Красное платье

Элиз Вюрм

И мудрейший из людей не знает, как сделать счастливым страдальца, который, при том, может быть молод, хорош собой, богат, здоров и любим. Но самый последний бродяга из бродяг, дрожащий от холода и голода в лохмотьях, больной, бездомный, старый, жалкий, глупый, завистливый, может испытать мгновенный восторг и упиться им. Счастье столь же парадоксально как жизнь и столь же таинственно как смерть.

Алистер Кроули

Моей маме, Джулиану МакМэхону

и Хулио Иглесиасу…

© Элиз Вюрм, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Мэй Смит летела первым классом в самолете итальянских авиалиний Алиталия. Первый класс… Ей казалось, что она села не на свое место. Мэй никогда не видела такой роскоши, это была персональная каюта!

Вчера ей позвонила дочь, и сказала ей, что она должна приехать в Италию. Она сказала ей «Я никогда ни о чем не просила тебя, Мэй, но сейчас прошу: помоги мне!».

Мэй удивилась, подумала, помочь? Я? Тебе?!

– Чего ты хочешь?

– Выйти замуж! Он не понимает, почему я позволяю тебе жить так, как ты живешь…

Глава 1

Он встретил ее в аэропорту, тот самый непонятливый человек.

– Здравствуйте. Как поживаете?

Он был очень высоким, и очень молодым.

– Здравствуйте. Спасибо, хорошо. А вы?

У него были грустные глаза, янтарно-желтые.

– И я хорошо.

Мэй не поверила ему, этот человек не умеет врать.

– Меня зовут Океанос – Океанос Вентури.

– Мэй Смит.

Он посмотрел на нее очень внимательно.

– Ваше имя говорит о многом, а фамилия ни о чем.

Она улыбнулась.

– И о чем же вам говорит мое имя?

– О Лете, о самом прекрасном времени года после Осени!

Когда они сели в машину, Океанос включил музыку, зазвучал голос Хулио Иглесиаса.

– До Вентури ехать час, потом около получаса на пароме, так как это остров, – Сказал ей он.

Давайте сначала пообедаем…

И у него громко заурчало в животе.

Мэй заулыбалась.

Он посмотрел на нее со смущением, такой молодой и красивый.

– Извините.

Они долго ехали, Мэй почти задремала сидя рядом с Океаносом на пассажирском сиденье. Италия была ослепительно красива, до боли, как красиво все то, что не будет нашим. Остается только наблюдать. И стараться не чувствовать.

Хулио пел, словно колыбельную, наверное, все песни о любви похожи на колыбельную. Тот, кто любил знает, что любовь это сон, от которого не хочется просыпаться.

– Эта песня называется «33 года», – Вдруг сказал ей Океанос.

«A veces miro hacia atrás

con la nostalgia que da

el recordar esa edad

cuando se juega a ganar»…

И он перевел для нее:

– «Иногда я смотрю назад

с ностальгией, которую приносит

воспоминание об этом возрасте,

когда играют, чтобы победить»…

Она посмотрела на него. Он был таким молодым… Впервые в жизни она позавидовала молодости.

Мэй подумала, молодость это единственное чему стоит завидовать, она бесценна! Бесценен первый осенний лист, первая снежинка, то слезы Жизни о том, что все пройдет!

Хулио Иглесиас начал петь другую песню.

– О чем он поет сейчас? – Спросила она, Океаноса.

– «Longe demais de você». – Сказал ей он, смотря на дорогу. – «Хочу видеть тебя рядом с собой»…

Мэй вновь посмотрела на него. Сколько ему лет? Двадцать пять? Около тридцати? Молодой тигр. Молодой мужчина с тигриными глазами… Она никогда не видела таких глаз, словно подсвеченных изнутри золотым светом! Человек-тигр!

Они ехали мимо пригорода, когда Океанос спросил ее:

– Мэй, вы любите сладкое?

Он посмотрел на нее с нерешительной улыбкой.

– Не знаю. – Честно ответила ему она.

Мэй вдруг подумала, а что я знаю? О себе?

– Как насчет Тирамису с шампанским?

Она тоже улыбнулась, Тирамису с шампанским…

– Хорошо!

– Хорошо?!

Океанос так улыбнулся.

Мэй захотелось смеяться.

Океанос остановился у небольшого дома без вывески. У дома не было двери, ее заменяла зеленая штора. Дом стоял в окружении деревьев с пышными кронами, и клумб с разноцветными цветами.

Мэй захотелось посмотреть на цветы.

– Я очень люблю это место, – Сказал ей Океанос, когда они вышли из машины.

Тут делают самое вкусное Тирамису!

Она улыбнулась, сладкоежка!

– А еще тут выращивают Герань, – Добавил он, вероятно, заметив ее заинтересованность цветами. – Она пахнет как я после тренировки, но это никого не волнует!

Мэй заулыбалась, посмотрела на него. Ее дочь будет счастлива с этим обаятельным человеком.

– Вы занимаетесь спортом?

– Сават и Вин-Чунь.

Она очень удивилась, он был таким изящным, широкие плечи, тонкая талия.

– Вы можете посмотреть как я тренируюсь.

Он иронично улыбнулся.

– У меня хороший учитель, я познакомлю вас. Его зовут Лай Цинь.

Мэй почувствовала, что Океанос любит и уважает этого человека. Он говорит о нем очень тепло.

– Разве Цинь это не фамилия?

Океанос удивился.

– Да.

– Лай и Цинь – это китайские фамилии. Разве у него нет имени?

Странно он посмотрел на нее.

– Однажды shīfu сказал мне «Имя человека в его глазах».

– И что вам сказали его глаза?

– Sǒu – старик.

– Это место называется Osteria, – Сказал ей Океанос. – Так в Италии называют семейные рестораны.

Он посмотрел на нее с улыбкой.

– Хороший, приятный бизнес, если бизнес может быть приятным.

Мэй удивилась, Океанос сказал ей это так, словно хорошо знает эту «кухню».

– Вы тоже занимаетесь бизнесом? -Осторожно спросила она.

– Да, с девятнадцати лет.

Он вежливо пропустил ее вперед, когда они вошли в зал ресторана.

– Мне помог отец. Он всегда мне помогал.

В голосе Океаноса прозвучало «он всегда понимал меня».

– Какой он, ваш отец?

– Uomo. – Сказал он.

И пояснил:

– Мужчина.

– Мужчина?

Мэй это заинтересовало.

Она осмотрелась – ресторан был небольшим, десять столиков накрытых нарядными скатертями, стоящие в окружении деревянных стульев с мягкими сиденьями.

– Да, – Сказал ей молодой человек. – Как в песне Хулио…

Он не договорил, засунул руки в карманы брюк.

– В песне?

Мэй стало интересно.

– «Un Hombre Solo» – «Одинокий мужчина»…

Океанос посмотрел на нее, улыбка на его губах…

– «У меня есть все,

Абсолютно все;

Тысяча друзей и любовниц

И овации в ночи»…

Ей показалось, что этому человеку свойственна улыбка, что он часто улыбается.

– Вы так говорите, словно он одинок…

Грусть в его желтых глазах.

– Никто не одинок, Мэй. Я понял это с годами.

– Никто?

Как странно это прозвучало для нее «Я понял это с годами»… Он сказал ей это как зрелый человек, поживший.

– Никто.

Голос Океаноса прозвучал тихо и граничил с шепотом.

– Одиночество, Мэй, это судьба, которую человек выбирает сам. И Ставрос выбрал не одиночество.

– Ставрос? Красивое имя.

– Это имя значит «крест» (распятие) – σταυρός…

Странно, но Мэй показалось, что он не прощает отца.

– Вы обижаетесь на него?

– Как сын, – Сказал Океанос. – Не как мужчина.

Она удивилась.

– Как мужчина я понимаю его, а как сын нет.

Он смутил ее, Океан.

Мэй вдруг спросила его:

– Почему вас так назвали? Океанос.

– Я был их космосом…

Улыбка.

– Океан это космос, а космос это Океан!

Он так улыбался, человек-тигр, человек бездна.

– Эй, парочка, вы будете заказывать? – Послышался рядом с ними мужской голос. – Или эта греческая трагедия на долго?

Океанос засмеялся.

– «Скорее, принесите мне чашу вина, чтобы я мог освежить свой разум и сказать что-нибудь умное»!

Он так засмеялся… как море в бурю.

– Будет сделано!

Усатый мужчина стоящий за небольшой барной стойкой, кивнул кому-то.

– Здравствуйте, Счастливая! – Весело сказал ей он.

– Счастливая? – Удивилась Мэй.

– Ага, – Усач кивнул. – Это из песни…

– Вы любить петь?

– Не люблю, но пою!

– Тут все поют. – Сказал Океанос.

Она посмотрела на него.

– И вы?

– И я, – Он кивнул. – Грустные песни.

– Почему грустные?

Мэй заглянула ему в глаза.

– А я вообще грустный человек.

Она засмеялась.

Ресторан был выкрашен в красное и черное, в вертикальную полоску.

– Красное и черное это цвета футбольного клуба Милан, – Сказал ей Океанос, вероятно заметив ее удивление и интерес. – Неро – тот тип с усами, фанат Милана и Кака.

– Кака?

– Рикки.

– Рикки?

– Oh, Dio[1]…

– Вам плохо?

– Мне очень плохо… Вы правда не знаете, кто такой Кака?

– А я должна?

– Господь, пощади эту женщину!

Мэй весело посмотрела вверх, делая вид, что ждет грома и молний.

– Он тоже фанат Рикки?

– Бог создал человека потому, что ему не с кем было играть в футбол!

Неро подал им Тирамису и шампанское.

– А почему Тирамису с шампанским? – Спросила Мэй, Океаноса.

– Потому, что они – Пара.

– Пара?

Она заулыбалась.

– Да…

Он сделал вид что очень серьезен.

– Однажды он увидел ее, а она его и…

– И?

– И они родили много пироженок и бокальчиков с шампанским.

Мэй засмеялась.

– Он – это Тирамису?

– Нет, он – это шампанское!

Океанос улыбался.

– А она – Тирамису?

Она подперла подбородок рукой.

– Да, им всегда чего-то не хватало, ему – он был слишком сухим шампанским, ей – слишком много какао…

– Какао? – Удивилась Мэй.

– Да, оно же горькое…

Он был черноволосым, у него было темное, смуглое лицо.

Мэй захотелось спросить его:

– Почему вы захотели, чтобы я приехала?

Океанос посмотрел на нее своими звериными глазами.

– Один человек часто говорит мне: «Побеждает тот, кто свят»…

Он заглянул ей в глаза.

– Странно, не правда ли? Свят… Мы все святые, даже если грешники!

Молодой человек взял свою чашечку с Эспрессо – он не прикоснулся к шампанскому.

– Я самый грешный из святых – я верю в благо! Я верю в то, что благо это не добро.

Мэй растерялась, Океанос… да, Океан! Море развалин, и развалины моря!

«Я верю в то, что благо это не добро»…

– Вы любите маяки? – Вдруг спросил ее он.

Я – да, Бог светит Человеку только в бурю!

– Бог?

– Умирающим издалека все кажется Богом.

Мэй захотелось сказать ему, и мне казалось…

– Я подумал, что жениться на женщине не интересующейся своей матерью, было бы неумно.

Океанос отпил кофе.

– Как жаль, что я не могу обидеться на вас. – Сказала ему она.

Он заглянул ей в глаза.

– Почему? Не можете…

Мэй тоже заглянула ему в глаза.

– Потому, что это я бросила ее, а не она меня.

Океанос удивился, нахмурился.

– Почему?!

Она подумала, смотря на него, когда этот мужчина красивее, когда улыбается? Или когда хмурится?

– Почему, Мэй?!

Он требовал ответа.

Мэй подумала, от меня уже давно никто ничего не требует…

– Я сказала ей, если ты желаешь мне добра, оставь меня в покое!

Они долго ехали в молчании, и вдруг Океанос сказал:

– Почему?! Почему?!

Мэй удивилась, ему словно было больно…

– Почему вы бросили своего ребенка, Мэй?!

Она посмотрела на него, ни один мужчина не поймет женское сердце, ни один! Так стоит ли объяснять?!

– Давайте все забудем?! Я – Мэй Смит, рада знакомству…

– Я понравился вам, да, Мэй!?

Океанос усмехнулся, смотря на дорогу перед ними.

– Вы испугались.

Он улыбнулся, так словно ему это понравилось.

– Как я вас понимаю! Я тоже не люблю тех, кто мне нравится!

Глава 2

Позже, на пароме, Мэй сидела в салоне для пассажиров, и ей хотелось пойти к этому мальчишке…

Она спросила себя, чего ты хочешь? Разругаться с ним? Или сказать ему «прости»?

Она подумала, и то, и другое.

Мэй включила свой iPod и Depeche Mode «Enjoy the Silence», закрыла глаза.

Она всегда ругается с теми, кого хочет оттолкнуть. Она разругалась со всеми кто знал Астона, она даже предала их дочь!

Мэй не выдержала, встала, ноги понесли ее словно крылья. Она вспомнила «Птицей Гермеса меня называют, крылья свои пожирая сам себя укрощаю».

Мэй подумала, Бог отнял у человека крылья, но дал ему ноги, и мы летаем, по земле, ползком…

Он был на корме, стоял в стороне от толпы.

Увидев его, Мэй вспомнила как Дэйв пел «Наслаждение остается,

Так же как и боль»…

Она подумала, да, из-за этого все так … страшно, нас преследует полиция Правды!

Мэй подошла к нему.

– Мистер Вентури?

Океанос посмотрел на нее. Вновь этот взгляд, который она увидела, когда он встречал ее в аэропорту – грустный и спокойный. Так смотрят те, кто смирился. Она видит этот взгляд, когда смотрит на себя в зеркале.

– Что вы хотели, Мэй?

Мэй почувствовала, как ветер ударил ее в лицо и растрепал ей волосы.

– Вы спросили меня, почему я бросила моего ребенка… Я хотела забыть ее отца, Океанос!

Странно Океанос посмотрел на нее, он словно испытал облегчение.

– Вы ненавидели его или любили?

– Я его недолюбила!

Глава 3

– Мой дом, – Сказал ей Океанос, когда они въехали в Вентури. – Город-крепость…

Он посмотрел на нее, улыбнулся.

– Вам тут понравится.

Мэй удивилась.

– Почему вы так думаете?

Океанос перевел взгляд на дорогу.

– Вам нужно было уехать…

Он сделал паузу.

Музыка в его машине… Мэй захотелось спросить его об этой музыке.

– Помните гравюру Доре «Изгнание Адама и Евы из Рая»? «И выслал его Господь Бог из сада Эдемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят»…

Океанос посмотрел на нее вновь.

– Нас тоже выслали, Мэй!

Вилла «ΛήδαΛήδα» – «Леда») стояла на скале, над морем.

Мэй спросила Океаноса «Почему «Леда»?

– Так зовут мою мать. – Ответил ей он.

Она удивилась, Океанос не хотел говорить об этом.

Мэй обратила внимание (только сейчас) на то, как он одет – черный деловой костюм, белая сорочка без галстука, и… жилет, шелк и пурпур.

– Отец сказал мне «Любовь к женщине как морская волна, ты либо сливаешься с ней, либо отступаешь»!

– Сливаешься? – Сказала она.

– Да, Мэй, море невозможно подчинить. Если тебе кажется, что ты подчинил себе море, это значит, что то была лужа…

– Это значит, что ты ошибся. – Закончила за него Мэй.

Их встретила женщина.

Мэй поразил ее взгляд – гордый до настороженности! Она тоже была из семейства кошачьих, но, львица.

Женщина поздоровалась с Океаносом по-испански, что-то сказала ему, ее голос звучал взволнованно и нежно.

Он улыбнулся, посмотрел на нее очень ласково, и сказал ей по-английски «Здравствуй. Прости меня».

– Мэй, – Океанос перевел взгляд на нее.

Знакомьтесь, Палома – управляющая домом.

Когда он показывал ей ее комнату, Мэй спросила его:

– Почему Сильвия не встретила меня? Не захотела?

Океанос посмотрел на нее, улыбнулся.

– Вы всегда такая?

Она удивилась до смущения.

– Какая?

– Переживаете из-за того, что еще не случилось.

Мэй захотелось сказать ему:

– Боюсь, что это уже случилось.

– Не бойтесь!

Вновь улыбка, настойчивый взгляд.

– Если что-то уже случилось, Мэй, так даже лучше – вы знаете, что вам делать, вы знаете, если не как, то, от чего вам защищаться!

Да, он прав…

– Сильвия сейчас в Риме со своими друзьями, – Сказал ей Океанос. – Она приедет к ужину.

