко затянулся; во всяком случае, начавший душить его кашель не дал ему договорить до конца.

— Да и Помпеи — там тоже начиналось с черепков, — вновь с усмешкой произнес Давран.

Нияз откашлялся, потушил о каблук сигару, положил ее в футляр и сунул в карман.

— Времена Помпеи и Афрасиаба прошли, дружище. На твою и мою долю не выпадут такие грандиозные открытия. Поэтому, как говорится, по одежке протягивай ножки. Какой смысл мучить себя и людей, тратить колоссальные средства ради того, чтобы откопать захудалый кишлак?

— Конечно, можно никуда не ездить и строчить диссертации на материале прежних раскопок. Я слышал, что некоторые так и делают…

Нияз понял намек и, нахмурив брови, резко сказал:

— Ученый совет пришел к выводу, что в твоих сообщениях нет стоящей информации.

— А может быть, некоторые всезнающие товарищи ввели в заблуждение членов ученого совета относительно содержания моей докладной?

Теперь Давран намекал на «руку» Нияза — его родственника, занимавшего руководящий пост в институте.

— Я приехал сюда не по желанию отдельных товарищей.

— Если бы и ученый совет придерживался твоей позиции, то не было бы никакой надобности в твоем приезде. Направили бы категоричный приказ о прекращении работ, и все.

— Возможно… Однако я приехал не с дурными намерениями. Поговорим без насмешек. Ты меня не любишь, мне это хорошо известно. Я тоже не соскучился по тебе и приехал не затем, чтобы повидать тебя… Лучше, когда мужчины разговаривают в открытую. Никто из нас не должен друг другу. Мы не оспариваем с тобой одно кресло. Я собираю урожай со своего поля, а ты — со своего.

— Твое определение очень образно… Ну-ка, угости сигарой, подымим.

— Ты подумал, что было бы, если бы приехал не я, твой однокашник, а другой?.. — начал Нияз.

— Другой, по крайней мере, со всей серьезностью отнесся бы к нашей главной находке — кисти руки, выполненной из неизвестного материала.

— Да мало ли как мог сюда попасть обломок индийского культового изваяния?

— Но манера совсем не похожа на манеру скульпторов, создававших индуистские и буддийские статуи.

— Ты уже перерыл сотни тонн грунта, а других подобных находок пока нет.

— А эта найдена всего за три дня до смерти Бекмирзаева. С тех пор работы велись черепашьим темпом… Надо по-настоящему раскопать Язъяван.

Нияз досадливо поморщился и стал озираться по сторонам — спор явно наскучил ему.

— Послушай, Давран, я устал с дороги. Подумаем об отдыхе. И давай не будем напрасно ломать копья. По возвращении я скажу, что не пришел к определенному мнению. Предложу вызвать тебя. Приедешь и будешь сам сражаться за эту яму.

Они повернули назад. Давран понял, что Нияз и на сей раз хочет выйти сухим из воды. С одной стороны, он вроде бы и заступался за Даврана. На самом же деле он не хочет связывать себя никакими обязательствами. Нияз прекрасно знал, что для прекращения работ нет ни одной веской причины, что разговор об этом шел только в узком кругу. Но ему известно, что многие годы один из руководителей института, дядя Нияза, был на ножах с доцентом Бекмирзаевым, вследствие чего каждое начинание покойного наталкивалось на препятствия.

— Можешь уделить мне один день? — спросил Нияз, когда они подошли к палаткам лагеря.

— А что?

— Срок командировки — неделя. Я слышал, здесь есть хорошие места для отдыха.

Давран давно уже соскучился по родным, но события последнего времени не позволяли и думать о поездке к ним. Неожиданное предложение Нияза пришлось как нельзя кстати. «Да, не худо бы немного развеяться», — решил он и сказал:

— Ладно, завтра придумаем что-нибудь.

На землю опустились сумерки. Рабочие экспедиции уселись вокруг костра. Вода в закопченном до черноты чайнике быстро закипела и выплескивалась из-под крышки, словно грозя потушить огонь. Обугленные ветки шипели, густой пар поднимался над костром, но хворост быстро вновь воспламенялся, и жаркие языки пламени снова принимались лизать чайник. Наконец Давран железным крюком подцепил его за ручку и поставил на траву. Бросил в кипяток пригоршню заварки, немного погодя налил чаю в пиалу, вылил его опять в чайник, повторил эту операцию дважды, чтобы напиток заварился покрепче. Обычно вечера возле палатки сопровождались веселой болтовней, песнями, однако сегодня разговор не клеился. Даже чай не допили до конца. Всех коробила заносчивость гостя, его начальственный тон.

Нияз отправился спать в палатку. Давран поставил свою раскладушку на свежем воздухе. Бросил на нее шерстяное одеяло и лег на спину, заложив под голову руки. Спать не хотелось. Смотрел в небо, усеянное звездами.

«Просто я одинок, — думал Давран. — До поры до времени вокруг меня единомышленники. Но когда начнется схватка, многие, очень многие выйдут из игры. Вот и Асад Бекмирзаевич — помощников и учеников у него было много. А когда встал вопрос об отправке письма в академию по поводу конфликта между Бекмирзаевым и его противниками в институте, один сказал: «Я недавно женился в третий раз, опозорят меня», другой произнес: «Я член ученого совета, подписать не могу», а третий колебался: «Я никак не разберусь, кто же прав». В итоге все молодцы, которые поддерживали его словесно, остались верны поговорке: «Не будь ни началом, ни концом палки». И Асад Бекмирзаевич один предстал перед президентом академии. Сообщенные им факты подтвердились, в институте произошли изменения. И тем не менее ему на всю жизнь пришили ярлык смутьяна. Асад Бекмирзаевич боролся за правду. А лаврами был увенчан родич этого Нияза. А Нияз, пожалуй, добьется большего, чем его дядя. Еще недавно он воротил нос, едва заговаривали про археологию. Десяти самым лучшим лекциям он предпочитал один плов, приготовленный с друзьями в чайхане. А теперь приехал поучать меня».

— Мулла Давранбек, вы еще не спите?

Услышав знакомый голос, Давран отвлекся от своих размышлений. Поднялся с раскладушки.

— Почти угадали, — улыбнулся Давран и указал место рядом с собой. Садитесь, Игитали-ака.

Однако ночной гость не воспользовался приглашением, а примостился на корточках возле ствола акации. Высыпав из склянки на ладонь немного насвая [8], бросил его под язык. В экспедиции этот человек недавно, по его рассказам, ушел из колхоза после ссоры с очковтирателем-раисом [9]. Дом его был недалеко от места раскопок, поэтому он не ночевал в лагере, а приходил на работу утром и уходил вечером. Но случалось, что он засиживался за оживленной беседой и оставался в палатке вместе с другими рабочими. Пятидесятилетнего Игитали-ака уважали все участники экспедиции и в основном молодые парни, он же относился к ним как к родным сыновьям.

— По мусульманскому календарю сегодня двадцать седьмая ночь месяца рамазана. Раньше все ждали с наступлением темноты появления святого Хызра, — проговорил Игитали-ака, стряхивая с ладони остатки наса. — Я тоже ждал. И отец мой ждал. Наверное, и дед ждал. Однако никто из нас не видел Хызра. Говорили: если Хызр появится в эту ночь, то кругом становится светло, как днем, и любая вещь, к которой прикоснешься, превратится в золото. В давние времена одна женщина из нашего кишлака увидела святого и с испуга схватила своего ребенка, чтобы защитить его. В тот же миг малыш превратился в золотую статую. Погоревала она, погоревала, а потом нужда заставила ее отпилить один палец у изваяния и продать ювелиру. Ровно через год, в ту же ночь Хызр явился вновь. Теперь женщина ждала его и, едва увидела святого, схватилась за статую ребенка. Малыш ожил, но в том месте, где был отпилен палец, полилась кровь. В детстве я не раз слышал эту легенду и верил в нее. Теперь-то никого не удивишь такими рассказами, ответят — сказки.

Кончив говорить, Игитали-ака выплюнул насвай, вытер рукавом халата губы.

— Мы ведь неграмотные были, вот и верили всему.

— Это хорошо, что верили, Игитали-ака, — сказал Давран. — Есть такие, которые сами ни во что не верят и другим морочат голову. Мой учитель Асад Бекмирзаевич тоже знал эту легенду. Именно предание о святом Хызре, появлявшемся здесь, заставило его начать раскопки в Язъяване. Так что, как видите, и ученые иногда верят в сказки.

— Пять пальцев не одинаковы… Недавно вы ходили по раскопкам вместе с одним щеголем. Прошел слух, что будем сворачивать работы.

— Это пока неизвестно.

— Вам-то все равно. Не здесь, так в другом месте будете продолжать свою работу. А мне куда деваться? Придется вернуться. Причем вернуться «с повинной» в колхоз. Переехать в город или в другое место не смогу прикипела душа к родным местам.

— Нет, Игитали-ака, для меня не безразлично, где копать. Если хотите, я не меньше вашего патриот Язъявана. Верю, что здесь, у нас под ногами, скрыты волнующие тайны ушедших веков.

— Удачи тебе, дорогой. Ты достойный продолжатель покойного Асаджана он тоже до бесконечности мог говорить о Язъяване.

— Спасибо за теплые слова, Игитали-ака. Не знаю только, дадут ли мне докопаться до этих тайн… Вот и приходится ловчить, избегать открытого столкновения с противниками Асада Бекмирзаевича. Завтра везу щеголя на прогулку. Вернусь, буду думать, как спасать дело учителя.

— Куда вы хотите поехать?

— На Сырдарью.

— В таком случае прихватите меня с собой. Я заядлый рыбак. Добуду рыбы на уху.

Давран молча кивнул, Игитали-ака поднялся, протянул руку для рукопожатия. После его ухода археолог долго не мог уснуть. Взгляд его был устремлен в черную бездну, усыпанную звездами. Оставаясь один на один с этим небом, Давран всегда впадал в какое-то оцепенение. Вот и теперь, неподвижно глядя на яркую звезду, сиявшую хрустальным блеском, Давран дал свободу своим мыслям.

Собираясь в дорогу, путешественник мечтает об открытиях, о прекрасных молодых планетах. Если его надежды не сбываются, то и путь домой ему не в радость. А если к тому же с твоим полетом связаны надежды миллионов тогда неудача миссии причиняет подлинные страдания.

Когда Ниг взял обратный курс на свою родную планету Унет, он чувствовал себя именно таким горе-путешественником. Внезапная, необъяснимая смерть Кива спутала все их планы. Пришлось свернуть программу исследований и ограничиться лишь осмотром маленького участка планеты. Поместив тело Кива в вакуумную камеру, Ниг уже не отваживался отходить далеко от корабля. Взяв образцы минералов, пробы грунта на разных глубинах, он выбрал из множества изваяний два и поместил их в контейнер с прочими находками. Даже это было нарушением инструкции, обязывавшей прекратить экспедицию в случае смерти одного из членов экипажа. Но нельзя же было вернуться с пустыми руками.

Пока звездолет набирал ускорение, Ниг следил за работой систем жизнеобеспечения. Когда датчики возвестили о том, что достигнута крейсерская скорость, космонавт проверил работу роботонавигаторов и вошел в камеру сна.

Пробудился Ниг от какого-то толчка. Когда он освободился от ремней и поднялся с ложа, то едва мог двигать руками и ногами — они словно налились свинцом, все тело ломило. Ниг прислонился к стене, обхватив ладонями голову. Вдруг быстро открылась дверь и показалось чье-то лицо. Ниг не успел рассмотреть его, потому что дверь бесшумно закрылась с такой же быстротой. Ниг бросился в ярко освещенный коридор. Никого. Он направился к вакуумной камере. Заглянул внутрь через перископ: труп был на месте. В тот же миг за спиной космонавта послышались вкрадчивые шаги. Кто-то проскользнул в кабину управления. Противный зуд пробежал по телу, кожа покрылась фиолетовыми пятнами. «Волнуюсь», — мелькнуло в сознании Нига. Он снял с предохранителя аннигилятор и направился в кабину. Но здесь тоже никого не было. Космонавт обессиленно повалился на сиденье пилота. С минуту прислушивался к гудению приборов. И снова окаменел от страха кто-то сзади положил руку ему на плечо, прошелестело чужое дыхание. Ниг резко обернулся, выставив вперед аннигилятор. И снова никого не увидел. Он сходил еще раз к вакуумной камере, убедился, что труп Кива на месте, осмотрел все закоулки корабля и вернулся в кабину.

«Что это? Галлюцинации? Нервы сдали, не могу взять себя в руки? Опять кто-то ходит. Шаги. Несуществующего. Почему я боюсь? Разве Несуществующий страшен? Ведь он есть только в моем воображении?.. Но откуда он взялся? Почему я позволил ему занять место в моем сознании? Еще не пройдена и половина пути. Я одинок на корабле. Только я один. Больше никого нет. И шагов нет. Я один. Я один…»

Ниг подключился к аппарату психотерапии. Когда нервы несколько успокоились, вновь вошел в камеру сна. Он снова проснулся от непонятной тяжести. Все тело ломило. С трудом поднялся, прошел в кабину управления. Ровное гудение приборов. Никого. Ниг опустился в кресло и впал в забытье. Ему привиделся Фид. Серьезный взгляд, редкая растительность на лбу, толстые фиолетовые губы скорбно выпячены. И голос — грубый, скрипучий.

— Мы проиграли, Ниг. И приговор должны вынести сами.

— Приговор? Зачем?

— Новые порядки требуют от нас безошибочной работы.

— Такие порядки могут установить только невежды.

— Воля ученых часто находилась в руках невежд.

— Я не понимаю, чего вы добиваетесь.

— Мы должны вынести приговор.

— Какой приговор?

— Как ты смотришь на самоаннигиляцню?

— Такая дикая мысль никогда не могла прийти мне в голову.

— Подумай!

— Это безумие, Фид!

— Подумай!.. Это самый верный путь…

Ниг вскочил с кресла. Протер глаза. Опять галлюцинации? Надо сосредоточиться и выгнать из головы все нелепые мысли. Но успокоение не приходило, Ниг машинально принялся барабанить руками по стене — привычка, оставшаяся со времен обучения в центре космоплавания. Но движения были необычно затруднены, тяжесть не покидала его. Ниг перевел взгляд с приборов на стену и чуть не вскрикнул — на руках у него было не по три, а по пять пальцев. Столько же, сколько у каменных изваяний на Эрл! Космонавт, шатаясь, поднялся и вышел из кабины. Снова посмотрел на руки. Нет, пальцев не пять, а как всегда, три. Значит, опять галлюцинации. «Проклятые памятники! Вся эта чушь лезет в голову из-за них!» Он бросился в грузовой отсек, стал лихорадочно вскрывать запоры герметического контейнера с образцами, взятыми на Эрл. Но вовремя одумался и остановился. «Опять грубейшее нарушение инструкции. Если случайно допущу микроорганизмы планеты в атмосферу корабля, они попадут и на Унет. Это может вызвать катастрофу… Надо привести себя в порядок…»

Ниг надолго включил агрегат психотерапии, а затем сразу же направился в камеру сна, закрепил себя на ложе ремнями и мгновенно уснул. Робосторож разбудил его перед самой посадкой на Унет.

Услышав о том, что Ниг вернулся, Фид не смог усидеть дома. Но и пойти к старому другу долго не решался. В неудаче экспедиции он винил только себя: ведь это он двадцать два года назад заявил, что на одной из планет, обращающихся вокруг отдаленной звезды Тэт, должны быть условия для жизни, и она сможет принять переселенцев с Унета.

К тому времени его родная планета сделалась гигантским кладбищем. Стремительно вымирали последние виды растений и животных, естественная среда обитания сделалась небезопасной и для унетян, породивших эту всепожирающую цивилизацию. И за такой исход развития были ответственны администраторы и менеджеры. Ведь ученые заранее предсказали наступление такого момента, когда ситуация выйдет из-под контроля, и били тревогу, предупреждая об опасности. Однако население Унета, ослепленное успехами техники, не обратило внимания на предостережения и восприняло их как предположения скептиков. «Уму непостижимо» — это определение стало обиходным для всех и каждого. Скорость уму непостижимая. Мощность уму непостижимая. Погоня за самым-самым привела к загрязнению окружающей среды в уму непостижимой степени. Однако это явление признали только тогда, когда оно сделалось очевидным. И все-таки унетяне не нашли в себе сил самоограничиться, а когда на планете не осталось свободной земли и поверхность ее полностью перешла в услужение менеджеров, наступил кризис. То, что сначала объявлялось победой разума над законами природы, обернулось поражением. Экономика, нацеленная на погоню за барышами, начала рушиться. Благосостояние населения Унета пошатнулось. Вот тогда-то и бросились в космос за спасением. Долгие годы поисков ничего не принесли ученым не удавалось обнаружить планету, пригодную для заселения. И тут явился Фид со своими расчетами. Планету, открытую им, назвали «Эрл», что значит «Надежда». Надежда на продолжение жизни. Ибо впереди унетян ждала пустота. Голая земля. Без единого живого существа, без единого зеленого кустика. И только осевшие, полуразвалившиеся здания, громоздящиеся повсюду, останутся свидетельствами жизни, что когда-то была на Унете… Таким видели завтрашний день планеты ее обитатели. С тем большим воодушевлением принялись за подготовку экспедиции на Эрл. Судя по данным Фида, состав атмосферы был там почти идентичен составу атмосферы Унета. К тому же спектроскопические исследования показали, что на далекой планете есть вода.

Если бы кто-нибудь из ученых сотню лет назад объявил, что на одной из далеких планет может существовать жизнь, он наверняка не был бы вознесен на такие высоты славы, как Фид. Его открытие заняло бы место среди обычных ежедневных новостей. Но в иную эпоху, когда жизнь Унета висела на волоске, а исследования ученого привели к таким обнадеживающим результатам, в сердце каждого унетянина зажегся огонь надежды. Именно поэтому Фиду повсюду воздавались почести.

Для полетов автоматов, для контрольных проверок не было времени. Поэтому перед выдающимися исследователями Нигом и Кивом была поставлена задача: долететь до Эрл, опуститься на ее поверхность, изучить возможную среду обитания на месте, при встрече с разумными существами установить контакт. Чтобы обезопасить космонавтов от поражения неведомыми микроорганизмами, была разработана аппаратура, обеспечивавшая кораблю и его экипажу большую зону защитного излучения. И вот теперь корабль Вернулся. Надежда рухнула.

Ниг, живой, но с симптомами психического расстройства, рассказывает о преследовавших его галлюцинациях. Кив погиб от неизвестной причины несмотря на все меры предосторожности, принятые космонавтами. Главный итог экспедиции — условия на Эрл опасны для жизни унетян. Этого достаточно, чтобы перечеркнуть судьбу Фида.

Сердце его сжалось. Душе захотелось безлюдья, широкого простора. Просторы… Где они есть? Теперь это просто метафора. Мы привыкли к узким ущельям между зданиями, только вот душа не может привыкнуть, атавистическая тяга к воле все живет в ней.

Сейчас все спят, подключившись к своим любимым программам проектора сновидений. Только Фид не может уснуть. Вот уже несколько дней он мучается от невозможности забыться — импульсы проектора искажаются, и вместо приятных сновидений он видит кошмары. И никому не поведаешь о своем горе. Есть ли кто-нибудь, кто разделил бы с ним его печаль?!