Он словно попросил ее об этом, приехать к ужину… Мэй это почувствовала, или то ее извечная неуверенность???

– Отдохните, – Сказал ей Океанос, мягко, но безапелляционно. – Распакуйте свои вещи, развесьте платья… обыденные дела успокаивают!

Она подумала, ты все понимаешь…

– В одном хорошем фильме звучат такие слова: «Когда я прихожу в этот сад, созданный моими предками, я вспоминаю: как и эти цветы, все мы умираем. Чувствовать жизнь в каждом вздохе, в каждой чашке чая, в каждой жизни, которую мы отнимаем это и есть путь Воина; это и есть Бусидо»… – Сказал ей он.

Чувствуйте жизнь, Мэй, в том, что вы потеряли и в том, что вы обретаете, во всем есть жизнь!

Это была комната в греческом стиле, светлая, воздушная, и элегантная. В ней было уютно. В ней было тепло.

Мэй нерешительно села на диван темно-синего цвета, посмотрела на столик и кресло в стиле Модерн, серебристого цвета. Очень красиво… Она живет в трейлере, чистом, но бедном. Беднота всегда стремится к чистоте, и выглядит еще беднее!

Мэй подумала, я сломалась, после смерти Астона, я сломалась…

С годами она поняла, что позволила себе слабость слабого – умирать от горя, сила сильного жить с горем, а слабость слабого, умирать от горя.

Жалеет ли она об этом? Иногда. Из-за дочери. Но только иногда!

Глава 4

Через час к ней пришла Палома.

– Океанос приглашает вас выпить с ним аперитив.

– Спасибо.

Мэй немного растерялась, для нее это слишком необычно.

– Вы не похожи на дочь.

Женщина посмотрела на нее внимательно и задумчиво.

– Да, – Согласилась с ней она. – Мы живем на одной планете, но в разных мирах.

Палома посмотрела на нее со смятением.

– Вы жалеете?

Мэй печально улыбнулась.

– В итоге каждый оказывается на своем месте, там где должен был быть. Мне нет места в ее мире, так же как ей в моем.

Она была красива, Палома… даже очень красива! Черные волосы и карие глаза, фарфоровая кожа…

– Как странно, – Сказала ей Палома. – Вы напомнили о книге, которую я читала в тюрьме.

Мэй удивилась, улыбнулась, развеселилась.

– В тюрьме?

– Да, – Красавица брюнетка заглянула ей в глаза. – «Когда я вижу человека, мне хочется ударить его по морде. Так приятно бить по морде человека!

Я сижу у себя в комнате и ничего не делаю.

Вот кто-то пришел ко мне в гости, он стучится в мою дверь. Я говорю: «Войдите!» Он входит и говорит: «Здравствуйте! Как хорошо, что я застал вас дома!» А я его стук по морде, а потом еще сапогом в промежность. Мой гость падает навзничь от страшной боли. А я ему каблуком по глазам! Дескать, нечего шляться, когда не звали!

А то еще так. Я предлагаю гостю выпить чашку чая. Гость соглашается, садится к столу, пьет чай и что-то рассказывает. Я делаю вид, что слушаю его с большим интересом, киваю головой, ахаю, делаю удивленные глаза и смеюсь. Гость, польщенный моим вниманием, расходится все больше и больше. Я спокойно наливаю полную чашку кипятка и плещу кипятком гостю в морду. Гость вскакивает и хватается за лицо. А я ему говорю: «Больше нет в душе моей добродетели. Убирайтесь вон!» И я выталкиваю гостя»…

Она поняла.

– Сначала заканчиваются слезы, а потом добродетель.

Когда Мэй вошла в гостиную в сопровождении Паломы, Океанос сидел в кресле, а у его ног лежала немецкая овчарка.

Молодой человек вежливо встал, собака не пошевелилась.

– Это невоспитанное существо зовут Шоколад, – Сказал ей он, посмотрев на собаку. – Мы давно дружим. Очень давно. И уже не пытаемся перевоспитать друг друга.

Океанос перевел взгляд на нее.

– Друзья это те, кто не пытается перевоспитать друг друга.

Он посмотрел на Палому, кивнул ей, и она вышла.

– Что вы желаете в качестве аперитива? – Спросил ее Океанос. – Ракия? Бехеровка? Узо?

Мэй улыбнулась.

– Я бы хотела попробовать все, но боюсь опьянеть, и наговорить глупостей или гадостей.

Он посмотрел на нее очень весело.

– Опьянеть это прекрасно, я уже давно не был пьян.

– У вас все впереди.

– У меня настолько все впереди, что уже позади.

Она рассмеялась.

Шоколад облизнулся и лег на бок.

Океанос подошел к ней.

– Давайте выпьем! Когда все позади, остается только пить!

Мэй посмотрела на него – ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него.

– Вы сказали мне, что Сильвия сейчас в Риме со своими друзьями… А вы… почему? Не в Риме…

Улыбка на его губах. Или усмешка?

– Мне там не рады.

Она удивилась.

– Мне нигде не рады, Мэй!

Океанос заглянул ей в глаза.

– Я убийца, я не говорил вам об этом? Я убил двух человек!

Глава 5

Она увидела его только через два дня, и когда она увидела его, она почувствовала, что ей не хватало его.

Он вошел в обеденную, высокий и изящный, одетый в белую рубашку поло и темно синие брюки, он сказал ей:

– Доброе утро, Мэй!

– Здравствуйте, Океанос. – Улыбнулась она.

– Вы не против… позавтракать со мной?

Он спросил ее об этом так тихо.

Мэй почувствовала, что ему было не просто прийти.

– Я всегда «за», – Улыбнулась ему она. – Я как Полианна: «Я считаю, что надо есть торт и получать удовольствия тогда, когда их тебе предлагают; так что я хочу посмотреть все, что могу сейчас, пока я здесь»[2]…

Океанос посмотрел на нее задумчиво.

– Вы так говорите… Словно прощаетесь – с жизнью!

– Каждый день это прощание с жизнью, но это не значит, что мы умрем!

В его тигриных глазах отразилось смятение.

Он сел за стол, заглянул ей в глаза.

– Ваше отношение ко мне не изменилось?

– Честно?

Мэй тоже заглянула ему в глаза.

– Лично мне вы ничего не сделали.

Она подумала, как трудно посмотреть в глаза…

Мэй сказала Океаносу:

– Не мне осуждать вас, не мне!

– Perché[3]?

– Мы все настолько не правы в чем то, что правы во всем.

Его желтые глаза потемнели.

– Тот, кто живет и ни о чем не жалеет, либо дурак, либо святой.

– А может, сумасшедший?

Угасающее солнце, там, в его глазах.

– Сумасшедшие так счастливо несчастливы.

Он улыбнулся.

– Счастливое несчастье?

Она тоже улыбнулась.

– Да, они все забыли! Нет страшнее потери, чем все забыть!

– Но ведь это такое облегчение, все забыть!

– Облегчение, Океанос, это вспоминать, и радоваться что это было!

– А если ты убил?!

Океанос нахмурился.

– Живи – вставай утром, ешь, пей, ходи на работу, люби, гуляй, смотри кино и… чувствуй, как прекрасно было то, что ты отнял!

Он вдруг сказал ей:

– Составьте мне компанию, Мэй.

Нота в его голосе, самоуглубление – Мэй показалось, что этот человек «вещь в себе», что он не одинок, у него есть он сам.

– Компанию?

Рассвет в его глазах.

– Мне нужно съездить в одно место. Меня ждет один человек.

Она почувствовала, что эти глаза завораживают ее, то темно, то светло.

– Разве я не помешаю вам?

– Вы – нет.

Мэй услышала музыку, прислушалась.

– Зеркало, зеркало… – Сказал Океанос с улыбкой. – Рена Джонс «Зеркало мне»…

Его глаза загорелись как солнце.

– Вы любите музыку?

Она тоже улыбнулась.

– Страстно!

Он заулыбался.

Рена Джонс пела так пронзительно.

Пахло кофе, выпечкой.

Мэй посмотрела на его руки ломающие булку.

– Вы пообщались с дочерью?

Она посмотрела на него.

– Иногда мне кажется, что я озверела.

Океанос засмеялся.

– Я серьезно, – Мэй заулыбалась. – Я ни с кем не говорю!

– Никто ни с кем не говорит, Мэй!

Он заглянул ей в глаза.

– И все умирают от одиночества!

Сильвия спала когда они сели в машину – Мэй хотела предупредить ее… Палома сказала ей с усмешкой «Вы напоминаете мне Томазо».

Она спросила ее:

– А кто это?

– Хлеб Океаноса.

Мэй удивилась.

– Хлеб?

– Хлеб, синьора, важнее, чем любовь.

Океанос переоделся – черная футболка с V-образным вырезом горловины, темно синие джинсы.

Мэй села рядом с ним.

– Пристегните ремень безопасности. – Сказал ей он властно.

Она пристегнула ремень.

Океанос посмотрел на нее, на ее желтое платье.

Мэй почувствовала смущение – она была в этом платье когда он встретил ее.

– Вы должны использовать крем от загара, мое солнце не пожалеет вас!

Как странно это прозвучало для нее «мое солнце»… оно словно принадлежит ему, Миносу, вечный слиток золота!

Он надел солнцезащитные очки – золотые авиаторы с бежевыми стеклами.

– У вас есть очки?

– Нет.

– Я так и думал.

Он усмехнулся, жестоко и снисходительно.

Они приехали… в больницу. Большое трехэтажное здание, белое, оно показалось ей серым в ослепительном свете солнца.

Когда Мэй вышла из машины, она почувствовала на своих плечах и руках прикосновение солнца – оно прикоснулось к ней как любовник, его руки были беспощадно нежными.

– Мы идем на второй этаж, – Сказал ей Океанос, подойдя к ней. – Вы не боитесь больниц?

– А вы?

Она посмотрела на него.

– Боюсь.

С ними здоровались – все, посетители, персонал – Мэй поняла, что Океанос постоянно приходит сюда.

Они вошли в палату. На кровати лежал мальчик, подросток. Он лежал с закрытыми глазами, на голове наушники.

Океанос улыбнулся, смотря на него. Это была теплая, любящая улыбка.

Он подошел к мальчику, протянул к нему руку – его губы произнесли что-то…

Мальчик открыл глаза, увидел Океаноса, заулыбался – его глаза вспыхнули радостью.

– Padre…

Мэй удивилась, отец? У Океаноса есть сын?! Сильвия ничего ей не сказала…

– Мэй, – Обратился к ней молодой человек.

Знакомьтесь – мой сын, Томазо Вентури!

Мальчик был очарователен, похож на Океаноса внешне, но темнее глазами.

– Только не называйте меня «Том», – Весело сказал ей он. Я – Томазо, «Фома», «Близнец»!

Томазо посмотрел на Океаноса с любовью.

– Однажды папа сказал мне, что я его близнец, что я не могу умереть, мне нельзя…

Он взял костыли, с усилием встал.

Мэй заметила, что Океанос изменился в лице, смотря на сына. Он хотел помочь ему, протянул руку, но встретил суровый, предупредительный, недетский взгляд. Его рука упала.

– Близнецы, – Сказал ей Томазо. – Это два человека с одной жизнью, но не с одной смертью.

Когда они возвращались обратно, Мэй думала о Томазо. Этот взгляд, каким он посмотрел на отца, когда тот хотел помочь ему. Томазо не хотел сделать из отца жертву своей инвалидности.

Мэй вспомнила «Близнецы это два человека с одной жизнью, но не с одной смертью»… Ее почти шокировали эти слова, как и Океанос, она еще не поняла это – люби меня, но не умирай из-за меня!

Антуан де Сент-Экзюпери писал: «Я знавал – быть может, знавали и вы – немного странные семьи, где за столом сохраняют место умершего. Здесь отвергают непоправимое. Но мне кажется, этот вызов судьбе не утешает. Надо признать, что мертвые – мертвы. И тогда мы вновь, хоть и по-иному, ощущаем их присутствие. А в таких семьях им мешают возвратиться. Из умерших делают вечных изгнанников, гостей, которые навсегда опоздали к трапезе. Траур здесь променяли на ожидание, лишенное смысла. Мне казалось, такие дома поражены неисцелимым недугом, который душит сильнее, чем горе».

Rhye – «The Fall» в машине Океаноса…

О чем этот клип? О том, что мы стали серьезны как Рак. Мы постарели – нам кажется, что мы стали старше, но мы постарели: мы разучились просто жить и получать удовольствие от жизни!

Мэй посмотрела на Океаноса. Он вновь надел свои эффектные очки. Она почувствовала, что он расстроился.

Как странно, – Подумала Мэй. – Так любить друг друга, и так расстраивать и расстраиваться!

Они подъехали к дому.

Океанос посмотрел на сына в зеркало заднего вида.

– Сам?

– Сам, папа.

Голос Томазо прозвучал виновато и примирительно.

Мальчик открыл дверцу машины, взял костыли и выбрался из машины – не вышел, а выбрался.

Мэй стало больно за него. Ей хотелось помочь ему, но она поняла, что это ранит его.

– Вы расстроились из-за моего сына, Мэй? – Тихо спросил ее Океанос. – Вам неприятно что он инвалид?

Мэй удивилась, посмотрела на него.

– Скажите мне правду.

Он снял очки, их глаза встретились.

– Правду?

Она печально усмехнулась.

– Не спрашивайте лжеца о правде, он скажем вам только то, что вы хотите услышать!

– Вы мне нравитесь, Мэй, – Вдруг сказал ей Океанос. – Очень нравитесь!

Мэй поразила нота прозвучавшая в его голосе – безмятежность…

В холле ее встретила Сильвия.

– А где Океанос?

– В машине.

Мэй оказалась не готова к встрече с ней.

– Что с тобой, Мэй?

Дочь посмотрела на нее с удивлением.

– У меня все хорошо. – Сказала ей она.

– У тебя всегда все хорошо!

Грустно Сильвия посмотрела нее.

Мэй вспомнила Томазо отталкивающего отца не потому, что ему не жаль его, а потому, что жаль.

– Прости меня. – Сказала она дочери.

– За что? – Прагматично сказала ей Сильвия.

За то, что тебе нравится мой муж?!

Мэй была смущена словами дочери до такой степени, что не вышла к обеду. Пришла Палома, постучалась в дверь, подождала, не получив ответа, постучалась еще раз, более энергично.

Она не ответила.

Через несколько минут раздался другой стук в дверь и: «Мэй! Что-то случилось, Мэй?!».

Он был встревожен, Океанос…

Мэй подумала, с годами все, кого я оттолкнула забыли меня. Я не осуждаю их. И себя не осуждаю. Шопенгауэр сказал: «Мудрец должен искать не наслаждений, а отсутствия страданий». И… никто не страдал.

– Мэй, пожалуйста…

Океанос…

Она почувствовала, что он не уйдет.

Мэй вспомнила «Какой он, ваш отец?

– Uomo. Мужчина».

– Откройте, Мэй, или я выломаю дверь!

Она подумала, да, ты не уйдешь…

Раздался глухой удар в дверь, сдавленное проклятие.

Мэй словно очнулась, быстро встала, подошла к двери, открыла.

– Привет. – Сказал ей Океанос, увидев ее.

Она очень удивилась. Он был почти спокоен, только в глазах было мрачное волнение.

– Вы свели меня с ума. – Обвиняюще сказал ей Океанос.

– Я не хотела.

Мэй заглянула ему в глаза. Это было трудно и легко.

– Вы не читали поэму про Ян-гуйфэй? – Вдруг спросил ее он.

– Нет. А кто это?

– Женщина.

Океанос улыбнулся.

– Из тех, которых «иногда душат, но никогда не бросают»[4].

Мэй засмеялась.

– «Нам, птицам неразлучным/ судьба одна дана/ как двум ветвям на древе/ сплетенным, как одна»[5]…

Вновь улыбка.

– Он любил ее, но задушил.

– Печально. – Лукаво сказала она.

– Да, – Весело согласился он. – «Печально» – сказала она, и умерла!

Мэй вспомнила «Тебе нравится мой муж?!».

Нравится, подумала она. Но… жизнь продолжается!

Глава 6

Океанос привел ее в обеденную. Мэй сказала ему, что придет сама, но он сказал ей «нет».

Мэй вспомнила, как тогда в Остерии, хотела заплатить за себя, но Океанос сказал ей «Я никогда не позволю женщине платить. Я не сопляк. Если вы не хотите оскорбить меня, уберите ваш кошелек».

Она не поняла его, но согласилась. Иногда проще согласиться.

Сейчас Мэй поняла, что Океанос… так воспитан, Мужчиной.