На цыпочках, чтобы не разбудить соседей, Фид вышел в коридор, проехал в капсуле подъемника до первого этажа и попал в сквер. Было душно. Он и сам не знал, куда идет. Душа требовала широты, простора. Он понимал, что такого места ему не найти, но все шагал по каменным плитам, устилавшим улицы спящего округа Вау 35/12.

Под утро он добрался до рощи. В пору Покорения Природы (так именовалось это время велеречивыми администраторами) унетяне оставили от каждого леса такие вот рощицы, как память о дикой растительности, некогда покрывавшей планету. И теперь Фид искал успокоения на этом клочке побежденной природы.

Тесен мир. Нет ни пяди свободной земли. «Но где-то должен быть простор, который может дать утешение душе, — думал ученый. — Пусть даже не будет света. Ощущение простора необходимо человеку! Без этого невозможно… Неужели я брежу? Глупец… Это сказывается бессонница. Я мечтаю о мираже…»

Глаза его воспалились, в горле пересохло. Ему казалось, что стеклянные громады зданий, переливающиеся под первыми лучами солнца, наступают на крохотную рощу и вот-вот сомкнутся…

Фид вошел под сень деревьев. Сначала он шагал по вытоптанной глинистой тропинке, затем ступил на покрытую нежной травой сырую землю. Машинально, сам того не замечая, Фид срывал листья с деревьев, щипал травку и задумчиво жевал зелень.

Поднялся легкий ветерок, и Фид вдруг ощутил знакомый запах — затхлый и приторный запах Приюта. Ему ли было не знать его: ведь он долго возглавлял Комиссию по водворению провинившихся ученых. Он часто бывал в Приюте содержавшиеся здесь лишались возможности заниматься наукой за тот ущерб, который они нанесли обществу своими ошибочными гипотезами или проектами… Трижды в день их подключают к источнику физиологического раствора. Иногда питания не положено. Одинаковые балахоны. Гладко выбритые лбы — знак отверженности. Теперь Фиду предстоит занять лежак в Приюте — вот цена его ошибки в расчетах… Но откуда здесь этот запах? Он встревоженно озирается, но ничего не видит, кроме корявых стволов листвы. Сделав несколько шагов, останавливается: пара горящих глаз воззрилась на него из сплетения ветвей. Фид сразу узнает этот взгляд: «Ты Пим?!» Грузное тело обрушивается на землю, и узник Приюта, путаясь в полах нелепого балахона, бежит прочь. «Стой, Пим! Я не собираюсь причинить тебе зла!» — кричит Фид и бросается вслед за беглецом. Он скоро настигает своего бывшего коллегу питание в Приюте явно не способствует упражнениям в беге. Пим в испуге закрывает бритый лоб руками, кожа его покрывается фиолетовыми пятнами. «Как ты попал сюда?» — спрашивает Фид. Молчание. Оба долго смотрят друг другу в глаза.

Фид вспоминает: это ведь он первым потребовал, чтобы Пима отправили в Приют. Нет, он не сожалеет о своем тогдашнем решении. Пим давно должен был быть направлен в заключение. По его вине высохло большое озеро. Когда стало известно, что уровень воды в нем из года в год падает, перед унетянами возникла дилемма: сохранить озеро, невзирая на большие расходы по его спасению, или отказаться от вмешательства, предоставить водоем собственной несчастной судьбе. Выгоды первого решения проблемы не покрывали бы и половины расходов. Конечно, и во втором случае не избежать бы убытков. Однако предполагаемая прибыль от освоения дна высохшего озера в будущем должна была превзойти их. Пим встал на защиту второго решения. Он представил убедительные расчеты, обещавшие прибыль, и рекомендовал не дожидаться естественного высыхания озера, а «помочь» ему. Приступили к осушению, и через короткое время по дну можно стало ходить. Поначалу выгоды были немалые — появилась новая территория для застройки. Пиму вручили награду, его имя то и дело мелькало в речах администраторов. И только по прошествии многих лет унетяне убедились, что осушением озера был нанесен непоправимый ущерб природе, резко изменился климат большого района, пострадала экономика. Общие потери оказались в итоге огромны. И тогда Комиссия постановила: Пим лишается всех знаков признания и заключается в Приют.

Ученый повернул обратно. Выйдя из рощи, он увидел знакомую фигуру у входа в его дом. Сердце Фида учащенно забилось, но он продолжал спокойно шагать, словно ничего не случилось. Когда взгляды их встретились, он сказал только:

— Прошло двадцать два года, Ниг…

— Фид! — Ниг обнял постаревшего друга.

— Я действительно ошибся? — сдавленным голосом спросил Фид.

— Сейчас трудно сказать наверняка.

— На днях соберется Комиссия по водворению…

— Я написал письмо Верховному собранию с просьбой не спешить с решением.

— Спасибо, Ниг. Однако до сих пор не был прощен ни один из ученых, допустивших ошибку.

— Именно поэтому мы и оказались на краю гибели. Ошибавшиеся ученые попадали в Приют и лишались возможности вести исследования, а неошибающиеся жили в свое удовольствие и довели нашу бедную планету… Неужели так трудно понять эту простую истину!

— Напрасно ты кипятишься, — понизив голос, заметил Фид. — Эта задача не из тех, которые мы можем обсуждать.

— Если бы мы покидали Унет, какую память о себе оставили бы мы?

— Я не думал об этом.

— Ты должен был подумать… Кива будут погребать с почестями?

— Нет, об этом речи еще не было. Медикам пока не удается установить причину смерти. Попробуют, видимо, оживить его… Ты привез с собой целый ворох загадок. Хватит ли нам времени, чтобы разгадать их?

Не дожидаясь приглашения, Нияз открыл переднюю дверцу машины, смахнул с сиденья пыль. Усевшись, он бросил портфель назад и уставился на дорогу. Игитали-ака подумал: «Э-э, да парень-то из тех, что любят заноситься». Вопросительно посмотрел на Даврана. Но тот, словно ничего не заметил, открыл заднюю дверцу и сел рядом с портфелем начальника.

— Трогаемся, Игитали-ака?

Машина двинулась по ухабистому проселку. Клубы пыли взлетали из-под колес, наполняли кабину. Нияз поспешно поднял боковое стекло. Затем достал из кармана носовой платок, сложил его несколько раз и набросил на шею. Игитали-ака искоса наблюдал за движениями гостя. Что-то не нравилось ему в Ниязе: то ли выражение лица, то ли не к месту франтоватый вид. И все-таки он ничем не выдавал своих чувств — встретить гостя следует как подобает, независимо от того, мил он тебе или нет. Понятие об этом Игитали-ака впитал с молоком матери. Но поделать с собой ничего не может — не по нутру ему этот парень. Видно, поэтому он все не может найти повода, чтобы начать разговор. Да и Давран что-то молчит. Может, не выспался: сидит с закрытыми глазами…

Когда машина выбралась на большую дорогу, Нияз спустил боковое стекло. Подставил лицо ветру.

— Какой воздух, словно каймак! [10] — сказал он.

Игитали-ака слегка улыбнулся и кивнул головой.

— Машина ваша собственная?

— Да, собственная.

— Вы изрядно потрепали ее.

— Дорогу вы сами видели, благо еще машина терпит.

— Сколько вы за нее заплатили? Продайте ее, пока она совсем не развалилась.

— Зачем?

— Как зачем? Купите новую.

Разговор начал Нияз. Долг хозяина обязывал Игитали-ака поддержать беседу. Поэтому Игитали-ака, не глядя на гостя, сквозь зубы сказал:

— Не-ет, я не могу ее продать.

— Как это «не могу продать»? Да она у вас уже прошла восемьдесят тысяч, раскрутите назад вот эту штуковину, доведите показания спидометра до двадцати тысяч, смажьте, подтяните кое-где, протрите, и все дела. Пригоните в город и продадите по меньшей мере за шесть тысяч — ручаюсь за это.

— Если захочу продать — покупатель и здесь найдется. Только, дорогой гость, я не умею ловчить. Да и главное — эту машину мне дали в награду. Она мне дороже любых денег.

— В награду?!

— Да.

— Где вы работали прежде?

— А где Может работать житель кишлака — хлопок выращивал.

— Вы были механизатором?

— Когда возникала необходимость, был и механизатором.

— Да-а, бросить такую работу!.. Я слышал, они огребают кучу денег…

Нияз не смог закончить свою мысль. Давран слегка толкнул его в плечо. Нияз обернулся.

— Проснулся?

— Сейчас будем проезжать барханы.

Однако Нияз не понял знака Даврана и, вместо того чтобы прервать неудачный разговор, продолжал:

— Я слышал, что некоторые живут в свое удовольствие до самой осени, а на поле выходят с началом уборки урожая. Соберут пятьсот или шестьсот тонн хлопка, загребут денег на машину и опять отдыхают до следующего сезона. Это верно?

Игитали-ака взглянул на Нияза.

— Возможно, есть и такие.

— Вы не обижайтесь, я не хочу сказать, что вы из таких.

— Ба-а, дорогой гость, даже и не подумаю. Продолжайте, не стесняйтесь.

— Выходит, вы неплохо работали, если вас наградили машиной. А ордена у вас есть?

— Есть.

— Сколько?

— Стоит ли их пересчитывать?

— Да я так, ради интереса… Во всяком случае, меня удивляет, почему вы в экспедиции.

— Врачи посоветовали, чтобы я сменил профессию… Смотрите, только что мы ехали по цветущей долине, и уже начинается пустыня. — Игитали-ака явно хотел перевести разговор на другую тему.

Деревья вдоль дороги поредели. А скоро за окнами машины поплыли песчаные барханы. Даврану казалось, что эти пески скрывают от взора людей тайны древности. Пески в Кызылкумах или Каракумах никого не удивляют. Однако встреча с небольшим клочком пустыни прямо в центре цветущей долины наполняет душу какой-то тревогой. Во всяком случае, так бывает с Давраном, когда он проезжает этой дорогой. «Что это? Каприз природы? Скорей всего в древние времена вся Фергана выглядела так и благодаря настойчивости народа превратилась в цветущий сад. Может быть, наши деды и прадеды, сражавшиеся с песком, оставили в качестве напоминания грядущим поколениям этот кусочек пустыни, нечто вроде естественного музея?..»