Он сказал ей (возможно, для того, чтобы смягчить свою резкость):

– Если бы вы знали моего отца… Он часто говорил мне «У мужчины есть только гордость, у женщины есть все, а у мужчины только гордость»!

Молодой человек тоскливо улыбнулся.

– Отец прав – мужчина может потерять все, но не гордость!

Как странно звучали для нее слова Океаноса.

Она спросила его:

– Гордость… что это значит? Для вас?

– Знаете, за что я уважаю Ставроса? – Вдруг сказал ей Океанос. – Он не позволил обстоятельствам раздавить себя!

Он задел ее за живое, этот мальчик.

– Один человек сказал мне, что мой отец пошел против морали, но… я так не думаю.

Океанос не договорил, Мэй поняла это.

– А что вы думаете?

Он посмотрел на нее с удивлением, так, словно ее вопрос стал для него неожиданностью.

– Легко морализовать когда тебе сытно тепло и удобно! Ему пришлось выбирать – женщина и ребенок, или положение и привилегии!

– И он выбрал любить. – Поняла его, она.

– Он выбрал жить как мужчина, а не слюнтяй!

Океанос вдруг улыбнулся.

– «Je n’ai pas changé«… В репертуаре Хулио есть такая песня. «Я не изменился».

Он улыбался так нежно и светло.

– «J’avais envie de te protéger,

De te garder, de t’appartenir,

J’avais envie de te revenir»…

«Я хотел тебя защитить,

Тебя хранить, тебе принадлежать,

Я хотел к тебе вернуться»…

Молодой человек заглянул ей в глаза.

– Ни смотря на все свои потери, мой отец счастливый человек, он ничего не потерял!

Мэй удивилась, это прозвучало парадоксально.

– Его лучший друг остался с ним, женщина, которая любила его, и поняла, что он счастливее с другой женщиной, чем был с ней, тоже осталась в его жизни.

Океанос сделал паузу, закурил.

– Дружба это вершина любви – с нами остаются только те, кто нас любит.

Он затянулся дымом сигареты, желтое золото на его смуглых руках сияло.

– Если с нами не остались, это значит, что нас не любили. Не о чем сожалеть. Нужно жить дальше.

– И у вас это получается, Океанос? – Грустно спросила его Мэй.

– Да, когда я не вижу их.

– Добрый день, Мэй! – Заулыбался Томазо, увидев ее входящей в гостиную.

– Добрый день, Томазо!

Она тоже заулыбалась.

– Здравствуй, мама. – Сказала ей Сильвия, сидящая рядом с мальчиком.

«Мама»? Мэй удивилась. Дочь никогда не называла ее так.

– Здравствуй.

Она смутилась.

– Я сказала Океаносу, что ты устала.

Сильвия заглянула ей в глаза.

– Когда человеку за сорок, силы уже не те, что в молодости…

– Я не заметил, чтобы Мэй устала! – Простодушно возразил девушке, Томазо.

Океанос улыбнулся.

– Я тоже не заметил.

Сильвия покраснела, посмотрела на молодого человека, на мальчика…

Мэй стало жаль ее, она хотела… чего? Поставить ее в неловкое положение перед Океаносом? Но зачем? Между ними ничего нет, и не может быть!

– Я действительно устала, – Сказала Мэй, обращаясь ко всем сразу. – Сильвия права.

Томазо посмотрел на нее с улыбкой, у него были красивые карие глаза.

– А вы любите «Буррито»?

Его отец рассмеялся.

– Он у нас фанат мексиканской кухни.

– Люблю!

Мэй улыбнулась мальчику.

– Палома – мексиканка, – Сказал ей Океанос.

Она балует нас…

Мэй посмотрела на него, она почувствовала, что он не договорил.

Он был словно смущен… самой человеческой из доброт – накормить ближнего своего.

Мэй подумала, когда-нибудь, мы, люди, будем жить на других планетах, и там никто не поймет человека, кроме другого человеческого существа!

Палома приготовила «Буррито» для Томазо, «Рыбные котлеты по-мексикански» для Сильвии…

– «Мясо в шоколаде»…

Палома поставила перед ней тарелку.

– Синьор попросил меня приготовить для вас что-то нейтральное, не острое, но и не пресное.

– Спасибо.

Мэй посмотрела на эту красивую женщину. Сама не зная почему, она не посмотрела на Океаноса – она этого хотела, но…

– «Солдада», – Вдруг прозвучал его голос. – В португальском языке есть такое слово…

Мэй посмотрела на него.

– Это состояние, которое испытывает человек – цитирую: «вот уже три месяца пребывающий на колеблющейся палубе корабля, когда родной берег остался так далеко позади, что вернуться туда уже невозможно (для этого попросту не хватит запасов воды и продовольствия); а в существование какого-то иного берега уже невозможно поверить (потому что пропал весёлый энтузиазм, охватывающий странника в начале пути) и есть «солдада». Но нет, это ещё не всё.

Устав болтаться между прошлым и полной неизвестностью (вместо привычного «между прошлым и будущим»), путешественник начинает испытывать ненависть к своим спутникам – без причины и даже без повода. Но он терпит, стиснув зубы, и не затевает свару, потому что знает: корабль сейчас подобен пороховой бочке и никто не пожелает стать безумцем, высекающим искры. И ещё он знает, что стоит ногам оказаться на твёрдой земле, и всё пройдёт: ненавистные чужаки снова покажутся ему добрыми товарищами по странствию в пленительную неизвестность. Поэтому на корабле воцаряется напряжённое, противоестественное дружелюбие, больше всего похожее на дрянную репетицию в самодеятельном театре. Можно было бы сказать, что это и есть «солдада», но это ещё не всё.

Родные и близкие, оставшиеся дома, постепенно начинают казаться страннику самыми совершенными, идеальными, чудесными существами. Все ссоры забываются, а незначительные мгновения тихого домашнего счастья, вроде бы не несущие мощного эмоционального заряда, кажутся ему райским блаженством. Постепенно путешественник перестаёт верить, что его близкие существуют на самом деле, он понимает, что они вовсе не живые, реальные люди, а ангелы, привидевшиеся ему во время ненадёжного предрассветного сна, и поэтому воспоминания столь обманчиво похожи на реальность, хотя… не так уж и похожи. Путешественник понимает, что никогда больше не сможет оказаться рядом с ними (не потому, что не верит в благополучный исход путешествия, а потому, что понимает: этих людей никогда не было, он их придумал, а значит – всё безнадёжно!). И он вынужден смириться с этим знанием. Можно было бы сказать, что это и есть «солдада», но и это ещё не всё…

Дело в том, что друзья и родные путешественника, те, кто остался дома, отлично знают о чувствах, которые он испытывает. Они искренне сопереживают ему, но прекрасно понимают, что ничем не могут помочь: им остаётся только ждать, а всё остальное в руках Провидения. И ещё… ещё они знают, что из путешествия к ним вернётся (если вернётся) совсем другой человек, и он будет не слишком похож на того, которого они проводили. Скорее, совсем не похож. Но они всё равно ждут.

Всё это вместе и есть «солдада». Мост между тем, кто доверился ненадёжному тёмному морю, и теми, кто остался дома. Мост между людьми, которые расстались навсегда – чем бы ни закончилось путешествие. Самая светлая и самая сокрушительная разновидность тоски»…

Он заглянул ей в глаза.

– Как хорошо, как прекрасно, не знать, что мы уже расстались, с теми, с кем еще не расстались!

Мэй смотрела на него, смотрела.

– Давайте обедать! – Сказал Океанос, обращаясь ко всем сразу.

Он улыбнулся, мужчина в белой сорочке и жилете – на этот раз уголь и серебро.

Мэй рассеяно подумала, сколько их у него, этих элегантных и стильных жилетов???

Палома стоящая рядом с ней, вдохнула, и в этом вздохе прозвучало восхищение и очарование.

Мэй посмотрела на нее, она, что не дышала?!

– Ты едешь завтра в Рим? – Спросила Сильвия, Океаноса.

– Да, с утра.

– Я с тобой!

Девушка улыбнулась ему.

Мэй почувствовала… легкую пустоту в груди. Удивилась, смутилась. Что это? Тоска? Она, что… не хочет, чтобы он уезжал?!

Мэй испугалась, и растерялась.

– Папа, ты уедешь на несколько дней? – Спросил отца, Томазо.

– Пока не знаю, малыш.

Мэй попробовала «Мясо в шоколаде»…

– Это блюдо дословно называется «Говядина в шоколадном моле», – Сказал ей Океанос.

«Моле» это пряные (и острые) соусы в мексиканской кухне.

– Вы умеете готовить? – Спросила его, она.

– Умею и люблю, – Весело сказал ей он.

Готовить как жить – многие умеют, но не любят! А я и умею и люблю!

Океанос заглянул ей в глаза.

– Говорят, самая искренняя любовь, это любовь к еде…

Мэй улыбнулась, ей это понравилось.

– Папа ты приготовишь мне блинчики перед тем как уедешь в часть?

Они посмотрели на мальчика.

– Обязательно. – Улыбнулся ему Океанос.

Томазо заулыбался, довольный.

– Спасибо, папа!

– В часть? – Спросила Мэй, Океаноса.

Вы военный?

– Я служу в специальном подразделении карабинеров – в военной полиции. Я военный юрист и переводчик.

Она, конечно же, удивилась.

– Извините меня, Океанос, но… сколько вам лет?

– Мне 33 года, в июле будет 34.

Позже, оставшись одна, Мэй думала об Океаносе и Томазо.

Когда все пообедали, она помогла Паломе убрать со стола – она посмотрела на нее с удивлением, граничащим с изумлением, красавица брюнетка.

– Завтра я уйду на Милонгу, вы накормите Cenizas?

Мэй не поняла ее.

– Ах, – Рассмеялась молодая женщина. – Это кот Океаноса – Пепел.

Они вошли в кухню.

– Он сказал мне, что подобрал его на улице, но это прозвучало так, словно это кот подобрал его.

Мэй улыбнулась.

– Когда вы увидите рыже-белого кота, у которого одно ухо стоит, а другое упало, это Пепел!

Кухня была большой, простой и красивой.

– У него недовольный вид, и он мяукает так хрипло, словно с похмелья! – Продолжала Палома.

Мэй засмеялась.

– У него уличный характер, это уже не изменишь, с ним не стоит расслабляться, он может цапнуть.

Они поставили посуду в мойку.

– Он был так добр ко мне, что я подумала, что он ненормальный…

Палома посмотрела на нее, ей в глаза.

– Вы когда-нибудь встречали такого человека?

Мэй вспомнила Астона и его порядочность.

Она вдруг поняла, почему не могла никого полюбить их было не за что любить!

Говорят, если любишь за что-то, то, это уже не любовь. Но она так не думает. Если ты любишь мужчину, и не знаешь за что, это… не любовь, скажем так.

– Встречала. – Сказала Мэй, Паломе.

– Вы так говорите, словно понимаете свое счастье…

– Я понимаю!

Палома посмотрела на нее с нежностью.

– И от этого понимания еще больнее, не так ли!?

– Дамы…

В кухню вошел Океанос.

– Знаю, что вы тут говорите обо мне, но я так хочу кофе…

Он лукаво заулыбался.

– Мы говорили о Cenizas.

Палома тоже заулыбалась.

– Кстати, расскажи Мэй, почему ты так назвал его.

Мэй улыбнулась.

– Я поклонник Шейлы Дуркал…

Смущение в его улыбке.

– Она обиделась на него за то, что он забыл ее, а он вернулся… Когда я слушаю Шейлу, я понимаю, как не нужно поступать с девушками.

Мэй засмеялась.

– Я встречался с одной девушкой, – Шутливо продолжил Океанос. – Мы расстались в день Космонавтики. И когда меня спрашивали, почему мы расстались, я отвечал, она улетела на свою планету!

Палома расхохоталась.

– У тебя есть чувство юмора!

Мэй тоже смеялась. Она вдруг поняла, что стала смеяться. Это произошло само собой…

Она подумала, я рядом с людьми, которые что-то потеряли в своей жизни, но не потеряли себя, они живут, любят, смеются.

Она вспомнила «Папа ты приготовишь мне блинчики перед тем как уедешь в часть?

– Обязательно».

Жизнь продолжается в простых вещах – в том, чтобы встать с птицами, и приготовить ребенку блинчики, в том, чтобы есть их вместе.

– Хотите кофе, Мэй? – Спросил ее Океанос.

– Хочу.

Она просто сказала «да», она поняла, что разучилась простым вещам – брать и отдавать.

– Палома, ты будешь кофе?

Раздалось рядом с ней.

– Cafe de Olla, которое ты готовишь лучше, чем я.

Он был таким высоким, таким красивым, мужчина, которого зовут Океан. Он был одет в бежевую рубашку поло и белые брюки. У него были сильные руки, густо покрытые черными волосками.

– Мэй, какое кофе вы любите?

Она почувствовала… боль и сожаление. Это было внезапное чувство, как перед грозой. Ей стало жаль того, что она осталась одна!

– Любое! – Сказала Мэй, Океаносу.

Он посмотрел на нее, его взгляд остановился на ней.

– Вы любите Джули Лондон?

– Не знаю.

– Не знаете?

Океанос улыбнулся.

– «Это начинается около полуночи/ У меня все хорошо до „вечера“/ Печально, но около полуночи становится невыносимо»…

Мэй захотелось послушать эту песню.

– Я люблю кофе «Кофе Александр», – Сказал ей он. – Это любимое кофе моего отца.

Ей захотелось спросить его:

– Если вы так скучаете, почему не видитесь? Нет ничего прекраснее, чем увидеть того, по кому скучаешь!

– Вы правы – нет!

Его спина была такой прямой, а взгляд стальным, но Мэй почувствовала, что ему жаль – так же, как и ей, жаль!

– Нужно попросить прощения, но поздно…

Он не договорил.

– Давайте готовить кофе!

Улыбка на его губах.

Океанос отвернулся.

Мэй стало больно.

– Восточные люди говорят: «Будь гибче, смерть делает человека жестким»…

Он достал из шкафчика два контейнера, бутылку.

– Возможно, только смерть сделает меня мягче.

Ее поразили его слова.

– Вы не смотрели «Призрак в доспехах»?

Океанос открыл банки, запахло кофе и какао.

– «И что ты чувствуешь, когда ныряешь?

– Я чувствую страх. Тревогу. Одиночество. Темноту. И, может быть, даже… надежду».

– Вы говорите о своем ощущении жизни?

Он ответил ей не сразу, открыл бутылку, понюхал.

– Это коньяк «Леро (Lheraud)», ему пятьдесят лет.

Океанос достал два бокала похожие на бокалы Снифтер, но на длинной, тонкой ножке.

– Знаете, чем я занимаюсь на службе? – Вдруг сказал ей он. – Я расследую случаи физического насилия в Вооруженных силах Италии, от мордобоя, до изнасилований!

Странно, но Мэй не удивилась.

– Я понял, что есть те, кому хуже, чем мне.

– И вас это утешило?

– Меня это ужаснуло.

Он подошел к ней, поставил перед ней бокал.

– Попробуйте.

Океанос открыл балконную дверь – Мэй только сейчас заметила, что в кухне есть балкон.

Он вернулся, сел рядом с ней, близко.

– Я никогда не закусываю коньяк, но подруга моей матери – француженка, объяснила мне правило трех «C».

Он интересный человек, Океан…

– Правило трех «C»?

Мэй попробовала коньяк.

– Сначала пьют кофе, потом коньяк, после выкуривают сигарету или сигару. Это называют правилом трех «С».

Океанос тоже пил коньяк.

У коньяка был вкус засахаренных фруктов и меда…

Она услышала море. Это был успокаивающий и тревожащий звук.

– Мне нравится, – Сказала Мэй, Океаносу.

Я ничего не понимаю в коньяках, но мне нравится!

Он улыбнулся, легко и обаятельно, так, словно забылся.

– Выпьем кофе, и что-нибудь поедим. Томазо ждет кашу…

– Какую?

Она тоже улыбнулась.

– Рис.

Вновь улыбка, светлый взгляд.

– Он принимает много лекарств, и испытывает проблемы…

Океанос деликатно не договорил.

Мэй поняла.

– Он у вас как ежик, да!?

– Да…

Он заулыбался.

– Маленький, колючий ежик…

Печаль в его глазах.

– Когда ему больно, он становится жестким.

– Он всегда… был таким?

Она не знала как спросить.

– Когда я увидел Томазо впервые, ему было пять лет, и он не ходил, только сидел.

В его голосе прозвучал гнев.

– Его мать была полицейским под прикрытием, она случайно застрелила его отца, человека, которого любила, и за которого собиралась замуж. После этой трагедии, Атрида стала наркоманкой.