— Кажется, в песках что-то посажено? — спросил Нияз.

— Деревья саксаула, — ответил Игитали-ака.

— Саксаула? Это еще зачем? Ведь эти места хотели осваивать?

— Пески занимают площадь около десяти тысяч гектаров. Что можно было, освоили. Навозили на песчаный слой земли, сверху набросали слой плодородной почвы и сейчас сеют хлопчатник. А саксаул сажают для того, чтобы барханы не ползли на посевы. Тяжело приходится. Каждый год принимаются за посадки.

— Что, не прививается?

— Прививаться-то прививается, но едва росток пробьется наружу, как сюда пригоняют скотину. Сколько скандалов было из-за этого. И штраф платили. Но положение остается прежним. Если к саксаулу не притрагиваться в течение двух лет, потом горя знать не будешь — прибыль пойдет горой.

— Игитали-ака, вот вы дехканин, — сказал Давран. — Со временем от песков не останется и следа — пустыню осваивают. Но как вы считаете: правильно ли это будет?

— Не в характере нашего народа сидеть сложа руки. Стоит узбеку увидеть клочок свободной земли, он тут же что-нибудь посадит. Вот и на месте пустыни он разобьет сады.

— Но правильно ли это будет?

— А чего тут неправильно?

— Полное уничтожение пустынь окажет вредное влияние на климат.

— Вы люди ученые, а мне откуда знать? Мое дело работать. — Он на минуту задумался, затем произнес: — Конечно, климат тоже меняется. Не потому ли так часто люди стали умирать внезапно? Раньше подобных случаев было мало. А теперь о них слышишь чуть не каждый день. В кишлаках, правда, не так много, больше в городе. Интересно, в чем же причина?

— Причина проста: давление крови… — важно сказал Нияз, разминая сигарету.

Игитали-ака так и не услышал объяснения внезапных смертей. Нияз быстро перевел разговор на новую тему: о страшном урагане, пронесшемся над Америкой. Давран усмехнулся: он знал, что Нияз любит щегольнуть своей мнимой образованностью. И то, что сей «ученый муж» не сумел дать ответа на вопрос дехканина, лишний раз свидетельствовало о его невежестве. Хотя причины ишемических заболеваний давно известны любому образованному человеку.

Остановились в райцентре возле книжного магазина. Директор, невысокий плотный мужчина, обнял Даврана как родного брата, остальных приветствовал крепким рукопожатием. Давран представил его: «Камалходжа. Вместе учились в школе, женился здесь и остался в этом районе». Узнав, что гости собрались на рыбалку, Камалходжа попросил немного подождать, сел в свой «Запорожец» и куда-то уехал. Вернулся он через полчаса. К багажнику на крыше машины был привязан невод. Вместе с директором магазина приехал высокий худой парень. Это был Закирали — самый заядлый рыбак в округе. Камалходжа представил приятеля гостям.

— А родился он в год верблюда [11], — добавил он шутливо.

— Не удивляйтесь, гости дорогие, — сказал Закирали, парируя шутку друга, — с тех пор как книжным магазином стала заведовать корова, цикл летосчисления увеличился на один год.

Все от души рассмеялись. Затем забрались в машину Камалходжи и отправились к реке. Пока ехали, не смолкали шутки, смех.

На песчаном берегу Закирали сразу же снял невод с багажника, разложил его и начал латать порванные места. При этом он ворчал, что сети не стоит доверять даже признанным «королям» рыбной ловли, и выругался в чей-то адрес. Тем временем Камалходжа открыл багажник и вытащил две старенькие курпачи [12], сумку с продуктами и выпивкой.

Вскоре невод был готов. Запирали с Камалходжой вошли в воду. Распустив снасть, они тянули ее за оба конца и медленно продвигались против течения. Невысокий Камалходжа шел возле берега, а Закирали ближе к середине, где вода доходила ему до плеч. Если попадались ямы, голова его скрывалась под водой, затем он выныривал вновь и молча махал рукой остановившемуся другу: что встал? Таким образом, рыбаки удалялись все дальше.

Нияз некоторое время наблюдал за ними, затем разделся, аккуратно сложил одежду, убрал ее на сиденье машины и лег на расстеленную курпачу. Его, видно, разморило на солнце — через минуту он уже спал, приоткрыв рот. Давран скатал вторую курпачу наподобие подушки и, подсунув ее под голову коллеге, пошел к реке. Игитали-ака принялся разводить костер. Ветви деревьев и кустов склонялись к самой воде, мокрая листва блестела под солнцем, словно вырезанная из жести. Все вокруг во власти тишины. Глядя на этот пейзаж, Давран забыл о своем намерении искупаться. Его раздумья прервал шум мотора. Кто-то плыл по самой середине потока. Но вот лодка повернула в его сторону и через минуту мягко ткнулась в песчаный берег. На песок прыгнул юноша в брюках с закатанными до колен штанинами, в тюбетейке, надвинутой на самые брови.

— Думал, нарушители порядка, а тут, оказывается, свои, — сказал он с улыбкой. — Похоже, здесь где-то Закирали-ака. Не узнаете меня? Я племянник Камалходжи-ака. Мы виделись с вами в прошлом году. Тогда я тоже работал в магазине.

Давран узнал парня, но никак не мог вспомнить его имя.

— Теперь мне поручено охранять эти места, — сказал юноша. — Хотите, прокачу вас до острова?

Давран кивнул и влез в лодку. Племянник Камалходжи оттолкнул лодку от берега, завел мотор.

— Хотите посмотреть на диких коз? — спросил словоохотливый парень. Вообще-то это обыкновенные домашние козы. Они как-то умудрились перебраться через реку прошлым летом, когда стояла засуха и воды было Мало. А потом уже не смогли пройти назад и одичали. Как только завидят человека, убегают.

— Вон, смотрите, побегут, если подплывем ближе, — сказал он, когда до острова оставалось несколько десятков метров.

Давран бросил быстрый взгляд в указанную парнем сторону. Среди зарослей неподвижно стояли три белых козы и настороженно смотрели на лодку. Как только подплыли ближе, они словно по команде повернулись и бросились в глубь острова.

— Видели, совсем одичали. — С этими словами племянник Камалходжи повернул лодку и прибавил обороты двигателя.

— Что теперь с ними сделают? — прокричал Давран, чтобы собеседник услышал его сквозь рев мотора.

— Когда уровень воды в реке опустится, пойдут в кишлак и объявят, чтобы хозяева забрали их. Иначе пристрелят.

— Кто?

— Да общество охотников. Говорят, что эти места превратят в заповедник. Поэтому пасти домашний скот здесь нельзя. Оказывается, в древние времена здесь водились дикие животные: от джейранов до тигров. Теперь, говорят, их вновь завезут сюда и будут разводить.

Лодка шла теперь совсем рядом с берегом острова. Давран не отрывал глаз от зарослей. Ему чудилось, что из-за каждого куста поблескивают глаза коз. «Убежали, испугавшись человека… И это домашние животные, прожившие с ним тысячелетия. Что же говорить о диких зверях? Наш предок охотился, чтобы не умереть с голоду. А мы убиваем просто так, ради интереса. При раскопках мы обнаруживаем следы неизвестных животных, отпечатки неведомых растений. Какие из них исчезли с лица Земли по вине человека? Хорошо, что сейчас начали охранять сохранившихся редких животных. Но ведь нельзя уже вернуться назад, к той близости с природой, которая была естественной для доисторического человека…»

— Эге-ге-е! — Сидевший на корме племянник Камалходжи поднялся и замахал рукой. Давран теперь только заметил у противоположного берега ловивших рыбу друзей, те в ответ тоже кричали и размахивали руками. Подплыли к ним, помогли выбрать невод. Дюжина крупных сазанов и усачей билась в мокрой сети. Закирали ловко выпутал рыбу, сложил улов в сумку. Подмигнул Камалходже: «Не арестует нас твой племянник?»

Все дружно расхохотались.

Нияза разбудили, когда уха была готова.

— Забудь сейчас о раскопках, я был, видел, с меня хватит. Поверь, я поддержу тебя. Работа у тебя пойдет, — говорил Нияз Даврану.

— У Даврана одна работа на уме. А человек не машина, ему нужен отдых, вмешался в их разговор Камалходжа.

Но сколько ни упрашивал Камалходжа, Давран стоял на своем. После ужина, выпив пару пиалушек чая, отправились в путь, поручив Нияза заботам Камалходжи.

Отъехав от гостеприимного дома, заговорили о завтрашних делах. Обоим было неловко даже упоминать о Ниязе, оставшемся «гостить» у малознакомых людей. Наконец Игитали-ака, вздохнув, спросил:

— Судя по словам этого вашего сослуживца, он может прекратить все работы. Это правда?

— Правда, — кивнул Давран.

— Но он говорит: «Поддержу», — может, все будет в порядке?

— А вот в этом я сомневаюсь. Если он заявит, что работы следует остановить, их, несомненно, остановят. Но если скажет, что надо продолжать раскопки, — их все равно могут прекратить. Он ведь слабая личность.

— Я слышал, Асаджан тоже спорил из-за этого места. Чем же не понравилась ваша работа тому сильному человеку?

— У них была личная вражда.

— У нас в кишлаке на смех поднимут, если сказать такое. Все уверены, что ученые — самые умные, кристальные люди. А вражда — это удел всяких неучей, бездельников, невежд.