Мэй поразила эта история, и то, что Океанос усыновил Томазо.

– Я думала, что Томазо ваш сын, вы похожи внешне.

– Он мой, Мэй, жизнь ему дали Атрида и Андрей, но он мой!

Глава 7

Утром Палома позвала ее к завтраку – Мэй не выходила, потому, что хотела, чтобы Океанос и Томазо побыли вдвоем.

– Когда Океанос уезжает на службу, мы завтракаем все вместе, – Объяснила ей Палома. – Синьор ждет вас к столу.

Синьор, – Подумала Мэй. – Они говорят друг другу «Ты», но для Паломы Океанос «Синьор»…

Она подумала, а для Океаноса Палома, кто?

Мэй надела темно-синее платье. Оно было красиво – средней длинны, приталенное, округлый вырез горловины, втачанный рукав.

Как давно она не носила платья…

Мэй захотелось чего-то, то ли уйти, то ли не приходить.

Она боится увидеть его.

И не увидеть боится.

Мэй не стала краситься (на зло самой себе!)

Мадонна пела рядом с ней «Secret Garden», Луиза была покрыта шипами, она тоже!

Мэй вспомнила про свои клипсы с головой Медузы, ей захотелось надеть их.

Она убрала волосы в тугой узел…

Когда Мэй вошла в обеденную, он увидел ее, встал, мужчина в черном кителе – белая сорочка, черный галстук, белоснежный ремень через плечо…

– Здравствуйте, Мэй.

Она никогда не питала слабость к военным, но… в этом что-то есть.

– Здравствуйте, Океанос.

Мэй не могла справиться со своим смущением. Да, это было оно, смущение, и она была сама не своя…

– Доброе утро! – Заулыбался ей Томазо.

Извините меня за то, что я не встаю как папа…

Мальчик так улыбнулся… он все понимает, но восстает.

У Мэй сжалось сердце.

– Пока я встану, вы уже сядете…

Она улыбнулась ему.

– В следующий раз я подожду пока ты встанешь – если захочешь, и мы сядем вместе.

– Привет! – Сказала ей Сильвия.

Она была красива. Она вся в Астона – шатенка с зелеными глазами. Сильвия Астон была одета в леопардовое платье. Другая женщина выглядела бы в нем безвкусно, но эта выглядела шикарно!

– Привет! – Улыбнулась ей Мэй.

– Палома приготовила для вас кофе «по-египетски», – Сказал ей Океанос. – Пробуйте кофе приготовленное по разным рецептам, ищите свой…

Он посмотрел на нее очень внимательно.

– Кофе как судьба – у каждого человека, свое!

Мэй села за стол.

– Когда ты вернешься со службы? – Спросила Сильвия, Океаноса. – Олдриджы спрашивали меня о твоей ложе в Ла Скала…

Странно он посмотрел на нее.

Этому мужчине что-то не понравилось.

– Передай им, что они могут воспользоваться любым, или почти любым, местом в театре, нужно только купить билеты.

Сильвия посмотрела на него с возмущением.

– Какой смысл владеть целой ложей в Ла Скала и не посещать ее?!

– Мэй, – Обратился к ней Океанос. – Эта ложа свадебный подарок моего отца, моей матери…

Его голос звучал сдержанно до вежливости.

– Леда страстно любит оперу. Я не знаю, когда ей захочется посетить свою ложу…

Усмешка на его алых губах.

– Им, так как отец всегда делает то, что она хочет.

– Вы не обязаны мне ничего объяснять. – Мягко сказала ему Мэй.

Океанос заглянул ей в глаза.

– Я не монстр, не скряга, я просто хочу… мира.

Ей захотелось спросить его, с кем? С отцом? С мужчиной, который любя и защищая свою женщину, конфликтует с сыном…

Она не стала ни о чем его спрашивать, она сказала ему:

– Я понимаю, синьор.

Он посмотрел на нее с легким удивлением, даже с растерянностью, мужчина в черном с красным.

Палома подала ей кофе, Венские булочки, и ежевичный конфитюр.

Океанос посмотрел на часы на своем правом запястье.

– Мне пора.

Он посмотрел на сына.

– Я люблю тебя. Пока меня нет, ты хозяин этого дома!

– Хорошо, папа!

Мальчик посмотрел на отца с обожанием.

Мэй поразил этот взгляд. Сильвия никогда не смотрела на нее так, и никогда не посмотрит!

– Мэй, – Вновь обратился к ней Океанос. – Палома будет дома до трех часов дня, потом она уедет танцевать со своим caballero…

Улыбка.

– Если вам что-то понадобится, спросите у Томазо. В четыре часа – в полпятого, придет Альба – это девушка, которая присматривает за домом когда меня нет.

Мэй поняла его, Альба присматривает за Томазо.

Она улыбнулась ему.

– Я запомню.

Глава 8

Через несколько часов Мэй заснула, она хотела немного полежать, но… Внизу, под окнами ее комнаты, был сад… Гипсофила, метельчатая «Bristol Fairy».

Океанос сказал ей, когда показывал ей ее комнату впервые «Гипсофила – любимый цветок моей матери. Есть легенда, которую кто-то, когда-то, связал с этим цветком… Одна женщина ждала своего любимого мужчину с войны, но ей сказали, что он погиб. Прошло время, она полюбила вновь, вышла замуж, родила дитя. Тот, кого она любила, и чью смерть пережила, вернулся… Гипсофилу называют еще и «Вечная тоска»!

Теплый летний ветер принес запах апельсинов, где-то плакал ребенок, море проливалось на берег.

Ей приснилось, что Океанос принес ей младенца, и ее грудь была тяжела от молока, а тело от желания!

Мэй шокировал этот сон! Она почувствовала все как наяву, запах малыша, тепло мужских рук и губ, и свое блаженство!

Оказалось, что плакала маленькая Алма – дочь Альбы, красивой юной испанки. Океанос Вентури окружает себя прекрасными женщинами!

Они легко познакомились, она и Альба, малышка Алма от знакомства воздержалась, так как ее мучили режущиеся зубки.

Альба с любовью и гордостью показала ей фотографию своего мужа, молодого полицейского.

– Синьор Вентури карабинер, – Сказала ей она. – А муж полицейский…

И Альба объяснила ей, чем одни отличаются от других.

Томазо принес ей планшет и конверт.

– Папа попросил меня передать это вам.

Он улыбнулся, и посмотрел на нее с симпатией.

– Он сказал мне, что это важно, и что я не должен забыть.

Мэй тоже почувствовала симпатию к Томазо.

– Спасибо!

– Пожалуйста!

Мальчик смущенно заулыбался.

Как Странно, – Подумала она. – Они роднее родных…

Мэй открыла конверт, письмо было написано от руки, очень красивым, размашистым, изящным почерком:

«Дитя, родившись мир познать

Стремится время погоняя.

И свято верит, что лишь шаг

Его от Бога отделяет.

Но разобьются зеркала

Наивных детских впечатлений.

И вновь душа начнет свой путь

По лабиринту отражений.

И мы увидимся лицом к лицу»

Добрый день, Мэй! (Или вечер?) Помните я говорил вам про «Призрак в доспехах»? Фильм на планшете. Посмотрите.

P. S. (Как и вы) я хочу сам себя понять. Никто кроме нас самих не сможет объяснить нам наше предназначение.

Мэй это поразило «Я хочу сам себя понять»… Он прав, Океан, все эти годы она хотела именно этого!

Она вспомнила «Личное»… Мишель Пфайффер – Эштон Кутчер. У Линды убили мужа, у Уолтера сестру. Они оба хотят чего-то… Жить и отмстить. Уолтер страдает из-за смерти сестры, даже его мать не страдает так, как он!

Когда Мэй смотрела этот фильм ее поразила мысль о том, что, да, даже родители Астона не переживали его смерть так, как она! Почему так? Почему его смерть не стала ударом для них, и стала для нее?!

Альба позвала их обедать.

Томазо немного устал – он сказал ей, что учится заочно, и ему приходится много читать.

– Ты любишь читать? – Спросила его Мэй.

– Да…

Вновь смущенная улыбка.

– Когда я не мог ходить, папа читал мне.

«Папа»… Он произносит это слово так тепло.

– Он читал мне «Моби Дик, или Белый кит»…

Альба подала ему «Феттучини с морепродуктами, чоризо и соусом пири-пири».

– «Бог да смилуется над тобой, старик, твои мысли породили новое существо внутри тебя; а тот, кого неотступные думы превращают в Прометея, вечно будет кормить стервятника кусками своего сердца; и стервятник его – то существо, которое он сам порождает»… – Процитировала Мэй.

Мальчик посмотрел на нее изумленно.

– Вы как папа!

Она засмеялась.

– Почему?

– Он тоже знает эту книгу наизусть!

Альба подала блюдо и ей:

– «Arroz com castanha de caju», – Сказала она. – «Рис с орехами кешью»…

– Это Бразильская кухня, – Сказал ей Томазо.

Папа обожает Бразилию, язык, кухню…

Он гордо улыбнулся.

– «Coimbra é um sonhar,

Lisboa é o meu lugar,

o Porto é uma noite em festa,

o fado é um chorar

do povo, o seu cantar,…

Adoro abril em Portugal»…

Мэй очень удивилась.

– Ты говоришь по-португальски?

– И на бразильском варианте португальского языка.

Томазо принялся за «Феттучини…». Он не бравировал своими знаниями.

Мэй вспомнила «Я военный юрист и переводчик»… Она подумала, было бы странно, если бы малыш не был образован и эрудирован с таким папой!

Рядом с ними раздалось хриплое мяуканье.

– Пепел! – Заулыбался Томазо.

Он осмотрелся в поисках кота.

Он запрыгнул в кресло, кот с ухом похожим на антенну. Он был рыже-белым, или бело-рыжим, и да, там где он был белым, его шерсть средней длинны, была похожа на пепел.

– Привет, Пепел!

Томазо развеселился, а Мэй заулыбалась – кот выглядел забавно.

После обеда Мэй начала смотреть «Призрак в доспехах». Адепт «Бегущий по лезвию», предтеча «Матрицы»… «Я форма жизни рожденная в океане информации». Призрак (Душа) (разум) в доспехах (в теле киборга…

Мэй вспомнила «Никто кроме нас самих не сможет объяснить нам наше предназначение»…

Она вспомнила «За пределами» и вопрос Итана «В чем мое предназначение?».

До встречи с Океаносом Мэй… не задавала себе этот вопрос. Кто я? Зачем я? Почему я? Почему со мной случилось то, что случилось?

Banco de Gaia – «Acquiescence (tripswitch remix)».

Мэй вспомнила Рена Джонс и «Mirror Me».

Да, – Подумала она. – Зеркало мне!

Мэй вновь заснула – она никогда так много не спала! И море вновь выливалось на берег, шумно и мерно. Мэй снилось, что она майор Мотоко погружающаяся в бездну. Ей было спокойно в ней, в матери всех истин…

Мэй разбудило странное желание – увидеть Гипсофилу, о которой Океанос говорил ей! Она вспомнила «Гипсофила – любимый цветок моей матери» и «Гипсофилу называют еще и «Вечная тоска»…

Мэй встала, оделась, спустилась вниз, в сад. На улице потемнело, похолодало. Сад был большим – больше, чем она думала (и даже ожидала), в нем было множество разноцветных цветов, и красивых, высоких растений.

В саду были скульптуры – одна из них, мальчик и девочка сидящие на скамейке, она шепчет ему на ушко, а он слушает и улыбается.

Мэй друг поняла, что не знает как выглядит Гипсофила!!!

Океанос сказал ей «Гипсофила, метельчатая «Bristol Fairy»…

И???

Она рассмеялась над собой, она почувствовала себя дурой, но счастливой дурой!

Она была счастлива!

Она поняла, что счастлива!

Она заплакала, она вспомнила «Солдада»… В португальском языке есть такое слово».

Мэй увидела Берег.

Глава 9

– Есть что-то неприличное в том, чтобы плакать в одиночестве…

Раздалось рядом с ней.

Он сидел на скамье положив ногу на ногу, Океанос.

У Мэй больно остановилось сердце.

– Я хотел выкурить эту вкусную сигару и пойти спать, но…

Его низкий голос звучал мягко и иронично.

– Вы кого-то искали, Мэй?

– Гипсофилу.

– Ах, Гипсофилу…

Она не могла разглядеть его лицо – совсем потемнело…

– Вы вернулись… – Сказала Мэй.

– Да!

Удивление в его голосе.

– Мне захотелось домой.

Выдох похожий на усмешку.

– Душой, Мэй, мы всегда там, где нас любили или проклинали.

Ей захотелось подойти к нему.

– И вам страшно?

– Да.

– Почему?

– Хватит ли мне сил – перевернуть страницу жизни!

Она поняла его.

– Иногда я чувствую полное омертвение, – Добавил Океанос. – Я боюсь быть один. Я не хочу быть один! Поэтому я и решил жениться на Сильвии. Не из-за любви.

– Разве это правильно? – Сказала ему Мэй.

– Ничто не правильно, если разобраться!

Он словно вспыхнул, Океан.

– Наши решения, Мэй, всегда… кого-то убивают, а кого-то спасают.

– Так нельзя, – Сказала ему Мэй. – Спасая себя, убивать других!

Она замерзла – она была одета слишком легко.

– Я же говорил вам – я убийца…

– Перестаньте!

Мэй разозлилась на него.

Океанос встал – изящный как леопард.

– Что перестать, Мэй?

Он подошел к ней – его походка завораживала.

– Жить прошлым!

Улыбка на его губах.

Океанос улыбнулся так мягко.

– И это говорите мне вы, женщина, которая не может забыть свою любовь???

– У меня ничего нет! – Закричала на него Мэй. – А у вас есть сын, и девушка, которая вас любит!

Странно он посмотрел на нее.

Ее крик не произвел на него впечатления.

– Сильвия не любит меня, Мэй, она хочет устроиться.

Океанос посмотрел на нее – в его взгляде была сталь.

– И более того, Сильвия из тех женщин, которые считают мужчин глупцами!

– Вы презираете ее, и женитесь на ней… – Сказала ему Мэй.

– Я женюсь на ней, потому, что презираю себя!

Она заглянула ему в глаза – этого человека убивает он сам… Если в этой жизни его и убьет что-то, то, это его характер. Но он понравился ей еще больше! Она понимает его – она такая же! Ее тоже мучает несправедливость – несправедливость судьбы! Нет ничего страшнее для человека, чем несправедливость судьбы!

Мэй захотелось сказать Океаносу:

– Знаете, почему я стала такой? Я не поняла – во время, во время для самой себя, что дерьмо случается! Есть вещи, Океанос, которые просто случаются. Не нужно искать ответы, почему, из-за чего. Нужно жить – дальше!

Странно он посмотрел на нее, этот высокий мужчина похожий на греческого бога – с нежностью.

– Вы сказали мне «я стала такой»… Какой, Мэй? Какой вы стали?!

– Жалкой. – Просто сказала Мэй. – Я не получила образования, у меня нет, и не будет хорошей работы, я живу в доме на колесах, только этот дом никуда не поедет, никогда!

Он погладил ее по щеке, Океан.

– Разве это не зависит только от вас самой?

Он ласково улыбнулся.

– Вы только что сказали мне… что лежит между божьим и дьявольским? Покой! Осознание того, что… жизнь так близко, нужно только жить!

Океанос снял свой плащ – на нем был плащ похожий на средневековый плащ накидку, черный с красным.

– Мэй…

Он закутал ее в плащ.

– Мэй!

Он заглянул ей в глаза.

– Я вернулся потому, что хотел обнять тебя!

И он нежно обнял ее, прижал ее к себе…

Глава 10

Утром следующего дня, Мэй долго не выходила из своей комнаты. Ее охватило странное ощущение – она вернулась в мир живых!

За завтраком Томазо рассказывал отцу о Коуровской тетради – Осциллятор Ван дер Поля…

Океанос слушал его рассеянно, погруженный в свои мысли. Рядом с ним сидела Сильвия, красивая девушка одетая в эффектное платье. Она сказала ему, что едет в Париж, сниматься для Elle France.

– Поздравляю, – Сказал ей Океанос. – Я рад за тебя!

Странно она посмотрела на него, Сильвия.

– Почему? – Вдруг спросила его она. – Почему я тебе не интересна?!

– Ich bin ein Fischer… – Сказал он по-немецки. – Наши судьбы никогда не были связаны, это тебе хотелось, чтобы были!

Как жестоко. – Подумала Мэй.

Но она поняла его.

У нее тоже не было судьбы с Астоном.

– Я влюбился в другую женщину, – Сказал Океанос, Сильвии. – Я не ожидал, но я счастлив.

Мэй встретила его взгляд.

– Я не хочу никого обманывать, ни тебя, ни себя.

Он вновь посмотрел на Сильвию.

– Я не прошу у тебя прощения – нас связывал расчет, но… пожалуйста, не ненавидь меня!

Мэй поразили его слова. «Пожалуйста, не ненавидь меня»… Ей тоже захотелось сказать это дочери! Она подумала, я дала тебе жизнь, но мы никогда не были матерью и дочерью, и не будем, это уже не возможно, не из-за Океаноса, из-за того, что время упущено – мной упущено! И если ты когда-нибудь спросишь меня, почему я отдала тебя родителям Астона, я отвечу тебе, так было лучше!

Сильвия посмотрела на Океаноса, на нее.

– Она старше тебя на десять лет…

– Я знаю. – Кивнул ей Океанос.

– Она любит моего отца!

– Я знаю!

И странно звучал его голос – в нем была сила и нежность.

Ночью Мэй поняла, что влюбилась в этого человека.

Она вспомнила «Я не ожидал, но я счастлив». Она тоже не ожидала, и счастлива!

Вечером они долго сидели в саду, она была растеряна, а он спокоен.

– Почему ты так спокоен?! – Спросила его она. – Мне страшно, а ты спокоен!

Он мягко заулыбался, мужчина с тигриными глазами.

– Мои чувства взаимны, о чем мне еще волноваться!?

Океанос заглянул ей в глаза.

– Спасибо, Мэй!

Она удивилась.

– За что?

– За то, что ты… честна.

Мэй почувствовала, что Океанос глубоко волевой человек.

– Ты не изворачиваешься! – Сказал ей он.

Мне это нравится. Очень нравится!

У нее защемило сердце. У нее всегда щемит сердце за тех, кому не помочь! Есть люди, которым не помочь – они испытали горе в одиночестве, они никогда не смогут ни забыть, ни простить!

– Самое главное, Мэй – для меня, что ты ко мне неравнодушна!

Как странно это прозвучало для нее. Она поняла, что он страдал, что он переживает из-за кого, о чем-то.

После завтрака Океанос пришел к ней.

– Мы едем в Рим.

Мэй посмотрела на него, он был… безумно красив, и, безумно молод!

– А что в Риме?

– Римляне!

Они улыбнулись друг другу.

– Собирайся, я жду тебя!

– Хорошо!

– «Il viaggio», – Сказал ей Океанос, уже В Риме. – «Путешествие»… любимый фильм моих родителей!

Мэй стало легче – вдали от… Сильвии, ей стало легче!

Она поняла, что Океанос почувствовал, что ей плохо. Это чувство… даже не плохо, а… Чувство вины? – Подумала Мэй. – Нет. Понимание! Все правильно!

– О чем этот фильм? – Спросила Мэй, Океаноса. – «Путешествие»…

– О Судьбе, – Сказал ей он. – Которая всегда возвращает человеку то, что он не смог взять.

– Или не захотел. – Сказала она.

Странно Океанос посмотрел на нее.

– Да, Мэй.

– И ты уверен? Что все возвращается…

Мэй смотрела на него – как долго ей не хотелось ни на кого смотреть!

– Я это знаю.

– Знаешь?

Он мягко улыбнулся.

– Когда я увидел тебя в аэропорту, я почувствовал, какая это ошибка, жениться по расчету!

Она удивилась, улыбнулась.

– Мы, люди, часто принимаем компромисс за…

– Доброту? – С усмешкой подсказал ей Океанос. – Но эта «доброта», мы понимаем ее только потом!

Мэй испытала странное чувство – он нравится ей, море-Океан, и с этим очень трудно бороться!

Внутренний голос спросил ее, зачем ты борешься?! И она ответила этому голосу, я привыкла быть свободной! Он рассмеялся над ней, ангел:

– А может, ты привыкла быть никому ненужной!?

Мэй улыбнулась, да, так было проще…

– Я решил жениться на Сильвии, потому, что думал, что это доброта, – Сказал ей Океанос.

Я думал, что это правильно. Для всех.

Она почувствовала, что он хочет, чтобы она поняла его. Возможно, он и сам хотел понять себя.

Мэй вспомнила «Умирающим издалека все кажется Богом». Да, это правда, живущим вблизи все кажется истиной! Потом, когда проходит время, мы начинаем осознавать. Или не начинаем… Большинство людей живет как во сне, большинство людей проживет свою жизнь даже не проснувшись, и что самое страшное, они этого даже не почувствуют, не поймут – им иногда тоскливо, они и сами не знают от чего.

– Жениться на Сильвии, означало бы не пожалеть ее, – Продолжил Океанос, закурив.

Отпустить ее, это значит…

– Быть человеком? – Поняла его она.

– Да.

Он посмотрел на нее, кивнул. Он, казалось, удивился.

– Ты тоже хотела … поступать правильно, а не так как нужно?

– А что такое правильно, Океанос? – Сказала ему Мэй, со вздохом. – У Элиз Вюрм я прочитала: «Нас рвут на части, те кого мы любим, и те, кому мы служим»[6]!

Океанос усмехнулся, задумался.

– «Долог путь.

Сломанных веток цветы

Вспоминаю»!

– Я тоже вспоминаю! – Вновь поняла его она.

– Давай выпьем шампанского, – Вдруг сказал ей он. – Я так хочу шампанского, словно умираю!

Мэй улыбнулась, ей это понравилось «Я так хочу шампанского, словно умираю»…

Вкус к жизни, Подумала она. – Обостряется когда нам хочется жить или умереть… Это всегда так, жизнь и смерть, мы все усложняем, мы не живем, чтобы жить, и не умираем, чтобы отдохнуть!

Кинотеатр был маленьким и потрепанным, как морское судно, видавшее виды. Кресла были обтянуты красным бархатом, вытертым, но все еще красивым, как обноски разорившегося богача.

Океанос купил Martini Rose, сел рядом с ней положив ногу на ногу, и склонился к ней.

– Как странно, – Сказал ей он. – Фильм 1974 года, а история не стареет.

– Это самое прекрасное в человеческой памяти, – Сказала ему Мэй. – В ней те, кого мы любим прекрасны и вечны!

Океанос задумался.

– Я хочу показать тебе работы Бугро! Его Мадонна всегда в черном…

– В черном? – Удивилась она.

– Да…

Он открыл шампанское с громким хлопком.

– Она молода и прекрасна – черное, это символ печали, у нее свой терновый венок!

Мэй поразили его слова – мысль, о том, что мы все носим свой терновый венок в той или иной степени!

– Кришнамурти сказал, – Продолжил Океанос. – «Для того, чтобы понять скорбь или преодолеть ее, необходимо по-настоящему разобраться, что же происходит внутри»…

Он налил шампанское в пластиковые бокалы, которые были не лишены элегантности.

– У меня внутри непонимание…

Океанос предложил ей бокал.

– Почему… одни не могут дать, а другие взять.

– И все ущербны. – Поняла его Мэй.

Начался фильм.

– Да, – Согласился с ней он. – Каждый счастлив в своем заблуждении…

– В заблуждении о чем? – Спросила его она.

– Что и не нужно ничего отдавать, и брать!

Сицилия начало ХХ века… Адриана влюблена в Чезаре и надеется выйти за него замуж, но становится женой его брата… Ричард Бартон – Софи Лорен.

Мэй вспомнила «О чем этот фильм? «Путешествие»…

– О Судьбе, которая всегда возвращает человеку, то, что он не смог взять».

Да, – Подумала она. – Они оба не смогли, ни Чезаре, ни Адриана. Чезаре «благодаря» воле отца, а Адриана страху матери перед жизнью (будущим дочери)…

Всех можно понять, у всех свой долг…

Мэй вспомнила «Хлеб важнее, чем любовь».

Да, важнее!

Почему?

Потому, что так правильно!

Человек всегда должен делать то, что правильно, а не то, что он хочет!

Она вспомнила, как ей было тяжело от мысли, от чувства… из-за Сильвии, но… она понимает, что права.

Как она это понимает?

Ей спокойно, у нее нет чувства того, что она что-то отняла.

– Ich werde Dich lieben… – Сказал ей Океанос, в полутьме кинозала.

Мэй посмотрела на него.

– В репертуаре Марлен Дитрих есть такая песня… – Продолжал он, смотря на экран кинотеатра, горько и нежно. – «Я буду тебя любить»…

«Я буду тебя любить… буду любить тебя до самой смерти,

буду любить до конца света.

Люди будут любить друг друга, забывать и любить,

и все равно я буду любить тебя до самой смерти»…

Ее это удивило и поразило «Люди будут любить друг друга, забывать и любить»… Мэй вдруг поняла, что тоже будет любить Астона, она забудет его, но не перестанет любить!

Они вышли из кинотеатра.

– Ты ходишь в церковь, Мэй? – Вдруг спросил ее Океанос.

– У Бога есть память, Океан?

Он улыбнулся, так мягко.

– Если Он это Любовь, то, да!

Она задумалась над его словами.

– Любовь все помнит?

– Не все, дорогая, только хорошее!

Как странно это прозвучало для нее «дорогая». Мэй подумала, когда я стала тебе дорога? А ты? Мне… Она вспомнила «Какой он, ваш отец?

– Мужчина»…

Что так поразило ее в этих словах? Океанос уважает отца за его мужество… Иногда чье-то мужество бывает настолько поразительным, что это невозможно понять, но нельзя не уважать!

– Прокопий Кесарийский отзывался о монахах с горы Синай так: «На этой горе Синае живут монахи, жизнь которых заключается в непрерывных размышлениях о смерти; ничего не боясь, они наслаждаются дорогой для них пустыней»…

Океанос взял ее за руку, посмотрел на нее.

– Я тоже наслаждался пустыней, Мэй, дорогая!

Он остановился у каменной арки, заглушил двигатель машины…

– Это вход в монастырь святой Джиэды – это имя значит «Нефрит»…

Он сделал паузу.

– Нефритовая Вера… Нефрит прочнее стали. Она была тверже камня…

– Она?

Мэй удивилась.

– Девушка, которую я любил, и которая стала монахиней…

Они долго шли по мощенным дорожкам, Океанос предложил ей взять его под руку.

– Ты любишь Бога, Мэй?

– Да, когда не ненавижу.

Он посмотрел на нее с удивлением.

– Ты как я!

Он улыбнулся, а она рассмеялась.

– Расскажи мне о ней, – Попросила его Мэй.

Почему она стала … тем, кем стала?

– Ее зовут Дафна, – Начал Океанос. – Когда-то мне казалось, что я любил ее всю жизнь…

Он улыбнулся с самоиронией.

– Смерть цветов —

Не повод для грусти,

Но путь всех вещей… Мне понадобилось много лет, чтобы это понять… Что все малиновый сон!

Мэй посмотрела на Океаноса – на его лицо в профиль… Это было страстное и чувственное лицо. Глаза цвета солнца… Червонный король!

– Я люблю Бога, – Сказал ей Океанос. – Мы, люди, всегда любим тех, кто отнял у нас все – мы любим их, чтобы сохранить рассудок!

Мэй смутилась. Что-то страшное было в его словах – что-то страшно правдивое.

– Когда Дафна сказала мне, что … кем, она хочет стать, я… почувствовал себя таким одиноким. Я понял, что у меня нет и ее – я всегда был один, родители жили в очаровании друг другом, я понял, что я один.

Она подумала, как странно, быть любимым сыном и одиноким человеком. Странно, когда тебя любят, но оставляют одного… потому, что любят Бога.

– Когда все… оставили меня, Дафна осталась со мной, – Сказал ей он. – Она покинула меня как женщина, но не покинула как человек.

Мэй поразили его слова. В них было что-то безумно странное, и … истинное? Мы постоянно покидаем друг друга, люди… Родные становятся чужими, а близкие кровными – не оторвать!

– Я спросил тебя, любишь ли ты Бога, – Продолжил Океанос. – И ты ответила мне «Да, когда не ненавижу»… Я любил ее и ненавидел. Я долго любил ее и долго ненавидел, а потом – в самую страшную минуту для меня, я увидел как она встала рядом со мной!

– И что ты сделал? – Спросила его она.

– Я заплакал.

Они вышли к большому серому зданию – черепичная крыша, арочные двери, окна со ставнями.

Океанос сказал ей:

– Женщина, которая должна была стать моей женой, стала моей сестрой!

Мэй посмотрела на него – Король Червей… Червонного короля называют еще и король-самоубийца, так как он держит свой меч, метя себе в голову.

– Табиин Амир ибн Абдуллах сказал: «Я ничего не боялся для своей религии так, как женщин, и я попросил своего Господа забрать из моего сердца любовь к ним, и Он ответил на мою мольбу, и теперь мне все равно, женщину я увидел или стену»…

Он ласково усмехнулся.

– А я прошу (моего) Бога, не дай мне забыть как я любил!

Мэй смотрела на Океаноса, смотрела… «не дай мне забыть как я любил»… А она хотела забыть… Он поразил ее, Тритон, то бурный, то нежный! Он сказал ей «если бы ты забыла, то, стала бы нищей»…

Они вошли в здание, вероятно, входящее в монастырский комплекс. Внутри было прохладно и сумрачно. Океанос позвонил по сотовому, заговорил по-итальянски… Мэй стало жаль, что она не владеет еще хотя бы одним языком.

Она вспомнила, как Сильвия спросила Океаноса «Почему я тебе не интересна?», и подумала, а я… почему? Интересна. Или тут что-то другое?

Мэй подумала, что ты во мне нашел? Я старше, я не умна, и не мудра, я не взяла то, что давала мне судьба, не захотела… Дура вобщем!

Океанос подошел к ней, встал рядом.

– У меня была тысяча женщин! – Вдруг сказал ей он. – Но у каждой розы свой аромат.

Мэй посмотрела на него, улыбнулась.

– Тысяча?

– Ага.

Океанос засмеялся.

– Придурок, да!?

– Нет, – Нежно сказала ему она. – Я так не думаю…

– А что ты думаешь?! Мэй…

Он взял ее за руку, сжал.

Как ей этого хотелось, взять его за руку! И она получила то, что хотела… Как странно… Что это? Благосклонность Судьбы? Или ее прихоть?

– Наверное, ты хороший садовник…

Океанос заулыбался, с грустинкой в глазах.

– Не очень, Мэй… Не очень!

Мэй захотелось сказать ему:

– Как сказать по-итальянски «ты мне нравишься»?

– Tu mi piaci… – Раздался рядом с ними красивый женский голос. – TU MI PIACI!

Глава 11

В Риме Океанос сказал ей:

– Я полюбил тебя. Это уже не влюбленность, это любовь.

Мэй вспомнила «Прокопий Кесарийский отзывался о монахах с горы Синай так: «На этой горе Синае живут монахи, жизнь которых заключается в непрерывных размышлениях о смерти; ничего не боясь, они наслаждаются дорогой для них пустыней»… Я тоже наслаждался пустыней, Мэй, дорогая!»… Она тоже полюбила его, но искушение наслаждаться пустыней все еще велико!

– Мэй? – Тихо позвал ее Океанос. – Ты слышишь меня?

Мэй показалось, что он сказал ей «Услышь меня, Мэй!». Она подумала, да, услышь меня, там, в своей пустыне… Дьявол будет шептать нам, видишь, какая она, человеческая жизнь… одни потери! Видишь?! И мы вспомним все, что мы потеряли – любовь, детей, себя… Мы подумаем, спаси нас, Пустыня! А потом мы увидим Иисуса, далекого как маяк – вечную иглу, что колет: живи любовью, а не смертью!

– «Je passerai sur cette terre/ Toujours reveur et solitaire»[7]… – Вдруг сказал Океанос.

Он включил музыку.

– Я, оказывается, мог жить дальше…

Мэй посмотрела на него.

– Мы, оказывается, все эти годы могли жить дальше, Океан!

– «Ich weiß nicht, was soll es bedeuten,

Daß ich so traurig bin;

Ein Mährchen aus alten Zeiten,

Das kommt mir nicht aus dem Sinn»[8]…

Король Червей больно усмехнулся.

– Почему, Мэй… почему, из всех пустынь мы выбрали пустыню-Одиночество?!

Она подумала, да, почему?..

Мэй вспомнила… Дафну, – изящно очерченные брови, голубые глаза, пунцовые губы… С какой страстью она смотрела на Океаноса!

Она никогда не видела таких страстных женских глаз!

Дафна выбрала пустыню-Ад – неутоленную страсть!