Давран улыбнулся. Он и сам был такого же мнения, когда учился в школе. Да и на первых курсах института преподаватели с ученой степенью казались ему чуть ли не святыми. Когда до него стали доходить всякие сплетни о преподавателях, он поначалу просто отказывался их слушать. Но с годами он убеждался в том, что ученые не так уж отличаются от простых смертных, что и в их среде можно встретить недоброжелательство, подлость. Немало здоровья унесли у Асада Бекмирзаевича его постоянные стычки с руководством института, с теми, кто завидовал его научным успехам…

Видя задумчивость спутника, Игитали-ака не стал докучать ему разговорами. Когда машина въехала на неосвещенную улицу кишлака, он предложил: «Переночуйте у меня, а утром сын отвезет нас на работу». Но Давран не согласился и попросил высадить его возле шоссе.

До палатки оставалось каких-то сто метров, когда знакомый звук заставил Даврана остановиться. Раздался слабый свист. И снова повторился этот звук, напоминающий скрип двери. Перед глазами археолога все поплыло, и он неожиданно для себя сел на обочине дороги. Окрестность осветилась человеческая фигура огромного роста, окруженная сиянием, двинулась к Даврану…

Во время своего путешествия на Эрл Ниг часто думал о том, как он встретится с родными после полета, как сложатся их взаимоотношения в дальнейшем. Оставшиеся на Унете значительно постареют, жизненного опыта у них будет намного больше, чем у космонавтов. Неудивительно, если друг, с которым он делился всеми своими помыслами, станет чужим, а единомышленник — идейным противником. Ведь за это время на родной планете пройдет бездна времени…

По окончании карантина он получил разрешение общаться с унетянами, и на него обрушилось столько новостей, столько разноречивых мнений, что он невольно стал ощущать себя отставшим от жизни, каким-то чужаком среди своих. Даже с женой не получалось разговора по душам. Дети — сын и дочь тоже отдалились от него: ведь они росли, не зная отца. И при первой же встрече с Нигом они заспорили. Нимало не смущаясь, они говорили о собственном отце как об одном из тех, кто нанес вред обществу: провал экспедиции на далекую планету лишал унетян последней надежды. Нигу и в голову не приходило, что ему придется выслушать такое от собственных детей. Поэтому, узнав, что Фида собираются поместить в Приют, он не удивился и даже не разгневался. С тех пор как они с Кивом отправились в космос, к ученым начали относиться еще хуже — на них стало принято сваливать все беды угасающей цивилизации.

Жена сильно постарела. Ходит с трудом. По всему видно, что старуха доживает последние месяцы. И рядом с ней — Ниг, молодой, полный энергии. Он готов снова ринуться в космические бездны, искать в бесконечных пространствах Вселенной Надежду для унетян.

Ниг чувствовал себя потерянным, никчемным. Прежде стремление вернуться на Унет, к жене и детям придавало ему силы.

— Я думал, меня встретят и внуки, — сказал он однажды, когда сын к дочь собирались спать и выбирали для себя программу сновидений.

— Вы бесконечно отстали от жизни, — ответил первенец таким тоном, который покоробил Нига. — Уже восемь лет как действует постановление, запрещающее иметь детей.

— Вот как? — опешил отец.

— С тех пор как репутация ученых-естественников упала в глазах общества, для нас на первом месте стоит философия. Администраторы тоже прислушиваются к современным мыслителям. Особенно распространены идеи Мала — он говорит, что биологическое продолжение рода абсурдно, и не видит смысла в создании семьи. Сначала его последователи женились или выходили замуж только потому, что это была дань традиции. А теперь и в этом не стало необходимости. После декрета о запрещении деторождения были повсюду созданы Дворцы любви.

— Это философия эгоистического невежды, — воскликнул Ниг. — Жить для самоуслаждения, не имея никаких обязательств перед прошлым и будущим! Вы нарушаете великий закон жизни — она никогда не может прерваться сама по себе. Только насилие или катастрофа могут остановить ее. Подлые идейки Мала — кредо врага жизни…

Жена Нига, схватившись за грудь, закашлялась. Сын быстро захлопнул окно, опустил штору.

— Видите? Попробуйте-ка продолжать жизнь на этой раскаленной сковородке, если у вас не будет кондиционера… По-вашему, я должен желать своим детям этого? А дальше будет хуже. Нет, я не хочу, чтобы они задохнулись во имя утверждения вашей оптимистической философии. Что они увидят, появившись на свет? Сколько проживут? Сколько лет мы протянем сами?

— Вы просто духовно деградировали. Каким еще словом можно назвать отказ от борьбы?

Действительно, многое изменилось. Умом понимая это, Ниг никак не мог принять сердцем новые порядки. Он тосковал по прошлому, по той цельности, которая встречалась еще среди людей его времени. Поэтому он и пришел к Фиду.

Старый друг говорил с болью, с горячностью — видно, много накопилось у него на душе. Нет, не все унетяне простились с надеждой. Хотя говорить сейчас небезопасно, есть еще те, кто верит в будущее планеты, готов бороться за продолжение жизни. Философия пессимизма не новость, она всегда пыталась мешать развитию общества. Но она перешла в наступление в самый тяжелый момент, в тот момент, когда, напротив, необходимо было собрать все силы для поисков выхода из тупика.

— Многие из тех, кто пытался противостоять заразе «закатничества», попали в Приют. Другие не выдержали борьбы — Кив, например.

— Я слышал. Но не стоит сожалеть о нем, — жестко сказал Ниг.

— Почему?

— Он убил сам себя. Он совершил предательство.

— Кого же он предал?

— Сначала себя, потом общество, науку. Я не умею сожалеть о трусах.

— Ты чрезмерно требователен… Ты отсутствовал долгое время. Очень многое изменилось.

— Пессимизм приближает катастрофу, и мы должны остерегаться его, как инфекции. Ученый обязан воспользоваться даже самым последним шансом. От смерти никто не убежит. Но надо быть готовым встретиться с ней лицом к лицу…

А вот мой отпрыск предпочел бы, чтобы она застала его в момент, когда он нацепил на себя шлем проектора сновидений, — горько произнес Ниг.

После этой беседы Ниг в течение нескольких дней не выходил из библиотеки, знакомился с последними научными публикациями. Большинство разработок преследовало цели, продиктованные философией Великого Заката: сделать быт последнего поколения унетян как можно комфортабельнее и разнообразнее, не допустить дальнейшего падения уровня жизни из-за предельного истощения ресурсов планеты. Но Нигу попались и другие работы. Авторы их были по-настоящему встревожены торжеством последователей Мала и хотели спасти цивилизацию Унета.

Ниг часто стоял на берегу. Прикрыв глаза, вспоминал видеозаписи, которые смотрел на звездолете. Там море казалось красивее. Он поежился от холода. Соединив руки за спиной, стал прохаживаться у самой кромки воды. «Если бы сейчас удалось вернуть океану все взятые у него химические элементы, смогли бы мы вновь возродить жизнь в его глубинах?.. Да, мы должны это сделать. Если ресурсов больше нет на Унете, мы отыщем их на соседних планетах. Пусть не удастся найти новое жизненное пространство, можно еще возродить наш старый мир…»

Тем временем исследователи приступили в лабораториях Центра космоплавания к осмотру образцов, доставленных с Эрл. Когда очередь дошла до изваяний и их подвергли систематическому анализу, произошла сенсация: это были окаменелости органического происхождения! Более тщательное изучение позволило установить набор хромосом и сделать вывод о биологическом родстве обитателей Эрл и унетян.

Поэтому когда на очередном заседании Комиссии по водворению слушалось дело Фида, Ниг заявил о том, что ученый не ошибался в расчетах — на далекой планете действительно существовала жизнь. И возможно, она погибла совсем незадолго до прибытия экспедиции с Унета. «Что, если Кив сделался жертвой того самого грозного явления, из-за которого население Эрл обратилось в камень?» После долгих прений решение о водворении Фида было отложено до тех пор, пока не будет обследован труп погибшего космонавта.

Фид немедленно получил назначение в лабораторию, занимавшуюся исследованием окаменелостей. Он энергично взялся за дело. И уже через несколько дней руководимая им группа ученых добилась интересных результатов. Старый друг связался с Нигом и пригласил его зайти в лабораторию.

— Кажется, мы допустили одну весьма серьезную ошибку, — сказал Фид, едва космонавт появился в его владениях.

— А, значит, ты все еще надеешься выявить виновника неудачи экспедиции и засадить его в Приют? — саркастически заметил Ниг.

— Да, боюсь, что кому-то придется иметь дело с Комиссией. Но теперь речь не об этом. Сейчас мы постараемся определить, где была допущена ошибка, — сказал Фид и, обняв Нига за плечи, повел его в соседнее помещение.

Как только руководитель и его гость вошли, один из сотрудников доложил, что к опыту все готово. Фид вместе с Нигом приблизились к стойке с образцами и реактивами.

— Эта эмульсия — основа жизни на Эрл. Смесь, со держащая двадцать разновидностей аминокислот Мы превратим ее в камень.

— Зачем?

— Возникло одно предположение. Кажется, мы перестраховались и оберегали вас больше, чем это было необходимо. Не погубили ли обитателей планеты Р-лучи, которые предназначались для защиты вас и корабля от биосферы Эрл?

— На нас ведь они не повлияли?

— Во-первых, вы были защищены от излучения, а во-вторых, учти разницу в строении своей клетки и клетки обитателя Эрл. У тебя двадцать семь аминокислот, у него двадцать… Готовы? — обратился он к коллегам.

— Готовы.

— Начнем.

Предположение Фида подтвердилось — после облучения эмульсия превратилась в камень.

Космонавт был подавлен. Ему стало не хватать воздуха, и он шагнул к выходу.

— Куда ты? — Фид бросился за другом.

— Столько жертв, столько трудов! — сдавленно произнес Ниг. — И все надежды погибли из-за какой-то мелочи…

— Это Лон виноват! — грозно проговорил Фид. — Его Р-лучам мы обязаны краху экспедиции. Ну ничего, он ответит нам за это.