Мэй вспомнила «Римский сатирик Петроний Арбитр отдавал концы с присущими ему роскошью и изяществом. Он собрал в своем дворце друзей, устроив банкет с музыкантами, поэтами и каруселью из шлюх, наслаждался изысканными явствами и винами, слушал гостей и сам декламировал стихи, возлежа на пиршественном ложе. Потом роздал прощальные подарки, выпорол напоследок рабов для порядку, прочитал пакостный памфлет про Нерона и вскрыл себе вены, довольный и пьяный, сведя последние счеты с опостылевшими эпохой и государем»… Она всегда восхищалась людьми способными не только страстно жить, но и страстно сдохнуть!..

Океанос включил музыку, зазвучал голос Хулио Иглесиаса.

– Te voy a contar mi vida[9]… – сказал ей он. – Я расскажу тебе о моей жизни!

Океан закурил.

– Хулио поет: я еще не отчаялся, я еще жив!

Он посмотрел на нее.

– Любить, чтобы жить, жить, чтобы любить… Почти просто. Но не просто.

Мэй почувствовала боль…

– «Mal acostumada»[10], – Сказал ей мужчина сидящий рядом с ней. – «Lia»[11], а между безумием и отрезвлением «Everytime We Fall In Love»[12]!

Это поразило ее «Между безумием и отрезвлением»… Она подумала, что там, Ὠκεανός[13], между … страстями человеческими?!

– I am fool to want you[14], – вдруг сказал ей он. – Ты слушала эту песню? Фрэнк поет: мы (люди) жаждем поцелуя Дьявола!

Мэй посмотрела на него. В кафе, в котором она работает часто звучит эта песня «Глупо желать (тебя) «… Она помнит эту песню лучше, чем себя. Есть вещи, которые … суть тебя? Боно поющий «Dirty day»[15]… Все эти вечно одинокие… Неуспокоенные души… Сколько она видела таких, и сколько еще увидит?! Глубже страдают те, у кого есть все…

– Поцелуй меня, Дьявол! – Сказал Океанос.

Объясни мне, сын Истины!

Мэй вспомнила The Elijah «A Son: A Disease»[16] – «To Keep Her Safe»[17]…

Ей захотелось сказать ему:

– Один ученый-богослов из Центральной Европы, попросил свою ученицу перечислить аргументы в пользу существования Бога; та перечисляет: исторический аргумент, онтологический и так далее. Однако она тут же добавляет: «Все же я не верю». Профессор злится, снова перечисляет все один за другим выводы; та пожимает плечами и продолжает упорствовать в своем неверии. Тогда теолог вскакивает, весь красный от веры, и кричит: «Сударыня, я даю вам мое честное слово, что Он существует!»[18]…

Он задумался.

– «Дорогая, Эмили/ Будь со мной когда день умирает»[19]…

Океан – бог Одиночества, смотрел на дорогу перед ними, смотрел.

– «Есть такие вещи во мне/ Я не хочу уснуть/ Израненным».

Мэй задели его слова.

Она вспомнила Bohren & Der Club Of Gore[20] «Piano Nights»[21]… Она тоже засыпала как в Аду – без сил, но не умирая! Рай это когда ты, уставая, умираешь, а Ад это когда ты не можешь умереть!

BOHREN & DER CLUB OF GORE…

Она читала: «Бог, который не может изменить прошлое, но в силах изменять образы прошлого, подменил образ смерти потерей сознания, и человек-тень вернулся в провинцию Энтре-Риос»[22]…

Сейчас она подумала «Бог, который не может изменить прошлое, но в силах изменять образы прошлого»…

«Подменил образ смерти потерей сознания»…

Да, «A Son: A Disease»!

Боль!

Сын: Я принял решение! Ты будешь жить, узнав что такое жизнь! И ты не умрешь, вечеринка продолжится!

– Иногда мне кажется, что я знаю тебя, Мэй… – Сказал ей Океанос.

– А других не знал?

Он ответил ей не сразу, они ехали, ехали.

– Я никого не знаю кроме тебя, я даже себя не знаю!

Как странно это прозвучало для нее.

Мэй вспомнила, как Боно поет «The First time»[23]… У меня есть возлюбленная и брат… «Возлюбленная»… именно это, не «любимая» даже… Боно поет о том, что у него есть… близкая женщина, которую он возлюбил как ближнюю свою. «Иногда мне кажется, что я знаю тебя»…

Она поняла Океаноса «Я никого не знаю кроме тебя, я даже себя не знаю»… Возможно, мы никого не знаем, кроме тех, кого мы полюбили, даже себя! Мы знаем их, и не знаем себя.

– Мэй… – Нежно сказал ей Океанос, и нашел ее руку. – Мэй! Как мне нравится твое имя… И ты нравишься!

Он посмотрел на нее, заглянул ей в глаза, улыбнулся.

– Безумно!

Океанос сжал ее руку.

– Так вот о Хулио… «Te voy a contar mi vida». Хулио поет «С Душой еще не отчаявшейся/ С еще горящими в ней желаниями/ Я расскажу тебе о моей жизни»!

Мэй посмотрела на Океаноса, он был так очаровательно молод… Да, именно это – очаровательно. С годами Мэй поняла, что все бесценно, даже смерть. И она так долго не могла быть ни с кем! Она утратила родную душу – не потеряла, утратила, потеря это то, что возможно вернуть, а утрата, то, что невозможно!

– Nós parámos o tempo/ Não sabemos morrer…[24] – Сказал Океанос. – Мы остановили время/ Мы не можем умереть.

Он отпустил ее руку, чтобы переключить передачу.

– Я люблю слушать Fado[25] – песни о saudade[26]…

Океанос посмотрел на нее нежно, с веселой улыбкой.

– Саудади похожа на Солдада, но из бездны саудади возвращаются, а из бездны Солдада – нет.

– Саудади, – Спросила его Мэй. – Что это значит?

Он ответил ей не сразу.

– Представь, что ты больше не увидишь меня… никогда! Это и есть Саудади.

Глава 12

Когда они вернулись на виллу «Леда», их встретил Томазо.

– Папа, – Сказал он, Океаносу. – Папа!

Мужчина быстро подошел к мальчику, и обнял его, прижал к себе.

– Здравствуй, моё крыло!

Крыло… Мэй это понравилось. Ее поразила сила любви и нежности связывающая отца и сына! Ей стало больно, но эта боль… она из-за себя! Она вновь почувствовала, что не стала Человеком, Женщиной…

– Meu amor[27], – Сказал Океанос, обратившись к ней. – Не стой там одна, подойди к нам!

Мэй удивилась, и не удивилась, подошла, смущенная и счастливая.

Океанос обнял ее, как родную, а Томазо посмотрел на нее как на близкую.

Она вспомнила «У меня есть возлюбленная»… У нее тоже – две Души, с ними она как Анна сидящая в лодке с Отцом![28]

– Сын, я люблю эту женщину и хочу, чтобы ты знал об этом!

Океанос обнял их обоих.

– Мэй, если бы знала… Я нашел то, что искал! Я нашел тебя, Мэй! Я нашел!

– Suffering Astrid, – Сказал ей Океанос. – Ambient, Shoegaze, Drone…

Музыка звучащая рядом с ними…

– За тысячами

Крыльев синих бабочек,

За буреломом

И тьмой разнотравия —

Мой внутренний лес. Входи…

Мэй удивилась.

– Чьи это стихи?

– Морио Таскэ.

Он курил и она.

– Я забыл свое имя

и откуда пришел – сам не помню

этот берег пустынен,

сижу на скале под сосною

и слушаю, что шепчут мне волны…

Ὠκεανός заглянул ей в глаза.

– Когда она стала монахиней, мне показалось, что она умерла.

Усмешка.

– seigi no teki ha betu no seigi da![29]

Мэй стало больно… От чего? От его жестокости – к себе. Она подумала, я тоже так жестока к себе? Я тоже не прощаю себя? Но за что? За что?!

Альбер Камю сказал «В конечном счете любить одного человека – значит убивать всех остальных»…

Да, – Подумала Мэй. – И себя.

Зазвучал Джаз.

– Знаешь о чем я попросил бы Бога, если бы мог?

Она удивилась.

– Не усложнять.

Океанос взял свой бокал с шампанским, отпил.

– Она сказала мне, что я не понимаю…

Улыбка, немного горькая.

– Как та девчонка, о которой ты говорила мне «Все же я не верю»…

Его желтые глаза вспыхнули.

– И все же я не понимаю!

Мэй тоже пила шампанское.

– Что ты не понимаешь, Океан?

– Как она могла… Как она может… отдать богу все!

Она выдохнула дым сигареты.

– Так же как другие отдают все смерти. Или жизни.

Он смутился, красивый мужчина сидящий за столом напротив нее.

Они выбрали «белую» обеденную – мебель цвета слоновой кости, хрусталь, свечи.

– Истина поставила меня на колени – мне больше никогда не будет легко!

– Ты ошибаешься, это пройдет.

– Этому есть имя, Мэй?!

– Есть. Тоска.

– Она мне не нужна! Я не люблю ее!

Мэй нежно улыбнулась ему.

– Ты как я – ты отпустил, но не понял!

– Что я не понял?

– Что все вечно! Она в твоей жизни, а ты в ее… Разве это может закончиться? Нет, дорогой, это не должно закончиться!

Она вспомнила «Наверное, из твоего окна открывается вид на океан?

– Иногда»[30]…

Да, – Подумала Мэй. – Когда приходит ясность…

– Сколько бы мы не изгоняли их из своей души, жизни, они не уходят, и не уйдут!

– Perché[31]?

– Потому, что, Океан, мы не перестаем любить их!

Странно он посмотрел на нее.

– Ты тоже не перестаешь?

– С годами моя любовь стала сильнее, но я понимаю… Во мне нет непонимания, Океанос!

Ὠκεανός удивился.

– Что же ты понимаешь, Мэй?

– Что, возможно, жизнь разлучила бы нас – если не смерть, то жизнь!

Он понял ее – Мэй увидела это в его глазах.

– Ты права – тебя и твоего любимого разлучила смерть, а меня и Дафну жизнь!

Она вспомнила, как Боно поет «Однажды началось

То, что никогда не закончится»[32]…

Судьба. – Подумала Мэй.

Она подумала, как начинается Судьба?

Decoder в ее памяти… «Dreamwalker», «Transcendence»… Человек и Бездна. Люди и Тьма. Одиночество. Человек держит в руке фонарик и высматривает кого-то. Он знает кого он ищет?

Эрих Фромм сказал «Самозабвенное помешательство друг на друге – не доказательство силы любви, а лишь свидетельство безмерности предшествовавшего ей одиночества».

Это правда. Любовь одиноких самая преданная. И она была так верна Астону…

– Suffering Astrid… – Вновь сказал ей Океан. – «Lunar Dream Star Glitter»… – Эта музыка как осенний лес – в ней хочется остаться.

– Не оставайся, – Сказала ему Мэй. – Живи! Я бы хотела, чтобы ты жил!

Он посмотрел на нее с осенью в глазах.

– Я вдруг испугался смерти, Мэй!

Как странно это прозвучало для нее.

Ей показалось, что Океанос сказал ей «я люблю тебя!».

Она вспомнила «Сыновья матери моей разгневались на меня, поставили стеречь виноградники – моего собственного виноградника я не стерегла»[33].

Suffering Astrid…

– Я ни с кем так не боялся смерти, как боюсь с тобой! – Сказал ей Океан. – Я боюсь умереть – ты сказала мне «я его недолюбила», а я боюсь умереть не начав любить!

Поняла ли она его? Да, поняла! Она умерла недолюбив!

Мэй посмотрела на блюдо, которое приготовила Палома (им обоим) – «осетрина, жареная на решетке»… Пахло рыбой, солью, сладким красным перцем – жизнью!

Она вдруг начала чувствовать жизнь!

Мэй вспомнила, как Океанос и Томазо обнимали ее… Сколько в них было жизни! Да, они боятся умереть! А она не боялась, умирала… Мэй подумала, чего я не поняла? Что человек должен жить? Ни смотря на все свои трагедии, он должен жить!

Ей захотелось спросить Океаноса:

– Ты сказал мне, что убил двух человек. Как это случилось?

Странно он посмотрел на нее.

– Однажды двое монахов Дзен шли по грязной, размытой дождем дороге…

На берегу реки они увидели девушку: она не могла перейти бушующую реку.

Один из монахов взял ее на руки, и перенес через реку. А другой монах не разговаривал с ним до вечера, и вдруг возмущенно высказался: «Мы – монахи, нам не стоит подходить к женщинам, и прикасаться к ним!». Первый монах улыбнулся, и сказал ему: «Друг, я оставил девушку там, на другом берегу реки, а ты все еще несешь ее»…

Мэй удивилась и задумалась, ей понравилась эта история.

Океанос курил, смотрел на нее, слушал Suffering Astrid.

– Я был… не один, скажем так. Со мной были два человека, которых я считал друзьями, и которые позже отказали мне … в хорошем отношении. Мы праздновали, они пили шампанское, я был трезв – я был за рулем. Было темно, когда мы въехали на мост…

Он выдохнул дым сигареты.

– Как они оказались на мосту в три часа ночи???

Мужчина недоуменно пожал плечами.

– Молодожены, Мэй, это были молодожены. Она в белом и он в черном.

Он заглянул ей в глаза.

– Помню удар. Никогда не забуду этот удар! Мягкий и тяжелый!

Мэй поняла, почему Океан рассказал ей притчу о монахах дзен – он тоже носит с собой свое прошлое…

Она вспомнила, как спросила его «Everytime We Fall In Love»… о чем эта песня?

– О звездах что гаснут как солнца, и тебе кажется, что больше никогда не рассветет!

– Ты говоришь о своих женщинах?

Он улыбнулся, бог Океан, который живет один в своем дворце под водой словно в беспамятстве…

– Аль-Мухира ибн Ша‘бан рассказывал: «Никто не обманывал меня, кроме юноши из Сынов аль-Харита. Я упомянул женщину принадлежащую им на которой должен (был) жениться. Он сказал: «О Лидер! Нет для тебя ничего хорошего в ней». Я сказал: «Почему?». Юноша ответил: «Я видел как ее целовал мужчина». Так я отвернулся от нее. Затем этот юноша женился на этой женщине. Я упрекнул его и сказал: «Разве ты мне не сообщил, что видел мужчину, который целовал ее?!». Он ответил: «Да, я видел как ее отец целует ее»…

Он нежно сжал ее руку.

– Никогда, Мэй, никогда не верь тому, что ты не почувствовала сама!

В его голосе прозвучала нежность.

Мэй вспомнила, как Хулио Иглесиас пел «Te Voy A Contar Mi Vida»… Ее поразила благодарность звучавшая в его голосе.

Она вспомнила «Mal acostumada» эта песня… Жизни – я познал настоящую любовь только с тобой/ и я благодарю тебя/ за безумие нашей любви!

Это поразило ее «и я благодарю тебя/ за безумие нашей любви»…

– Тебе могут сказать, что … я влюблялся, – Сказал ей Океанос. – И это правда. Я как тот Дьявол что наклонился поднять с земли белое перышко – я тянулся к нему, тянулся!

В его голосе звучала нежность – нежность, к заживающей ране.

– Если бы я не любил, Мэй, я бы тебя не понял. Я бы не понял, что ты потеряла!

Он с сожалением усмехнулся.

– «У ворот моих

На деревьях вяза вызрели плоды…

Сотни птиц слетелись к дому моему,

Тысячи слетелись разных птиц,

А тебя, любимый, нет и нет»…

Пауза.

– Самое страшное, Мэй, это ждать того, кто больше не придет! Мы можем ждать их, но это ничего не изменит!

Глава 13

Утром Мэй проснулась и вспомнила «Молодожены, Мэй… Это были молодожены. Она в белом, и он в черном»…

Океан с ужасом добавил:

– А потом она была вся в красном!

Музыка рядом с ними… Monte La Rue – «Vealo».

– Возможно, я проклят, Мэй, ты должна это понимать.

Она видела как шевелятся его губы, его мрачный взгляд.

Музыка была как корабль, она уносила вдаль!

MONTE LA RUE «WEALO»…

– Я бы хотел забыть их, – сказал ей он. – Но я не могу. Наверное, это мое наказание!

– Я не могу забыть человека, которого любила, а ты людей, которых убил…

Мэй заглянула ему в глаза.

– Мы оба наказаны, да? Я за любовь, а ты за смерть…

Океан посмотрел на нее словно застыв.

– Мэй… meu amor, ты слишком нежная…

– Я могу дать тебе пощечину, но она будет как поцелуй…

– Никогда такого не испытывал…

– Я тоже, и мне страшно…

– Почему?

– В этом есть что-то невозвратное…

– Невозвратное, Мэй, любимая?

– После поцелуя невозможно остаться друзьями…

– И после пощечины тоже!? – Понял ее он.