— Постой, — с горькой усмешкой сказал Ниг. — Еще недавно ты сам чуть было не угодил в Приют. А теперь хочешь стать палачом другого ученого только потому, что он оказался менее удачлив, чем ты? Нам всем надо объединяться для спасения Унета, а не грызть друг другу глотки.

Когда Ниг вышел из Центра, был уже вечер, однако дневной зной еще не спал. Огромные куполообразные здания лабораторий тоже дышали жаром. Застоявшийся воздух сух, нигде нет спасения. Скорее домой, в комнату с наглухо закрытыми окнами, со слабо жужжащим кондиционером. «Надо снова лететь на Эрл! Правда, теперь экспедицию организовать сложнее — ресурсы Унета на пределе, да и общественное мнение относится к рекомендациям ученых уже не с тем вниманием…»

Когда Ниг пришел домой, семья ужинала. Расспросив жену о самочувствии, он сел возле своего столика, нажал комбинацию кнопок раздатчика и взял из открывшегося окошечка пакеты и тубы с провизией.

— Видно, работы много? — бросил первенец. — Что-то поздно вы стали приходить.

— Дел хватает.

— Есть новости?

— Есть… Мы были правы, готовя экспедицию на Эрл — там должна быть жизнь.

— Вот как?

— Да. И проблема переселения по-прежнему на повестке дня. Только для этого нужна решительная, готовая к борьбе молодежь. Ей продолжать цивилизацию Унета на новой планете.

— Интересно, где вы собираетесь набирать эту романтическую молодежь? — саркастически заметил сын. — Вот уже десять лет не рождаются дети на этой проклятой планете.

— Не мы стояли у истоков прогресса. И остановить его не в наших силах. Такие, как ты, пессимисты и становятся на пути тех, кто борется за предотвращение катастрофы.

— Возможно, мы приближаем ее?

— Да. Можно сказать и так. Но время еще не потеряно. Надо отказаться от зловредной философии Мала, приняться за работу. Вырастить поколение, которое пронесет наследие нашей цивилизации через космические бездны и построит новый Унет… До катастрофы еще далеко. Если мы будем бороться, даже твои дети не станут ее свидетелями. Конец приближают излишняя паника, бездеятельность.

— Вы сами не уверены в своих словах.

Ниг понял, что продолжать разговор с сыном бесполезно. «Возможно ли найти единомышленников в среде этих юнцов?» — подумал космонавт.

Через несколько дней после этого разговора Верховное собрание выслушало отчет медиков, исследовавших причины смерти Кива. По мнению врачей, участник экспедиции погиб из-за мощного воздействия на его мозг какого-то неведомого излучения. Однако влияние генератора Р-лучей исключалось, так как никаких следов повреждений в защитной оболочке космонавта не обнаружили. Руководитель лаборатории реанимации считал, что надо попытаться оживить Кива, хотя шансы на удачу были не так уж велики. Верховное собрание одобрило это предложение.

Ниг был приглашен в качестве консультанта. Психологи полагали, что обстановка, в которой будет происходить оживление, должна быть максимально приближена к той, что окружала Кива в момент гибели. Снимки и видеозаписи помогли создать макет местности — здесь были деревья, дувалы, даже арык с водой. Ниг показал место, где располагались окаменелости, привезенные им на корабле, — именно рядом с ними Кив рухнул замертво.

Когда все было готово, над макетом возвели купол, под ним предполагалось воссоздать атмосферу Эрл. Умершего космонавта поместили на ложе, оборудованное датчиками, подвели к различным частям тела провода, закрепили присоски вибраторов, над головой установили шлем — импульсный преобразователь. В первые часы операции оживления под куполом был создан вакуум. Только тогда, когда с помощью вибраторов и инфракрасного облучения температура тела была доведена до нормальной, насосы начали подавать газообразную смесь азота, кислорода, водорода и углекислоты. Теперь нужно было ждать несколько дней, когда можно будет начать воздействовать на сознание Кива посредством импульсного преобразователя.

Ниг волновался все это время, и врач, наблюдавший за состоянием его психики, снова потребовал, чтобы космонавт отправился отдохнуть к морю. «Вернетесь к моменту оживления и войдете в камеру. А пока постарайтесь забыть об операции».

Но ему не пришлось присутствовать в лаборатории в этот ответственный день. Неожиданная простуда — Ниг сильно переохладился во время подводной прогулки — надолго приковала его к постели. Когда же космонавт смог познакомиться с бюллетенем, посвященным операции, он был потрясен: реанимация удалась, но тяжелое психическое расстройство потребовало срочного помещения Кива в клинику.

Когда Ниг получил наконец разрешение врача вернуться к своим занятиям, он немедленно отправился в лабораторию и попросил отчет о завершающем этапе операции. Но руководитель предложил космонавту подождать, пока материалы будут доставлены из Центра лингвистики.

— Дело в том, что Кив после своего пробуждения заговорил на неведомом языке. Его слова были, разумеется, записаны, и теперь лингвисты ищут ключ к пониманию произнесенного им. Они утверждают, что им потребуется для этого не так уж много времени… Как бы то ни было, в конце концов мы будем иметь подробный отчет с переводом…

— Можно ли мне до тех пор увидеть Кива?

— Попробуйте поговорить с психиатрами. Но сомневаюсь, что они допустят вас к нему.

В клинике сообщили, что Кив находится в одиночной палате и к нему пока никто не входит — всякая встреча с унетянином сопровождается у него странной реакцией: космонавт бросается в угол, забивается под лежак и, закрыв голову руками, кричит на неизвестном науке языке.

Ниг ежедневно справлялся в лаборатории, не получен ли отчет, и все-таки для него было неожиданностью, когда однажды утром прожужжал зуммер почтопровода и из щели на приемный желоб шлепнулся пакет с символом Центра лингвистики — крестом, заключенным в круг. Ниг вскрыл его и, отложив в сторону пачку снимков, скрепленных скобкой, стал читать отчет. Пропустив подробные объяснения методологии операции, едва пробежав глазами описание всех ее этапов, космонавт с особым вниманием стал вчитываться в описание момента пробуждения Кива.

«Девятый день. Пятый час. Вторая доля.

Импульсный преобразователь переведен на энергетический режим П.

Показания датчиков: усиление деятельности всех органов; отдельные участки мозга отзываются на импульсы преобразователя.

Девятый день. Пятый час. Третья доля.

Импульсный преобразователь функционирует в режиме М.

Показания датчиков: полное включение коры головного мозга.

Тело Кива приподнимается на стенде.

Система самоотключения электроники срабатывает — происходит отсоединение датчиков и проводов.

Кив встает, делает несколько шагов, осматривается.

Фонограмма: Аллах[13] милосердный, пять дней я тащился по пустыне, предвкушая отдых в кругу семьи. И что вижу: мой город поразила золотая немочь! Вот добрался до родного дома — и тут мертвое молчание. Да еще эти два шайтана со светящимися головами бродят по моему саду… Куда они провалились? Может, они привиделись мне? За что наказываешь, о всемогущий?

Кив подходит к окаменелостям. Хватается за ту из них, которая, по всей вероятности, была существом женского пола.

Фонограмма: Вай-вай, и ты, Махбуба, красавица моя, нашла свой конец в этом проклятом месте… А это кто еще? Хаким?! А, так вот зачем ты ходила в сад по ночам — ты миловалась с этим паршивым сынком ювелира! Горе мне, позор на мою седую голову…

Кив бьет себя руками по голове.

Фонограмма: …Как я посмотрю в глаза баю?.. Э-э, что я мелю, старый хрыч… Где ты теперь будешь искать бая?

Руководитель операции опасается, что Кив может нанести себе повреждения — его мозг едва пробудился от небытия. Принимается решение войти в камеру и вывести Кива в приготовленную палату.

Когда трое сотрудников появляются в поле зрения Кива, он бросается от них и прячется за макетом глиняной стены. Речь его прерывиста, он возбужден в высшей степени.

Фонограмма: Опять шайтаны! О аллах, за что наказываешь меня?.. Только что их было двое, теперь откуда-то свалился третий… А-а-а, не подходите ко мне, служители бездны…

Кив неподвижно лежит возле макета. Сотрудники немедленно закрепляют на его теле датчики, чтобы определить, что с пациентом. Диагноз: глубокий шок.

Когда после соответствующего воздействия на сознание Кива психостимуляторов он приходит в себя, специалист констатирует полное нарушение функций психики. Параноидальное стремление скрыться от окружающих. При попытке установить с ним контакт впадает в транс. Крики; «Шайтан! Не мучь меня, владыка ада!»

Ниг отложил отчет. «Вот это сюрприз! Что же стряслось с беднягой? Впечатление такое, словно заговорило одно из наших изваяний…»

Космонавт вышел из дома и отправился в рощу, чтобы в одиночестве хорошенько обдумать происшедшее. «Что это за шайтаны, хотел бы я знать… Он явно имел в виду унетян. Но тогда какие двое шайтанов являлись ему перед смертью? Ведь он поминает их сразу после оживления. На Эрл он мог видеть только меня и себя… Вот так штука — выходит, Кив видел меня и себя со стороны. Глазами кого-то третьего… Полная неразбериха!»

Ниг вышел на поляну и присел на знакомый валун. Долго перебирал в уме всевозможные объяснения изложенного в отчете, но правдоподобного истолкования всего этого не находил. Он собрался было идти за советом к Фиду, как вдруг его осенило. «А почему Кив бросился к этим окаменелостям? Он явно узнал их. Значит… Значит, Кив — это не Кив, а обитатель Эрл… Опять неразбериха. Единственное, что может прийти в голову… Произошел «обмен сознания» между Кивом и каким-то эрлянином. Надо пойти еще раз внимательно прочесть отчет».