– После пощечины можно, как это ни странно…

Усмешка на его червонных губах…

Да, Monte La Rue – «Vealo»!

Мэй вошла в гостиную, в которой звучала музыка.

Он был один, Минотавр.

Μῑνώταυρος[34] был одет в черное.

Он не слышал как она вошла (музыка звучала слишком громко, тягучая как наркотик) и не видел, ушедший в себя.

Пахло кофе, дымом сигареты. У ног Океаноса лежал Шоколад.

Мэй вспомнила «Тот Дьявол, удачливый ублюдок… Дьявол хочет умереть, но боится греха… Дьявол хочет покончить с собой, но руками другого человека»[35]…

Минотаврос сказал ей «Дьявол – это усталость[36]…

Мэй захотелось погладить его лицо… Да, «Ganz Leise Kommt Die Nacht»[37]. Оно пришло тихо – смертельное желание жить!

– Мэй?!

– Океанос…

Как ей нравится это имя… Она вспомнила «Ставрос? Красивое имя…

– Это имя значит «крест» (распятие) – σταυρός«…

Мэй подумала, крест это море, а море это крест… Все эти кресты что стали нам церковью… мы не забудем их никогда! Мы покинем их, не уходя, идя по дороге судьбы, мы несем их с собой.

Музыка рядом с ними… женский голос, немецкий язык.

Шоколад поднял голову, посмотрел на нее.

Она вспомнила, как спросила Океаноса «Почему «Шоколад»?

– Потому, что он мой сахар! Друзья как дети, они остаются с нами, даже если уходят.

Мэй улыбнулась, Сахар…

– Здравствуй, meu amor!

Океанос подошел к ней, взял ее лицо в свои руки, и поцеловал в губы.

– Discúlpame![38]

Она почувствовала себя живой и счастливой.

Она вспомнила «Человек без прошлого»[39]… «Безработный и безымянный мужчина, обитатель финской провинции, едет в Хельсинки с единственной надеждой – найти работу. Но не успеет он сойти с поезда на вокзале, как тут же будет жестоко избит местными хулиганами, избит буквально до смерти. Его доставят в больницу, где он умрет. Умрет, чтобы тут же воскреснуть и, полностью потеряв память, обнаружить себя в совсем другом, нежном Хельсинки. Чтобы забыть прошлое, отказаться от него и получить от судьбы новый шанс. Этот шанс – встреча с Ирмой, женщиной в форме офицера Армии спасения». Это поразило ее «в другом, нежном Хельсинки»… Она тоже обнаружила себя в другой, нежной жизни!

Мэй слушала HTRK – музыку, которую Океанос слушал утром. Она курила, ей было хорошо.

Мэй читала Ван Гога «Письма к брату Тео»… «Я думаю, что делаю успехи в работе. Вчера вечером со мной случилось кое-что, о чем я расскажу тебе так подробно, как только могу. Ты знаешь, что у нас дома, в глубине сада, стоят три дуба со срезанными верхушками. Так вот, я корпел над ними уже в четвертый раз. Я просидел перед ними три дня с холстом, примерно того же размера, как, скажем, хижина и крестьянское кладбище, которые находятся у тебя. Вся трудность заключалась в табачной листве – как моделировать ее, какую придать ей форму, цвет, тон. Вчера вечером я снес полотно к одному своему эйндховенскому знакомому, у которого довольно стильная гостиная (серые обои, мебель черная с золотом), где мы и повесили мои дубы.

Я еще никогда не имел случая с такой очевидностью убедиться, что я смогу делать вещи, которые хорошо выглядят, и что я научусь так умело рассчитывать краски, что создать нужный эффект будет в моей власти. Этюд написан табачным, мягким зеленым и белым (серым), даже чисто-белым, прямо из тюбика (как видишь, я хоть и рассуждаю о черном, но не питаю никакого предубеждения против другой крайности, даже доведенной до предела).

У этого человека есть деньги, и картина ему понравилась, но, когда я увидел, что она хороша, что сочетанием своих красок она создает в гостиной атмосферу тихой, грустной умиротворенности, я почувствовал прилив такой уверенности в себе, что не смог продать эту работу. Но так как она пришлась моему знакомому по душе, я ее подарил ему, и он принял подарок именно так, как мне хотелось, – без лишних слов, сказав только: «Эта штука чертовски хороша»…

Ей понравилась эта книга… «Я все больше прихожу к убеждению, что о Боге нельзя судить по созданному им миру: это лишь неудачный этюд.

Согласись: любя художника, не станешь очень критиковать его неудачные вещи, а просто промолчишь. Но зато имеешь право ожидать от него чего-то лучшего.

Нам следовало бы посмотреть и другие произведения Творца, поскольку наш мир, совершенно очевидно, был сотворен им на скорую руку и в неудачную минуту, когда он сам не понимал, что делает, или просто потерял голову.

Правда, легенда утверждает, что этот этюд мира стоил Господу Богу бесконечного труда.

Склонен думать, что легенда не лжет, но этюд, тем не менее, плох во многих отношениях. Разумеется, такие ошибки совершают лишь мастера – и это, пожалуй, самое лучшее утешение, так как оно дает основание надеяться, что Творец еще сумеет взять реванш. Следовательно, нужно принимать нашу земную, столь сильно и столь заслуженно критикуемую жизнь такой, как она есть, и утешаться надеждой на то, что мы увидим нечто лучшее в ином мире»…

HTRK… «Ice Eyes Els», «Slo Glo».

Океанос сказал ей «Сходи на пляж, сегодня хорошая погода, не слишком жарко».

Мэй улыбнулась.

– Не слишком жарко? Это сколько градусов по Цельсию?

– +30 и северный ветер…

Он тоже улыбнулся.

– Это значит, прохладно?

– Это значит, что сегодня хороший день!

– Ты так говоришь…

– Как?

– Словно…

Она почувствовала смущение.

– Мэй?

Нежность в его голосе.

– Словно ты тосковал.

– Да! По людям, которые живы, но мертвы – которые, ушли и не вернутся.

– Ты говоришь о Дафне?

– Она моя первая любовь, а первая любовь как болезнь, жизнь успешно лечит ее!

– Это нечестно!

– Честно, но очень грустно, наверное, правда самая грустная вещь на свете.

Мэй пошла на пляж, Шоколад пошел за ней. Она думала об Океаносе, и о… Сильвии. Она то думала о ней, то не думала. Шоколаду стало жарко, он высунул язык и тяжело шел за ней.

Мэй вспомнила «Ибн Абу «Имран рассказывал: «Однажды я пришел к Абу Зарру и нашел его в мечети в одиночестве. Я спросил его: «Почему ты один?» На что он ответил: «Одиночество лучше, чем плохая компания, однако хорошая компания лучше, чем одиночество!»[40]…

Океанос сказал ей «Я хочу принять Ислам. Я уже давно этого хочу. Я хочу «исправить то, что между мной и Аллахом»[41]. – Почему? – Спросила его она.

– Я хочу понести наказание!

Золотая зажигалка в его руках… Сигара culebra[42].

– Разве ты уже…

Мэй не договорила, не смогла.

– Не достаточно, meu amor, не достаточно…

– А когда будет достаточно?!

– Когда я почувствую, что прощен.

Она подумала, если бы ты знал, как ты ранишь меня!

– Ты смотрел Les revenants[43]?

Tao рядом с ними… 2043/Fallen[44] – саундтрек к фильму, которого никогда не существовало.

– Что если бы они вернулись? Молодожены…

В золотых глазах Океаноса отразилась печаль.

– Их уже отпустили, понимаешь?! Тех, кого отпустили… их нет – нигде! Они не живы и не мертвы, они призраки!

Эта музыка, Tao… напомнила ей саундтрек к Les Revenants[45].

– Ты постоянно вызываешь призраков, Океанос!

Мэй долго купалась, море было прекрасно, день был прекрасен! Возможно, ей еще никогда не было так хорошо… Она никогда не ездила отдыхать в друге страны, никуда не стремилась. Почему? Возможно, потому, что у нее был Астон. Его не было, но он был.

Томазо позвал ее обедать. Мэй сказала ему, что сходит в душ, и придет. Она отдохнула, накрасилась – ей вдруг этого захотелось… Ее сотовый зазвонил. Океанос.

– Привет!

– Привет!

Мэй заулыбалась – Океан…

– Come stai[46]?

Он был так взволнован… И она – до безумия!

– Что ты делаешь, Мэй?

– Жду. Тебя.

Мэй вспомнила «Медея»[47]… Мария Каллас (Медея) … Медея, женщина пожравшая своих детей как Сатурн Гойи[48], но из любви к мужчине.

Она не понимала ее неистовство.

– Я любил, – Сказал ей Ὠκεανός. – Но я не понимал, что любовь это еще не Судьба!

Мэй подумала… о чем? Аресибо. Mooncake[49] – «Message From Arecibo»…

1. числа от одного до десяти в двоичной системе;

2. атомные числа (число протонов в ядре атома) элементов водород, углерод, азот, кислород и фосфор;

3. формулы сахарозы и основания нуклеотидов в дезоксирибонуклеиновой кислоте;

4. количество нуклеотидов ДНК и другую информацию по ДНК;

5. человек;

6. солнечная система;

7. радиотелескоп в Аресибо и размеры передающей антенны.

Вопрос в 25 000 лет, и ответ 25 000 лет – 50 000 лет, чтобы услышать друг друга[50]…

Сгорающий монах…

Тхить Куанг Дык[51] сжег сам себя в знак протеста против гонений на Веру.

Он хотел, чтобы его услышали, и его услышали.

«Любовь это еще не Судьба»… Она тоже услышала!

Les revenants в ее памяти… Мэй подумала, хочу ли я, чтобы ты вернулся? Нет. Она вспомнила «Я заглянул вглубь скалы через колодец и понял, что мне нужно подняться наверх, чтобы найти путь вниз»[52]… Да, только поднимаясь вверх, постигаешь бездну!

Мэй вспомнила «Когда я и Алина поженились, и у нас появился Рик, я не знал, что он свяжет нас навсегда!

Лино смотрел на спящего Джулио, смотрел.

– Меня и тебя связала Судьба, а меня и Алину жизнь.

– Жизнь?! – Смутилась Элизабет.

– Да.

Как больно ему далось это слово.

– Если бы не сожаление… Не судьба это сожаление!

– А Судьба, Лино, счастье мое, что такое Судьба?!

– Ты моя, а я твой… ты всегда будешь моей, а я всегда буду твоим.

Он вдруг улыбнулся, загадочно и нежно. Хулио пел рядом с ними «Sono io».

– Вы мой очаровательный друг – мужчина может бросить женщину, но не друга…»[53]

Мэй обедала с Томазо.

– Я хочу, чтобы мой папа был счастлив. – Сказал ей мальчик. – Я никогда… Вам не будет неудобно… Вы даже не заметите, что я существую!

Мэй… заплакала. Она не ожидала. Чего? Такой искренности. Такой убийственной искренности!

Тони Беннет[54] пел рядом с ними «Maybe This Time». Он пел:

«Может быть, на этот раз

Мне повезет

Может быть,

на этот раз она останется

Может быть, впервые, любовь не уйдет».

Мэй почувствовала, что должна сказать Томазо:

– Мне очень нравится твой папа, очень!

Если ты любишь кого-то… ты любишь его со всем! Со всем что он (или она) имеет, или не имеет. Ты понимаешь?

Мальчик смотрел на нее так внимательно.

– Вы можете полюбить меня, Мэй?

– Я уже… Не смогу забыть тебя.

Она подумала, я не знаю, что будет дальше, но я знаю, что если… не судьба, я не забуду вас обоих!

– Я не хочу, чтобы ты… боялся – помешать!

Тони пел:

«Она хочет защитить меня

От прошлого

От потерь

От меня самого!».

Мэй это поразило… «Она хочет защитить меня

От меня самого»… Она подумала, а это возможно? Не дать Икару упасть! Что для этого нужно? Сделать…

Мэй вспомнила Suffering Astrid – «Lunar Dream Star Glitter»… Лицо Океаноса, его руки…

– «Пали надежды одна за одной,

А сердце все ждать продолжает;

Так скалы – преграда стихии морской,

Но бурю они не смиряют»[55]…

Улыбка на червонных губах Минотавра…

– Или:

«Ты моя душа, ты мое сердце,

Ты мое блаженство и ты моя боль,

Ты мой мир, в котором я живу,

Ты мое небо, в котором я парю,

Ты гробница, в которой я навеки

Мои печали погребу»[56]…

Он посмотрел на нее лукаво и весело.

– У этого человека было все, но не было… умения (или таланта?) чувствовать.

– Чувства?! – Смутилась Мэй. – Когда Астон умер, я сошла с ума!

Океанос улыбнулся. Он улыбнулся так ласково.

– И ты жалеешь, Мэй? О своем безумии…

– Ты плакала? – Спросил ее Океанос вечером.

– Да.

Он нежно обнял ее, «мистер Умиротворение/ мистер Счастье»[57].

– Почему ты плакала, Мэй? Тебя кто-то расстроил?!

– Твой сын!

– Томазо??! – Изумленно спросил Океан.

Он отстранился, и посмотрел на нее.

– Что случилось?!

– Ты сказал мне «Он мой, Мэй, жизнь ему дали Атрида и Андрей, но он мой»…

Мэй заглянула Океаносу в глаза.

– Я поняла, что я твоя – он твой, и я твоя!

Океанос поцеловал сына. Он обнял его, прижал к себе, так крепко, что малыш пискнул, они оба засмеялись, счастливые.

Мэй тоже была счастлива – от мысли: я способна любить, я способна быть любимой! Она думала, что не способна… Как часто мы, люди, способны любить, и не способны быть любимыми! Большинство людей этого не понимают. Они любят, но им некомфортно… в любви, в отношениях. Они могут любить, но не могут быть любимыми – принять чью-то любовь, стать зависимым от нее. Сложно? Да, наверное…

Мэй подумала, наблюдая за Океаносом и Томазо, они никогда не будут несчастливы, потому, что любят друг друга, потому, что открываются друг другу. Несчастлив тот, кто ничем не делится – своим сердцем, своей душой.

Он улыбнулся ей «мистер Умиротворение/ мистер Счастье».

– Мэй? Ну, иди же к нам, Мэй, meu amor!

Он посмотрел на нее очень ласково, с искрой.

И Мэй подошла – легче, чем в прошлый раз, проще. Она подумала, возможно, я… ни с кем не расслаблялась? Не могла, не хотела, боялась – удара!

Мэй услышала музыку – Джаз… о нем только так, с большой буквы, потому, что Джаз, это мистер Джаз!

Джон Колтрейн[58] «Naima».

Она вспомнила, как Океанос сказал ей «Ты не знаешь, что такое любовь»[59]… Никто не знает!

Он заглянул ей в глаза…

– Иногда она значит, отпустить, а иногда, не отпускать!

Пауза.

– Каждый раз, когда мне казалось, что я узнал, что такое любовь, я был счастлив!

Усмешка.

– Я ошибался, но я был счастлив!

Как странно это прозвучало для нее.

– Почему ты думаешь, что ошибался?

– Потому, что я разочаровывался, Мэй!

– В них?

Мэй заглянула ему в глаза.

– В себе.

– В себе?!

– Да. Ничто не удерживало их рядом со мной, ничто!

Она поняла его.

– Это не ты. Это Не судьба!

– Не Судьба?

– Ты читал Книгу Екклесиаста? «И возненавидел я жизнь, потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; ибо все – суета и томление духа»…

Мэй затянулась дымом сигареты.

– Один человек сказал мне «Я перепутал любовь и страсть со страстью, в которой не было любви».

Океаноса это заинтересовало.

– Любовь и страсть и страсть, в которой не было любви?

– Я часто думаю об этих словах, – Согласилась с ним она. – Почти непостижимо, но только почти!

HTRK рядом с ними.

– Я поклонник Shoegaze[60], – Вдруг сказал ей он. – New Wave[61], darkwave[62], experimental[63]…

Океанос задумался.

– В Книге притчей Соломоновых звучат такие слова: «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице»…

Они заглянули друг другу в глаза.

– Ты права – у Судьбы пути, а у Не судьбы испытания!

Позже Океанос сказал ей «Выходи за меня замуж, Мэй!». Он не договорил, улыбнулся, этой своей улыбкой похожей на усмешку.

– Я хотел продлить твою визу. Хотел, чтобы ты осталась. А потом я понял: я встретил прекрасную женщину, я встретил мою половинку!

Океанос нежно заглянул ей в глаза.

– Ты знаешь мое прошлое, ты знаешь мое настоящее… Если ты скажешь мне «нет», я не сдамся, я стану лучше!

– Лучше? – Смутилась Мэй.