Он вернулся домой и принялся снова изучать фонограммы: «Так. Он говорит о пяти днях. К моменту смерти Кива корабль пробыл на Эрл всего четыре часа по нашему времени. А по планетарному — прошло трое суток. Значит, эрлянин, если мое предположение об «обмене» верно, во время нашего приземления находился в трех днях пути от города. Синхронно с посадочными двигателями включился генератор Р-лучей. Зона его воздействия как раз должна покрыть весь городок и захватить его окрестности на три-четыре вира. Таким образом, приятель наших изваяний не попал под облучение и невредимым добрался к своей цели. Вот тут-то и появились мы с Кивом. Наши генераторы вырабатывали несравнимо меньшую дозу Р-радиации — даже простое укрытие могло спасти от них… Точно, вспоминаю. Неподалеку от взятых мной окаменелостей торчала третья — меня еще удивила нелепая поза изваяния. Может быть, с ним и «поменялся» Кив в момент своей смерти?»

Космонавт решил рассказать об этих умозаключениях Фиду. Пока он добирался до лаборатории, которой руководил друг, он еще больше утвердился в своем мнении. Ниг связал с катастрофой, происшедшей на Эрл, те галлюцинации, что преследовали его во время возвращения на Унет. Не хватало только нескольких звеньев, чтобы гипотеза выглядела стройно и доказательно.

Выслушав Нига, Фид заявил:

— Знаешь, мне тоже что-то подобное приходило в голову. По-видимому, действительно произошел своего рода съем информации. В момент облучения эрлянина возник чрезвычайно эффективный канал телепатической связи. И память воспринимающего энергетический заряд выстрелила в этот канал весь объем накопленных сведений. Можно уподобить этот процесс, хотя механизм его еще не ясен, стиранию магнитозаписи под воздействием случайно возникшего поля или аварийному сбросу информации из ячеек электронного мозга… Для того чтобы понять происшедшее, необходимо как следует изучить природу Р-лучей. Наша ошибка состояла в том, что мы вооружили вас ими, плохо исследовав эффекты облучения.

— Все то, что ты говоришь, выглядит правдоподобно. А что скажешь по поводу моих галлюцинаций? Или мертвый бомбардировал меня этой заимствованной памятью?.. Мне, признаться, источником видений представлялись окаменелости…

— Да, вопрос непрост. К сожалению, мы ничего не можем сказать о формах существования биоэнергетики жителей Эрл. Обладают ли они, подобно нам, телепатическими способностями? Могут ли создавать пеосферические поля? Может быть, под воздействием Р-облучения их сознание мутирует и приобретает новые возможности?

— Но не может же существовать сознание вне его биологического носителя, независимо от него.

— После гибели всей биоструктуры оно, естественно, функционировать не может. Но если биоструктура — в данном случае труп Кива законсервирована? Я допускаю, что отдельные эманации, прорывы психополя могут существовать… Все, что я говорю, лишь самая общая, ни к чему не обязывающая гипотеза. Я просто ищу вслух подходы к решению проблемы.

— Ну хорошо. А куда делась личность Кива? Неужели она целиком была вытеснена памятью эрлянина, загнана в подсознание?

— Не знаю, это предстоит выяснить. Могу даже предположить, что его психика стала психикой того разумного существа, которое наградило его своим сознанием.

— Ты хочешь сказать, что каменная статуя, оставшаяся на Эрл, теперь мыслит категориями Кива? — усмехнулся Ниг. — Это уж совсем ни на что не похоже.

— Не доводи мою мысль до абсурда. Ничего подобного я измышлять не собираюсь. Хочу сказать только, что за какой-то миг до смерти эрлянина и Кива память того и другого устремились навстречу по каналу телепатической связи. Вот и все. А эманировать сознание Кива, оставшееся на Эрл, может точно так же, как эманировало сознание его контрагента во время полета к Унету. Ведь биоструктура не погибла — она законсервировалась, окаменела благодаря Р-облучению…

— Так, по-твоему, выходит, что…

— Ничего по-моему не выходит, — раздраженно прервал Фид. — Еще раз повторяю: я размышляю вслух…

Давран развернул телеграмму и прочел:

«Работы временно прекратить, просьба прибыть очередное заседание ученого совета. Мансуров».

— Что там? — встревоженно спросил Игитали-ака, выбравшись из раскопа. Вы так нахмурились: не случилось ли чего с родными?

— Нет. Это касается наших изысканий. — Давран протянул ему телеграмму.

— Да-а, новости, — промолвил Игитали-ака, пробежав глазами текст. — Это подпись Нияза?

— Нет, его дяди. Он занимает пост заместителя директора института.

— Значит, племянничек что-то наплел про Язъяван.

— Не думаю. Скорее дядюшка сам что-то замыслил. Так или иначе придется ехать.

— А нам ждать вашего возвращения и сидеть сложа руки?

— Ну нет. После вчерашней находки будет преступлением потерять хотя бы день. Я каждый вечер буду звонить в правление колхоза, часов этак в восемь. Приходите туда в это время и докладывайте мне о результатах раскопок. Оставляю вас вместо себя руководить экспедицией.

— А статую повезете с собой?

— Обязательно. Распорядитесь, чтобы рабочие сколотили крепкий ящик. Кого-нибудь пошлите на хлопковый завод — надо достать побольше волокна, чтобы обложить изваяние — не дай бог, повредим при перевозке… А теперь, Игитали-ака, я пошел собираться.

Вечером в вагоне поезда Давран стал набрасывать конспект речи, с которой собирался выступить перед ученым советом. «Сообщение о находке надо будет сделать в самом начале, чтобы не дать демагогу Мансурову и его подголоскам настроить коллег против меня. А потом предложу свою гипотезу относительно происхождения статуи и того скульптурного изображения руки, которое мы обнаружили еще при Бекмирзаеве».

На следующее утро, проследив за выгрузкой ящика с язъяванской находкой на товарном дворе станции, Давран вышел на улицу, поймал такси и отправился в институт, Необходимо было уточнить время предстоящего заседания, разузнать, что готовят противники Асада Бекмирзаевича.

«Предание не так уж фантастично. Ясно, что многое — плод воображения, но реальная подоснова легенды существует. Святую ночь, впрочем, тоже приплели впоследствии — видимо, двадцать седьмое число рамазана связывалось в старину с каким-то религиозным событием. Надо будет выяснить это… Мне, во всяком случае, повезло больше других — две «святые ночи» подряд». Но потом ему пришло в голову, что галлюцинации посещали не только его. «Как объяснить такую текучесть среди рабочих экспедиции? Четверо уволилось при Асаде Бекмирзаевиче, на днях — еще двое. И все при при этом держали себя как-то странно, сбивчиво объясняли мотивы ухода…»

В мраморном вестибюле института было прохладно. Шум уличного движения едва проникал сюда и не мешал дремать вахтеру. Давран дотронулся до его плеча. Старик встрепенулся, открыл глаза и удивленно воскликнул:

— Давран Махмудович! Сколько лет, сколько зим! Видно, все время пропадаете в экспедициях — вон как загорели.

— Да, Ахмед Гафурович, копаемся как кроты… Что новенького здесь?

— Пусто. Полевой сезон — почти все в отъезде. Вот только завтра соберутся на ученый совет. Вы, никак, тоже с этой целью прибыли?

— Когда собираются?

— В двенадцать, как обычно.

Давран хотел было повернуться и выйти на улицу, как вдруг услышал знакомый голос:

— Товарищ Хасанов!

Он поднял голову и на самом верху марша парадной мраморной лестницы увидел дядю Нияза. Тот широко улыбался и как-то заговорщически махал ему рукой.

— А ну поднимайтесь, дорогой, сюда. По вас все так соскучились.

Давран через силу улыбнулся и взбежал по ступенькам. Пожал протянутую ему руку.

— Пойдемте потолкуем ко мне в кабинет, — сказал Мансуров, мягко взяв аспиранта за локоть.

Когда они уселись в кожаные кресла возле шахматного столика, заместитель директора института заговорил, все так же улыбаясь:

— Милый Давран! Позвольте мне как старшему называть вас по имени. Вы, конечно, знаете, что я очень уважал покойного коллегу Бекмирзаева. Это был человек редкостно одаренный. И я был просто счастлив, что дело моего друга хотите продолжить вы, талантливый молодой ученый. Однако…

Давран внутренне напрягся. «Вот оно, из-за чего меня вызвали…»

— Вы прекрасно знаете, что работа института подчинена определенному плану. В соответствии с ним выделяются и средства, и хотя работы в Язъяване не планировались на ближайшие годы, я поддержал Асада Бекмирзаевича, уговорил товарищей, от которых зависела судьба экспедиции… Но теперь мне самому приходится поднимать вопрос о временном прекращении раскопок. Повторяю — временном…

— Но позвольте, уважаемый Эмин Мансурович… — попытался прервать его Давран.

— Не позволю, дорогой Давран. Выслушайте сначала меня. Завтра речь пойдет о нуждах экспедиции в Пскенте. Работы там ведутся большие, с размахом. Результаты, правда, еще не очень значительны. Но все зависит от энергичности руководителя. Вот этим-то качеством прежний начальник партии и не отличался. — Мансуров сделал многозначительную паузу и торжественно продолжал: — Я намерен предложить на его место вас, дорогой Давран…

«Неужели он думает, что я так глуп и меня легко соблазнить должностью начальника крупной экспедиции? Дело нечисто. Он явно хотел бы убрать меня из Язъявана, а через некоторое время возобновить там работы под началом своего человека. Он наверняка понимает: раскопки, начатые Асадом Бекмирзаевичем, перспективны… Старый лис хорошо знает, что у Бекмирзаева был настоящий нюх археолога: где бы он ни начинал копать, делались крупные находки. Теперь он решил перехватить славу открытия покойного…»

— Но ведь в Язъяване обнаружены интересные вещи. Например, кисть руки, принадлежавшая какому-то изваянию…

— Это ничего не значит. Давайте лучше думать о том, чтобы как следует провести раскопки в Пскенте.

— Нет, я буду просить завтра о выделении средств для продолжения работ в Язъяване, — твердо сказал Давран.

— Что ж, вольному воля, — сухо заметил Мансуров и поднялся с кресла, давая этим понять, что разговор окончен.

«Посмотрим, как ты запоешь, когда я выложу главный свой козырь», усмехнулся аспирант, покидая кабинет.

После того как было доказано, что на далекой планете существует жизнь, Верховное собрание несколько раз обсуждало доклады ученых, предлагавших возобновить программу исследования Эрл, которая оказалась похоронена после неудачного полета первой группы космонавтов.

К удивлению Нига — а он был уверен, что предложения специалистов одобрят в первом же голосовании, — в высшем законодательном органе Унета нашлось очень много убежденных противников «космической авантюры» — так они назвали идею переселения на другие планеты. Их не интересовали никакие выкладки Фида и его сотрудников.

— Цикл развития нашей цивилизации завершен, я искусственные попытки продлить ее жизнь в иных мирах продлят только агонию культуры, давно изжившей себя, — говорили члены Верховного собрания, исповедовавшие философию Великого Заката.

— Чем будут жить переселенцы?! — демагогически восклицал один из жрецов — стихотворец Пим. — Они будут питаться крохами с богатого стола нашей многовековой литературы, будут подражать высшим достижениям искусства Унета. То, что многие поколения выработали ценой долгой борьбы, сложилось в стройное нерасчленимое здание, вершиной которого стало наше миросозерцание. Попробуйте прилепить к нему что-нибудь сверх того — это будет уродливое зрелище, оскорбляющее душу истинного сына нашей старой планеты, ее великой культуры.

— Вы просто жалкий эстет! — в запале выкрикнул Ниг. — Речь идет о спасении самой жизни, а не о тех красивостях, которыми переполнены ваши сочинения. Вы певец смерти! Услаждайте подобными баснями ваших истеричных поклонников, а эту высокую трибуну освободите для людей дела!

Когда Верховное собрание все-таки проголосовало за продолжение космических изысканий, Ниг и его друзья чувствовали себя измученными: каждый выступал по нескольку раз. Однако теперь им было не до отдыха. Уже назавтра после решающего заседания Фид и Ниг отправились на предприятия, изготовлявшие прежде агрегаты космических кораблей и необходимую аппаратуру.

Результаты первой инспекционной поездки оказались плачевными. Большинство оборудования и станков, необходимых для создания звездолетов, либо безнадежно устарело, либо было демонтировано. Кадры, нужные для успеха программы, распыленные по самым различным производствам, также не совсем отвечали уровню требований Комитета по полетам (так наименовали новое научное объединение). Правда, техническая документация и архивы, относящиеся к подготовке первой экспедиции, были в целости и сохранности теперь все это свезли в обшарпанный двадцатиэтажный офис, доставшийся Комитету в наследство от упраздненной Лиги Чадолюбия. Целых десять лет здание простояло необитаемым, и теперь сотрудникам Фида предстояло привести заветшавшие кабинеты в порядок.

Электронный мозг, некогда обслуживавший полет к Эрл, также перевезли на новое место. Образцы пород, окаменелости, пробы атмосферного воздуха с Эрл разместились в лабораториях Комитета. Постепенно налаживалась работа многочисленных отделов, занимавшихся вопросами жизнеобеспечения космонавтов, разработкой разговорника, — предполагалось, что на этот раз посланцы Унета смогут вступить в контакт с жителями планеты. Параллельно продолжались попытки восстановить психическое здоровье Кива — если бы ученым удалось заставить нормально функционировать сознание обитателя Эрл, многие проблемы общения с инопланетной цивилизацией были бы решены еще до полета. Безумному космонавту отвели звуконепроницаемые апартаменты на верхнем этаже; мощные аппараты психотерапии день и ночь создавали в помещении «поле спокойствия».

Постепенно втянувшись в работу, Ниг посвежел: его больше не беспокоили последствия стрессов, перенесенных на корабле. Размеренный образ жизни, рациональное питание, ежедневные получасовые посещения «камеры горного воздуха» — все это позволяло ему надеяться, что его и на этот раз включат в состав экспедиции. Время, казалось, работало на него и его друзей…

Однажды ночью космонавт пробудился от страшного грохота. Он сорвал с головы шлем проектора сновидений и сел на ложе. За окном едва забрезжил рассвет, все четыре спутника Унета сияли над угловатыми силуэтами небоскребов. Сам не зная зачем, Ниг стал одеваться. В спальню заглянул сын. Лицо его было встревожено.

— Что случилось, отец? Судя по всему, это был какой-то взрыв. Причем, если не ошибаюсь, в той стороне, где находится ваш Комитет.

— Сейчас отправляюсь туда и все разузнаю… — бросил Ниг.

Он не успел даже договорить — возле подъемника послышались шаги, негромкие голоса.

— Ниг, по постановлению Чрезвычайного совета Верховного собрания мы должны доставить вас в Приют, — входя в комнату, проговорил молодой чиновник в желтой форменной шапочке. За его спиной теснились еще несколько служителей в таких же головных уборах.

— Я не понимаю вас… И почему среди ночи…

— Выполняйте постановление! — Чиновник протянул Нигу металлическую карточку, удостоверяющую его полномочия.

В Приюте, когда туда прибыл Ниг, было не повернуться — повсюду; на полу, на лежаках, на скамьях вдоль стен — сидели только что доставленные сюда сотрудники Комитета по полетам. Увидев Фида, космонавт протиснулся к нему.

— В чем дело? Ты что-нибудь понимаешь?..

Вместо ответа Фид указал другу на окно.

— Посмотри туда. Видишь зарево? Это горят руины Комитета. Они взорвали его.

— Кто они?!

— В полночь Пим и его приспешники захватили Верховное собрание, а затем объявили, что этот шут, этот виршеплет назначается диктатором. Потом уничтожили Комитет, а всех нас, как угрожающих безопасности Унета, свезли сюда…

— Надо бороться, — гневно произнес Ниг.

Давран не предупредил о своем приезде, поэтому на станции его никто не встречал. Солнце только поднялось из-за окоема, длинные тени деревьев лежали на дороге, по которой шел молодой археолог. До раскопок было километров восемь, но Давран не стал ждать попутную машину: он любил прогуляться по утреннему холодку. В руке у него болтался старый потертый портфель — в одном из его отделений холостяцкий набор: полотенце, мыльница, зубная щетка, бритва. В другом — тоненькая папка с тесемками, в ней лежали всего три машинописных листка. Ясно, что с подобным багажом путь до лагеря экспедиции показался не в тягость аспиранту.

Когда Давран свернул с обсаженного тополями шоссе на проселок, ведущий в сторону раскопок, он заметил впереди себя знакомую коренастую фигуру. Игитали-ака шагал совсем неподалеку от палаток. Молодой человек остановился и, сложив ладони у рта, крикнул:

— Э-э-э, товарищ начальник!

Игитали-ака повернулся и радостно замахал рукой. Потом ходко направился навстречу Даврану.

— Полная победа! — звонко воскликнул археолог, когда их разделяли каких-то двадцать метров. На ходу расстегнув портфель, он выхватил из него папку, дернул тесемку и достал верхний листок.

Забыв даже поздороваться, Игитали-ака схватил бумагу и прочел то место, на которое указал Давран:

«…По докладу тов. Хасанова ученый совет постановляет: Максимально расширить размах работ в Язъяване, сохранив общее руководство раскопками за тов. Хасановым…»

— Я прихлопнул их одним ударом, — радостно улыбаясь, объявил археолог. — Когда рабочие разбили ящик и все увидели статую, Максудов тут же собрал свои бумаги и сел на место. Немедленно решили выделить дополнительные средства…

— А почему вы не звонили, дорогой Давран Махмудович? Оба вечера я приходил в правление, как условились, в восемь…

— Совсем закрутился, Игитали-ака. А что, если новости?

— Сейчас увидите, — лаконично ответил тот.

Через несколько минут они поднялись за холм, где производились раскопки. Давран глянул вниз и зажмурился: в лучах восходящего солнца золотым огнем горели крыши нескольких домов, на раскопанной улице поднимался целый лес золотых статуй…

Примечания

1

Я еще девочка, товарищ Шапкин.

2

Правда ценна, а ложь грязна (бурят.).

3

Неприятности (бурят.).

4

У озорного человека десять мучений, а у проказника — двадцать.

5

Я хочу посмотреть пещеру.

6

Пожалуйста, я вам покажу.

7

Городище близ Самарканда, где в I тысячелетии до н. э. находилось крупное городское поселение.

8

Жевательная смесь из золы и табака.

9

Председателем.

10

Сливки.

11

Двенадцатилетний цикл летосчисления на мусульманском Востоке, каждый год которого носит название животного (мышь, корова, тигр, заяц, рыба, змея, лошадь, баран, обезьяна, курица, собака, свинья); год верблюда — выдумка Камалходжи.

12

Узкие стеганые одеяла.

13

Выделенные слова не поддаются переводу (прим. Центра лингвистики).

Content

Григорьев Владимир и др Звёздная гавань

Владимир Григорьев Образца 1919-го

Владимир Михановский Путь «Каравеллы»

Следы

Встреча

Неведомое

Неприятности

Поиск

Загадка

Кристалл

Пропажа

Гости

Чужой мир

Стычка

Прыжок

Рукопожатие

Ариадна Громова Глеги

Владимир Фалеев Женщина в зеленом дождевике

Диалог в Третьяковке

Сон

Загадка старой пещеры

У геологов. Легенда о княжне

Аляа хун арбан зоболонтай

Расследование начинается

Сто двадцать поэтов!

Эпилог. Слово об эвристике

Тахир Малик Святая ночь Перевод с узбекского С. Плеханова

Примечания