Она испытала такую же боль от слов Океаноса, как и от слов Томазо. Они оба поразили ее – они оба готовы жертвовать, меняться.

Мэй подумала, а я была не готова, Астон умер и я отчаялась, я прогневалась…

Она вспомнила, как Тони Беннетт пел «Who Can I Turn To»[64].

«К кому я могу обратиться,

Когда никто во мне не нуждается,

Мое сердце желает узнать.

Так, я должен идти

Вслед за своей судьбой,

И нет звезды, что вела бы меня,

И никого нет рядом со мной.

Я продолжаю свой путь

День за днем,

И темнота меня спрячет.

Но может быть завтра

Я отрекусь от своих печалей,

Попрошу, украду или позаимствую

Свою долю смеха и радости.

Ибо с тобой я смогу

Постичь

Каждый новый день, с тобой…

Но к кому мне обратиться,

Если ты отворачиваешься от меня.

С тобой я могу постичь,

С тобой, каждый новый день,

Но к кому мне обратиться,

Если ты отворачиваешься от меня»…

– Да. – Сказала Мэй, Океаносу. – Да!

«Когда Смерть встречает кого-то кто может постоять за себя, начинается дуэль»[65]… «Алфавит Смерти» Ганса Гольбейна. P – Солдат (The Soldier)

Солдат только что вынул меч. Его левая рука все еще держит ножны. Смерть, щеголяющая пышными усами, блокирует выпад Солдата и готовится нанести решающий удар. Другой мертвый солдат лежит на земле… Этот рисунок демонстрирует как именно Гольбейн отходит от традиций старых Плясок Смерти. Раньше Смерть была только вестником, знаменующим завершение жизни. В Пляске Смерти родного для Гольбейна Базеля Смерть в доспехах появляется перед Рыцарем, но нет ни намека на бой между ними. Смерть одевает доспехи для того чтобы подразнить и позлословить над Рыцарем. У Гольбейна Смерть агрессивна: она хватает и тащит людей. Вполне логично что, когда Смерть встречает кого-то кто может постоять за себя, начинается дуэль[66]…

– Спасибо, Мэй! – Сказал ей Океанос. – За причину жить!

Мэй удивилась, смутилась.

Он заглянул ей в глаза, Ὠκεανός.

– Когда я увидел тебя в аэропорту, я подумал, какая красивая женщина…

Нежность в его глазах.

Он вдруг заулыбался.

– Все было… не так, как я хотел. И внезапно… Ты!

Ты. Подумала Мэй. Какое сложное слово.

– Внезапно? – Спросила она Океаноса.

– Да. Как Лето! Ты не замечала, что лето всегда начинается внезапно?! Было холодно, и вдруг… пришло тепло.

Мэй поняла – ей тоже было холодно и внезапно стало тепло!

Он поразил ее, Океан… Он прав – лето всегда наступает внезапно!

– У меня есть секрет, – Вдруг сказал ей Океанос. – Я дизайнер одежды. Я специализируюсь на дизайне… женского нижнего белья!

Улыбка.

– Я надеюсь, что ты отнесешься к этому нормально, потому, что…

– Ты очень любишь женщин. – Поняла его Мэй.

– Обожаю! Маленьких, высоких, брюнеток, рыженьких… Красавиц, вечно неуверенных в себе, не… красавиц, с самомнением с Париж…

Мэй засмеялась – от счастья… Голос Хулио Иглесиаса рядом с ними. Он тоже пел о счастье – она это чувствовала!

– О чем он поет, Океан?

– Un adiós a media voz… Прощание… шепотом.

– Шепотом?

– Да, любимая. Чтобы попрощаться, нужно сказать: я никогда тебя не забуду!

Он поразил ее.

Мэй поняла, что Океан прав – если забыли, значит, не попрощались.

Он показал ей свою студию. Белые стены, пол из светлого дерева. Два стола, большой и маленький, швейная машинка, ткани, манекен…

– Чтобы создать высококачественный предмет одежды, нужно знать Анатомию человека, – Сказал ей Океанос. – Пластическая анатомия человека как краеугольный камень призвания (профессии?) дизайнера одежды…

Он посмотрел на нее, высокий, изящный, прекрасный.

Мэй подумала, я никогда тебя не забуду, Астон! «Я буду тебя любить»…

«Я буду тебя любить… буду любить тебя до самой смерти,

буду любить до конца света.

Люди будут любить друг друга, забывать и любить,

и все равно я буду любить тебя до самой смерти»…

– Абу Хурайра сказал: Я хотел, чтобы моя мать стала мусульманкой, но она отказывалась. Я говорил с ней об этом, но она отказывалась, – Вдруг сказал ей он.

Я пошел к Пророку, и попросил: «Помолись за нее Аллаху», и он помолился. Я пошел к матери, а она ждала меня. Она сказала мне: «Абу Хурайра, я стала мусульманкой». Я вновь пошел к Пророку, и попросил его: «Помолись Аллаху обо мне и моей матери». Он сказал: «О Аллах, сделай так, чтобы люди любили твоего раба Абу Хурайру и его мать»…

Пауза.

– Будь счастлива!

Он подошел к ней, бог Ὠκεανός… тот бог, что никогда не участвовал в делах богов, и не вмешивался в судьбы людей.

– Я люблю тебя, Мэй! Я так долго искал тебя… Все сводится к поиску, любимая, вся человеческая жизнь – я ищу тебя, а ты меня! В тех кого мы любили, мы искали друг друга! И если мы расстанемся, мы все равно будем искать друг друга!

Продолжение следует

Примечания

1

О, Боже (итал.).

2

«Поллианна» (англ. Pollyanna) – роман-бестселлер американской писательницы Элинор Портер, опубликованный в 1913 году. (Википедия)

3

Почему? (итал.)

4

Бернард Шоу.

5

Бо Цзюйи – «Песня вечной печали».

6

Каждый раз, когда мы влюбляемся, роман (Элиз Вюрм).

7

Я иду по этой земле/ Всегда в мечтах и одиночестве.

8

Генрих Гейне «Лорелей». Не знаю, что значит такое, Что скорбью я смущён; Давно не даёт покою Мне сказка старых времён (перевод Александра Блока).

9

Слова из песни Хулио Иглесиаса «Te voy a contar mi vida».

10

«Плохая привычка».

11

«Свяжи».

12

«Каждый раз, когда мы влюбляемся».

13

Океан.

14

Песня из репертуара Билли Холидей.

15

Песня из репертуара группы U2.

16

Название альбома.

17

Название песни.

18

Эмиль Мишель Чоран.

19

Слова из песни группы Jeniferever «From Across The Sea».

20

Bohren & der Club of Gore – музыкальная группа.

21

Название альбома.

22

Борхес «Другая смерть».

23

Название песни группы U2.

24

Песня из репертуара Амалии Родригиш «Meu amor meu amor» («Мой любимый, моя любовь»).

25

Стиль традиционной (этнической) португальской музыки.

26

Чувство сродни ностальгии, но, возможно, более сложное.

27

Моя любимая.

28

Песня Питера Гэбриела «Mercy street».

29

Враг справедливости – другая справедливость.

30

Фильм Эдвард Руки-ножницы.

31

Почему?

32

Слова из песни группы U2 «Dirty Day» (литературный перевод).

33

Книга Песнь песней Соломона.

34

Минотавр.

35

Из фильма «Обаяние Дьявола».

36

10.

37

Название песни группы Bohren & der Club of Gore.

38

Подтекст (исп.). Океанос просит Мэй извинить его, но не считает себя виноватым.

39

Mies vailla menneisyyttä, фильм Аки Каурисмяки.

40

Файдуль-Къадир 7/349.

41

Тавали ат-та'сис фи манакиб Ибн Идрис, 136.

42

Длина: 148 мм Ring gauge: 39 (15.5 мм) Извивающаяся «кулебра» поражает с первого взгляда. Фактически это не одна сигара, а целая связка, напоминающая нечто живое – и действительно слово culebra в переводе с испанского означает «змея». Чтобы покурить сперва нужно распутать этот клубок. Интрига, правда, на этом не заканчивается: бестии до конца так и не распрямляются, и спиралевидную сигару приходится курить с особой тщательностью, медленно вращая, чтобы процесс горения шел равномерно. Непростой и довольно любопытный со всех точек зрения формат culebra может похвастаться ничуть не менее занятной историей. Началось все с финансовых проблем, с которыми столкнулись кубинские производители сигар в конце XVIII – начале XIX века из-за войн и политических разногласий. Как следствие, на фабриках произошло сокращение штата и понижение зарплат. В условиях массовых недовольств понизившуюся зарплату своих сотрудников владельцы фабрик вполне резонно решили компенсировать сигарами. Теперь каждый рабочий по завершении трудового дня мог унести с собой несколько штук. Это были откровенные дешевки, скрученные специально для сотрудников – неаккуратные, с примитивным рецептом. Недолго думая, рабочие приноровились выносить с фабрики первоклассные сигары, заменяя их своими ежедневными «бонусами» низкого качества. Чтобы остановить этот беспредел, сигары для рабочих стали объединять в «связки» по две-три штуки. Только что скрученные, влажные и податливые сигары очень легко переплетались между собой. Подсохнув, они сохраняли свою спиралевидную форму, и их уже невозможно было спутать с качественными сигарами для продажи. Так появилась на свет culebra – дешевый продукт для простых рабочих. Одно удобно: рабочие, купив бутылку рома, могли запросто «сообразить» одну «кулебру» «на троих». Кубинская диковинка благодаря своей необычной форме довольно скоро вызвала живой интерес у европейских курильщиков. Достаточно было только использовать в «кулебре» качественный табак и хороший рецепт, проявить больше внимания к особенностям плетения… Сейчас culebra имеет куда более благородное происхождение: это специально выпускаемые на продажу сигары ручной скрутки. http://www.mycigars.ru/bce2.php?bceId=15&bceRid=3

43

На зов скорби (сериал) сюжет: В небольшой альпийской деревушке, растерянные люди пытаются вернуться домой. Они еще не знают, что мертвы уже несколько лет. Вернувшиеся полны решимости вернуть себе место в мире живых. Но, похоже, воскресли не только мирные жители. Их возврат совпадает с серией жестоких убийств, похожих на дело рук серийного убийцы из прошлого. И на этом нарушения в естественном ходе вещей не заканчиваются…

44

http://outsiderslabel.bandcamp.com/album/tao-2043-fallen

45

Rebound (Mogwai).

46

Как дела?

47

Фильм режиссера Пьера Паоло Пазолини.

48

Годы перед эмиграцией во Францию Гойя провел под Мадридом на берегу Мансанареса, в доме, получившем название «Дом Глухого». Настенные росписи этого дома, портреты, несколько картин для церквей и графическая серия «Диспаратес» (в переводе – нелепость, безумства) относятся к числу поздних созданий мастера. В росписях, выполненных техникой масляной живописи на стенах «Дома Глухого», чаще всего видят фантастические, чудовищные образы, порожденные болезненным воображением старого художника, не только глухого, но и начинающего слепнуть, для которого весь мир превратился в мрачные трагические кошмары. Однако в настоящее время установлена связь росписей с политическими событиями тех лет, хотя явно выраженный элемент фантастики действительно делает зависимость изображаемого от реальных событий трудно уловимой. Истинный смысл этих работ зашифрован и тесно связан с народными поверьями, зато трагический гротеск в этих так называемых «Черных полотнах» доведен до предела… Палитра мастера в это время состоит, в основном, из черного, серого, охры и коричневого; только иногда он неожиданно вкрапляет в этот довольно мрачный колорит белые или кроваво-красные пятна. Под конец XIX века «Черные полотна» будут перенесены со стен «Дома Глухого» на холст. Сам же дом, в котором, к слову, так и не был создан музей Гойи, был окончательно разрушен в 1910 году. Сегодня на его месте находится станция метро, которая носит имя художника – «Гойя»… В известном «Сатурне, пожирающем своих детей», бог-каннибал, похожий на хищную птицу с выпученными глазами, изображен в самый ужасающий момент, его раскрытая пасть вызывает ассоциации с вратами ада, за которыми один за другим в страшных муках погибают его дети… http://www.filoli.ru/artists/030-goya/chernye-polotna.php

49

Mooncake (рус. Лунный Пирог) – российский оркестр. Является одним из лидеров инструментальной сцены России, коллектив создал свой собственный стиль и звучание на стыке различных инструментальных жанров (арт– и спейс-рока, неоклассики, джаз-фьюжна и других). Музыка Mooncake отличается симфоническим звучанием и эмоциональными перепадами произведений. Коллектив стал одной из немногих российских команд, побывавших с гастролями в Китае. В 2013 году представила уникальное аудио-визуальное шоу «Космическая одиссея» под куполом Московского планетария. Изначально Mooncake тяготели к более роковому звучанию, часто их сравнивали с Pink Floyd. Дебютный альбом Lagrange Points (2008) отличался арт– и спейс-роковым звучанием, песенной структурой композиций и звуком в духе 1970-х. Серия синглов, последовавшая за ним, показала, что группа эволюционирует в сторону более массивного звучания и комплексных аранжировок. Результатом эволюции стал диск Zaris (2013), где ключевую роль играют не только гитары, но и духовые, струнные и клавишные. Над диском работали лучшие специалисты из России, Латвии и Англии (ударные партии исполнил Денис Маринкин, звукорежиссером записи стал латвийский специалист Гатис Затис). Диск высоко оценил инженер лондонской студии Metropolis Джон Дэвис, мастеривший альбом: «Потрясающий спейс-рок из Москвы!». С апреля 2013 года Mooncake выступают как оркестр в составе двенадцати человек. Сегодня Mooncake это: Павел Смирнов (гитара), Антон Марченко (бас), Николай Буланов (виолончель) и Денис Маринкин (ударные). http://www.lastfm.ru/music/Mooncake

50

Послание Аресибо – это радиосигнал, который был послан 16 ноября 1974 года из обсерватории Аресибо (Пуэрто-Рико) в направлении шарового звёздного скопления М13, находящегося на расстоянии 25000 световых лет в созвездии Геркулеса. Сообщение длилось 169 секунд, длина волны 12,6 см. Это было сделано в честь открытия мощного радиотелескопа. (Википедия)

51

http://www.youtube.com/watch?v=d-MBhe5Wac8

52

Dear Esther – экспериментальная компьютерная игра, разработанная независимой студией thechineseroom. Изначально Dear Esther представляла собой модификацию на движке Source к шутеру Half-Life 2. Релиз мода состоялся 29 июля 2008 года. В виде отдельной игры переработанная и дополненная Dear Esther вышла 14 февраля 2012 года и распространяется через Steam. Описание: Действие игры происходит на необитаемом острове и сопровождается закадровым голосом рассказчика, читающим отрывки письма, адресованного некой женщине по имени Эстер. Головоломки и враги в игре отсутствуют. Игровой процесс заключается в перемещении по локациям с видом от первого лица. Цель – добраться до радио-вышки с мигающим красным огоньком.

53

Элиз Вюрм. «Каждый раз, когда мы влюбляемся».

54

Певец-вокалист (джаз, свинг). Great American Songbook.

55

Фридрих Рюккерт – немецкий поэт, переводчик и учёный, профессор восточной литературы в Эрлангенском и Берлинском университетах.

56

2.

57

Слова из песни в исполнении Тони Беннетта «Maybe This Time».

58

Великий джазмен.

59

You Don’t Know What is love (Great American Songbook) – популярная (ставшая классикой джаза) песня (и мелодия).

60

Музыкальный стиль (Шугейзинг (или Шугейз) (англ. shoegazing (shoegaze) – один из жанров альтернативного рока (инди-рока), зародившийся в конце 80-х) (Википедия)

61

Музыкальный стиль (Новая волна (англ. New Wave) – музыкальное направление; этим термином обозначают различные жанры рок-музыки, возникшие в конце 1970-х – начале 1980-х годов и порвавшие стилистически и идейно с предыдущими жанрами рока) (Википедия)

62

Музыкальный стиль (Дарквейв (дарквэйв) (англ. darkwave – «тёмная волна») – музыкальный стиль, одно из направлений на готической сцене, сочетание электронной, индастриально-экспериментальной, неоготической – романтической, неоромантической и классической музыки) (Википедия)

63

Музыкальный стиль (Экспериментальная музыка (англ. Experimental Music) – музыкальные произведения, использующие необычный инструментарий или новые композиционные принципы. Характеризуется неустоявшейся эстетикой, которая с точки зрения перспектив и ценности является достаточно неопределенной и спорной) (Википедия)

64

«К кому я могу обратиться».

65

«Алфавит смерти» Гольбейна.

66

http://gravures.ru

Content

Красное платье
Элиз Вюрм

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания