Хаим Граде

Цемах Атлас (ешива)

ТОМ ПЕРВЫЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Цемах Атлас был еще молоденьким пареньком, изучавшим Тору, когда услыхал, как люди рассказывали, что в Новогрудке, в ешиве мусарников[1], соблазн зла уже умертвили. Вот он и поехал из своего родного города Ломжи в Новогрудок и трудился там на ниве исправления нравов. Однако быстро понял, что и у мусарников соблазн зла еще не умерщвлен, ибо легче постоянно соблюдать десятки законов и обычаев, чем один раз отказаться от запретного вожделения.

В годы войны новогрудковская ешива перебралась из Литвы в глубь России. Цемах Атлас скитался по городам и местечкам Украины и Белоруссии, чтобы основывать новые ешивы. После большевистской революции он тоже не испугался преследований со стороны безбожников и убеждал парнишек-гимназистов стать сынами Торы. Однако в то же самое время сам бился над вопросом, есть ли Творец.

Когда посреди недели он по полчаса стоял в молитве «Шмоне эсре»[2], раскачиваясь из стороны в сторону, стуча кулаками в стену и крича, ученые, склонившиеся над томами Гемары[3], думали, что этот еврей из Ломжи молится, подводит мысленные итоги своим деяниям, в то время как он мучился над самым главным вопросом: он знал, что есть Тора и что без Торы человек не может найти своего пути в жизни, но не знал, дарована ли Тора Небесами. Он углублялся в святые книги, доказывающие существование Творца и провидения. Он непрерывно безмолвно кричал самому себе: «Я верю полной верой!»[4], однако не мог перекричать Сатану, со смехом нашептывающего ему на ухо, что ему не хватает веры и что он обманывает весь мир, отвергая главное. После долгого раскачивания за молитвой или над нравоучительной книгой он был охрипшим от крика и насквозь мокрым от пота. Цемах из Ломжи искал, кому бы можно было довериться, и нашел не кого-нибудь, а самого предводителя новогрудковской общины реб Йосефа-Йойзла Гурвица, «Старика», как именовали этого раввина ученики.

Система реб Йосефа-Йойзла основывалась на принципе: сажать повсюду и охранять там, где растет. Слабохарактерного парня он поучал до тех пор, пока тот не начинал плакать. Другого же, жаждущего признания, восхвалял до небес. Жадному до денег и талантливому совал в руку золотой червонец, хотя сам реб Йосеф-Йойзл и его семья страдали от нужды. Цемах знал, что этот новогрудковский раввин, указывающий путь, не хочет его потерять. Вот он и спросил его о том, о чем бы не спросил никого другого.

— А что делать, если я не уверен в самом главном?

В первое мгновение ребе не понял вопроса. Никто из учеников еще не спрашивал его, есть ли Бог. Однако он быстро сообразил, что имеет в виду этот парень из Ломжи, и устремил на него обжигающий взгляд своих пронзительных глаз.

— Вы должны как можно быстрее жениться.

Цемах почувствовал, что его лицо горит, как от пощечины. Старик считает его каким-то там пареньком, которого запрягают в ярмо жены и детей, чтобы не задумывался, о чем не следует.

— А если я женюсь, я узнаю ответ? Моя жена подскажет мне его?

У реб Йосефа-Йойзла, старика с белой бородой, даже в голодные годы щеки были розовеющие и свежие. На этот раз он побледнел и ответил голосом, полным печали: он знает, что ярмо семьи не спасет ломжинского еврея от подстерегающих того опасностей; он слишком большой гордец, чтобы дать себя обломать повседневным заботам; однако правда одна, и это правда Торы. Человек рождается диким ослом, как сказано в Писании, а дикий осел хочет бесноваться. Потом подключается разум и вырабатывает разрешение на все, что угодно. И ему, этому еврею из Ломжи, тоже не хочется быть просто гордецом. Это для него слишком мелко; когда в нем кипит кровь, то получается ад отступничества. Он должен как можно быстрее жениться, успокоить кипение крови, и его сомнения вытекут, как гной из болячки. Реб Йосеф-Йойзл поднял палец, отсчитывая слова:

— Запомните, ломжинец, что я вам говорю: трудно умирать за Тору, но еще труднее жить с Торой.

Понемногу сомнения Цемаха заросли бородой и пейсами. Сатана, сидящий в нем и насмехающийся над его набожным поведением, словно испугался темноты молелен мусарников, где Цемах просиживал ночи напролет. Цемах стал еще набожнее, когда реб Йосеф-Йойзл скончался, заставив рыдать всех своих последователей.

Преследования против изучавших Тору в России все усиливались, и люди, связанные с ешивой, начали сбегать в Польшу. Ломжинец переводил учеников через «зеленую границу»[5]. Сам он спал на земле, а очередному ученику уступал кровать и свой крохотный кусочек хлеба, нес ученика на плечах, когда ослабевшие мальчишечьи ноги не могли больше ступать по приграничным болотам. Потом Цемах снова возвращался в Россию и собирал детей, которых семьи не хотели отпускать. Он уговаривал мальчишек ночью бежать с ним и утешал так:

— Ваши родители еще когда-нибудь благодарить меня будут и вас благословят.

А пока что матери проклинали Цемаха на чем свет стоит, а отцы гонялись за ним, как за вором. Однако среди новогрудковских евреев он прославился как человек, жертвующий собой во имя Торы.

«Как орел стережет гнездо свое, парит над птенцами своими…»[6] Этот ломжинец нес своих учеников, как орел — своих детей[7].

Мусарники, прибывая в Польшу в залатанных штанах, в рваных башмаках, с разбитыми сердцами, еще горели фанатичным огнем своей борьбы с коммунистами в России. Их осунувшиеся лица были смертельно бледны от прожитых ими голодных лет. Их ноги опухли от долгого перехода через границу. Младшие ученики расплескивали вокруг себя печаль и тоску по покинутым родителям. Старшие скорбели по товарищам, погибшим по дороге от тифа и голода, и все ученики и учителя ешивы оплакивали одинокую могилу ребе реб Йосефа-Йойзла, оставшуюся в Киеве. Мусарники, полные накопившейся горечью, чуть ли не силой врывались в синагоги Нарева[8] и Белостока, Пинска, Мезрича[9] и Варшавы и повсюду открывали ешивы, называвшиеся «Бейс-Йойсеф», «Дом Йосефа», по имени их усопшего ребе. Из больших городов они отправились захватывать маленькие местечки. Бледные, оборванные парни клали в карманы пальто мешочки с филактериями[10], нравоучительные книжки и отправлялись по разным дорогам, кто в Литву, а кто в Полесье, кто на Волынь, а кто в хасидскую Польшу. Заявившись в местечко, посланец сразу же с поезда шел в синагогу, поднимался по ступенькам, ведущим к священному орн-койдешу[11], и бил рукой по стендеру:

— «…и ведущие многих по пути справедливости — как звезды, во веки веков»,[12] — евреи, помогающие построить место для изучения Торы, воссияют, как звезды на небе.

И через пару недель в местечке появлялась начальная ешива[13].

Куда не впускали мусарников, посылали ломжинца, осевшего в ешиве в Нареве. Цемах Атлас производил необычайное впечатление своей внешностью и обхождением. Он был высокий, с острым носом хищной птицы. Его угольно-черные глаза сияли зло и печально. Когда он вставал, чтобы говорить, то выглядел как колючая елка в густом лесу, как кусок литой темноты. Он стоял на ступенях у священного орн-койдеша без движения, с бледным, потусторонним лицом. Его остекленевшие глаза, словно вставные, глядели на всех и никого не видели. Говорил он без напева и характерных для проповедников словечек. Он требовал самоотверженности во имя Торы и высмеивал пытающихся открутиться от своих обязательств. Вдруг взгляд его закатившихся глаз вонзался, как нож, в почтенного обывателя, противившегося открытию ешивы. Люди дивились способности ломжинца почуять, в ком он встретит противника, и не сердились на него за резкость. Даже то, что он молился без талеса, обыватели истолковывали в положительном смысле: он остается холостяком, потому что свободен от приземленности[14].

Выполнив свой долг, Цемах Атлас возвращался в Нарев с сердитым и властным лицом, погруженный в себя. Ешиботники воздерживались от того, чтобы его приветствовать. Даже с главой ешивы он едва разговаривал. Только информировал, чтобы отправили пару парней вести начальную ешиву, а сам шел созывать собрание учеников.

С учениками ломжинец говорил долго и горячо, глубоко и тяжело дыша, словно внутри у него был кипящий котел. Вдруг он останавливался посреди разговора, и его глаза сверкали мрачно, словно мысль внезапно соскользнула с высот мозга в темный подвал. Постигая нравоучительные книги, шагая по синагоге среди других евреев, он выглядел как сильный зверь, кружащий по клетке вместе с другими лесными зверями и все же остающийся в одиночестве. Его печальный напев словно перепахивал всю синагогу и превращал полдень в ночь Судного дня.

Понемногу места для открытия новых ешив исчерпались. Во многих городах и местечках сообщества изучающих Тору были еще до прибытия новогрудковцев. В Польше также не было нужды вести войну с евсекцией[15], как в России. Над ними смеялись за то, как они шагали целыми отрядами по улицам, в ермолках на головах и с кистями видения[16] до пят, но их не преследовали. Новогрудковцы стали спокойнее и примирились с обывателями, не желавшими поначалу впускать их в синагоги. Глава наревской ешивы привлек общинных активистов и добросердечных женщин, чтобы они обеспечивали изучающих Тору лучшими блюдами, чистыми постелями и целой одеждой. Младшие ученики пришли в себя после бегства через границу и углубились в учебу. Старшие парни один за другим женились, одевались в целые лапсердаки, чистили обувь и задумчиво расчесывали пятерней свои густые разросшиеся бороды. Однако ломжинец все оставался холостяком. Его не тянуло стать учителем Гемары или раввином в маленьком местечке, проверяющим по кишкам, кошерна ли курица. Его интересовало, кошерен ли человек. Он не обращал внимания на свою одежду, ходил заросший и временами пропадал, уединяясь на чердаке. Цемах видел, что ученики остыли и больше не хотят просиживать ночи напролет, слушая его разговоры и нравоучения, и ругал их:

— Вы боитесь, что ваши товарищи вырастут, будут учиться больше вас и им найдутся лучшие партии, чем вам. В изучении Торы тоже можно быть обжорой и пьяницей[17].

Ученики выслушивали его молча, с опущенными головами, и дергали пальцами первые, мягкие волоски на подбородках. Однако, когда глава собрания отпускал их, они возвращались к своим томам Гемары. Цемах с тоской вспоминал о годах, проведенных в России, когда толпа на улице размахивала красными флагами, а в синагоге мусарники вгрызались зубами в стендеры, чтобы не быть вытащенными на улицу революционными песнями. Даже то время, когда он ходил туда-сюда через границу, рискуя быть застреленным, казалось ему счастливым. Тогда он знал, что живет ради высокой цели, а теперь пал духом в лишенной всякой одухотворенности среде. И он вспоминал слова старого реб Йосефа-Йойзла: «Трудно умирать ради Торы, но еще труднее жить с Торой».

Только в элуле[18] в Нареве еще ощущалась прежняя новогрудковская вознесенность. На элул съезжались главы ешив из маленьких местечек и их подросшие ученики; раввины, проводящие весь год в какой-нибудь дыре, и так и не выросшая в учебе молодежь, ставшая лавочниками и купцами. Все они приезжали на Грозные дни[19], всех тянуло домой, в ешиву, и синагога так раскалялась, что аж чуть бороды не вспыхивали. Сотни сынов Торы напевали традиционную мелодию мусарников. Эта мелодия слышалась глухим отзвуком на улице. Крики за утренней молитвой и удары по стендерам прорезал трубный глас шофара[20], подобно тому, как сверкающий меч рассекает воздух. Ешива тряслась, как в лихорадке, и горела всеми своими лампами днем и ночью, словно в наревские переулки упала непогасшая звезда.

Один гость, приехавший в месяц элул, сообщил, что в Амдуре[21] под Гродно можно завести начальную ешиву. Надо только послать туда сильного человека, потому что там есть сильный противник. Сразу же стало ясно, что в Амдур должен ехать ломжинец. И все-таки глава ешивы реб Симха Файнерман в течение всего месяца элула и десяти Дней покаяния искал какого-нибудь другого посланца. Главе ешивы, еврею с длинной узкой рыжей бородой и умными голубыми глазами, никогда не нравился фанатизм ломжинца, мол, все или ничего, а особенно его отношение к мальчишкам, которых он привел из России. Цемах держал своих учеников особняком и забирал на нравоучительные беседы именно тогда, когда реб Симха Файнерман проводил свой урок. Реб Симха не раз предостерегал его:

— Вы разрушаете ешиву. Нельзя вести внутри ешивы свой отдельный хедер[22].

Вместо оправданий ломжинец либо сердито молчал, либо выдвигал встречные претензии, что, мол, Нарев больше не ведет себя в соответствии с духом Новогрудка и что по отношению к нему самому здесь ведут себя несправедливо. Поэтому-то глава ешивы не хотел поручать дело ему, а искал другого посланца. Однако более подходящего человека все же не было. В Йом Кипур[23] после молитвы «Кол нидрей»[24], направляясь на свое место, чтобы произнести слова пробуждения на службу Творцу, реб Симха приостановился рядом с Цемахом Атласом.

— Нет выхода, ломжинец. После праздника Суккес[25], с Божьей помощью, придется вам поехать в Амдур, чтобы открыть там начальную ешиву. К Судному дню нужны заслуги.

Реб Симха Файнерман, воспользовавшись тем, что евреи ждут его слов, сразу же ушел к своему стендеру, чтобы не видеть мрачного молчания ломжинца. Однако Цемах, хоть и молчал, в сердце своем сразу же согласился уехать, лишь бы вырваться на какое-то время из Нарева. Он уже предвидел, что в зимний зман[26], когда все в ешиве возьмутся за изучение нового талмудического трактата, он останется лишним, как остается в воде прогнившее бревно от деревянного моста, унесенного наводнением.

Глава 2

Когда окончился последний день праздника Кущей, Амдур уже целую неделю стоял укутанный в холодный осенний дождь. Низкие кривые домишки с промокшими крышами выглядели наполовину утопшими. Стволы и голые ветви деревьев блестели черно и влажно, пожухлые и растоптанные листья лежали кучами. Едва выехав из Нарева, Цемах Атлас ощутил, что на этот раз у него нет сил, чтобы исполнить поручение. Мелкий дождик, встретивший его при въезде в местечко, только усугубил подавленность. Цемах долго сидел на постоялом дворе, в котором поселился, и расспрашивал хозяина об обывателях, которые могли бы согласиться содержать начальную ешиву. Хозяин отвечал, что о таких безумцах в Амдуре не слыхал. В местечке более чем достаточно своих бедняков да и чужих попрошаек. Где же взять дни[27] и лежанки для бедных ешиботников?

Хозяин отправился в синагогу первым. Цемах пришел на минху[28] попозже. Обыватели уже знали о госте и его чудном плане и смотрели на него искоса, насмешливо. К Цемаху приблизился какой-то старик с красной, потной физиономией и с бородой, усыпанной крошками нюхательного табака.

— Это вы тот милый человек, который хочет у нас, учителей Гемары, отобрать учеников? Ну а нарушение границы чужого владения — это пустяк?

В другое время ломжинец ответил бы, что и самому этому учителю не мешало бы пойти поучиться в Новогрудке в хедер. Однако на этот раз он стоял молча и неподвижно, пока старый меламед[29] не накричался и не потопал прочь.

Цемах Атлас завел разговор с амдурским раввином — полноватым, средних лет, с черной кудрявой бородой и со снежно-белым воротничком. Раввин стоял к гостю боком и так и отвечал ему, не повернувшись: он не будет вмешиваться — достаточно, чтобы один обыватель согласился, как другой скажет прямо противоположное, и заварится каша, возникнет свара. Ломжинец снова остался стоять безмолвно. Во время своих прежних поездок он не спрашивал мнения местечковых раввинов. Он работал прежде всего с общиной, а раввину потом приходилось соглашаться. После минхи молящиеся остались послушать проповедь гостя. Хозяин постоялого двора, на котором остановился Цемах, по праву старого знакомого шепнул ему на ухо, что вон тот молодой человек — самый богатый торговец железом в местечке, человек, с мнением которого считается община и руководитель школы «Тарбут»[30]. Так что проповеднику не стоит задевать «тарбутников», а то их предводитель еще примется кричать: «Долой!» Цемах посмотрел на торговца железом и увидел трогательного костлявого юнца, мерившего его холодным оценивающим взглядом — кто сильнее. На минуту ломжинец выпрямился, и его острый нос стал похож на клюв хищной птицы, заметившей на холме зарвавшегося петушка. Он знал, что может ощипать перья с этого местечкового наглеца. И тут же на него снова напало мучительное отчаяние и ощущение, что его руки висят, как пейсы, как кисти видения, как высохшие водоросли, или что его самого вытащили из реки наполовину захлебнувшимся.

После этого Цемах уже не стал проповедовать между минхой и майревом[31]. Он забрался в темный уголок за стендер и думал, что в его надломленном настроении виновен глава наревской ешивы. Реб Симха Файнерман не давал ему денег на насущные нужды, не приглашал к себе домой и не советовался с ним, как с другими старшими учениками, о вопросах управления ешивой. А когда он, Цемах, выдвигает свои справедливые претензии, почему с ним обращаются как с чужим, ведь это он способствовал прославлению наревской ешивы и привел из России через границу десятки учеников, реб Симха отвечает, что пусть ломжинец сначала потребует с себя, пусть не ведет отдельного хедера со своими учениками. Реб Симха держит его только для того, чтобы в случае нужды послать в какое-нибудь местечко, как, например, сейчас в Амдур. Так зачем же ему тратить силы и вести войну с обывателями, когда он знает, что все равно не победит? Но все-таки одну проповедь нужно произнести, чтобы потом в Нареве не говорили, что он даже не пытался выполнить поручение.

На следующий день вечером он попросил у синагогальных старост разрешения произнести проповедь и заверил их, что будет говорить не только о ешиве. Ломжинец читал проповедь в новогрудковском стиле:

— Нетрудно узнать, что хорошо, а что плохо, ужасно тяжело найти то плохое, что вросло в хорошее. Сердце человека должно быть раскаленной плавильной печью, и в огне своих собственных страданий он должен отделить хорошее от того плохого, что находится и в его лучших деяниях. И пусть человек не думает: мои дурные поступки — отдельно, а мои хорошие поступки — отдельно. Изъян в частности есть изъян в целом. Виленский гаон[32] говорит, что если кто-то учит Тору в доме, в стене которого сидит неправедно полученный гвоздь, то не преуспеет в своей учебе. Неправедно полученный гвоздь вылезет из стены, заберется в Гемару и разорвет ее страницы. То же самое и с нашими якобы добрыми деяниями, в которых засел ржавый железный коготь нечистого намерения. Нечистое намерение продырявит все выполняемые нами заповеди, а остальное пожрет ржавчина.

— Наш человек! — зашептал торговец железом своим друзьям из школы «Тарбут».

Просвещенная молодежь решила, что проповедник ругает святош. Набожные обыватели, напротив, подумали, что он поучает тех, кто только и гоняется за почетом. Старый просвещенец[33] жесткой щеточкой поправлял свою маленькую белую бородку и хлопал губами от восторга:

— Сократ!

Ломжинец понял, что добился успеха у слушателей, и перешел к делу:

— Человек плох со дня своего рождения. Тем более не способен он по своей природе отыскать дурное в своих якобы добрых деяниях. Поэтому-то нам и была дана Тора, чтобы мы знали, как нам себя вести. Однако и Тору надо уметь истолковать как полагается. Надо учиться морали с юных лет, необходимо учиться этому в ешиве… — И Цемах остановился. Он увидел, как обыватели постарше шушукаются между собой, а те, что помоложе, стучат стендерами, готовые закричать, что открыть у них ешиву у него не получится. На него напал страх, и еще до того, как закончить проповедь, Цемах уже знал: назад в Нарев он не поедет. Поскольку он разуверился в своих силах и разучился проворачивать дела, глава ешивы будет еще больше преследовать его, да и в глазах своих учеников он потеряет лицо.

После майрева синагогальный староста подал ему горсть мелочи и пару бумажных злотых. Обыватели собрали эти деньги, чтобы заплатить за проповедь. Ломжинец, всегда полный презрения к милостям обывателей, теперь был тронут тем, как эти простые евреи помогают ему выстоять в нужде. На следующее утро молящиеся увидели, что он молится без талеса, и принялись говорить между собой, что этого старого холостяка надо женить. Евреи разошлись из синагоги, а гость остался сидеть над святой книгой, погруженный в раздумья. Тогда к нему подошел учитель Гемары с пожелтевшей от нюхательного табака бородой.

— Молодой человек должен жениться. Новых мальчишек, чтобы обучать их Гемаре, в Амдуре нет, зато девиц, слава Богу, хватает.

У свата было готовое предложение: реб Фальк Намет — вдовец, владелец большого продовольственного магазина и собственного дома на рынке. Его женатые сыновья живут в Гродно, а единственная дочь Двойреле — хозяйка в магазине и в доме. Реб Фальк дает пять тысяч злотых приданого и три года, четыре года, пять лет содержания зятю — сколько тот захочет сидеть и учить Тору. Тесть будет его одевать у лучшего гродненского портного, купит ему золотые часы и большое виленское издание Талмуда в кожаном переплете. Учитель Гемары схватил жениха за плечо так, что едва не вырвал кусок мяса.

— Так что же вы еще хотите? Не ломайтесь, потом будете жалеть.

Цемах согласился познакомиться с тестем. Фальк Намет говорил, словно отсчитывал слова. Внешность у него была странная: заросший низкий лоб, длинная физиономия, голый подбородок, словно вытесанный из желтоватого песчаника, жидкая бесцветная борода, росшая прямо на шее. Под мышкой правой руки он носил суковатую палку и ступал мелкими, осторожными шагами, словно только что встал с постели после болезни. При первой встрече с таким тестем жениху стало немного не по себе. И все-таки он утешал себя тем, что этот еврей выглядит так, словно отказался от радостей этого мира и все передал дочери.

Невеста, Двойреле Намет, была худощавая шатенка с большими серыми глазами. Волосы она гладко зачесывала назад. По ее слегка припухшим щекам и не слишком свежей коже было заметно, что она уже не юна. Однако улыбка у нее была по-детски удивленная, словно она легла спать младенцем, а проснулась взрослой и все еще ищет вокруг себя потерянные детские годы. Впервые встретившись с женихом, она смотрела на него снизу вверх, почтительно и преданно, хотя говорила еще меньше, чем ее отец.

Как бы мало Цемах ни интересовался прежде видами на женитьбу, он все же встречался пару раз с девушками на выданье, и все они выглядели и моложе, и красивее, чем Двойреле Намет. Тем не менее она понравилась ему своим покорным взглядом и беспомощной улыбкой. Квартира тестя с большими и сумрачными комнатами показалась ему подходящей для того, чтобы он мог отдохнуть от своей бедной холостяцкой жизни. Ему казалось, что все мучительные скитальческие годы сползаются, как тени, и шепчут ему на ухо: «Чего ты ждешь? Кто на тебя еще позарится? Тебе уже тридцать три года!» Цемах подумал, кроме этого, и о том, что если он станет постоянным жителем Амдура, ему помогут открыть начальную ешиву те же обыватели, которые сейчас выступают против. И эта ешива будет его ешивой, а не приложится к Нареву, чтобы реб Симха мог расширить свое царство. Конечно, реб Симха хочет заполучить еще одну ешиву под свое крыло, но он бы не допустил, чтобы ломжинец стал ее управляющим.

Услыхав, что жених согласен, тесть сразу же начал готовиться к церемонии тноим[34] и приглашать гостей. Жених же не стал приглашать своих товарищей из Нарева и даже главу ешивы — Цемах считал, что и в этом отношении реб Симха Файнерман поступал с ним несправедливо: никогда не искал ему подходящего сватовства, как другим сынам Торы. К тому же, если из Нарева не приедут на его помолвку, не придется оправдываться за то, что не сумел открыть в Амдуре ешивы.

Ему только было очень больно из-за учеников, приведенных из России. Ведь он обещал родителям беречь их как зеницу ока. Но, с другой стороны, пареньки уже подросли, а ведь даже родные отец с матерью отпускают своих подросших детей. Он должен признать, что, по сути, мешает своим ученикам больше, чем приносит пользы. Они хотят изучать Талмуд и комментарии с надеждой на хорошее раввинское сватовство, в то время как он не дает им покоя беседами об исправлении мира. Самый младший из его учеников теперь разбирается в Торе лучше и тоньше, чем он, глава собрания, все сердце которого изошло на нравоучительные книжки.

Глава 3

Обычно сумрачные, комнаты дома Фалька Намета в честь помолвки дочери были ярко освещены. Вокруг жениха расселись амдурские обыватели. Отведав водки с лекехом[35], они разговаривали между собой тихо, сдержанно. В той же комнате сидела и невеста, окруженная девушками из местечка. На отдельном женском столе стояли тарелки с фруктами, пирожными, сахарным печеньем, вином и морсом. Дочери обывателей с косами, заплетенными и уложенными, как субботние калачи, издалека посматривали на жениха.

Очаровательная брюнетка, самая красивая за столом, не спускала с него своих живых, умных и улыбчивых глаз. Она слышала, что жених — оборванный ешиботник. А вот перед ней молодой человек в выглаженном костюме, в белой рубашке, с четко очерченным лицом, с возвышенной печалью в глубоких глазах и с энергичными морщинками в уголках сжатого рта. Девушка была поражена высоким ростом жениха, его широкими мужскими плечами, а на ее лице было написано нескрываемое удивление: как это Двойреле Намет заполучила такого парня? Цемах почувствовал любопытные взгляды, и его бледные щеки порозовели. Он расправил плечи, по его резкому профилю пробежала сердитая искра. Девушка тоже почувствовала, что молодой человек распалился под ее взглядом. Она принялась, как птица, вертеть головой, поправлять волосы, шушукаться с окружавшими ее подругами, болтать и смеяться с сияющим умным лицом.

На фоне разодетых дочерей обывателей с румяными лицами и сверкающими зубками Двойреле Намет показалась Цемаху неуклюжей. Он заметил, что девушки, сидевшие вокруг стола, едва ли были ее настоящими подругами: они разговаривали между собой больше, чем с ней, а она сидела, как приглашенная, чужая в собственном доме. Лицо Двойреле выглядело отечным. Ее удивленная детская улыбка сморщилась и постарела, как будто от понимания, что они с женихом — не пара. Тесть с его вытянутым лицом и жидкой бородкой, растущей прямо на шее, выглядел в освещенном доме еще более странным. Его мрачное молчание на помолвке собственной дочери тяжело отдавалось во всех углах. Жених заметил, что гости разговаривают между собой тихими голосами и напряжены так, словно это времяпровождение в доме Фалька Намета было для них тяжелым испытанием. К тому же это публика с задних скамеек синагоги. Раввина и важных обывателей не было. Не было даже хозяина постоялого двора. Никто из четверых братьев невесты не приехал из Гродно.

Зажатый чужими локтями и плечами учитель Гемары, он же сват, прохрипел:

— Скажите слова Торы! Жених должен дать изысканное толкование Торы.

Цемах произнес заранее заготовленный комментарий, которого простые люди все равно не поняли. Даже когда он говорил об изучении Торы, его не покидала мысль, что не все тут гладко и что-то от него скрывают. Взгляды девушек, сидевших за вторым столом, ободрили его, дали понять, что он не должен терять уверенности в себе, что его дело еще не проиграно.

Через день после помолвки тесть сказал, что его сыновья не смогли приехать на празднество из-за загруженности делами и поэтому он отправляется в Гродно рассказать им о помолвке Цемаха с Двойреле. Цемах обрадовался, что Фальк Намет уезжает и он сможет беспрепятственно расспросить людей о доме, в который попал.

Он начал свои расспросы с владельца постоялого двора реб Янкева-Ицхока, еврея с густыми зарослями волос, торчавшими из ушей, с клочковатой бородой и тяжелыми бровями. Цемах пристал к нему с вопросом, почему он и другие важные амдурские евреи не пришли на помолвку. Реб Янкев-Ицхок несколько раз поднимал и опускал плечи, втягивал в них голову и снова высовывал ее, прятал руки в рукава полушубка и, наконец, проворчал:

— Вы сирота?

Жених утвердительно кивнул. Реб Янкев-Ицхок искал оправданий своему неизбежному злоязычию: мол, он хочет уберечь сироту от зла. После долгого предисловия на тему, что расторжение помолвки хуже развода, особенно если невеста — благородное дитя, и ее мать тоже была тихой голубкой, владелец постоялого двора подошел к делу: тесть Фальк Намет — это еврей-оборотень. Жена когда-то сказала слово, которое ему не понравилось, так он с ней не разговаривал пятнадцать лет. Что, однако, не помешало ему заиметь от нее четырех сыновей и дочь. В конце концов жена не выдержала, и ее нашли в ее кровати насмерть застывшую от его жестокого молчания. Мальчишек он бил палкой, которую носит теперь под мышкой. Поэтому сыновья, когда выросли, разъехались и видеть отца не хотят. Поэтому-то они и не приехали на помолвку. Раввин и видные обыватели не пришли, потому что ненавидят этого Фалька Намета, как свинью: он не дает ни гроша на пожертвования. Обыватели не явились и еще по одной причине: чтобы жених потом не мог их упрекнуть, что они помогли его одурачить.

— В чем меня одурачат? — вылупил растерянные глаза Цемах.

Реб Янкев-Ицхок ответил, что весьма сомнительно, что тесть выплатит обещанное приданое и даст пару лет содержания. Тому было бы наплевать, даже если бы дочь вообще не вышла замуж — она у него бесплатная работница при лавке. Однако сам тесть собирается снова жениться — на молодой разведенной женщине, а та не хочет, чтобы в доме была взрослая падчерица. В Амдуре поговаривают, что Фальк Намет боится, как бы у него не перехватили эту разведенку. Поэтому-то он сейчас и помчался в Гродно сказать ей, что скоро отделается от дочери. Говорят еще, что эта разведенка — настоящая бой-баба. Ее предупреждали, что за человек этот Намет, так она ответила, что не боится. Если кто кого похоронит, так это она его. О чем тут долго говорить? Отец не дает дочери денег даже на врача.

Увидев, что жених смотрит на него затуманенным взором, владелец постоялого двора снова долго раздумывал, пожимая плечами, стоит ли ему говорить. Но раз уж начал, он продолжил говорить и рассказал, что невеста, как говорят люди, болезненная. Может быть, палкой свою единственную дочь Намет и не бил, как он поступал с сыновьями, но она все равно пришибленная. А папочка жалеет денег на докторов. Некоторые говорят, что его скупость происходит от особого рода болезни: у него задубевшая голова. Другие считают, что он просто-напросто злодей, убийца, человек с сердцем разбойника.

— Спросите других, может быть, я лгу. — Реб Янкев-Ицхок вытянул руки из рукавов и больше не хотел злословить.

Цемах сидел с поникшей головой и размышлял о том, что новогрудковская поговорка «Кто знает самого себя, знает мир» — пустая болтовня и ложь. Мусарники спорят о том, как отшлифовать личные качества, однако такие евреи, как Фальк Намет, вообще не переступают порога ешивы. Вот он и вышел в свет слепым. Какой-нибудь мелкий лавочник не сглупил бы так, как он. Тем не менее Цемах не полагался на одного только владельца постоялого двора и завел в синагоге разговор с амдурским раввином о своем тесте. Раввин, не желавший, чтобы в местечке возникли споры из-за ешивы, еще меньше хотел ссориться с Фальком Наметом из-за этого брака.

— Вы ведь уже помолвлены, так к чему же вам теперь задавать вопросы? — раввин сразу отодвинулся от него.

Цемах снова пристал к владельцу постоялого двора с вопросом, почему амдурские евреи молчали, видя, как его дурачат.

— А вы разве с кем-нибудь советовались? — ответил ему реб Янкев-Ицхок и рассказал, что все в местечке очень любят Двойреле и хотят спасти ее от отца с его задубевшей головой. Каждый думал: «Не мое дело. Пусть богобоязненный молодой человек избавит еврейскую девушку, к тому же сироту. После свадьбы он заберет свою женушку и уедет в какое-нибудь другое место, станет раввином, главой ешивы, резником — кем захочет». Так думал каждый. Он, реб Янкев-Ицхок, тоже не сказал бы ни слова, если бы жених не пристал к нему и если бы Рейзеле не рассказала, что во время помолвки жених смотрел на свою невесту с ненавистью.

— Что значит, его бросают на произвол судьбы, чтобы он, сам того не зная, избавлял сироту? — заорал Цемах и почувствовал, что голова у него раскалывается. — И кто эта Рейзеле? Кто это в Амдуре такой всезнайка, чтобы знать, что он смотрел на свою невесту с ненавистью?

Хозяин постоялого двора пожал плечами: зачем кричать? Рейзеле — дочь богатых родителей и девушка, обладающая всяческими достоинствами. У нее есть только один недостаток — она не хочет выходить замуж за еврея, посвящающего свою жизнь изучению Торы, и вообще не хочет выходить замуж по сватовству. Вот эта Рейзеле и заметила, что жених лишь время от времени бросал взгляды на невесту, да и то неохотно. Эта Рейзеле сказала своим родителям, что если бы она заранее знала, как выглядит этот чужой парень, она бы с ним познакомилась, и ей бы даже не помешало то, что он занимается изучением Торы.

На помолвке Цемах слышал, как девушки называют красавицу с умными глазами — Рейзеле. «Вот так сравнение, — подумал он, — эта Рейзеле и Двойреле Намет…» И он перестал заходить к невесте. Сидел на постоялом дворе или в синагоге. Однако заметил, что те же обыватели, которые первое время демонстрировали ему свое почтение, больше не обращают на него внимания с тех пор, как он стал женихом. Он мечтал, что после свадьбы откроет в Амдуре ешиву и станет ее главой благодаря силе и заслугам своего тестя. Но он не станет в Амдуре даже меламедом. Ему надо уехать до того, как тесть вернется из Гродно. О том, чтобы вернуться в Нарев, ему нечего и думать. Ему там не простят, что он не выполнил поручения и что не пригласил на помолвку главу ешивы с несколькими парнями. Он поедет домой, к своей семье, в Ломжу.

Невеста стояла в своем продовольственном магазине и занималась клиентами, когда увидела, что входит ее жених. Его неожиданный визит вызвал у Двойреле растерянность. Даже ее руки смутились и не могли отвешивать товар. Она рассыпала полковшика крупы, снова набрала полный ковшик, и чашки весов летали вниз и вверх. Покупательницы улыбались. Они поняли, что жениха и невесту надо оставить одних. Сразу же после того, как хозяйки вышли, Цемах поспешно сказал, что уезжает. Румянец залил щеки Двойреле, и она стала выглядеть моложе.

— Почему так внезапно? — Она избегала обращаться к жениху на «ты», но не хотела говорить ему и «вы». — Отец сказал мне, что поговорит в Гродно с портным о свадебных костюмах и будет покупать подарки. Отец должен вернуться не сегодня-завтра, и он очень удивится.

От страха, что подарками тесть еще больше свяжет его, Цемах начал говорить нетерпеливо, зло. Он обязательно должен увидеть своих родных. Ее отец поехал в Гродно рассказать сыновьям о сватовстве — вот и ему тоже позволено поехать переговорить со своими родными. Шить свадебные костюмы еще рано. Свадьба должна быть за две недели до Пасхи, а сейчас всего две недели, как окончился праздник Кущей.

Пурпурный цвет щек Двойреле начал бледнеть. Ее большие серые глаза медленно наполнились слезами. В уголках рта появилась та же печальная улыбка, что и на помолвке, — улыбка взрослого человека, расстающегося с последней детской надеждой.

— Хорошо, — сказала она и смотрела на своего жениха, пока слезы в ее глазах не высохли. Цемах, выйдя из магазина, боялся повернуться, чтобы снова не встретиться с ней взглядом. На постоялом дворе он сказал хозяину, что уезжает. Было похоже, что тот удивился и испугался еще больше, чем невеста.

— А когда вы вернетесь?

— Не знаю, и вас это не должно интересовать. С этой Рейзеле, как вы ее называете, я все равно не встречусь.

— Я даже ни на минуту не думал о том, чтобы вас с ней сводить, — реб Янкев-Ицхок впал в дикую ярость. — Мне не хватало только связываться с Фальком Наметом. Это вы хотите встретиться с Рейзеле, но вам это не подобает.

Этого владельца постоялого двора с двойным — по именам двух праотцев — именем Цемах считал Ахитофелем[36], интриганом, хотя все, что тот рассказывал о Фальке Намете, было правдой. Однако правдой было и сказанное им о женихе. Когда Цемах уже сидел в поезде, направляясь в Ломжу, он думал об этой очаровательной брюнетке с умными глазами больше, чем о своей невесте.

Глава 4

Реб Зимл Атлас, высокий и тощий, всегда ходил, словно погруженный в молитву. Его низенькая и полная жена Цертеле выглядела рядом с ним короткой тенью, падающей в полдень от высокого тонкого дерева. В Ломже их называли «лулав с этрогом»[37]. В будни она носила на голове платок, а не парик. Парик надевала только в честь субботы. Три их сына уродились в нее и по внешности, и по склонности гоняться за радостями этого света. Цертеле считала мужа бездельником и передразнивала, как он постоянно стоит, задрав голову к потолку. «Что слышно, Зимл, наверху? Что тебе рассказывает потолок?» — обращалась она к мужу, подняв голову, и реб Зимл задирал свою еще выше.

Еще до того, как Цемах миновал возраст бар мицвы[38], у него один за другим умерли родители, и вырос он у отцовского брата, дяди реб Зимла. Учась в Новогрудке, Цемах редко приезжал домой на праздники. После возвращения из России он только один раз был в Ломже, на могиле родителей. С тех пор семья больше не видела его и не получала от него писем. Дядя и тетя только слыхали, что племянник вырос большим человеком и что у него даже нет времени, чтобы жениться, так сильно он занят созданием ешив. Его неожиданный приезд в Ломжу стал большой радостью для пожилой пары. Дядя раскачивался над ним, а тетя трогала его своими натруженными руками, гладила и плакала, говоря, что вот бы теперь его родители, будь они живы, порадовались!

Измученному племяннику было печально и хорошо чувствовать, что он находится среди своих родных, защищенный и охраняемый их любовью и преданностью. За его спиной стоял реб Зимл, похожий на длинный изогнутый шофар, который выставляют в месяце элул в окнах еврейских книжных лавок. Напротив стояла тетя Цертеле и дрожащими руками подавала ему свежее яичко. Цемах задумчиво стучал ложечкой по жесткой скорлупе и не мог понять, почему он годами пытался вырвать из своей родной души дом и семью. Когда один из его учеников, выпив глоток водки на Симхастойре[39], зашелся в плаче от тоски по оставшимся в России родителям, Цемах жестко высмеял его, что, мол, вместо того чтобы работать над исправлением своих личных качеств, ученик хочет, чтобы мама жарила ему картофельные оладушки и варила мясные тефтельки. Он вел себя со своими учениками как сыны колена Леви, которые в пустыне не оглядывались даже на собственных братьев и сестер. И чего он в итоге достиг? Он остался надломленным, без веры, без морали и без перспектив на будущее. Цемах все еще стучал ложечкой по яйцу и смотрел на не находящие покоя тетины руки. Она пододвинула ему солонку, краюшку хлеба и умоляла, чтобы он ел. Почему он сидит такой печальный и задумчивый? Его родители, будь они живы, порадовались бы ему.

Днем старички были заняты в своей бакалейной лавке, а их племянник оставался один в квартире. В спальне стояли две высокие застеленные кровати, дремлющие в обывательском покое. С комода, растрескавшегося от старости, смотрели с фотографии дедушка и бабушка уплывающими вдаль взглядами давних набожно прожитых лет. В холодном зале, под занимавшим полстены зеркалом, на столике стояли два высоких серебряных светильника с длинными белыми, необгоревшими свечами. В зале всегда царила вечерняя печаль исхода субботы, вечная предзакатная грусть. Из зеркала, запотевшего от холода и посеревшего от времени, на Цемаха пялилось потухшее лицо и спрашивало, почему ему не годится в жены Двойреле Намет. Он отвернулся от зеркала и сказал сам себе, что его дяде и тете Двойреле Намет наверняка бы понравилась. Однако ему придется жить с ней в Амдуре у тестя, ее отца, который не даст приданого и обещанных двух лет содержания. Ему снова придется скитаться, но на этот раз уже с женой и детьми. Нет, это сватовство не для него.

Вечером, когда дядя и тетя вернулись из лавки, Цемах сидел в потемках. Расстроенная тем, что племянник за весь день не прикоснулся к приготовленной еде, стоявшей в кухонном шкафу, Цертеле принялась причитать и подгонять мужа, чтобы он растопил печь в зале, где спит Цемах. А сама взялась готовить ужин. Еще до того, как престарелая пара и племянник поели, в комнату тенями проникли трое сынков Цертеле.

Эти трое низеньких и шумливых братьев Атлас мальчишками были певчими у ломжинского городского кантора и мечтали, что когда-нибудь сами станут канторами в высоких многоугольных ермолках и будут сотрясать городские синагоги своими голосами, мощными, как львиный рык. Однако таких мощных голосов они не получили, а вся Ломжа смеялась, что из-за низенького роста братьев даже не возьмут в солдаты. Именно потому, что на них смотрели как на карликов, дети Цертеле даже не пытались открутиться от армии, как это делали сынки обывателей. Они были отправлены в польские полки и стали там лучшими стрелками. Когда братья возвращались домой в отпуск, они были обуты в тяжелые кожаные башмаки с угловой шнуровкой, перепоясаны братья были широкими кожаными ремнями, а на головах их были фуражки лодочкой. В солдатской форме они выглядели еще ниже и шире. Ломжинцы хотели понять, почему эти трое парней стали лучшими стрелками в своих полках. Разве у них лучше глаза, чем у всех остальных? Солдаты смеялись, раздвигая в улыбке толстенные морды, которые наели в армии, и отвечали, что в цель попадают благодаря не только глазам, но и мозгам.

Отслужив в армии, братья женились на низеньких и толстых ломжинских девицах, чтобы не надо было смотреть на жен, как их мама смотрела на их отца. И все трое стали приказчиками в большой мучной торговле братьев Ступель. Когда человек заходил на склад Ступелей, ему казалось, что он попал в цирк. Приказчики висели в воздухе над мешками с мукой, сложенными до самого потолка, и карабкались по полкам, как акробаты по веревочным лестницам.

Теперь братья точно так же суетились в доме своей матери, распахивали дверцы шкафов, переворачивали кувшины и горшки, искали, чем полакомиться, смеялись и шумели. Широкая низенькая мама выглядела среди них как большая лягушка среди ребячливых, беспокойных лягушат. Длинный отец был похож на аиста с тощими крыльями, стоящего на одной ноге в болоте. Вот он наклонит свой длинный сухой клюв и поднимет трепещущего лягушонка вверх. Однако сынки не восхищались отцом, а вертелись вокруг матери. Со своим ученым двоюродным братом они тоже разговаривали без церемоний; с покашливанием и с издевательскими улыбочками опытных продавцов обращались они к нему. Мол, они слыхали, как люди рассказывали, что в России он вел войну с большевиками и среди ешиботников считался героем, этаким Иудой Маккавеем. Ладно, видали они таких, с позволения сказать, героев. Но один из братьев Ступель, самый младший, Володя, который учился с Цемахом в хедере, хочет его видеть. Дети Цертеле аж подпрыгивали от восторга по поводу своего хозяина и рассказывали, как он богат, как хорошо он с ними обращается и что когда-нибудь он еще поможет им самим стать хозяевами. Для Цемаха это честь, честь для всей семьи Атлас, что Володя Ступель приглашает его.

Трое юрких братьев выкатились из комнаты так же стремительно и весело, как вошли, и разбежались по своим низеньким бревноподобным женушкам. Опершись на стол обеими руками, тетя долго смотрела племяннику в глаза и советовала ему зайти к Ступелям. Они большие богачи, и у них есть одна-единственная сестра, младший ребенок в семье, девушка на выданье.

Цемах еще не рассказывал, что стал женихом. Ему было трудно об этом говорить. Но теперь он сказал, что уже помолвлен. Силы, чтобы разговаривать долго, у него не было, его бросало то в жар, то в холод. Он коротко сказал, что невеста ничего себе, но ее отец, говорят, не отдаст обещанного приданого и не предоставит нескольких лет обещанного содержания.

— После свадьбы ты станешь отшельником, — сказал дядя за спиной племянника, подняв голову к потолку.

— Мудрец ты мой! Такие мудрые советы тебе дает потолок? — крикнула Цертеле мужу, задрав голову вверх. — Ты слышал совет родного дяди? Жениться и сразу же после свадьбы стать отшельником!

Тетя заметила, что племянник нездоров, и пристала к нему, чтобы он прилег. Цемах вошел в натопленный зал, закрытый изнутри ставнями. В темноте холодно светились недогоревшие свечи и серебряные подсвечники по обе стороны от зеркала. Он не стал зажигать огня и лег на застеленный диван с таким отчаянием в сердце, словно уже произнес предсмертную исповедь. Цертеле вошла с еще одной подушкой, нащупывая дорогу в темноте. Она возилась долго и тихо, чтобы не разбудить племянника, подкладывая ему под голову принесенную подушку и укрывая его плечи шерстяным платком. Когда она вышла, вошел дядя и своим полушубком укрыл племяннику ноги. Цемах уткнулся в подушку носом, как ребенок, и с болью думал о годах юности, которыми каждый наслаждается среди своих близких и которых он был лишен с тех пор, как стал постоянным обитателем молельни мусарников в Новогрудке.

Глава 5

Володя Ступель был человеком лет тридцати пяти, с короткой толстой шеей, большой головой, покрытой густой шевелюрой, с короткими руками, волосатыми пальцами и широкими, как лопаты, ладонями. Разговаривая на своем складе с торговцами зерном, он становился вполоборота к собеседнику и одним глазом следил за приказчиками и покупателями. Он любил держать руку в кармане, полном мелочи, и позванивать ею или подбрасывать в воздух горсть монет и ловить их в подставленную ладонь. Работники знали, что если хозяин теряет монету, они должны оставить все дела и броситься искать ее под скамейками, между мешками с мукой, под ногами клиентов. Хозяин не двигался с места, даже пальцем не показывал, куда упала монета. Он спокойно ждал с горстью мелочи в руке, пока ему в ладонь не клали потерянный им медный пятак или серебряный гривенник. Вместо того чтобы сказать «спасибо», он смеялся, и его смех был лучшей наградой для работников.

Володя не вмешивался в городские дела. Однако его старший брат Наум любил общение и часто бывал на приемах для больших людей. Когда в Ломжу приезжал воевода или какой-нибудь еврейский делегат из-за границы, старший Ступель, с животиком и седоватой бородкой, наряжался во фрак, белую тщательно отглаженную рубашку с бантом и черный цилиндр. Фрак с подрубленными полами делал его на вид еще ниже, тесный жилет еще больше подчеркивал его выпуклый животик. Когда он появлялся в этом парадном костюме на своем складе, Володя от восторга рвал волосы на голове и с хохотом говорил, что его брат выглядит как трубочист. Наум подпрыгивал от злости, как привязанный петух, и, вскипев, выбегал со склада.

Ступели жили в собственном доме на Старом рынке. Внизу был склад, а наверху — квартиры с двумя балконами, один возле другого. Летними вечерами Наум любил надеть домашний халат с цветочками и выйти на балкон подышать свежим воздухом, посмотреть сверху на Ломжу. В то же самое время на свой балкон выходил и Володя и начинал свою игру с подбрасыванием и подхватыванием пригоршни мелочи. Наум в своем кресле-качалке дрожал от страха, что какая-нибудь монета может упасть вниз, на камни мостовой. Он аж корчился от боли, плотно закрывал глаза, чтобы не видеть, — и все же не выдерживал и вбегал в комнату с криком:

— Я не могу этого вынести! Он меня с ума сводит!

— Это ведь не ребенок и даже не кошка. Он подбрасывает всего лишь кусочки серебра и меди, монета не расшибет себе головы, — умоляла его успокоиться жена.

Володя снаружи, на балконе, надрывался от смеха, и эхо его громогласного хохота разносилось по пустому рынку, отзываясь в окрестных переулках.

Цемах не пришел по приглашению Ступелей. Тогда складские приказчики побежали к своей маме в лавку и встретили там задумчивого отца. Реб Зимл рассказал детям, что мама осталась дома, Цемах болен. Озабоченная Цертеле не знала, что и думать: племянник не может встать с постели и все же не разрешает вызвать врача. Сам больной тоже не знал, что с ним происходит. Болен ли он по-настоящему или же просто надломлен и хочет, чтобы тетя бегала вокруг него? В его мозгу туманно разворачивались и смешивались воспоминания детских лет, воспоминания о годах, проведенных в ешиве, и воспоминания о дождливых днях в Амдуре. Однако о своем товарище по хедеру, торговце мукой Ступеле, он не думал. Он был очень удивлен, когда однажды вечером вкатился кругленький молодой человек и по-свойски протянул ему руку.

— Как у тебя дела, Цемах? Я слышал, что ты нездоров, вот и пришел тебя навестить. Узнаешь меня? Я Велвеле, Велвеле Ступель, — и гость уселся на краешек дивана, на котором лежал больной.

Приказчики, сопровождавшие Володю, на этот раз смирно стояли в доме своей матери и не спускали глаз с хозяина. Двоюродный брат тоже вдруг вырос в их глазах, поскольку его навестил сам Ступель. Даже Цертеле остановилась в дверях, согнувшись, и смотрела на то, как богатый торговец мукой беседует с ее племянником.

— Помнишь, Цемах, нашего меламеда с рыжей бородой? Когда он злился, у него на губах появлялась пена. Мальчишки дали ему прозвище «Красный блин, белая пена». — Володя вытащил из кармана пригоршню мелочи, потряс ее в ладони и принялся подбрасывать вверх.

Побледневший больной, опиравшийся на две подушки, подложенные ему под голову, улыбнулся этим воспоминаниям о годах своего детства. Этот Велвеле Ступель любил подставить ножку и покатывался со смеху, когда тот, кому была подставлена ножка, падал. Отплатить ему той же монетой мальчишки боялись. Достаточно было Велвеле замахнуться своей тяжелой рукой, чтобы мальчики отступили, как перед медведем, поднявшим лапу. И все же его любили. Он был добродушен и делился с мальчишками едой из своего большого свертка. Когда меламед проверял какого-нибудь ученика, а тот не знал урока, меламед бил его по голове томом Гемары. Все мальчишки сидели в страхе. Только Велвеле Ступель спокойно смотрел, широко улыбаясь, на налившееся кровью лицо меламеда. Хотя он знал урок еще хуже, чем наказанный, он был уверен, что меламед его не тронет. Во-первых, он самый богатый мальчишка в городе, а во-вторых, может дать сдачи даже ребе.

Цемах увидел, как Володя потерял какую-то монету из своей пригоршни, и старший сын его тети бросился искать ее. Найденный гривенник слуга вложил в руку Ступеля, а тот даже не поблагодарил его, только удовлетворенно посмотрел и снова принялся играть с мелочью.

— А ту историю с жуками помнишь? — спросил торговец мукой.

Однажды, когда меламед задремал, Велвеле вытащил из кармана коробочку и поставил на стол. Из коробочки начали вылезать жуки, разбегавшиеся по раскрытым книгам, пока не забрались в бороду меламеда. Ступель был так восхищен видом черных жуков, забравшихся в рыжую бороду, что в голос рассмеялся и разбудил меламеда, и тот бросился на него с кулаками.

— Ребе хотел меня убить. Я схватил в руки скамейку, и он отступил, бледный, как стена, боясь, как бы я его этой скамейкой не раздавил. — Володя снова потерял монету, и второй приказчик бросился ее искать.

— Однако из хедера ребе тебя выгнал. Отказался от щедрой оплаты за обучение, которую давал твой отец-богач, и выгнал, — глаза Цемаха загорелись злым огоньком. — Что это у тебя за мерзкая привычка бросать мелочь на пол, чтобы люди ползали и подбирали?

Трое братьев закричали на своего кузена так, словно он сделал их несчастными:

— Какое тебе дело?!

Цемах даже не оглянулся на них и продолжил разговор с торговцем мукой: если он любит, чтобы перед ним бегали на четвереньках, то пусть купит себе собаку и выучит ее стоять на задних лапках или пусть научит пса прыгать в воду и вытаскивать в зубах брошенную туда тряпку, но с людьми он не должен так себя вести. Трое братьев Атлас стояли онемев, и даже Цертеле удивлялась своему племяннику: как он может так отчитывать кормильца ее сыновей? Однако Володя довольно рассмеялся и растрепал пальцами свою густую шевелюру. Он ссыпал в карман монетки и встал.

— Насчет собаки это ты здорово сказал. А как хорошо ты помнишь, что меламед меня выгнал! Слышишь, Цемах? Когда сможешь слезть с кровати, приходи к нам. Я познакомлю тебя с моим старшим «парадным» братом и с моей сестренкой. Спокойной ночи вам, тетенька, — крикнул он Цертеле в ухо и вышел из дома, сопровождаемый своими приказчиками.

— Он человек простой, но хороший, — сказала Цертеле племяннику. — Ты должен к нему зайти. Его сестра совсем другая, деликатная, образованная. Непонятно, почему она не выходит замуж.

Цемах лежал с закрытыми глазами и думал, что в то время, как этот Володя Ступель жил в грубой материальности, он сам мучил себя жизнью духовной. Но в конце концов выяснил, что и он не может полностью отказаться от радостей этого мира. Тем не менее Новогрудок все же не прошел для него бесследно: он не стал бы ползать на четвереньках перед богатым лавочником.

Глава 6

Хана, жена Володи, здоровая, свежая и спокойная, как ясное сельское утро в середине лета, знала, как удержать мужа своим телом и едой. Володя любил хорошо поесть и чтобы блюда к столу подавала жена, а не служанка. Увидев, что Хана принесла из кухни миску с рыбой и поднос, уставленный тарелками с мясом и цимесом[40], он заржал, как разгоряченный жеребец, сам не зная, чем он больше опьянен — тяжелым телом жены, ее мясистыми руками и большим бюстом или же блюдами. Восхищенный ее мастерством, ее белыми пальцами и разгоряченным лицом, он бросился к ней с раскрытыми объятиями, обнял за талию и ущипнул, ухватив всей ладонью ее плотное тело, как любил сжимать пригоршню мелочи. Хана остановилась с нагруженным подносом, который держала обеими руками, и спокойно ждала, пока муж немного успокоится, чтобы она могла продолжить носить с кухни в столовую приготовленные блюда. Когда он прыгал вокруг и обнюхивал ее, она не сердилась и не краснела, а улыбалась и без слов успокаивала его, давая понять, что кровать в спальне достаточно широка для двоих и что зимние ночи длинны.

Только одна вещь заставляла Хану дрожать всем телом. Под густой копной ее рыжевато-каштановых волос скрывалась пара прозрачных розоватых ушек, до безумия дразнивших своим видом ее упитанного мужа. Однако когда он хотел прошептать в них что-нибудь секретное, они поднимались торчком, как два олененка в лесу, поднимающих головы на подозрительный шорох. Хана принималась кричать, что сейчас она уронит всю посуду с рыбой, мясом и цимесом. И Володе приходилось из осторожности трогать свою несущую еду жену только ниже шеи. Лишь когда Хана уже сидела за столом, он, волосатый, похотливый и потный, вгрызаясь в содержимое мисок и тарелок, поворачивался якобы для того, чтобы взять кусок хлеба, и — дул ей в уши. Хана вскакивала, как облитая тарелкой кипящего бульона. Володя хохотал, и его сестра Слава, ужинавшая у них, смеялась до слез.

Мадемуазель Слава, младшая в семье Ступелей, девушка лет двадцати пяти, словно сияла своей светловолосой головой и голубыми глазами. Ее мягкие, кошачьи шаги свидетельствовали, что она избалованная единственная дочь, сладковато-теплая, влюбленная в самое себя и мечтающая о том, чтобы быть любимой. Еще учась в Белостоке, в гимназии с преподаванием на иврите, она мечтала присоединиться к халуцам[41]. Однако быстро поняла, что ее не тянет в страну, знакомую ей только по тонкой линии реки Иордан и двум голубым пятнам озер на школьных картах. В старших классах она уже ненавидела носить школьную форму — черное платьице с белым воротничком — да еще и заплетать косички. Окончив гимназию, она больше не захотела учиться и встречаться с прежними подружками, участницами движения халуцев, девушками со здоровыми лицами и тощими ногами, словно созданными для тяжелой физической работы. Некоторое время мадемуазель Ступель крутилась с сынками белостоцких и ломжинских купцов, пока они ей не надоели. Эти парни из купеческих домов, жизнерадостные юноши с толстыми губами и холодными глазами, были для нее слишком серыми и лишенными хороших манер.

В Ломже поговаривали, что старый Ступель отписал единственной дочери столько же, сколько двоим своим сыновьям вместе. Было также известно, что она любимица Володи. Когда брат и сестра находились вместе, они все время шутили и смеялись. Однако если у Ступелей были гости и Слава сидела за столом, она роняла слова редко, чтобы ломжинцы не почувствовали себя с ней на короткой ноге. Горожане долго перемывали ей кости, выясняя, почему мадемуазель не выходит замуж, пока не остановились на том, что у нее есть в Белостоке женатый любовник и что она ездила к нему несколько раз, когда отправлялась якобы шить платья или с друзьями в театр.

Мадемуазель Ступель жила в заднем флигеле. Коридор вел из ее комнаты к квартирам братьев, и она почти каждый вечер проводила у Володи. В один из вечеров она обнаружила там за столом высокого молодого человека с бледным лицом и черной бородкой. Гость сидел в шапке над стаканом чая, и Володя тоже надел головной убор. У Ступелей вели себя по-еврейски — покупали кошерное мясо, а в пятницу вечером вовремя закрывали торговлю. Однако набожен Володя не был. Он ходил без головного убора дома и на улице и не стеснялся посланцев раввинов, заходивших за милостыней. Слава поняла, что этот набожный гость высоко ценим ее братом, и тут же догадалась, что это, наверное, Володин друг детства. Брат когда-то рассказывал, что его товарищ вырос большим знатоком Торы и возглавляет ешиву. Только он не понимает, сказал тогда Володя, почему тот до сих пор еще не женился.

«Холостяк с бородой?» — удивилась мадемуазель Ступель, и через мгновение чужак больше не интересовал ее. Ее даже огорчало, что он пришел: она зашла к брату, чтобы не оставаться вечером наедине со своими путаными мыслями, а встретила натянутую тишину, как на Новолетие в синагоге перед тем, как трубит шофар.

— Мой товарищ по хедеру Цемах Атлас, — показал Володя на гостя. — Он присутствовал при том, как я запустил черных жуков в рыжую бороду нашего меламеда. Но Цемах никогда не был озорником, будто еще мальчишкой знал, что вырастет мусарником!

Чтобы гость не обиделся на то, что она не принимает участия в беседе, мадемуазель Ступель сказала, что видела мусарников в Белостоке: они ходят по улицам с длинными кистями видения из-под коротких пиджачков, и все насмехаются над их костюмом. Она слышала, что мусарник иной раз и в жаркий летний день может выйти в меховой шапке, с шалью на шее и в калошах. Интересно, они так делают из-за набожности?

— Они делают это, чтобы научиться не придавать значения тому, что говорят и над чем смеются другие, — ответил гость, сам одетый, кстати, в прекрасный костюм с чистой рубашкой и галстуком.

— А что такое мусарник? — спросила Хана, хозяйка дома.

— Мусарник? — наморщил лоб гость и сжал пальцами стакан из-под выпитого чая. — Мусарник — это человек, живущий в соответствии со своим пониманием того, как следует жить.

— Да ведь каждый человек живет в соответствии со своим пониманием, — сказала мадемуазель Ступель и увидела, как в глазах ученого гостя зажегся скрытый огонек.

Его погруженный в себя взгляд выплыл из туманной дали, и гость заговорил, словно отсчитывая слова:

— Напротив! Люди постоянно жалуются, что не понимают, как надо жить. А значит, они не жили в соответствии со своим пониманием того, как следует жить.

Когда гость вошел, хозяйка накинула себе на голову платок[42], слишком узкий и короткий для ее пышной шевелюры, украшенной колье шеи и для больших обнаженных рук. Чем дольше Хана смотрела на приятеля своего мужа и слушала его речи, тем с большим уважением к нему относилась и тем тщательнее и чаще поправляла свой платок, пытаясь прикрыть обнаженные части своего тела. Она смотрела на этого ученого еврея и думала, что надо было бы его накормить, ведь у него, бедняги, такие ввалившиеся щеки.

Слава теперь тоже заинтересовалась беседой, а еще больше — внешностью молодого человека, который, видимо, был значительно моложе, чем казалось на первый взгляд. Однако Володе уже надоели интеллигентные разговоры, а головной убор давил на его голову так, словно весил десять пудов. Он пятернями растрепал свою шевелюру и поудобнее уселся на стуле. Ему было тяжело и тесно от собственной тучности. Больше всего его мучили прозрачные розоватые ушки Ханы, выглядывающие из-под ее локонов, как земляника из-под лесной травы. Эти ушки, эти сладкие ушки подмигивают и дразнят его так, что он чувствует себя дрессированной обезьяной. Ему нельзя обнять за талию свою собственную жену, а она, эта шаловливая штучка, сидит напротив ученого гостя, и выражение ее лица набожное, как у раввинши.

Володя увидел перебегающего комнату серого котенка. Он наклонился со стула и подхватил котенка под брюшко, погладил, передразнивая его мяуканье, и зашептал котику на ушко:

— У тебя есть папа и мама?

Котенок отряхнулся и отрицательно покачал головой. Володя захохотал и снова начал нашептывать котенку в ушко, вопрошая, есть ли у него дядя и тетя. Хана беспокойно завертела своей большой красивой головой, словно ее пощекотали соломинкой. Мадемуазель Слава заметила проделки брата и выстрелила громким смехом, но тут же примолкла, чтобы гость не подумал, что она смеется над ним. Затем она снова принялась рассматривать его и заметила на его лице застывшую печаль много пережившего человека. Это не лицо простоватого ешиботника и не деланная трагическая маска ее друга Френкеля.

Мадемуазель Ступель, поглаживая пальцами свою длинную шею, сказала гостю, чтобы он снова заходил, когда будет время. Она показала рукой, что живет в том же коридоре, и при этом улыбнулась, демонстрируя полный рот жемчужных зубок, словно одержала победу над братом и невесткой, пораженными, как она осмелилась пригласить ученого еврея к себе в комнату. Цемах посмотрел на нее своим пронзительным взглядом, а она качнула узкими плечами туда-сюда, как игривая волна, припадающая к берегу с мягким плеском и сразу же отбегающая назад.

Глава 7

Слава Ступель старалась, чтобы ее частый гость Цемах Атлас всегда сидел на одном и том же месте, у стола, рядом с прикрытым абажуром торшером. Сама же забиралась на диван в другом конце комнаты, подобрав ноги под себя. Опершись на вышитые подушечки, она разговаривала с ним издалека, тем временем разглядывая его профиль: острый, словно рубленый нос, чувственные губы и узкую черную бороду. Судя по виду, он должен быть человеком с сильной волей.

— Почему вы всегда такой серьезный и сердитый? Все мусарники такие? — донесся из противоположного угла комнаты ее веселый голос. — Мой брат Володя не учился в ешиве, тем не менее он добрый и постоянно смеется.

Цемах ответил, что светские люди могут хорошо притворяться, пока им не наступят на ногу. Тогда можно увидеть, чего стоит их образ якобы деликатных и добрых людей. Слава слушала и думала о своем друге Бернарде Френкеле, которого ничто так не раздражает, как дурные манеры. Однако его прекрасные манеры не помешали ему обманывать и ее, и жену. Мадемуазель уже достаточно насмотрелась на профиль гостя и хотела увидеть его лицо. Она, как кошка, перебралась в глубокое кресло, снова подогнула под себя ноги и стала поглаживать обеими руками свои выдвинутые вперед колени. Теперь, вблизи, она увидела, что у него печальное, аскетическое выражение лица, но при этом — добрая улыбка, как у каменных христианских святых в варшавских костелах, куда они заходили с Бернардом Френкелем. Цемах Атлас наверняка бы испугался, узнай он, что она сравнивает его с изваянием христианского святого. Он испугался бы еще больше, если бы узнал, что по церквям она гуляла с женатым мужчиной, своим интимным другом.

— Если мусарник не может притворяться, то он не может и лгать? — продолжила она свою болтовню.

Цемах отвечал ей медленно и мягко, как взрослый, разговаривающий с ребенком. Он сказал, что и мусарник может оступиться и солгать. Однако лгать мусарник научился дома или в миру, а не в ешиве. Кроме того, мусарник может солгать только другим, но себя самого не обманет, даже если захочет. А вот человек, который не трудился над познанием самого себя, может даже самого себя уговорить, что ложь, которую он произносит, — это правда. На следующий день ему выгодно прямо противоположное, и он говорит противоположное, и снова убеждает себя самого, что это правда.

— Когда я лгу, я знаю, что это ложь, и получаю удовольствие от того, как гладко я это проворачиваю, — рассмеялась она. — Вот вы уже снова смертельно серьезны! Мусарнику нельзя веселиться?

— В нашей ешиве говорят, что тот, кто изучал мусар, больше не будет наслаждаться своей жизнью даже после того, как перестал изучать мусар, — нахмурился Цемах, словно заковываясь в броню, чтобы защититься от ее сладкого голоса. — Поэтому, может быть, мусарник, и правда, злее, чем светский человек. Отшельник не может быть таким добродушным и веселым, как человек, все еще предающийся всем радостям этого света.

После ухода Цемаха Слава подумала, что он зол, потому что любит ее и стыдится это показать. Он больше уже не так набожен, как прежде, и все-таки еще человек не светский, как он это называет. Такой человек не станет говорить о своих чувствах. Он не так легок и легкомыслен, как Френкель. За окном, на темной улице хлопьями падал снег, и Слава, печально прикорнув в своем углу, долго думала о своем друге, учителе еврейско-польской гимназии в Белостоке.

Бернард Френкель, уроженец Львова, был рыжеватым, крепко сложенным мужчиной тридцати восьми лет. С панной Ступель он разговаривал о книгах, об изобразительном искусстве и о том, как печально-прекрасна польская осень. Посреди философствований он часто впадал в подавленное настроение и только после долгого молчания с облегчением переводил дыхание, словно сам утешал себя в каком-то горе и никому не мог довериться. Противоречия его характера нравились Славе Ступель, и она сблизилась с ним. Однако ее обижало, что он не вводит ее в свой круг. Френкель отвечал ей, что злые языки обливают грязью самые чистые чувства. И увидев, что такое поэтическое объяснение ее не удовлетворяет, добавил со вздохом, что она еще не все знает о нем.

Однажды Слава без предупреждения приехала из Ломжи в Белосток и ждала Френкеля, который должен был вернуться из гимназии, у него в комнате. Она заметила на столе заклеенный конверт с почтовым штемпелем Львова и обратным адресом госпожи Хелены Френкель. Домовладелец отложил это письмо для своего квартиранта. Когда Френкель вернулся из гимназии, то вместо того, чтобы обрадоваться неожиданному визиту Славы, схватил со стола письмо и осмотрел его со всех сторон, проверяя, не открывала ли она его. Он сразу же покраснел и резким движением вскрыл конверт. Чем дольше он читал, тем больше начинали дрожать его пальцы. То ли потому, что Френкель понял, что таким поведением выдал свою тайну, то ли потому, что больше не хотел ее обманывать, он подал Славе листок бумаги, исписанный по-польски. Строки запрыгали у нее перед глазами, она едва дочитала первую страничку. Хелена Френкель писала своему мужу Бернарду, что больше не будет ждать, пока он разрешит ей приехать; она возьмет их ребенка и приедет в Белосток.

— Я тебе говорил, что ты еще не все знаешь обо мне, — вздохнул Френкель.

Слава еще не решила, хочет ли выйти замуж за Френкеля. Однако все время была уверена, что если захочет, то легко этого достигнет. Вдруг она узнала, что дело не только в ней и в нем, что есть еще и третья сторона. Еще больше ее обидела его постоянная поза человека, страдающего от отсутствия уюта, в то время как он просто боялся, как бы она не узнала, что он женат, и не бросила его, или как бы не приехала его жена и не разрушила их роман.

— Не расстраивайся, Бернард, все еще будет хорошо. Привози свою жену, а мы с тобой больше никогда не увидимся, — утешала она его с ехидной улыбкой.

Френкель подавленно ответил, что предчувствовал это. Потом он принялся жаловаться на то, что она так легко расстается с ним. Потом стал саркастичен и насмехался над ней, говорил, что она провинциалка, что ей надо, чтобы его страдания были романтичными, а не будничными страданиями несчастной семейной жизни. Увидав, что это не оказывает на нее воздействия, он стал кричать, как испуганный сумасшедший, что у него все равно не будет жизни с женой. Если она приедет в Белосток, он убежит в какое-нибудь другое место. Он ее не любит. Она носится, как в чаду, со своими фантазиями, словно весь мир — это зал с фортепьяно и гардинами, задернутыми посреди бела дня… И Френкель бросился к Славе, обнял ее и рассмеялся от радости: он почувствовал, что она его не покинет.

Ей понравилось, что она может вызвать у него так много разнообразных настроений одновременно, как высекают из камня разноцветные искры. Постоянный страх, что их могут встретить вместе, придавал их тайным свиданиям сладостную и трепетную поспешность, прожигал насквозь непреодолимой жаждой. Один раз Слава попросила, чтобы Френкель показал ей фотографию своей жены, но только без ребенка.

— Ты не хочешь видеть моего ребенка, потому что не любишь меня, — обиделся он, и она подивилась его бессердечию.

Разве он не понимает, что она не хочет смотреть на его ребенка, потому что чувствует себя виноватой перед его женой? На фотографии она увидела женщину с узким лицом, с большими напуганными глазами и маленькими губами. Голову и плечи женщина покрыла платком в цветочках, видимо, специально для позирования. Слава смотрела на фотографию и равнодушно улыбалась, не показывая, как ей больно. Она поняла, что ее возлюбленный не хочет быть вместе с матерью своего ребенка, потому что у той больше платьев, чем тела, она — горсть сухих костей в ночной рубашке. И все же он с ней не расстанется. В качестве законной жены ему нравится львовская дама с аристократической внешностью, а не литвачка[43] из купеческой семьи. Литвачка нравится и удобна ему в качестве любовницы. С тех пор как она узнала, что он женат, она стала еще удобнее, ведь он больше не должен скрывать, что у него есть жена.

На летних каникулах Френкель поехал домой, во Львов, и засыпал Славу письмами о том, что последние две недели его свободного времени они обязаны провести вместе в Варшаве. Она поехала в Варшаву и по дороге думала, что, собственно, едет объяснить ему, что они должны прекратить свои отношения: о них уже шушукаются и в Ломже, и в Белостоке. Их поведение скандально даже в глазах людей, свободных от предрассудков. Ее братья — известные торговцы, а она наносит ущерб их доброму имени.

Френкель выходил из себя от злости и отчаяния. Он дрожал всем телом от напряжения после тайных наслаждений с нею, пока и она не заразилась его безумием. Ее соблазняло, что он не может обойтись без нее.

На протяжении двух недель их совместной жизни в Варшаве Слава увидела, какой он нечестный и невыдержанный человек. Она поняла, что учительских заработков Френкеля не хватит и для его семьи во Львове, и для них двоих. Она всучила ему деньги, чтобы он мог заплатить за гостиницу, за билеты в театр и за вино в винных подвальчиках. Сначала он обиделся, а потом взял у нее даже больше денег, чем она ему предлагала. Веселая и шаловливая по природе, Слава громко смеялась на улице, шумела за едой в ресторанах и дружески разговаривала с официантами. Ведь в этом большом чужом городе их никто не знал, так что ей нечего было остерегаться. Френкель краснел и беспокойно оглядывался, словно появляться с ней в общественных местах было для него наказанием и позором. То, что он нервничал, доставляло Славе удовольствие: ведь его не волнует, что про нее говорят люди и то, что она заставляет страдать своих родных; его волнует только, что подобает, а что нет в отношениях между посторонними людьми. Она также заметила, что с тех пор, как они вместе, у него все чаще случается плохое настроение, и догадалась о причине: он боится, как бы она не потребовала от него развестись с женой и жениться на ней. Боится семейной близости, которая может возникнуть, и уже ждет с нетерпением дня, когда должен будет вернуться на свой пост.

Перед тем как они уехали из Варшавы, Слава сказала, что хочет посмотреть еврейский торговый центр, где можно увидеть хасидов в длинных лапсердаках и маленьких шапочках. Френкель раздраженно ответил ей, что на жидов этого типа он достаточно насмотрелся во Львове и Белостоке. По своему образованию он мог бы стать директором чисто польской государственной гимназии, но, поскольку родился евреем, вынужден быть учителишкой в еврейско-польской гимназии в грязном Белостоке. При расставании Френкель снова был в хорошем настроении и строил планы, как они со Славой на зимних каникулах встретятся в Кракове. Они будут гулять по Старому городу, по заснеженным садам, посещать музеи, часовни Вавеля[44], сидеть в маленьких кафе со старыми полотнами на стенах.

Однако на обратном пути в Ломжу Слава думала о том, что должна порвать с ним. Она больше не любит его, и кто знает, любила ли когда-нибудь. И все же она чувствовала, что, поскольку они были близки, ей будет трудно с ним расстаться. Для нее оказалось большим потрясением, что она далеко не так легкомысленна, как о ней думали ее родные и она сама. Слава знала, что единственный человек, который может помочь ей выпутаться, — это ее брат Володя. Он очень любит ее, а из-за него и невестки не говорят ей дурного слова. Она поговорила с братом, и он выслушал ее, наполовину отвернув лицо, как будто он разговаривает с купцом и одновременно присматривает за магазином.

— Ты должна с ним порвать, — коротко ответил он.

Вместо того чтобы говорить что-то против гимназических учителей, Володя привел в дом занимающегося изучением Торы Цемаха Атласа. Слава сравнивала этих двоих мужчин, пока не сказала со злостью в полный голос:

— Бернард Френкель — мелкий человечишка.

Когда Цемах Атлас снова пришел, мадемуазель Ступель радостно бросилась ему навстречу и вложила свою мягкую ручку в его ладонь. Она осталась недовольна его рукопожатием и сказала, что он пожимает руку так, словно у него парализованы пальцы. Он взглянул на ее протянутую руку со страхом и любопытством, словно перед ним открылся некий новый и прекрасный, но в то же время запретный мир, и всей пятерней так сжал ее ручку, что она даже вскрикнула от боли. При этом у нее было такое чувство, словно он своей ладонью закрыл не только ее ладонь, но и все ее обнаженное тело.

Вдруг он опустился в глубокое кресло и застонал. Она застыла в растерянности: он все еще так набожен, что прикосновение к женщине рассматривает в качестве преступления?

— Я уже жених, жених одной девушки из Амдура, — стонал он со страдающим лицом назорея, видящего, что он не выдержал испытания.

Слава рассмеялась тихо и тоскливо. Френкель не рассказал, что у него есть жена, и мусарник тоже не рассказал ей, что уже помолвлен.

— Вот и хорошо, вы поженитесь, — сказала она.

— Ничего хорошего, сразу же после помолвки я узнал, что меня одурачили, — и он принялся рассказывать, чего наслушался о своем будущем тесте. Мадемуазель нетерпеливо перебила его, сказав, чтобы он ничего ей не рассказывал, потому что она ничего не хочет знать. Слава даже скривилась от отвращения, вызванного тем, что ей снова приходится выслушивать историю, похожую на ту, что ей рассказывал Френкель, постоянно жаловавшийся на свою жену. Цемах посмотрел на нее удивленно и пришибленно. Однако тут же ему самому стало противно вздыхать, как одураченному лавочнику.

— Вы правы, — прекратил он свои жалобы. — Я поеду в Амдур и женюсь.

Слава увидела, что он действительно собирается это сделать, что он не пугает. Вместо того чтобы ответить, что она не даст ему уехать, она перепорхнула комнату и прижалась к нему так, словно укутывалась в его тело и одежду, скрываясь от бури с дождем. Сама не зная, почему это делает, Слава немного отодвинулась от него, посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Наконец она поняла, отчего он всегда так печален. Ему сосватали неудачную помолвку, его одурачили. Ведь он же не Френкель! Если бы она не нашла у Френкеля на столе того письма, он бы никогда не рассказал ей, что у него есть жена и ребенок. А вот Цемах сразу же, как увидел, что она ему доверяет, не мог найти себе места, пока не рассказал ей правды.

Глава 8

По вечерам Володя не выходил из дома. Он, полулежа в мягком кресле, подсчитывал наизусть, сколько товара у него на складе, а сколько — на мельницах, сколько денег наличными, а сколько — в векселях. Покончив с денежными расчетами, он любил высчитывать, сколько времени он еще может валяться в кресле, прежде чем заберется в постель и вытянет ноги. Чтобы не приходилось вертеть большой, тяжелой головой с целью узнать, который час, весь его дом был полон часов.

В углу стоял высокий ящик со стеклянной дверью и четырехугольным циферблатом с медными гирьками внутри — «еврейский богатырь». На стене висел круглый циферблат, напоминающий мертвенный лик пожелтевшей луны, а под ним пара цепей с маятником. Эти часы Володя любил сравнивать с болезненным евреем, который все время кряхтит, желая своим врагам остаться на старости лет в одиночестве. На одном столике стоял разухабистый молодец со звонким колокольчиком, а на другом — нечто в никелированной шкатулке. Еще одни часы, на широких коротких ножках, бежали и сопели, как злой бульдог с оскаленными зубами, торчащими из-под приподнятых губ. Вся эта компания звенела каждые четверть часа, а каждый час в квартире начинал играть целый оркестр. Кроме часов со звоном и с боем, на комодах и этажерках стояли и немые часы, квадратные и круглые, плоские и пузатые. В темноте их стрелки и цифры светились таинственным зеленоватым светом. Посреди ночи, идя из ванной комнаты, Володя любил останавливаться рядом со всеми этими циферблатами. Ему казалось, что он смотрит в бездну моря, где живут разные виды светящихся рыб, всякие удивительные многоглазые твари. Хана говорила о своем волосатом муже, что он большое дитя. Однако его старший брат Наум был уверен, что Володя нарочно набрал полный дом часов, чтобы всех свести с ума.

К младшему Ступелю покупатели относились с почтением, а приказчики трепетали от одного его взгляда. Со старшим братом и компаньоном в деле никто особенно не считался, сколько бы он ни кидался на людей и ни кричал. Наум подозревал, что приказчики и покупатели не считаются с ним потому, что Володя дает им понять, что так и следует поступать. Наум постоянно вспоминал об этом за ужином. Он срывал с шеи белую салфетку и бежал в другой флигель ругаться с братом. За ним бежала его жена Фрида — низенькая худощавая еврейка с обеспокоенным лицом, оглушенная криками своего мужа. За ней бежал сын. Этот пухлощекий юноша жевал на бегу и плакал, как ребенок, говоря, что он хочет есть, а мама, кроме закуски, ничего еще и не подала. Наум не слушал причитаний жены, умоляющей его вернуться за стол. Не слушал он и хныканье сына. Он кипятился по поводу того, что граевскому[45] оптовику отпустили товар, хотя он велел, чтобы этому злостному неплательщику товар больше в долг не отпускали, а вот купцу из Земброва[46]товар не дали, хотя он, Наум, велел, чтобы ему отпустили товар. Володя позволял старшему брату орать, пока не зазвенят часы. Наум видел, как этот байстрюк со звонками передразнивает его. Никелевая собака на широких лапах набрасывалась на него с лаем. Силач с медными гирьками лупил его, словно молотком, по черепу, а приютский старик с пожелтевшим лицом умолял, чтобы ему дали дышать. Наум чувствовал, как все колеса и пружины крутятся в его мозгу, лопаются в висках. А напротив трясся от смеха большой Володин живот. Наум бросался к выходу и уже из-за порога кричал младшему брату:

— Кто ты такой?! Ты капитан корабля, что у тебя столько часов? А что такое компас, ты знаешь, придурок?!

После этого Наум обычно не показывался целую неделю, и Володя грустил. Раньше каждый вечер заходила Слава, но с тех пор, как Цемах Атлас стал у нее своим человеком, ее не видно. Однако Володя был доволен, что сестра стала встречаться с товарищем его детских лет, и он терпеливо ждал, чтобы увидеть, что из этого получится. Неожиданно однажды вечером зашла Слава, веселая, как обычно, но Володя сразу же заметил, что она взволнована.

Цемах не заходит уже третий день. Сначала Слава говорила себе, что ее это не волнует. Потом зло смеялась, что этот ешиботник, наверное, хочет, чтобы она послала к нему свата. Наконец, она почувствовала тоску в сердце и обиду на саму себя из-за того, что ей не хватает Цемаха Атласа. Володя был прав, говоря, что ее разум скрыт в ее остром языке, а не в мозгу. Она привязалась к мужчине еще до того, как узнала, что он за человек. Слава болтала в этот день больше, чем всегда, и посреди болтовни вдруг сказала:

— Я собираюсь выйти замуж за Цемаха Атласа.

Лицо Володи не приняло насмешливого выражения, как обычно, когда он бывал потрясен или недоволен. С минуту он молчал, потом медленно повернул к сестре свою широкую гладко выбритую щеку.

— И как это будет выглядеть? Ты станешь раввиншей[47], или он станет таким, как ты?

— Я готова стать раввиншей, какая мне разница? — сказала Слава бывшей здесь же Хане с улыбкой, дающей понять, что говорит это назло ей. Слава подозревала, что Хана считала ее неподходящей женой для еврея, изучающего Тору.

— Но нет никакой необходимости в том, чтобы я стала набожна. Хотя Цемах учился в ешиве, он не ешиботник.

— Я уверена, что вы будете парой, благословленной Богом, — ответила Хана, и ее спокойные ясные глаза тоже свидетельствовали, что она не думает о свояченице ничего дурного.

Слава увидела, что брат не слишком поражен ее речами о браке с Цемахом Атласом, как будто ждал этого. Однако Володя тут же начал вертеться в своем мягком кресле, словно все пружины воткнулись в его мягкое место. Хана тоже беспокойно завертела головой, будто ища что-то своими горящими глазами. Слава рассказала, что Цемах Атлас уже помолвлен. При этом она смеялась, словно ей доставляло удовольствие снова связаться с уже занятым мужчиной.

— Мне он не сказал, что уже помолвлен. Это некрасиво с его стороны, — покраснел от злости Володя.

— Цемах никому этого не сказал, потому что сразу же после помолвки увидел, что его одурачили, — лицо Славы заострилось, как будто она уже защищает своего мужа, доказывая, что он не лжец. — Он осмотрелся, понял, что его обманули, и из-за этого уехал из местечка невесты еще до того, как узнал, что на свете существует такая мадемуазель Ступель. Точно так же, как я решила выйти замуж еще до того, как его встретила.

Муж и жена обменялись взглядами. Они поняли, что Слава хочет порвать со своим прежним, женатым. На темной улице падал густой снег и покрывал дома Ломжи какой-то потусторонней белизной. Славе казалось, что снег идет уже годы и что Цемах никогда не вернется. Может быть, она обидела его своим поведением? Она болтала, кокетничала, а он слишком серьезный человек для флирта. Может быть, он возвращается к своей невесте? Может быть, уже уехал? Тихий густой снег на улице наводил тоску и на Володю. Ему было бы приятнее сейчас лежать, растянувшись, в кровати, а не вертеться в кресле. Он зевал, пожимал плечами и хотел сказать женщинам, что идет спать. Как раз в этот момент открылась дверь и вошел Наум. На его ногах были мягкие домашние туфли. Одет он был в короткий ночной халат из красного шелка, украшенный шнуром. Его слова тоже были на этот раз мягки, как шелк: он пришел не для того, чтобы ссориться. Он только предлагает уволить приказчиков, а на их место поставить людей, которые будут прислушиваться к его распоряжениям.

— Отныне и в дальнейшем тебе придется относиться к твоим приказчикам как к равным, — ответил Володя, и его глаза заискрились от удовольствия в предвкушении, что его брат сейчас выйдет из себя и начнет беситься. — Слава собирается выйти замуж за Цемаха Атласа, а он — двоюродный брат наших приказчиков. Он живет у их родителей.

Наум был уверен, что это новая Володина выдумка, цель которой — позлить его. Однако Хана кивнула в знак того, что это правда, и ее лицо выдавало, что она просто тает от удовольствия:

— Нас можно поздравить.

Наум развязал и снова завязал шнур своего короткого ночного халата. Его руки и ноги дрожали.

— Родственник наших приказчиков будет моим деверем? Никогда в жизни!

— Я еще не знаю, хочет ли он меня. С того момента, как он понял, что я готова выйти за него замуж, он перестал приходить.

Слава произнесла это с прерывистым нервным смешком. Хана осталась сидеть напуганная, и Володя увидел, что лицо сестры вытянулось от огорчения, в которое погрузило ее нетерпеливое сердце. Наум тоже утратил свою крикливость. Он выпятил живот и стал по-отечески поучать младшую сестру, что раз уж этот молодой человек ей понравился, она должна была рассказать об этом ему, своему старшему брату. Он бы пригласил молодого человека к себе, чтобы тот увидел, кто такой Наум Ступель, а потом Наум бы отправил к жениху почтенного свата или сам бы переговорил с ним. Однако его мнения не спрашивают ни по поводу этой партии, ни по поводу торговых дел.

— Куда ты? — крикнул Володя вслед сестре, которая поспешно бросилась к выходу.

Слава не ответила, она вошла в свою комнату и стала переодеваться. Ее не волнует, что на улице снег, ветер и темень. Не волнует, что подумают о ней ее родные и родные Цемаха, — она обязательно должна сегодня же переговорить с ним.

Глава 9

Шел снег, шел без перерыва и завалил низенькие домики в переулке по самые окна. Из одного из домов вышел еврей в меховой шапке и принялся широкой лопатой чистить снег вокруг своего крыльца. Налетал ветер, вертелся вокруг завихрением снежной пыли и засыпал его ледяной крупой. Еврей прервал свою работу, воткнул лопату в кучу снега, которую нагреб, и вернулся в дом. Цемах смотрел через окно на эту лопату и словно завидовал тому, что она так крепко сидит на своем месте.

— Туда или сюда! — пробормотал он, как говаривал в свое время ученикам в ешиве, объясняя, что невозможно охватить одновременно и этот, и тот свет. Пока что он еще жених Двойреле Намет и не должен показываться у Ступелей, не решив для себя: или он едет в Амдур жениться, или же отменяет договоренность о помолвке. С одной стороны, он понимал, что нет никакого сравнения между богатой и веселой семьей ломжинских торговцев мукой и его несимпатичным амдурским тестем, как нет никакого сравнения между его невестой и Славой Ступель. С другой стороны, он понимал, что для него, еврея, посвятившего себя изучению Торы, больше подходит тихая Двойреле. К тому же он подписал с ней договор о помолвке и разрывом этого договора страшно опозорит ее. Но обязан ли он разрушить свою собственную жизнь, лишь бы защитить девушку, которая помогла своему отцу одурачить его?

Каждый вечер дядя Зимл приходил из лавки на час раньше тети Цертеле и принимался пялиться в потолок. Время от времени он обращался к племяннику, снова советовал ему жениться на амдурской невесте, а после свадьбы стать отшельником. Цемах отвечал, что если бы дядя до возраста тридцати трех лет скитался на чужбине, он бы понял, как трудно жениться, предполагая сразу же после свадьбы стать отшельником. Засунув руки в рукава, погруженный в возвышенные думы, реб Зимл бормотал в потолок, что, конечно, чтобы быть отшельником, надо не стыдиться жить на подаяние. Но если бы он сказал Цертеле, что самый честный заработок — это подаяние, она бы ответила ему, что он сошел с ума, а их дети, неугомонные, как ртуть, поддержали бы свою мать. Так что ему не суждено хотя бы немного насладиться радостями этого света. Разве быть лавочником — это радость этого света? Сидеть в синагоге над святой книгой — вот настоящая радость этого света! Люди молятся, люди изучают Тору и придаются собственным размышлениям.

— Реб Исроэл Салантер[48] говорил, что, будучи отшельниками, мы избавлены от нужды. Согласно Торе, еврей должен быть погружен в этот свет. Однако поскольку на этом свете приходится каждый день сталкиваться с тяжелыми испытаниями и соблазнами, мудрецы, изучающие Тору, должны быть отшельниками. Однако вы, дядя, ищете в отшельничестве радости этого света, — ответил Цемах реб Зимлу и потер лоб. Чего он ждет? У настоящих новогрудковцев стать раввином в каком-нибудь местечке или отшельником, проводящим свои дни в синагоге за изучением Торы, — уже слишком большая погруженность в этот свет. Согласно их учению, мусарник должен взять себе жену только для того, чтобы выполнить заповедь «плодитесь и размножайтесь», и поэтому он должен и после женитьбы продолжать разъезжать повсюду, распространяя новогрудковское учение.

В то же самое время, когда Цемах разговаривал с дядей и мысленно продолжал спор со своими товарищами по ешиве, тетя Цертеле плелась из лавки домой. Она никак не могла ни выбраться из глубокого снега, ни разобраться в матримониальных делах племянника. Ее дети приходят каждый день в лавку и шепчут ей на ухо, что богатая наследница Ступель хочет их родственника в мужья. Так пусть она его подгонит, чтобы он не проспал своего счастья. Это счастье для него и честь для всей семьи Атлас. Она выслушивает своих детей и отвечает: «Чему суждено быть, то и будет».

Про себя она думала, что не должна вмешиваться. Она видела как на ладони, что племянник раскаивается в своей неудачной помолвке в Амдуре, и трудно его за это осуждать. С другой стороны, она не станет его подбивать позорить еврейскую девушку, его невесту. В последние дни Цертеле вообще не знала, что и думать. Цемах перестал ходить к Ступелям и засел дома, но и дома он не находил себе места.

— Может быть, вы знаете, тетенька, где здесь живет лавочник реб Зимл Атлас? — услышала вдруг старуха молодой свежий голосок.

— Зачем вам нужен реб Зимл? Я его жена, — ответила старушка.

— Это вы тетя Цертеле? — прозвенел голос, словно серебряные колокольчики на санях. — Ваши сыновья работают у нас на складе. Я Слава Ступель. Как дела у Цемаха?

И умненькая Цертеле ответила:

— Да как у него могут быть дела? Он нас радует.

— Он в последние пару дней не был у нас. Мы подумали, что он заболел, — сказала Слава и взяла старушку под руку. — Здесь глубокий снег, давайте держаться вместе, чтобы не упасть.

Цертеле позволила вести себя под руку и при этом думала: «Ничего удивительного. Раз уж она заявилась к нему в такую погоду, то можно прямо сказать, что для нее это совсем не смех».

Они вместе зашли в дом, и Цемах не поверил своим глазам. Он увидел мадемуазель Ступель с сияющим носиком, пылающими щеками и улыбающимися глазами. Она была обута в высокие блестящие черные сапожки, одета в полушубок, на голове у нее была барашковая шапочка, а на руках — муфта. Слава сразу же стянула с ног свои резиновые сапожки, сняла полушубок и шапочку и принялась расчесывать рассыпавшиеся по плечам влажные волосы.

— А я думала, что вы больны или уехали, — сказала она Цемаху. Еще не растаявшие снежинки на ее бровях и ресницах сверкали, как хрусталь. От этого она выглядела еще моложе и красивее. Ее глаза горели от радости и в то же время были полны беспокойства, как бы Цемах тут же не велел ей уйти.

Тот стоял потрясенный. Он хотел что-то сказать и не мог. Он смотрел на нее и не шевелился, словно увидел во сне летнюю птичку, залетевшую в комнату посреди зимы, и боится пошевелиться, чтобы птичка не улетела. Он уже знал, что не вернется в Амдур. Он останется в Ломже и будет счастлив со Славой Ступель.

Укутанная и одетая в шубу Цертеле, низенькая, кругленькая, в высоких валенках, никак не могла развязать узел на платке, завязанный у нее за спиной. Она вертелась вокруг себя, как кошка, гоняющаяся за своим хвостом. При этом Цертеле обиженно смотрела на своего мужа: даже когда в доме такая важная гостья, он не двигается с места.

— Мой муж любит смотреть в потолок. Он видит там небо и летящих птичек, — принялась Цертеле выгораживать своего бездельника и одновременно — свое маленькое жилище. — Это действительно не дворец, но когда проживешь в квартире сорок лет, с ней трудно расстаться, как с собственным ребенком, не рядом будь упомянуто.

Однако до завязанного на спине узла на платке Цертеле все еще никак не могла добраться. Она начала сердиться и кричать на мужа за то, что он стоит все время, будто читает, обратившись лицом к потолку, молитву «Шмоне эсре», вместо того чтобы разжечь огонь в плите. Ведь Цемах сегодня еще не съел даже ложки горячего супа.

— Я помогу вам приготовить ужин и сама тоже поем. Я проголодалась, — мадемуазель проворно развязала узел на спине тети Цертеле и бросила взгляд на Цемаха, который стоял такой растерянный, такой восхищенный, такой счастливый. Слава улыбнулась ему и снова начала суетиться вокруг Цертеле, как невеста, желающая показать будущей свекрови, что она будет хорошей женой и любезной невесткой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

В начале тамуза[49], через три месяца после свадьбы Цемаха и Славы, из Нарева выехали двое мусарников, чтобы вернуть в ешиву своего товарища Цемаха Атласа. Старший из этих двоих, Дов-Бер Лифшиц, высокий молодой человек с крепкими плечами, все время теребил и подкручивал тонкими пальцами свою русую бородку, маленькую и жесткую, как веник. Дов-Бер Лифшиц был так упрям и всегда так стоял на своем, что даже его бородка боялась расти без его согласия, а он не давал своего согласия ни на что земное. Сразу же после женитьбы он стал главой ешивы в маленьком местечке Нарев, находившейся под опекой большой наревской ешивы. Второй посланец, Зундл-конотопец, был засидевшимся в холостяках тощим человечком с пронзительным взглядом, с длинной густой бородой и львиным голосом. По дороге в Ломжу он потрясал кудрявыми локонами своей бороды и кричал главе ешивы:

— Этот Цемах действительно жертвовал собой ради учеников, но и слепой мог заметить, что он наслаждается от того, что ученики перед ним трясутся.

— Я подозреваю, что вместо того, чтобы распространять Тору, он хочет стать раввином. Женился на богатой, чтобы на ее приданое купить местечко, — проворчал Дов-Бер Лифшиц, пожимая плечами. — Просто поверить невозможно, чтобы новодворковский так низко упал.

Прибыв в Ломжу, оба мусарника стали искать, где живет Цемах Атлас. Увидев дом Ступелей с двумя балконами наверху и с большим магазином-складом внизу, Зундл-конотопец заорал, обращаясь к главе ешивы:

— Раввином, говорите, он хочет стать?! А мне кажется, что он хочет стать купцом.

Конотопец быстро взбежал по ступеням, а Дов-Бер Лифшиц тяжело ступал вслед за ним широкими шагами. Оба они хотели ворваться во внутренние покои. Горничная задержала их и заставила подождать, пока не выяснит у хозяина, хочет ли он их принять.

Цемах-ломжинец принял своих товарищей по ешиве спокойно, не обрадовался им и не испугался их. Как будто два городских синагогальных старосты пришли к нему за подаянием. Гостям сразу же бросилось в глаза, что хозяин не ходит одетым в сюртук, как подобает сыну Торы. Он носит короткий пиджак, белую рубашку с отглаженным воротничком и галстук, разукрашенный какими-то цацками. И сам он выглядит расфуфыренным, гладким, видно, что наел щеки. Нет у него даже намека на бороду. Состриг ее, а может быть, даже и сбрил[50]. Вместо раввинской шапки с загнутыми вверх полями или ермолки у него на голове сидит широкополая шляпа, по-франтовски сдвинутая набок. На ногах он носит не черные мягкие комаши, а ботинки со шнуровкой, и сидит он, заложив ногу за ногу, словно для того, чтобы показать свои толстые подошвы. Вместо шкафа со святыми книгами и с Талмудом в комнате стояли этажерки со светскими книжками. У окна стоял письменный стол на крученых ножках, покрытый зеленой скатертью. На дверях висели складчатые портьеры, на диване в углу лежали мягкие подушечки. Колючие глаза конотопца стали еще более колючими, а Дов-Бер Лифшиц в глубине души презрительно рассмеялся: «Если бы я не искал такой жены, которая готова пренебречь собой ради Торы, и я бы мог жениться на богатой».

Хозяин указал гостям на стулья, а сам остался сидеть на диване, опершись локтем на спинку. Он холодно спросил своих товарищей, как у них дела, и так же, из простой вежливости, спросил о своих учениках. Потом он замолчал и принялся смотреть на густую листву дерева за окном. От такого ледяного приема пылкий Зундл-конотопец погас и придушенным голосом спросил ломжинца, почему ничего не вышло из запланированной ешивы в Амдуре. Дов-Бер Лифшиц тоже изо всех сил старался говорить мягко и по-свойски: ему казалось и кажется странным, почему его не пригласили на свадьбу. Насколько он помнит, они вместе самоотверженно изучали Тору. Может быть, ему позволительно узнать, почему его старый друг отменил помолвку и женился на другой? Но старый товарищ отвечал продуманными, рассчитанными словами, что для отмены первой помолвки и для новой женитьбы у него были свои причины, а что касается ешивы в Амдуре, то тамошние обыватели не захотели ешивы.

В комнату вошла женщина без парика, даже без головного платка. На ней было короткое тесное платье, личико у нее было белое, носик — точеный, а подбородок длинный. На ее голой шее весела нитка жемчуга, на запястье болталась золотая цепочка. Вошла она звенящими шагами и с обольстительным взглядом, именно так, как пророк Исайя описывает грешных дщерей Сионских. Она подошла близко к гостям, будто не зная, что женщине не следует приближаться к чужим мужчинам, особенно к знатокам Торы. Было похоже, что женщина собирается подать чужим мужчинам руку, но их сердитые лица удержали ее от этого.

— Я пришла пригласить твоих друзей на обед, — обратилась она к мужу, и оба посланца растерянно переглянулись: и это ломжинская раввинша? Распутница!

— Может быть, стакан чаю? — спросил Цемах гостей и улыбнулся жене, не понимающей, что эти евреи не хотят есть, потому что не уверены, что еда у нее в доме кошерная.

— Разве мы пришли пить чай? — растерянно пробормотал Зундл-конотопец.

— Разве мы пришли пить чай? — повторил Дов-Бер, растерянный еще больше.

Женщина направилась к выходу из комнаты с легкой примесью страха в сияющих любопытством глазах, и муж проводил ее нежным взглядом, как бы извиняясь за дикое поведение своих гостей. Он снова принялся задумчиво смотреть на дерево за окном и смотрел на него до тех пор, когда Зундл-конотопец своим рычанием словно разбудил его от сладкого сна: ломжинец, наверное, понимает, какую суматоху он вызвал своим уходом из ешивы? Его ученики еще до сих пор ходят как в трауре. Вот глава ешивы и отправил их обоих напомнить ему, что в месяце элул он должен вернуться в Нарев, чтобы руководить собранием своих учеников.

Цемах мысленно улыбнулся: глава ешивы хочет, чтобы он вернулся в Нарев и стоял там, как бедняк на пороге, чтобы ешиботники, которые моложе его, увидели, что он раскаивается, и извлекли для себя из этого урок. Потом его удалят из ешивы под предлогом, что на него нельзя положиться. Цемах ответил, что о возвращении в Нарев он даже не помышляет. Однако его удивляет, что прежние друзья взяли на себя поручение вернуть его. Они оба и вообще все истинные новогрудковцы должны поддерживать его, а не главу ешивы реб Симху Файнермана. Услыхав такие наглые разговоры, посланцы отшатнулись было на своих стульях, но сразу же снова придвинулись поближе к хозяину, чтобы он разъяснил им, почему это надо поддерживать его.

Чем дольше Цемах говорил, тем глубже в уголках его рта прорезались морщины, словно он снова становился ожесточенным ешиботником. Он начал с реб Йосефа-Йойзла Гурвица. «Старик» из Новогрудка наставлял своих учеников, что Тора дана человеку, чтобы улучшить его характер. Мудрецы Талмуда рассказывают, что когда Моисей поднялся на небеса, ангелы сказали Владыке мира: «Дай нам Тору». Владыка мира ответил им: «Разве есть в вас зависть? Разве есть в вас ненависть? Поскольку среди ангелов нет ни зависти, ни ненависти, им не нужна Тора». Но человек нуждается в Торе для прояснения и исправления его качеств, чтобы он познал себя и искоренил свое врожденное зло. Это суть системы реб Йосефа-Йойзла в учении мусара, и он, Цемах-ломжинец, был его верным учеником. Он работал над собой, чтобы творить добро ради добра, а не ради почета и не ради того, чтобы ближний потом отплатил ему добром. Даже помощь товарищу в беде ради того, чтобы иметь заслугу на небесах, чтобы с ним самим потом не случилось такого же несчастья, тоже выглядела в его глазах торгашеским расчетом. Торгаш хочет заполучить от провидения бумажку с подписью о том, что за оказание помощи погорельцу его собственный магазин будет избавлен от пожара. Однако он хотел быть из тех, кто поднялся на высшую ступень и ищет более высокого в жизни и не боится пожара, потому что не держит лавки. Не только он сам хотел быть совершенным человеком, своих учеников он тоже хотел поднять на тот же уровень. Но с тех пор, как новогрудковцы вернулись из России, они перестали быть мусарниками. И когда он обращался к своим ученикам в прежнем новогрудковском стиле, наревский глава ешивы безжалостно преследовал его.

— Потому что вы человек без всякой меры, доходящий до крайности и до безумия, ваш лозунг в жизни — все или ничего! — отвечал Дов-Бер Лифшиц, заплетая и снова расплетая свою жесткую бородку. — Своих учеников вы называли ненасытными обжорами за то, что они постоянно изучали Талмуд и сочинения комментаторов. Как-то раз один паренек расплакался в синагоге, потому что его товарищ, родом из того же местечка, заболел и вынужден был остаться на станции. А вы раскричались на него: «Мы не уважаем плакс, которые так себя любят, что не могут видеть, как страдает их ближний, и проливают слезы, чтобы им стало легче. Новогрудок не хочет, чтобы ему стало легче, Новогрудок хочет, чтобы ему стало труднее». Так вы разговаривали с самыми юными во всей ешиве, пожимали плечами и говорили, ссылаясь на Гемару, что все то, что чересчур, уже лишнее.

— Я хотел, чтобы добрые дела моих учеников проистекали из осознания, из сильного разума, а не из того, что они надломленные существа, — ответил Цемах со злобной, кривой улыбкой.

— А чем плохи добрые деяния, проистекающие из сердца, из жалости? — взглянул на него Дов-Бер Лифшиц так, словно только сейчас разглядел подлинное лицо собеседника.

— Одним разумом можно что-то улучшить, но нельзя сделаться добрым. Вы действительно совершали добрые деяния, но добрым вы никогда не были, — сказал прямо в лицо Цемаху Зундл-конотопец.

Дов-Бер Лифшиц тоже стал говорить более открыто, более резко: он, ломжинец, никогда не был особенно тщателен в соблюдении заповедей; ни за молитвой, ни при возложении филактерий, ни даже в выполнении законов субботы. К тому же руководители ешивы всегда подозревали его в том, что он говорит со своими учениками только о заповедях, касающихся отношений между человеком и ближним его, и совершенно не затрагивает заповедей, касающихся отношений между человеком и Богом, службы Всевышнему. Да и о заповедях, касающихся отношений между человеком и ближним его, тоже всегда говорил с точки зрения светской науки, ссылаясь на то, что сказали те или иные мудрецы других народов, будто у нас, не дай Бог, нет собственной Торы.

Глаза Цемаха сияли холодно и издевательски. Он был доволен тем, что мусарники кипятились, а он мог оставаться спокойным. Ему было больше незачем бояться говорить то, что он думает. Он отвечал, что это правда, что его не слишком занимало выполнение заповедей. Он вел себя в соответствии с требованиями книги «Шулхан орух»[51], но не испытывал душевной радости от соблюдения законов и обычаев. Он закончил систему новогрудковского ребе реб Йосефа-Йойзла. Тора своими шестьюстами тринадцатью заповедями[52] стремится к тому, чтобы человек очистился от своих врожденных дурных качеств и жил бы с высоким осознанием себя, но это то же самое, что говорят мудрецы Греции и последующие философы. Только этот пункт становления совершенного человека привлекал его к мусарникам, и только из-за него он годами сидел в ешиве, пока Новогрудок не захватили изощренные дискуссии ограниченных святош.

Зундл-конотопец потряс своей длинной густой бородой, словно для того, чтобы вытрясти из нее услышанные им еретические речи. Он ответил громко и резко: Цемах-ломжинец не знает или притворяется, что не знает, или же забыл с тех пор, как испортился, что разум — это общественное достояние и что каждый оставляет в нем свою грязь, свои отходы. Тот, кто живет лишь мудростью своего или чужого разума, находится в плену у самого себя и в рабстве у других. Все горбуны со сбитыми набекрень головами вкладывают свои мысли во мнящего себя разумным, так гнусная кукушка откладывает свои яйца в чужие гнезда. Люди Торы не считают, в отличие от светских философов, что добрые деяния, идущие от сердца и совершаемые из жалости, находятся на более низкой ступени, чем добрые деяния, совершаемые человеком по велению разума. Однако ни сердцем, ни разумом человек не способен совершать по-настоящему добрых деяний, если он забывает при этом самое главное — что быть добрым и совершать добрые деяния нам повелела Тора. При помощи одних лишь сил собственного сердца и разума человек не найдет в себе достаточно терпения и мудрости, чтобы помочь ближнему так, как этого требует Тора. Без веры в Тору, пришедшую с небес, человек не захочет жертвовать собой ради ближнего и не узнает, когда нельзя быть добрым. Так говорят наши талмудические мудрецы, да будет благословенна память о них, Маймонид, Виленский гаон, и это основа учения мусар. И тут появляется этот ломжинец со своей новомодной теорией, согласно которой можно быть добрым и творить добро без Торы, без шестисот тринадцати заповедей, на основании одного только разума! — воскликнул Зундл-конотопец, а Дов-Бер Лифшиц ткнул своим длинным жестким пальцем Цемаху в лицо:

— Старик реб Йосеф-Йойзл, услыхав такие речи своего ученика, разодрал бы одежды в знак траура. Старик с большой любовью целовал свои филактерии, свои кисти видения, а говоря о чистоте намерений, имел в виду чистоту намерений при исполнении законов Торы. У по-настоящему богобоязненного еврея есть много наслаждений в этом мире, у каждой заповеди есть свой неповторимый вкус. Но тот, кто притворно служит Господу, имея при этом свои посторонние цели, расчеты на собственную выгоду, тот всегда ощущает один и тот же солоноватый вкус своих сухих расчетов, как змея ощущает во всем вкус земли. Так говорил реб Йосеф-Йойзл, и так говорят его ученики, идущие по пути Торы и соблюдающие заповеди.

— Вы прицепились к большому дереву, к нашему ребе. Но теперь видно, что вы годами обманывали его, как и ваших товарищей, и ваших учеников, — воскликнул Зундл-конотопец.

Цемах вскочил с места и зашагал по комнате, бросая слова во все стороны. Он никого не обманывал! Он жертвовал собой ради Торы, потому что верил, что путь людей Торы честен, прям. Однако он понял, что люди Торы делают то же самое, что и светские, и еще получают для себя при помощи казуистики разрешения на то, чтобы их деяния согласовывались с законом. Он ушел из ешивы и увидел, что и среди светских есть хорошие люди, хотя они и не знакомы с учением мусара. А если какой-то светский делает то, чего нельзя делать, он не ищет для этого богобоязненных оправданий, как делает это глава наревской ешивы реб Симха Файнерман. Он не такой уж хороший человек[53]! Он преследует каждого, кто не склоняется перед ним. Он только дрожит все время, как бы какой-нибудь другой глава ешивы не превзошел его. Особенно он боится, как бы его не превзошла какая-нибудь другая ешива тех же новогрудковских мусарников. Об этом прекрасно известно тем сынам Торы, которые после свадьбы сами стали главами ешив в маленьких местечках.

— Разве не так? — Цемах остановился, повернув свое искаженное лицо к Дов-Беру Лифшицу. — Но пареньки помоложе пока не должны об этом знать, пока бегают по ешиве и изучают мусар, пока не женятся и не станут меламедами в маленьких местечках. Тогда они увидят, что великий глава наревской ешивы дрожит перед конкурентами, как лавочник дрожит перед чужой лавкой, расположенной напротив. Я больше не хочу обманывать себя самого и моих учеников тоже. Я промучился до тридцати трех лет, и этого с меня довольно. — Цемах остановился в отдалении от своих гостей в знак того, что они могут уходить.

— Вот как вы говорите! — проревел конотопец. — Скажите прямо, что вы ушли от Торы и вошли в светскую семью, чтобы наслаждаться свободной трефной жизнью! Пойдемте, реб Дов-Бер, наше поручение закончено.

— И вы еще говорите про нас, что мы ищем разрешение на все, что нам хочется! Это вы делаете дозволенным недозволенное ста пятьюдесятью разными способами! Чтобы проворачивать свои сомнительные делишки, вы кричите, что вам не дают в Новогрудке жить в соответствии с разумом, что вам не дают стать Аристотелем! — Дов-Бер Лифшиц рассмеялся, и оба новогрудковских мусарника выбежали на улицу так резво, словно были уверены, что этот дом с двумя балконами вот-вот обрушится на голову ломжинца.

Глава 2

Новогрудковские посланцы оставили в душе Цемаха слова, острые, как булавки. Сколько он ни убеждал себя, что его прежние товарищи — бездельники и что их устами говорила зависть к его удачной женитьбе, он, тем не менее, не мог забыть, как они сказали ему, что он искал для себя оправдание, чтобы уйти от богобоязненной и бедной жизни. Он обязан доказать всем и прежде всего себе самому, что добрые деяния были и остались целью его жизни. Три месяца после свадьбы — это время подумать о практических делах, и он должен поговорить об этом со своей женой.

После свадьбы Слава ходила как в тумане. Ее глаза потемнели, глаза сквозь полуопущенные ресницы загадочно улыбались. Она перестала громко смеяться и разговаривать, ее походка стала медленнее. По ночам вокруг нее бушевал ураган, и в этом урагане, как большая голодная птица, парил Цемах, нагруженный нетерпением и накопленной за все годы холостяцкой жизни в ешиве мужской силой. Каждое утро Слава поднималась с налившимся соком телом, как кисть зрелого винограда. Она суетилась вокруг мужа, жалась к нему, усталая, на самом рассвете. Однако с тех пор, как их посетили те двое странных евреев, она была опечалена: Цемах ходил хмурый и не замечал ее.

Однажды утром она надела голубой свитер, гармонировавший с голубизной ее глаз, а края свитера заправила под поясок платья. Благодаря мягким линиям плеч, груди и рук под натянутой тонкой шерстью она выглядела пушистой, теплой, гибкой и умной домашней зверушкой со свежими розоватыми белками глаз. Слава долго смотрела в зеркало на свою длинную белую шею, русые волосы, собранные в узел на макушке, и обижалась, что ее красота не может прогнать дурное настроение Цемаха. Он не любит ее, его даже не интересует, сколько она пережила до того, как они встретились. Она была готова расплакаться, велеть ему уйти с глаз ее навсегда. Однако уже через минуту рассмеялась и вошла в комнату Цемаха мягкой походкой, истосковавшаяся по нежности, но он вышел навстречу ей с озабоченным лицом и сухо заговорил с ней:

— Ты же знаешь, что я изучал мусар. Итог всего, что я изучал: делать добро в этом мире. Я не вижу иного направления в своей жизни, как засесть за учебу и стать врачом, чтобы помогать людям.

Чтобы он не заметил по ее лицу, насколько она поражена, Слава прижалась к нему и сказала в его широкую грудь, чтобы он поговорил с Володей, самым практичным человеком в семье. И она оплела его своими руками, словно хотела устроить ночь посреди дня и усыпить его.

— Володя любит деньги, он постоянно забавляется пригоршней мелочи или часами, — освободился Цемах из ее объятий.

— Он играет часами, потому что ему тоскливо без детей, — ответила Слава, и ей тоже стало очень тоскливо. Она не раз замечала, что, когда Цемах говорит о мире и о людях вообще, он говорит умно. Однако когда он должен высказать свое мнение о какой-то определенной вещи, он ищет далеко и ничего не видит вблизи. Он не знает жизни, все представляет себе по своим священным книгам. Он похож на слепого гадальщика, предсказывающего будущее другим, в то время как его самого нужно водить за руку.

Володя не любил, когда Хана уходила, если он был вечером дома. Играл ли он монетами, крутил ли часы, гладил ли котенка или дремал в глубоком кресле — его жена должна была находиться в той же самой комнате и делать при этом что хочет: раскладывать карты, расчесывать свои длинные волосы, вязать, шить, — лишь бы не оставлять его одного. Поэтому Хану поразило неожиданное предложение Володи, чтобы она на часик зашла к свояченице Фриде. Сейчас к нему должен зайти Цемах для разговора с глазу на глаз. Слава не хочет, чтобы еще кто-то слушал детские речи ее мужа. Ведь Цемах желает засесть за изучение медицины. Лицо Ханы выразило большое удивление. Однако она вышла молча, чтобы не сказали, что она вмешивается в жизнь свояченицы.

Володе сразу же стало неуютно на сердце от того, что он сидел один в этой большой комнате. Он взялся поправлять часы, чтобы они все отбивали время в одну и ту же секунду. Цемах нашел его подводящим стрелки на циферблатах и с любопытством прислушивающимся, как механизм издает один «бум» за другим.

— Понимаешь? Когда в доме есть люди, эта компания устраивает своим звоном суматоху, — сказал Володя деверю, как будто и тот интересуется часами. — Однако после полуночи они звонят тихо и загадочно, словно с другого конца света. Если кто-нибудь из этой компании портится и не звонит, я чувствую это во сне и иду посмотреть на больного… Ну, что хорошего скажешь, Цемах?

Цемах говорил о своем плане так серьезно и уверенно, что Володя смотрел на него с восторгом. Потом он принялся вальяжно разъяснять деверю, что сперва дюжина учителей должна будет подготовить его, чтобы он выдержал гимназические экзамены. Потом ему придется учиться в университете, а еще позже — проходить практику в больнице, и лишь тогда Цемах станет начинающим докторишкой. До тех пор же его учеба обойдется в целое состояние, так что они с женой полностью проедят свою долю в наследстве.

Володя обещал сестре, что будет разговаривать с ее мужем мягко и деликатно. Но пошутить он может себе позволить? Цемах ведь не пружина и не лопнет. Володя рассказал ему о войнах ломжинских врачей. С одной стороны, мешаются старомодные лекари. С другой стороны, между собой конкурируют врачи из прежней России и выпускники нынешних польских университетов. В городе есть три известных врача. Пациентки отбрасывают их, как подгнившие яблоки. Один им не нравятся, потому что у него длинные усы, и эти усы влажные и пожелтевшие от табака. Второй, с острой бородкой, не нравится женщинам потому, что болтлив, как старая еврейка. Он расспрашивает о дедушках и бабушках, говоря, что должен это знать прежде, чем выписать рецепт. Третий, с лысиной, не нравится пациенткам, потому что носит кисти видения, а врач должен быть человеком современным. В еврейской больнице на Санитарской стоят на ступеньках молодые врачи в надежде, что их впустят хотя бы на месяц практики. В каждом городе крутятся десятки выпускников университета и ищут засидевшихся в девках невест с деньгами, чтобы иметь возможность открыть свои кабинеты и принимать больных. Эти молодые люди разговаривают на всех языках — по-польски, по-русски, по-немецки. Даже по-французски они разговаривают. И если бы Слава хотела мужа, окончившего университет, она бы могла найти их десяток по цене одного.

— Чего это тебе взбрело голову стать докторишкой? — улыбнулся Володя.

— Я думал, это наилучший путь делать добро другим людям.

— Ведь ты бы брал за свою работу деньги, чтобы было на что жить, так где же тут доброта?

Цемах растерянно и удивленно посмотрел на шурина. Торгаш задал ему сложный вопрос, подобающий мусарнику. Если он будет брать за лечение больных плату, то это не доброта, а корысть.

— Так за что же мне взяться? — вздохнул он.

— Ведь у твоей жены есть доля в нашем деле. Будешь работать вместе с нами. Тогда ты тоже сможешь помогать людям, которые должны попасть к врачу.

Ни о ком в Новогрудке не говорят с таким пренебрежением, как о лавочнике. Лавочник не может стать по-настоящему добрым, даже если из кожи вылезет. Его бог — это копейка, и он торгуется даже с Владыкой мира.

— Чтобы я стал лавочником?! — воскликнул Цемах в отчаянии.

— Я ведь тоже лавочник, — Володя не понял, почему его деверь так пришиблен, словно его заставляют стать попрошайкой и побираться по домам.

Разговор надоел Володе, и он тоскливо посмотрел на дверь: не появится ли его белая, как снег, пышнотелая Хана. От него шел пар, как от промокшего комка земли на солнце после дождя. Он потел от удовольствия и скреб под мышками.

— Но моя сестренка — горячая бабенка, а? — жуликовато подмигнул он, и Цемах ответил ему застывшим взглядом большой рыбы, вытащенной на сушу.

На следующий день после полудня Цемах спустился на склад. Слава с большими влажными кошачьими глазами ждала его возвращения. К вечеру ей пришло в голову, что пора уже стать самостоятельной хозяйкой. До сих пор свояченица Хана посылала к ней служанку с ужином. На этот раз Слава сама готовила, возилась на кухне, старалась. Когда Цемах вернулся со склада, он нашел дома уже накрытый стол. Однако он едва прикоснулся к блюдам. Жевал молчаливо и задумчиво. После еды он, опустив плечи, уселся в глубокое кресло у окна, как будто за эту пару часов на складе перетаскал целый вагон мешков муки. Слава легко присела на подлокотник кресла и положила руку ему на плечо.

— Как я вижу, хождение на склад для тебя мучение. Другие сочли бы это счастьем.

Цемах ответил, что его двоюродные братья действительно считают за счастье быть приказчиками у Ступелей. Они мелкие людишки, а их разум размером со зрачок селедки. Слава рассмеялась и спросила, почему он ставит себя на один уровень с приказчиками, ведь он компаньон.

— А что дальше? — мрачно спросил он.

— Дальше будет как у всех людей, — ответила жена и пересела с подлокотника к нему на колени, чтобы, опершись затылком на его грудь и задрав голову, посмотреть снизу вверх на его затуманенное лицо.

Его слова падали на ее волосы тяжело и медленно. Днем он будет говорить покупателям, что товар обходится ему дороже, чем они предлагают за него. Ночью он станет подсчитывать свои доходы и расстраиваться, что ему не платят или что ему нечем заплатить по предъявленным векселям, и во сне он тоже будет видеть муку и крупы. Сперва он будет молодым человеком и по субботам станет гулять с женой, толкающей перед собой детскую коляску. Позднее он превратится в состарившегося отца, имеющего неприятности от подросших детей. А что дальше?

Картина того, как она толкает детскую коляску, а муж шагает с нею рядом, Славе как раз понравилась. Однако до этого было еще далеко. Пока что ей хотелось, чтобы муж ее целовал, гладил. Она смотрела на него снизу вверх и крутила головой туда-сюда, чтобы ее волосы задевали его подбородок, нос и щеки. Своей тонкой спиной она вжималась в его грудь, а своим задом — в его живот, в его жесткие бедра, пока не ощутила, как его раздувающиеся ноздри пылко сопят над ней. Слава победно рассмеялась и проворно соскочила с его нагретых ее телом колен. Цемах увидел сзади на ее платье будто циркулем нарисованные круглые формы ее узкого зада и яростно обхватил ее руками. Однако она, дразня, вырывалась из его рук:

— А что дальше?

Ее губы с похотливой восторженностью вытянулись вперед, а глаза блестели, как у пьяного, словно она глотнула старого вина из бутылки и хочет как можно дольше сохранить на языке и в ноздрях его сладковато-терпкий вкус и запах. Напряженный и вытянувшийся во весь свой рост муж схватил ее в объятия и прорычал, что ради нее он станет и лавочником.

Глава 3

Повсюду на складе, куда бы ни поворачивал голову Цемах, до самого потолка лежали мешки. Ему казалось, что не только его лицо, руки и одежда побелели от муки, но и душа в нем стала уже мучной. Долго стоять в задумчивости ему не давали приказчики. Увидев, что он мечтает в задней части склада, растирая между кончиками пальцев щепотку муки, они бросались к нему. Старший приказчик вынимал из мешка пригоршню муки и показывал ему разницу между двумя сортами товара: перемолотая рожь даже после того, как проходит несколько раз через жернова, все еще жестковата и крошится. Пшеничная мука всегда желтовата и жирна, тонка, как шелк, и мягка, как бархат. Средний из двоюродных братьев Цемаха учил его разбираться в отрубях — черная ржаная труха и черная пшеничная труха. Младший брат, обладатель нахальных бегающих глаз, говорил о том, как надо торговаться: не следует сразу же называть окончательную цену. Надо начинать с высокой цены и снижать ее потихоньку. К тому же всегда надо знать, как войти и как выйти. У какого-нибудь ломжинского пекаря нельзя просить за мешочек белой муки больше, чем семнадцать с половиной злотых. Он знает цены и уйдет к другому торговцу. Просить больше можно у лавочника из чужого местечка. Однако у хозяйки, покупающей пару килограммов пшеничной муки на выпечку, можно выманить четвертак.

— Теперь ты понимаешь? — пропели трое братьев разом.

Цемах вытер белую пыль с рук и ответил:

— В муке и в торге я все еще понимаю не слишком хорошо. А вот вас я понимаю отлично. Вам хочется самим со временем стать большими торговцами. Но ваша мама должна Бога молить, чтобы вы навсегда остались приказчиками. Потому что, если вы сгибаетесь втрое перед теми, кто сильнее вас, вы будете топтать тех, кто слабее.

Приказчики отодвинулись подальше и поблагодарили Бога за то, что никто не слышит, как их двоюродный брат разговаривает с ними.

В склад вошел реб Копл Койфман, один из функционеров городской еврейской общины. Он был одет в лапсердак, блестевший от капнувшего на него во время еды жира, кидушного[54] вина и свечного сала, пролитого во время обряда гавдолы[55]. Реб Копл всегда был занят сбором пожертвований на талмуд тору[56] и на сиротский дом. Ломжа знает, что он не берет себе не единого гроша. Он живет с доходов лавки, которую держит его жена. Цемах тоже уже был знаком с ним, и ему как раз не нравилось, что этот еврей так сладко вздыхает, рассказывая о нуждающихся детях из талмуд торы. На этот раз реб Копл вошел с полным ртом вздохов требовать ежемесячных денег на содержание сиротского дома. Он вынул из кармана свою книжку квитанций, послюнявил синий карандаш и ждал, сколько прикажет записать деверь Ступелей. Цемах дал ему пожертвование и отказался от квитанции.

— Что касается денег, то я вам доверяю. Я не доверяю вашей доброте, о ней я плачу, о жалостливом человеке, наслаждающемся собственной жалостливостью. У похотливого даже жалость от похоти, а вы просто потеете от удовольствия, оплакивая судьбу сирот.

Реб Копл остался стоять, высунув синий от карандаша язык. Потом он принялся заикаться и даже всхлипывать: так разговаривают с ним? Ведь он с полной верой занимается общественными нуждами, носится день и ночь, собирая пожертвования, губит свое сердце прежде, чем ему удается выхлопотать что-то у жертвователя. Цемах снова обжег его своим взглядом и словами: именно это он и имеет в виду! Помогая кому-либо, надо как можно меньше говорить об этом, а не шуметь и крутиться вокруг страдающего, как вокруг покойника, у которого нет близких и которого должна хоронить община. Но реб Копл, который якобы с полной верой занимается общественными нуждами, кричит о своей жалостливости и проталкивается вперед со своей добротой. Это признак того, что он имеет в виду свое удовольствие и почет, а не сирот.

Реб Копл Койфман выбрался со склада бочком, словно опасаясь, что его могут погнать мокрыми тряпками. Володя так и светился от удовольствия:

— Ой, хорошо, Цемах, хорошо ты ему врезал. Вот так надо разговаривать с ними, с этими общинными воротилами, благодетелями города!

Грузный Володя от радости верещал тонким голоском, как кастрат. Он не жалел денег на пожертвования, но ненавидел общинных активистов и смеялся над своим старшим братом Наумом:

— Этот франт снова убежал во фраке и в цилиндре на прием для важных гостей.

После полудня на склад зашел реб Энзеле, еврейчик с маленьким носиком и белой аккуратной бородой. По его вымытому и набожному виду было понятно, что и мысли его чисты и уста остерегаются злословия. Даже работа реб Энзеле по будням свята, как субботнее богослужение. Он серебрит субботние светильники, золотит короны и колокольчики свитков Торы. Каждый раз, когда он выходит из еврейского дома или входит в него, он приподнимается на цыпочках и целует мезузу[57]. Свои филактерии он сдает на проверку тому переписчику священных текстов, у которого самая длинная борода в городе. На праздник Кущей он покупает самый красивый этрог. К Ступелям реб Энзеле зашел, чтобы оплатить долг за муку, которая пошла на выпечку самой дорогой, особо кошерной мацы. Его добренькие глаза светились весельем и доверием. Он каждому пожелал доброго утра и уже вынул из кармана кошелек.

В то же самое время на склад вошла и какая-то домохозяйка, чтобы купить муки на халы. У нее было унылое лицо. Она громко вздыхала и изливала горечь своего сердца Володе Ступелю: она не понимает, как ей приходит в голову печь и варить. Не прошло еще месяца с тех пор, как Нарев забрал единственное дитя ее сестры! К каким только профессорам и знахарям не ездили ее сестра и зять, пока дождались ребенка! Как тряслись родители над ним, пока он рос! Ицикл ушел в субботу днем купаться вместе с другими мальчиками, отец с матерью прилегли вздремнуть, а Ицикл больше не вернулся, река Нарев забрала его. Хотя Володя слыхал эту историю уже в который раз, он сделал над собой усилие, чтобы не расплакаться. Он сочувствовал несчастью родителей. Он сам тоже едва не задыхался от горя из-за того, что у него по дому не бегает русоволосая девочка в белых чулочках. Реб Энзеле печально качал головой:

— Это несчастье, которого не пожелаешь никакому еврею. Несчастье. Но Бог справедлив, и суд Его справедлив. Если еврейский ребенок идет купаться в субботу[58]…

Он еще не успел закончить, как Цемах устремил на него свой взгляд и принялся засыпать реб Энзеле вопросами: товарищи Иова были большими праведниками, чем реб Энзеле, тем не менее Бог разгневался на них за речи о том, что Иов, вероятно, согрешил и заслужил обрушившиеся на него беды. Жестоко утешать человека, говоря, что он переживет свое несчастье, в то время как он думает, что его мир рушится. И еще большая жестокость — оправдывать приговор, вынесенный ближнему. Кроме жестокости, это к тому же подхалимство и двуличие. Подхалимствуют перед Владыкой мира, утверждая, что Он прав и суд Его прав — по отношению к ближнему, чтобы уберечь себя от такого же суда. Однако Владыка мира разбирается в таких ложных праведничках.

Реб Энзеле вылетел со склада так, словно его лапсердак загорелся от пожара, пылающего в глазах Цемаха. Приказчики побежали на улицу, чтобы извиниться перед реб Энзеле. Однако тот размахивал руками и ничего не желал слушать. Он поспешно заплатил приказчикам свой долг за муку для мацы и умчался через рынок. Было видно, как старичок качает головой из стороны в сторону: нет-нет, с тех пор как он живет на свете, никто еще не ругал его так ни за что и ни про что. Тетя утонувшего мальчика высунулась вперед, требуя, чтобы деверь Ступелей не ругал ее за то, что она печет халу до того, как исполнилось тридцать дней со дня смерти ее племянника. Однако Володя смеялся и рассказывал Цемаху, что когда реб Энзеле входит в дверь или выходит из двери, он трижды стучит рукой в стенку и трижды топает ногой на пороге.

— Ребята, расскажите, как реб Энзеле стучит ручками и ножками, — сказал Володя приказчикам, и те выскочили на улицу и стали передразнивать реб Энзеле.

Приказчики с улицы видели, как хозяин на складе покатывается со смеху. Но они хорошо знали его и понимали, что смехом он хочет прикрыть свой гнев на деверя за то, что тот прогнал старого клиента, а заодно и хозяйку, которая должна была купить муку на халу.

Сухие жаркие дни искрились колючими солнечными лучами, как раскаленный песок, перемешанный с осколками стекла. Темно-зеленое дерево рядом с домом Ступелей за эти жаркие летние дни стало пыльным и серым. Его густо покрытые листьями ветви устало повисли от жары. Цемах смотрел через окно склада на дерево и думал: еще один месяц, и листья завянут. Во дворе ешивы в Нареве тоже растут деревья. Летом он со своими учениками сидел там и вел беседы об учении мусара…

В платьице с цветочками и в коричневом клетчатом платке на плечах на ломжинском рынке стояла какая-то женщина и торговалась с продавщицей.

«Летнее платье и зимний платок? — удивился Цемах и сам не понял, почему он этому удивляется. — Летнее платье и зимний платок, летнее платье и зимний платок», — непрерывно бормотал он, и ему казалось, что он превратился в большую муху на окне. Муха хочет вылететь наружу и все время бьется о стекло и жужжит, жужжит. На рынке на перевернутом пустом молочном бидоне сидел крестьянин. Еще один бидон, полный молока, стоял рядом с ним. «Как этот человек уселся на дно бидона с острым жестяным краем?» — снова удивился Цемах и испугался, не тронулся ли он умом: о чем думает бывший новогрудковский мусарник?!

Он отвернулся от окна и увидел, как Володя разговаривает с оптовиком о доставке с железнодорожной станции пары вагонов муки, которую они купили на паях. Извозчики носили со склада мешки и грузили их на широкую платформу. Наум командовал носильщиками, а приказчики общались с покупателями.

Вошел лавочник из Пентницы, местечка, расположенного на том берегу Нарева. Это был молодой человек с торчащими вперед блестящими зубами, с копной жестких, как проволока, волос и с огоньком в прищуренных глазах. Он стучал сапогами, как будто на улице был мороз, и бодро крикнул, что пришел за товаром. Занятый с компаньоном по покупке вагонов с мукой, Володя подмигнул Цемаху, чтобы тот занялся клиентом. Подскочил и один из приказчиков. Покупатель велел подать на пробу пшеничной муки и спросил, сколько стоит мешочек.

— Тридцать семь злотых, — назвал Цемах окончательную цену.

— В других местах — тридцать шесть, — попробовал торговаться пентницкий лавочник. Вмешался приказчик и сказал, что если бы хозяин не назвал цену в тридцать семь злотых, то клиент нигде бы сегодня не нашел такого товара даже за тридцать восемь. Взвесили пшеничную муку. Пентницкий лавочник прищуренным глазом присматривался к новому хозяину, стоявшему у кассы.

— Компаньон? А, да я совсем забыл! Я действительно слыхал, что Ступели взяли в девери целого раввина. Вот так выглядит раввин? Без бороды, без длинного лапсердака, да еще и занимается мукой? Ломжинцы любят рассказывать небылицы.

Нахальная улыбка на толстых вывороченных губах пентницкого лавочника и его торчащие вперед губы выглядели в глазах Цемаха как пережеванное сено в углу рта лошади. В том, как этот лавочник вертел головой, в его взгляде была видна глупость хитрого мужичка, который привозит в город тележку дров и уверен, что все на рынке думают только о нем, все хотят его одурачить. Цемаху даже было приятно, что этот крикливый молодой человек издевается над ним. Не из уст ли Всевышнего исходят бедствия и блага?[59] Как он постелил себе, так ему и спится.

После долгого торга пентницкий лавочник согласился купить пшеничную муку по предложенной цене и велел показать ржаную. Ему нужны пять мешочков. Если цена не будет чрезмерной, он возьмет десять. Цемах снова назвал ему конечную цену, а приказчик добавил, что покупателю не следует торговаться, его брат тоже заплатил семнадцать злотых за мешочек.

— Так у моего брата и идут дела хуже некуда, — рассмеялся покупатель и рассказал, что брат открыл лавку как раз напротив его лавки и хочет с ним конкурировать. Но у него не получается, уже два раза обанкротился. Тем не менее он, покупатель, помогает брату и каждую неделю дает ему пятерку, а иной раз и десятку. Не ему самому в руки дает он эти деньги. Брат-банкрот к тому же еще и гордец и не возьмет денег. Он посылает их жене брата — для детей.

— Вы помогаете вашему брату пятеркой, десяткой, но вы не поможете ему так, чтобы он больше не должен был к вам обращаться за помощью, — неожиданно врезал ему Цемах.

Пентницкий лавочник сразу же утратил все свое нахальство и принялся оправдываться:

— Так что же мне делать? Пожалуйста, скажите мне, что я должен сделать, чтобы мой родной брат не был мне кровным врагом? Чем больше я ему даю, тем больше он меня ненавидит.

Сбитый с толку и растерянный покупатель медленно почесывался, как будто в летаргическом сне: что здесь происходит? Он заходит купить муки и платит завышенную цену, а его оскорбляют и вмешиваются в отношения между ним и его братом?

— Я смеюсь над вами, грубияны! — заорал он на весь склад, придя в себя. — В Ломже хватает торговцев мукой, а за такую цену мне еще и руки будут целовать. Тьфу на вас! Пропадите вы все пропадом!

Он вышел, хлопнув дверью. На складе началась тихая паника. Володя стоял с напряженным лицом рядом с оптовиком, который, не веря собственным глазам, пожимал плечами. Наум, будто онемев, размахивал руками. Но Цемах никого не видел вокруг себя. Он оперся локтем на кассу, спрятал голову в ладонях и тяжело дышал. Володя положил свою руку ему на плечо и постарался говорить спокойно:

— Этот пентницкий лавочник давал нам заработок, а ты его прогнал навсегда. Я не знаю, хорошо ли и разумно ли говорить каждому правду прямо в лицо и превращать весь мир во врагов.

В темноте глаз Цемаха снова загорелся пожар, и он ответил хриплым голосом:

— Так должно было бы быть, чтобы человек каждому говорил правду и не удивлялся тому, что он наживает себе врагов. Я не такой уж герой и муж правды. Однако когда богатый брат преследует своего бедного брата и не понимает, почему тот стал ему врагом, я обязан сказать ему правду.

Большое и широкое лицо Володи стало твердым, как камень, но он промолчал. Глядя на него, Наум тоже не решился сказать ни слова. Он только посмотрел бешеными глазами на двоюродных братьев Цемаха, на приказчиков, которые скорчились, словно именно они и были во всем виноваты.

Глава 4

Каждый четверг у Ханы Ступель столовался один ученик из ломжинской ешивы, граевский мальчишечка лет девяти с красивыми черными глазами и с высоким лбом ученого, настоящего раввина. Хана целые дни была одна в доме и дождаться не могла, когда Фишеле — так звали мальчишечку — придет к ней есть. Хана сидела напротив него за столом и пододвигала ему приготовленные блюда. Она заметила, что Фишеле всегда смотрит на Володины часы и бросает взгляды на другие комнаты. Она догадалась, что он ищет в ее доме детей своего возраста, но понимает, что не должен спрашивать. За ум и деликатность он нравился ей еще больше, и она сказала ему, что, если он хочет, может потрогать часы. Только пусть будет осторожен, чтобы не поломать их. Однако Фишеле не подобало быть пустым мальчишкой, играющим с часами. Он тихо поел, богобоязненно произнес благословение и ушел, оставив в сердце хозяйки печаль: ой, если бы у нее был такой мальчик, такой сладкий, красивый и умный сынок!

Этот ученик приходил каждый четверг утром на завтрак, а два дня в неделю — на обед. На ужин он не хотел приходить, чтобы не слишком отвлекаться от изучения Торы. Хозяйка давала ему с собой мешочек с едой и двадцать грошей, чтобы он мог купить себе, что нужно. Хана расспросила Фишеле, где он ест в другие дни, и он рассказал, что у него есть еще один хороший день — среда у реб Доди Шмулевича. В ешиве заведено, что каждый ученик получает два хороших дня, а остальные — не такие хорошие. Ведь нечестно, чтобы у одного было шесть хороших дней и сытая суббота, а остальные ученики голодали. Хана знала, что Додя Шмулевич должен Ступелям много денег и не отдает долга. Она сказала своему мужу, что, несмотря на это, реб Додя — хороший еврей, Фишеле ест у него досыта. Володя ответил, что у этого Шмулевича семь дней в неделю — праздник, обжираловка, как на свадьбе у помещиков. Там жарят целых быков, служанки день и ночь стоят у плиты, двери не закрываются, гости, гости и снова гости. Разве для Шмулевича имеет значение накормить еще и какого-то мальчика из ешивы?! Однако долги он не оплачивает. Ему уже дважды пролонгировали векселя, и, если он не оплатит их к третьему сроку, будет плохо. Он должен целое состояние.

Вскоре после этого Хана заметила, что ученика как подменили. Он едва притрагивался к еде и беспокойно смотрел на кухню. Она подумала, что он, может быть, стесняется ее, и вышла в соседнюю комнату, но, когда вернулась, увидела еду нетронутой. Хана спросила его: может быть, ему не нравятся эти блюда и он хочет что-то другое? Фишеле ответил, что сыт, и при этом смотрел на полные тарелки голодными глазами. В другом случае Хана потребовала бы от начальства ешивы, чтобы ей присылали ученика с хорошим аппетитом, потому что остается все, что она наготовила. Однако ей было грустно расставаться с таким красивым мальчиком с черными пейсиками, круглым личиком и маленьким ротиком. Перед тем как он ушел, она дала ему полный мешочек с едой и еще целый пол-злотого и просила его ради Бога прийти через неделю в четверг.

Фишеле пришел, и Хана заметила, что на его пиджачке не хватает двух пуговиц, а третья едва держится. Она чуть ли не силой сняла с него пиджачок.

— Ничего страшного, — сказала она Фишеле-граевцу. Ему нечего стыдиться ее. У нее могли уже бы быть дети старше него. Она села, прижав к груди его пиджачок, и увидела, что воротник и локти тоже порваны. Хана протянула нитку через свои полные, сочные губы, глядя исподлобья на ученика в белой рубашечке с высоким воротничком, с бретельками на худеньких плечах и с кистями видения, пропущенными через петли бретелек. Кажется, такой маленький мальчик, совсем малыш, а знает, что написано в больших и толстых томах Гемары. Володя не знает, Наум тоже знает не слишком много, один только Цемах знает. Но мало ли что он знает? Он больше не изучает Тору и больше не набожен. А вот Фишеле и знает, и изучает, и набожен. Она бы взял его на руки и прижала бы к груди, но этот мальчик, этот маленький праведник, уже даже не смотрит на женщин.

Фишеле почувствовал, что напротив него сидит мама, избавился от смущения и стал есть все, что стояло перед ним на столе. Хана радовалась этому и притворялась, что ничего не замечает. Только когда он уже собирался читать благословление, она спросила, что случилось с ним в последнее время? Он ничего не ел и выглядел напуганным. Не заболел ли он, не дай Бог?

Фишеле-граевец расплакался, вытирая кулачками глаза, и все ей рассказал. Первое время, когда он приходил есть в среду, домашние становились вокруг него и кричали: «Ешь, мальчик, ешь». Больше всех остальных кричал хозяин, реб Додя. Он еще зазывал своих гостей посмотреть, как Фишеле ест, словно он лесной зверь. Однако в последнее время Фишеля стали кормить в полутемной пустой комнате, и никто не заходит к нему, даже служанка. Он находит на столе кусочек хлеба, немного супа в тарелке, а уходя, ему некому сказать «до свидания». Он испугался, что и в его четверг ему велят сидеть на кухне и никто не будет заходить к нему.

У Ханы на глазах выступили слезы. Она рассказала все мужу и предложила, чтобы Фишеле ел у них и по средам. Володя ответил, что, покуда Шмулевич не заплатил своего долга, опасно с ним ссориться. Ему не понравится, что его ешиботник перешел к Ступелям, и он станет им кровным врагом. Володя пересказал на складе эту историю с мальчишкой из ешивы, которого Шмулевич скупится накормить, хотя у него в доме все еще жарят целых быков. Цемах слушал и не вмешивался. Он был уже по горло сыт этим торгашеским миром лавочников.

Когда пришел срок выплаты долга, Шмулевич заявился на склад с просьбой, чтобы ему пролонгировали векселя в третий раз. Держался он уверенно, как настоящий богач. Однако было заметно, что он боится, как бы его не объявили банкротом. Шмулевич рассказывал, как он запутался в делах, и, как бы между прочим, расписывал свое богатство: его мельница под Зембровым не может работать, пока не поставят новые двигатели. Съемщики его новых домов еще не внесли первой квартирной платы, и правительство тоже еще не заплатило ему за армейские казармы, которые он построил. Пока он ждет причитающиеся ему деньги, чтобы снова начать строить, горы кирпича лежат на его кирпичной фабрике, а целый лес, распиленный на доски, лежит на его лесопилке. Вот он сейчас и находится в несколько стесненных обстоятельствах. Он должен признаться, что ведет себя слишком широко. Он делает слишком много пожертвований. Ему плешь проедают, из него ремни режут. На прием гостей — дай! На богадельню — дай! А когда приходят просить на еврейскую больницу, конечно, тоже нельзя быть свиньей.

— Нам это стоит еще дороже. Все перечисленные благотворительные учреждения стоят вам не больше двадцати пяти злотых, а то и меньше, — кисло ответил Наум Ступель. — Я член совета общины и председатель во множестве учреждений. Я знаю, сколько платит каждый обыватель.

— Что вы мне говорите, что знаете, сколько платит каждый обыватель? — поддернул повыше рукава должник и с простертыми руками, как коэн[60], возливающий воду на руки перед тем, как благословить евреев, принялся перечислять, загибая пальцы:

— Богадельня — раз, прием гостей — два…

— Богадельню и прием гостей вы уже считали, — сам того не желая, рассмеялся Володя.

Шмулевич смешался и принялся говорить, что память у него ослабела. Ночью, лежа в постели, он помнит все. Наступает день, и у него мозги плавятся от жары. Наконец он встряхнулся и снова принялся подсчитывать. Ну а бедняки, которые ходят по домам, не дай Бог? Ему ответят, что бедняк получает грош. Однако когда они приходят каждый день рядами, длинными, как еврейское Изгнание, из этих грошей получается значительная сумма. Ну а блюдо в канун Судного дня — это ничего? А ешиботник? У него ест каждую среду один ученик ешивы, ест все самое лучшее, буквально плешь ему проедает.

Цемах прислушивался к разговору, и его совершенно не волновало, заплатит ли этот потный хвастливый еврей с большим животом и жирным затылком хотя бы грош. Ему просто любопытно было смотреть, как этот толстяк выбивается из сил, вспоминая, сколько денег у него уходит на благотворительность. Однако то, что должник внес в подсчеты своего растраченного состояния и ученика ломжинской ешивы, подтолкнуло Цемаха к тому, чтобы высказать этому банкроту, что он о нем думал:

— Скуп каждый человек. Скупятся либо для себя, либо для ближнего; а если кто-то расточителен, то он тратит деньги и на себя, и на ближнего. Тогда скупец выскочит из него там, где речь идет о грошах. То, что ваша жена, и невестки, и дочери, эти коровы вассанские[61], шьют себе новые платья, — вы забыли; то, сколько ваши сыновья и зятья проигрывают в карты, — вы забыли; то, что вы устраиваете для своих гостей парадные пиры, на которых жрут и пьют, и хватаются и воняют, — вы забыли, но мальчика из ешивы вы не забыли и кричите, что он вам плешь проедает.

Додя Шмулевич оглядывался по сторонам, как будто искал железный прут, пудовую гирю, полено. Однако выговорить в первую минуту не мог ни слова, у него отнялся язык. Он был уверен, что это Ступели натравили на него своего деверя. Шмулевич вытер пот с лица и с затылка, выпрямился и шагнул к двери.

— Этому ешиботнику, который пробрался в вашу семью, как паук, я даже не буду отвечать. Но вам, мои бывшие компаньоны, вам я скажу. Если бы вы были даже уверены, что я никогда не заплачу, вам и тогда не следовало допускать, чтобы на меня так нападали. Вы можете посылать ко мне всю налоговую службу со всеми ее прислужниками! Но сами на пороге моего дома не появляйтесь, потому что я вам головы разобью!

Шмулевич вышел со склада, ссутулившись. Володя изо всех сил держал себя в руках, чтобы не схватить деверя за горло.

— Ты обрушил на нас несчастье! Я тоже делаю пожертвования, но я не сумасшедший мусарник, — прохрипел он.

Цемах смотрел на него так, будто ждал побоев.

— Ты не делаешь пожертвований. Ты ненавидишь бедняков и называешь их попрошайками. Ты бросаешь им мелочь, чтобы от тебя отстали и чтобы показать, что ты не скуп, — как это делает какой-нибудь распущенный помещик в шубе.

Наум размахивал кулаками и бушевал: его знают в Ломже, его знают в Белостоке, его знают даже в Варшаве! Он член совета общины и бывал на приемах в честь воеводы. Он даже был в составе делегации, ждавшей с хлебом и солью президента польского государства. Но чтобы так говорили с людьми, он еще в своей жизни не слыхал. Однако и старшему шурину Цемах ответил спокойно и пренебрежительно:

— Мне жаль вас. Вы в своих собственных глазах так незначительны, что везде лезете на самые почетные места, чтобы люди вас хотя бы заметили.

— Чтобы ноги твоей на складе больше не было! — скрипнул зубами Володя и вытащил из кармана пригоршню мелочи. Он не делал этого с тех пор, как Цемах вошел на склад и не смог смотреть, как приказчики бросаются на пол собирать упавшие монеты. На этот раз приказчики стояли вдалеке, напуганные, как бы и их не выгнали вместе с их двоюродным братом.

Цемах поднялся в свою квартиру и рассказал Славе, что ее братья прогнали его. Прежде чем она успела переспросить его, серьезно он говорит или шутит, вошла Володина служанка и передала, что хозяин хочет переговорить со своей сестрой. Слава поспешно пошла. Володя и Хана стояли подавленные и беспомощные, словно только что вернулись с какого-то празднества и нашли свой дом опустошенным ворами. От большого расстройства Хана придерживала рукой свою высокую волнующуюся грудь и говорила мужу:

— Деверь, кажется, совсем не так набожен, он не носит бороду и не ходит в синагогу. Настоящие набожные евреи держатся тихо и деликатно.

Володя ворчал, что этот сумасшедший мусарник разорит всю семью и к тому же сделает ломжинских обывателей их заклятыми врагами. Лицо Славы вытянулось: Володя называет ее мужа сумасшедшим мусарником, а невестка, эта деревенская еврейка, рассуждает о том, как должен вести себя деликатный человек! Слава пожала плечами и заговорила якобы удивленно, что она тоже не понимает Цемаха. Как это ему пришло в голову вступать в беседу с каким-то лавочником? Что понимают торгаши? И, закусив губу, она направилась к двери. Ее брат покраснел от злости и закричал ей вслед:

— Ты еще от него натерпишься!

Когда Слава вернулась в свою комнату, Цемах встретил ее веселым взглядом и свежим румянцем на щеках, словно он провел время за городом, в лесу или у реки. Она слабо всхлипнула:

— Так ты меня любишь?

Он даже не заметил обаяния, светившегося сквозь ее слезы, и ответил, что он, видимо, не знает, что значит любить. Наверное, любить — означает не вступаться за правду и справедливость. Слава рассердилась на него и начала кричать, что он совсем не такой добрый и не такой умный. Какой разумный человек станет ругать чужих людей, ничего дурного ему не сделавших, и тем самым наносить вред своей собственной семье? Сияющее лицо Цемаха снова стало хмурым, а его слова обжигали, как и его глаза: этот Додя Шмулевич — обжора с толстым рылом, который все время рыгает. Душонка простая, как пара юфтяных сапог. Толстяк с жирными пальцами. Однажды ночью он не сможет заснуть. Ему не хватает десяти тысяч злотых, и он не помнит, куда их дел. Наконец, он вспомнил, что мальчик из ешивы, который столуется у него раз в неделю, съел его состояние. Так зачем же ему, Цемаху, относиться с уважением к такому типу?

Слава подавленно молчала. Во время их первых встреч она не принимала всерьез его разговоров о том, что мусарник не может наслаждаться жизнью; теперь она видит, что была неправа. Огонь, пылавший в Цемахе, тоже понемногу погас, и они оба остались сидеть тихие и грустные, как бедная пара у пустого стола на следующий день после праздника.

— Мира ты не переделаешь, но наше счастье разрушишь. С тех пор как стоит мир, люди в нем одновременно и звери, и ангелы, — печально прошептала Слава.

— То-то и оно, — ответил Цемах. — Он всю жизнь учил, что если кто-то машет ангельскими крыльями, надо заглянуть под них: не скрывается ли там звериное тело в потной волосатой шкуре.

Цемах стремительно подошел к платяному шкафу и вынул из него сюртук, который пошили ему на свадьбу. С тех пор как ушел от изучения Торы, он не носил этого платья, подобающего сыну Торы. Теперь он снял короткий пиджак и проворно натянул на себя это одеяние мудрецов — новенькое и выглаженное, словно только что от портного. В сюртуке ниже колен он выглядел еще выше, стройнее, сильнее. Сюртук сидел на нем как влитой, как кора на стволе дерева. Он зашагал по комнате туда-сюда, а незастегнутый сюртук празднично трепетал у него за спиной. Лицо Цемаха искрилось отблеском черной шелковой сюртучной подкладки. Слава смотрела на него, как будто только что стала его невестой, а потом спросила, что это он вдруг так разоделся? Куда собирается?

— Я возвращаюсь в синагогу. Больше не могу отвергать мою прежнюю жизнь.

Братья обещали сестре посылать ей ее долю доходов, лишь бы ее муж не показывался на складе. Слава, со своей стороны, не стала мешать его возвращению в синагогу, чтобы он там перебесился и успокоился. Цемах целыми днями шагал по синагоге и беспрестанно хулил этот мир: старые болячки этого мира — это не столько его греховность, сколько фальшивая праведность! И ощупывал свой подбородок, словно старался заставить быстрее расти бороду, которую состриг, когда женился и, отдалившись от веры, вошел в дурную культуру этого мира.

Глава 5

У Лолы, единственного сына Наума Ступеля, были толстые щеки, короткая толстая шея и липкие, оттого что он постоянно ел сладости, губы. Из-за полноты на спине у него постоянно лопался пиджак и воротники рубашек не сходились на шее. Он целыми днями играл в футбол или разгуливал по местечку с компанией бездельников. Отец орал на него:

— Идиот, на что ты годен?!

Наум хотел, чтобы его двадцатилетний сын работал на складе. Однако Володя не спешил допускать его к делам. Он, смеясь, называл племянника кабаном:

— Разве он может взвесить кило муки, этот кабан?

Лола приставал к еврейским служанкам, работавшим у его родителей, но не имел у них успеха. Посреди ужина он заходил на кухню выпить глоток воды, и в столовой сразу же слышали крик служанки:

— Уходите, не то я оболью вас горячим супом из тарелки!

Иногда из кухни доносилась звонкая пощечина, и Лола вбегал в столовую красный и запыхавшийся. Мать плакала, отец грозил кулаком, а сын, едва не плача, оправдывался:

— В чем я виноват? Что я такого сделал?

Служанки говорили, что лучше целыми днями таскать вязанки дров и стоять, согнувшись над выварками с бельем, чем служить у Наума Ступеля. Он отшвыривает полные тарелки и кричит, что блюда то слишком холодны, то слишком горячи, то подгорелые, то сырые. Фрида, его жена, искала служанку покорную, такую, которая не станет отвечать хозяину нагло и к тому же не будет слишком красивой и соблазнительной, чтобы Лола на нее не заглядывался.

Случайно Хана Ступель увидела у одной из городских хозяек служанку с нелепой, неуклюжей фигурой, растрепанными льняными волосами и детским личиком — еврейскую девушку с внешностью христианки и с по-иноверчески звучащим именем Стася, переделанным из еврейского Стеся. Хозяйка рассказала Хане, что родители Стаси, богатые сельские евреи из окрестностей Замброва, умерли много лет назад, и она с малолетства осталась круглой сиротой. Еврейские родственники и христианские соседи растащили ее наследство. Чтобы она не мозолила глаза в селе, ее привезли в Ломжу и отдали в служанки. Она не лентяйка. Готовит и стирает, убирает дом и двор, делает все, что ей приказывают, но вот тарелку на стол подать не может. Если посреди дома стоит скамья, она останавливается, будто это гора. Самое плохое состоит в том, что она не научилась соблюдать кошерность блюд, и поэтому в еврейских домах не задерживается. Хозяйка объяснила, что и ее муж боится, как бы Стася не испоганила кухню, и поэтому ее придется уволить.

Добросердечная Хана, сама деревенская, с жалостью смотрела на полунемую девушку и представляла себе, как маленькая Стася была обласканной дочкой при двух родителях, как она бегала по полям с синим бантиком в льняных волосах. Теперь ее руки огрубели от тяжелой работы, а тело стало грузным. Однако ее глаза сияют тишиной леса в тот час, когда садящееся солнце касается деревьев. В ее лице сохраняется странное удивление, будто она все еще не поняла, почему люди разграбили ее дом и прогнали в чужой город.

По совету Ханы ее свояченица Фрида пошла посмотреть эту служанку и осталась довольна. По ее разумению, девица с такой внешностью и детским умом не должна была понравиться Лоле. Чтобы Наум не был против, Хана поговорила с ним. То, чего не могла добиться от своего мужа сухонькая и измученная заботами Фрида, от него всегда добивалась ее свояченица с белоснежной шеей и свежими розовыми щечками. Хана попросила свояка взять в служанки эту немудрящую сироту, и Наум согласился. Он почти и не видел этой девушки. Когда хозяева ели, Стася стояла на кухне и мечтательно смотрела в открытую печь. От раскаленного жара на лицо падал золотистый отблеск, и ее льняные волосы казались отлитыми из меди.

Перед родителями Лола изображал, что новая служанка просто страшилище. А думал он, что она крепенькая штучка, и принялся потихоньку к ней клеиться. Один раз он застал ее в кухне, сидящей, сложив руки. Он сунул руку в карман, отломил полплитки шоколада и протянул ей. Стася жадно проглотила шоколад, испачкав рот, как маленький ребенок, и быстро вытерла губы. В другой раз Лола бросил в карман ее фартука горсть фисташек. Она весело оглянулась и тут же принялась щелкать орешки, как шустрая белка. В третий раз он дал ей мелочи. Она долго смотрела на него со странной серьезностью, а потом взяла. «Казалось бы, теленок, — думал Лола, — а тем не менее умеет брать и молчать». Однажды утром никого не было дома, а Лола только вылез из постели. В столовой он нашел служанку, мывшую полы, согнувшись и подвернув подол. Горячий и отдохнувший парень увидел ее широко расставленные босые ноги, голые до плеч руки, налитые груди, едва не вываливавшиеся из свободного лифа, — и прыгнул на нее, как будто волосы на его теле загорелись. Девица дико расхохоталась. Еще более распаленный этим хохотом, Лола схватил ее за широкие плечи и потащил к кровати. Стася оттолкнула его от себя, посмотрела со страхом и перекрестилась.

— Ты что, не еврейка? — выпучил он глаза.

— Еврейка, — ответила она.

Лола широким взмахом руки показал на домашнюю утварь.

— Видишь? Все это будет принадлежать мне, я у моих родителей единственный сын. Состояние дяди Володи тоже будет принадлежать мне, у него нет детей.

Стася покорно и восторженно смотрела на молодого человека, обладающего таким богатством и столь доброго к ней. Он приподнял ее подбородок и заговорил повелительно:

— Сейчас не годится. Мама может прийти. Сегодня ночью я проберусь в твою каморку. Не пугайся и не начинай визжать. И никому об этом не говори ни слова. Слышишь?

Стася кивнула, хотя по ее тихим, задумчивым глазам было видно, что она еще не вполне ясно понимает, что будет, когда молодой хозяин прокрадется к ней.

Лола пробирался к ней ночь за ночью, пока она ему не надоела и он не начал думать о других девицах, стоявших под заборами. Он весело крутился по комнатам и даже не замечал, как служанка смотрит ему вслед, удивленная тем, что он перестал приходить к ней. Стася теперь еще чаще стояла на кухне и смотрела в огонь, будто видела там отсвет заката в окошках своего села. Один раз, когда Лола не пришел на ужин, она спросила хозяйку:

— А где ваш сын?

— Слава Богу, что его нет, — ответила хозяйка и с полными тарелками в обеих руках торопливо вышла из кухни.

Фрида знала, что когда ее муж не видит напротив себя за столом сына-бездельника, он меньше кричит и еда больше нравится ему. Стася все чаще спрашивала о Лоле, а хозяйка ни о чем не догадывалась, пока не заметила, что служанка пополнела, что ей тяжело нагибаться при мытье полов. Фрида сунула руку в рот, чтобы не закричать во весь голос: «Горе мне! Эта девица беременна!» Она завела служанку на кухню, закрыла дверь и долго шлепала губами, пока не оказалась в состоянии выговорить:

— От кого?

На этот раз Стася хорошо поняла, что имеет в виду хозяйка. Ее детское личико стало печальным и серьезным, и она медленно ответила:

— От вашего сына.

Сердце матери подсказывало это Фриде еще раньше, и все же она надеялась, что, может быть, Бог смилостивится и окажется, что это все-таки не ее сын. При мысли, что ей придется рассказать об этом мужу, Фрида всем телом содрогнулась от ужаса. Однако, когда Наум вернулся домой, еще до того, как он успел влезть в домашний халат и обуть шлепанцы, она от большого страха перед ним тут же все и рассказала. Наум придурковато улыбнулся — ему казалось, что он слышит это во сне. Потом долго моргал и наконец упал на диван, закинув голову. Фрида не хотела присутствовать при том, как он очнется от своего летаргического сна и начнет бушевать. Она знала, что Наум все равно не придумает средства, которое помогло бы выпутаться из этой неприятности. Она оставила его на диване с закатившимися глазами, а сама пошла через коридор к Володе, главе семьи. Вскоре Фрида вернулась со свояком и со свояченицей на совет. С кухни доносились крики. Там стоял Наум и махал кулаками в сторону служанки:

— Шлюха, ты соблазнила моего сына!

Побледневшая Стася смотрела хозяину прямо в глаза и ничего не отвечала. Хана встала между ними и от всего сердца стала говорить, что сирота тут ни в чем не виновата. Она осталась ребенком и доверяет каждому человеку. Володя стоял раздраженный, как медведь, которого свора собак выгнала из берлоги. Проводящий на складе целые дни на ногах, он любил тихий покой своего дома и не выносил дома своего брата, наполненного криками, как баня паром. Володя с раздражением смотрел и на прислугу с детской физиономией и большим неуклюжим телом. Он ненавидел неудачников и взрослых людей с детским разумом. Рычанием он заставил утихнуть всхлипывавшую семью и всем, кроме служанки, велел пройти в зал.

Наум крутился по залу туда-сюда и дергал себя за волосы. Что скажет Ломжа? Что скажет весь мир? Скажут, что сын Наума Ступеля обрюхатил служанку!.. В этот момент распахнулась дверь, и вошел Лола, готовый крикнуть: «Мама, есть!» Но мама стояла в углу, заламывая руки. Отец посмотрел на него и отскочил, как от черта. Тетя Хана сидела за столом заплаканная, а дядя Володя восседал в кресле с лицом убийцы.

— Как это получается, что у еврейского парня совсем нет Бога в сердце и он делает несчастной сироту? — всхлипнула Хана. Еще до того, как растерянный Лола успел сделать невинное лицо, Володя шагнул к нему и своей медвежьей лапой дал ему затрещину.

— Кабан, там, где едят, не гадят!

Лола схватился за побитую щеку и, всхлипнув, выдохнул:

— В чем я виноват? Что я такого сделал?

Но совершенно неожиданно для всех Наум вместо того, чтобы наброситься на сына, набросился на брата, топая при этом ногами.

— В моем доме хозяин я, а не ты! Лола — мой сын, а не твой. Если он заслужил подзатыльника, то этот подзатыльник дам ему я, а не ты! Слышишь, бурило?

— Ты, надутый воздушный пузырь! Я думаю не о тебе и твоем кабане. Я думаю о чести нашей семьи. — Володя отвернулся от брата и заговорил со свояченицей: этой девицы в ее доме больше быть не должно. У него ей тоже больше нельзя находиться, потому что его служанка может разболтать об этой истории по всему городу. Надо попросить Славу забрать девушку и не выпускать на улицу, пока не удастся ее куда-нибудь пристроить. И поникший, ссутулившийся и разозленный Володя прорычал жене:

— Перестань причитать, пошли спать.

Увидев, что свояки уходят, Фрида еще больше сжалась. Теперь муж изольет весь свой гнев на нее. Лола все еще стоял посреди зала с отекшей щекой и озирался, как человек, смотрящий на скользкое место, где он упал, и не понимающий, как такое могло с ним случиться.

Володя решил, что при разговоре с сестрой не должно быть крикуна Наума. Фрида сидела, пришибленная, в уголке, а Хана печально молчала. Она знала, что жалости к сироте она от своего мужа не дождется. Володин план был таков: устроить служанку у какого-нибудь крестьянина в селе, и пусть она там родит своего байстрюка. Слава тоже не проявила сочувствия к забеременевшей. Однако она готова была спрятать Стасю у себя, чтобы Ломжа не имела возможности оговаривать семью.

— Но что мне сказать Цемаху? — спросила она.

— Не говори ему правды. Придумай что-нибудь, — нервно ответил Володя.

— Неопытный глаз, особенно мужской, еще ничего не может разглядеть. Пока едва заметно, что она забеременела, — вздохнула Фрида и при этом так набожно и моляще покачала головой, что Володя громогласно рассмеялся.

Хана больше не могла этого терпеть и снова начала всхлипывать:

— Почему обманутая сирота должна быть загнана незнамо куда за чужие грехи?

Однако муж раскричался на нее:

— Она еще разговаривает! Это ведь ты привела эту телицу в дом. Ты виновата!

Володя зашел к служанке и сообщил ей, что она будет жить у его сестры, пока он не найдет для нее дом в селе. Он заботится о ней, как отец или брат, но она не должна никому говорить ни слова. Если она расскажет хозяину, в доме которого будет жить, или кому-то другому, ее выгонят на улицу. Беременную служанку никто не возьмет, а полиция еще и арестует ее за плохое поведение. Стася слушала его, подняв глаза к потолку, и пробормотала, что будет слушаться. Володя еще с минуту стоял к ней спиной, словно стремясь к тому, что, кроме его слов, она запомнила бы и его широкие плечи, жесткий затылок и большую медвежью голову. Уверенный, что он нагнал на девицу страха, он спустился на склад и сказал приказчикам, что уезжает по делам. В тот же день он надвинул шапку на растрепанную шевелюру и отправился искать крестьянина в село.

Стася взяла свои пожитки и перебралась к новой хозяйке, которая велела ей не заходить в комнату к хозяину и не показываться на улице. Слава вошла в комнату Цемаха взять что-то и между прочим рассказала ему, что Наум снова отказал от места служанке. Девушка глуповата, и ей некуда деваться. Она взяла ее к себе, пока та не найдет себе другого места. Цемах кивнул в знак того, что слышит, и даже не стал отрывать глаз от святой книги.

Глава 6

Почтальон вручил Славе письмо от Бернарда Френкеля. Она оглянулась, не видит ли Цемах, и со смешанными чувствами страха, любопытства и восторга, как домашнее животное, собирающееся полакомиться, зашла в спальню, чтобы прочитать письмо. Но едва вскрыв конверт, она обиделась на почерк Френкеля. Наезжающие одна на другую строчки казались ей небрежно набросанными. В почерке она сразу же узнала манеру Френкеля говорить якобы серьезно, преданно, но в то же время дразняще и даже издевательски. Френкель желал ей счастья и выражал удивление, что она не сообщила ему, что нашла себе избранника. Он еще больше удивлялся тому, что она никогда ему не рассказывала о своих религиозных чувствах. Он слыхал, что она вышла замуж за кого-то из секты мусарников, фанатиков, которых можно встретить на белостоцких улицах дурно одетыми и заросшими бородами. Однако он уверен, что ее муж — ученый и деликатный человек, и он счел бы для себя честью познакомиться с этим раввином, завоевавшим ее любовь. Френкель писал, что и в его жизни произошли изменения. Его жена приехала в Белосток и привезла с собой ребенка. Это еще больше запутало и усложнило их отношения. Однако об этом ему мучительно говорить, тем более писать. Свое письмо гимназический учитель закончил выражением большого уважения к своей подруге таким образом, как будто высокий, до самого потолка, мужчина наклоняется к маленькой девочке.

Слава поняла, что Френкель хочет возобновить тайные встречи с ней. Он уверен, что она не любит своего мужа. Она порвала письмо и пошла на кухню, чтобы бросить клочки бумаги в печь. Стася сидела на скамье, сложив свои большие руки на животе.

— А где Лола? Он ведь обещал, что женится на мне, — спросила она с окаменевшим лицом.

— А ты ему и поверила, этому дураку, этому пустому месту, лгуну, который тебя использовал? Он бы и дальше продолжал это делать, если бы у него получилось так, чтоб никто об этом не узнал, и это ничего бы ему не стоило, — обругала Слава племянника и сама не заметила, как в мыслях перешла на Бернарда Френкеля.

Она вернулась в спальню, крутилась там и думала о Цемахе. С тех пор как он поссорился с ее братьями и стал изучать Тору в синагоге и дома, он спокоен и деликатен. Когда она зовет его к столу есть, он идет; когда она заговаривает с ним, он отвечает считанными словами или просто кивает. Он уступает, чтобы она оставила его в покое. Временами на нее нападает такой дикий гнев, что даже перехватывает дыхание. И внезапно этот гнев уходит, как дурной сон, исчезающий именно в тот момент, когда он превращается в кошмар и начинает душить. Но ее братья ненавидят Цемаха на самом деле, они желают ему зла. Володя и Наум втягивают и ее в неприятности. Если в городе узнают, что натворил этот Лола и где находится Стася, то будут говорить, что этот набожный и ученый еврей Цемах Атлас не лучше своих шуринов, ведь он скрыл забеременевшую служанку. Скажут, что у его жены до свадьбы тоже был любовник. Слава все больше и больше сердилась на своих родных. При этом она знала, что именно насмешка Френкеля горит в ней, она заболела от его сарказма по поводу того, что ее муж принадлежит к числу фанатичных, бородатых и оборванных мусарников.

Ей пришло в голову выйти в город купить пару новых туфель. Она давно не покупала обуви и вообще никаких новых вещей, как будто она действительно какая-то замшелая раввинша. Еще она выберет себе шляпку и закажет у портнихи платье. Пошьет себе какой-нибудь жакетик и юбку. Слава вынула из битком набитого платяного шкафа светло-голубой костюм и начала проворно переодеваться. Она надела кружевную блузку с большим белым бантом и посмотрелась в зеркало. «Да мне совсем не нужны ни жакетик, ни новое платье», — пожала она плечами, взяла в руку большую блестящую черную сумочку и зашла к мужу. Цемах не заметил ее, и она осталась стоять у двери, глядя на него. Он неподвижно сидел над священной книгой, на его губах была печальная улыбка человека, погруженного в воспоминания. Он ощутил, что она находится в комнате, и медленно повернул к ней голову со взглядом, свидетельствующим: что бы она ни сказала, ему все равно. Слава сказала, что идет в город покупать одежду, и он равнодушно кивнул в знак согласия. Она вышла, подумав, что Френкель заметил бы большой белый бант, колыхающийся на воротничке ее жакета, как пена на темно-голубой воде.

— «Животы их заменяют им Бога, Тора для них — это одежды их, а мораль их — это насмешка над соседями их»[62], — пробормотал Цемах цитату из лежавшей перед ним на столе книги мусара и почувствовал, что от долгого неподвижного сидения спина у него затекла и просто отваливается. Его спина стала камнем, надгробным камнем. Тем не менее он не пошевелился и упрекнул сам себя: а разве он сам не сделал из живота бога? А разве он сам не променял Тору на красивые одеяния и богатое жилье? Он сделал это точно так же, как и другие люди этого мира, о которых говорит книга «Обязанности сердец»[63].

Была середина месяца элул. У Цемаха перед глазами стояла ешива в Нареве. Среди многочисленных съехавшихся на Грозные дни людей, в гуще молодежи и мальчишек, бегающих по синагоге во время уроков мусара, сидят его ученики, один возле другого. Он всегда их учил, что один ищущий — это головешка, а целое содружество ищущих — пылающая печь. Его мальчишки держатся вместе, сейчас еще больше, чем в прежние времена, потому что их наставник покинул их. И ему казалось, что так же, как он видит своих учеников, они видят его и поворачивают к нему головы. На их лицах лежит тяжелая грусть, и они шевелят губами, словно читают заклинания с целью очистить его от скверны. Они молятся за своего ребе, ставшего Элишей бен Авуйей, Ахером[64]. Скоро уже год, как он опозорил и надломил их. Тем не менее они не хулят его и не забывают, что он вывел их из России и спас для Торы. Ищущие его готовы простить ему нанесенную обиду, лишь бы он вернулся. «Вернитесь! Приближается Судный день. Вернитесь к тому, перед кем вы глубоко согрешили»[65].

«Вернитесь к Тому, перед Кем вы глубоко согрешили, сыны Израиля!» — Цемах раскачивался, из него вырывался горький напев мусарников, тащивший за собой в Ломжу весь наревский дом мусара, чтобы он мог ощутить вокруг себя и в себе самом жар близости к Творцу, царящий в ешиве в дни месяца элул. И наревский дом мусара слушался его, восторженно приближался к нему, словно наводнение из сотен задранных вверх голов и громких голосов. И из всего этого моря бушующих голосов, сливавшихся вместе, выделялся голос женщины где-то поблизости. Цемах навострил уши и услышал, что это плач, доносящийся с кухни. Он рванулся с места и через открытую дверь вошел внутрь. На скамье сидела служанка и рыдала.

— Что с вами? Почему вы плачете? — воскликнул он и тут же вспомнил, что рассказывала ему Слава. — Вы плачете потому, что хозяин отказал вам от места? Из-за этого не надо плакать. Вы получите другое место, а пока можете быть у нас.

Стася помнила Володин наказ никому не рассказывать правды. Она принялась лепетать что-то о том, как пение ребе напомнило ей об отце. Ее отец тоже, бывало, пел в пятницу вечером, но не так печально, как ребе.

— Может быть, моя жена еще выхлопочет у своего брата, чтобы он вас взял назад, — утешил ее Цемах и спросил, почему хозяин отказал ей от места. Стася опустила голову и всхлипнула. Ее большое тело, маленькое личико и растрепанные волосы выглядели так слезно, словно она годами жила полуголая и босая в камышах на берегу реки. Цемах понял, что она что-то скрывает из страха или же потому, что стыдится. Он за руку завел ее к себе в комнату и усадил за стол напротив себя.

— Для того чтобы я мог вам помочь, я должен знать, почему вам отказали от места. Вы взяли что-то без спроса? — и он опустил глаза, чтобы она не стеснялась рассказывать.

Как сильно Стася ни боялась рассказывать правду, она, тем не менее, не хотела, чтобы этот красивый и добрый ребе считал ее воровкой.

— Я ничего не взяла у хозяев. Лола обещал, что женится на мне. Он каждую ночь приходил в мою комнату, и я… У меня будет ребенок.

Цемах взглянул на нее и все понял. Это было для него такой неожиданностью, что он на минуту раскаялся, что своими расспросами довел до того, что узнал правду. Молчание ребе и его напряженный взгляд нагнали на Стасю страх. Она прошептала, что дядя Лолы велел ей никому ничего не рассказывать. Тогда он найдет для нее дом, в котором она будет служить. Если же она кому-то об этом расскажет, он для нее ничего не сделает. Ее отовсюду прогонят из-за ее большого живота, а полиция еще и арестует, потому что она непорядочная. Дядя Лолы поехал искать для нее место в селе, но она не хочет служить в селе. После смерти родителей родственники продали ее дом в селе и забрали себе деньги. Крестьяне тоже забрали много вещей и еще насмехались над ней из-за того, что она не крестится. «Ты выглядишь как мы, но твоя вера — не наша», — говорили они ей. Так зачем же ей ехать в село, чтобы ее ребенка называли байстрюком, а иноверцы насмехались над ней? Стася снова расплакалась и неожиданно принялась целовать руку ребе, дрожавшую, лежа на открытом томе «Обязанностей сердец».

Цемах поспешно убрал свою руку, и на его левый глаз набежала большая слеза. Эта слеза медленно скатилась и осталась висеть на кончике его носа. Он встал бледный, с холодным потом на лбу, с похолодевшим сердцем и сжатыми губами, готовый воевать не на жизнь, а на смерть.

— Лола на мне женится? — Глаза Стаси залучились доверием к нему: она поняла, что этот красивый ребе заступится за нее.

— Дядя Лолы не пошлет вас в какое-то село, чтобы вы жили там среди иноверцев. Вы родите ваше дитя среди евреев, — ответил молодой ребе, и девушка покраснела от его пронзительного взгляда, как будто в эту минуту она выросла из своего детского разума.

Цемах отвел ее обратно на кухню и пообещал не рассказывать своей жене и никому другому, о чем они говорили. Пусть она спокойно ждет возвращения Лолиного дяди. Тогда он, Цемах, скажет ему такое слово, что тот побоится отсылать ее в село или стращать полицией.

Снаружи, за окнами, проносились облака, становясь все гуще и принося тихую панику кануна бури. В дом легкими и проворными шагами вошла Слава с новой шляпкой в круглой коробке и с парой туфель в четырехугольной коробке. Она была довольна своими обновками и тем, что успела вернуться домой до дождя. Дома она нашла все таким же, как оставила: Цемах сидел в своей комнате, погруженный в святую книгу, а служанка сидела на кухне, сложив руки на животе, с напряженным лицом, будто прислушиваясь своими материнскими мыслями к тому, как растет в ней ребенок.

Глава 7

Еще до свадьбы, когда Цемах жил у тети и ее сыновья относились к нему по-свойски, они наполовину намеками, наполовину прямо рассказали ему, что невеста с изъяном, так сказать, хороший товар с браком. Ее братья хотят его лапсердаком набожного, ученого еврея прикрыть ее добрачный роман. Так пусть он, жених, не будет недотепой и потребует большого приданого и никогда не забывает, что со Ступелями познакомили его двоюродные братья. Цемах позволял сыновьям тети прыгать вокруг него, словно вокруг большой рыбы, только что вытащенной из воды. Что его двоюродные братья говорили правду, он видел по стремлению Ступелей устроить свадьбу как можно скорее, чтобы он не наслушался слишком много дурного и не раскаялся в этом сватовстве, как уже однажды раскаялся в своем сватовстве в Амдуре. Даже без разговоров окружающих Цемах понял, что Слава в девушках не была домоседкой, как его первая невеста Двойреле Намет. После свадьбы он заметил, что она много рассказывает о своем детстве и о школьных годах в еврейской гимназии, но в то же время обходит молчанием время, когда стала взрослой. При этом она беспрерывно болтает, чтобы он не заподозрил, что она что-то замалчивает. Хотя его обижало, что у жены есть от него тайны, и хотя притворство было ему несвойственно, он, тем не менее, молчал. Однако с тех пор, как он узнал об участии Славы в гнусном заговоре против девушки-служанки, он сказал себе: «И в день взыскания взыщу с них за грех их»[66]. Если дело дойдет до войны, он припомнит еще кое-что! Чтобы не взорваться раньше срока, он старался разговаривать с женой как можно меньше и даже избегал смотреть на нее. Слава тоже пребывала в беспокойстве. Она снова получила письмо от Френкеля, и на этот раз — отчаянное. Он признавался, что предыдущее написал с намерением сделать ей больно. Он был к ней груб из страха, что она откажет ему в своей дружбе. Он нуждается в ее помощи, только ей он может доверять. Она умнее его, хладнокровнее, и она лучший человек, чем он. Френкель просил ее приехать в Белосток и обещал уважать ее чувства. Он знает, что она ему запрещена.

«Он ведь сумасшедший», — восторженно говорила сама себе Слава. Она была уверена, что теперь Френкель ее любит не так, как прежде, когда он только желал ее. Но он забывает, этот влюбленный безумец, что его письма могут попасть к ее мужу… Но нет, этого он как раз не забывает! Френкель понимает, что ее муж не знает польского языка. У Цемаха нет гимназического образования, он хотел стать врачом. Даже если бы он каждый день понемногу учил польский, он все равно раскачивается над своими маленькими святыми книжечками, как старый еврей. А каким молчуном он стал за последнее время — просто страх! От него веет холодом, враждебностью. Ей надо было бы подъехать в Белосток взглянуть, отчего это Френкель так взволнован. Она запуталась в этих размышлениях о муже и о прежнем друге, и у нее возникло желание приодеться.

Из набитого платяного шкафа Слава вынула коричневый костюм в мелкий черный горох. Платье было длинным и тесным, подчеркивающим округлость ее бедер. Отложной воротничок блузки делал еще длиннее и без того длинную шею. Она долго перебирала свои роскошные шляпки и выбрала обычный берет, который натянула на затылок, а потом, сдвинув набок, — на всю голову, прикрыв при этом на три четверти одно ухо. Наклонившись к зеркалу, она подчеркнула карандашом брови и ресницы, подкрасила красной помадой губы. Обула пару туфель на высоком каблуке и вдруг словно выросла, стала стройнее, гибче. На руки она натянула пару перчаток бежевого цвета, повесила на плечо сумочку на ремне и вошла в комнату мужа.

— Как я тебе нравлюсь в этом костюме? — Она повернулась в профиль будто для того, чтобы показать наискось подрубленный карман короткого, перетянутого пояском жакетика. В ее подкрашенных глазах и жирно намазанных губах Цемах видел так много вызывающей легкомысленности, что даже смешался на мгновение.

— Я в таких вещах не разбираюсь, — ответил он и отвернулся к своей святой книге.

Слава за его спиной надорванно и зло хохотнула и гулкими шагами вышла из комнаты. Уставившись в «Обязанности сердец», Цемах сидел и думал, как его жена может краситься, зная, что в то же самое время на кухне сидит сирота и оплакивает свою жизнь? Из-за того что Стася была слишком честна и доверяла распущенному юнцу, ее жизнь и жизнь ее ребенка брошена в грязь. Но если бы Слава в девичестве забеременела от такого же распущенного юнца, ее семья даже мужа бы для нее нашла.

— А как я тебе нравлюсь в этом? — снова услышал он через четверть часа голос Славы, и она закрутилась перед ним в длинном, широком платье из белого шелка, вышитом цветами. На ее обнаженные плечи было накинуто короткое манто из серого каракуля с воротником-стойкой и с широкими короткими рукавами. На груди был глубокий вырез. На шее — нитка жемчуга, в ушах качались серьги. В одной руке она держала маленькую белую сумочку, другой приподнимала подол платья и оглядывала себя со всех сторон счастливая, возбужденная.

— Когда это надевают, на свадьбу? — спросил Цемах.

— Да, на свадьбу и на бал. — Слава лучилась радостью. В ее голосе не было ни малейшего отзвука недавнего злого смешка за его спиной.

— А почему у тебя нет ребенка?

— Ребенка? — Слава все еще задумчиво смотрела на свое платье, когда до нее дошло, о чем спрашивает ее муж, и она поморщилась, словно съев что-то горькое. — Ты хочешь ребенка? Разве ты меня любишь, чтобы хотеть от меня ребенка? — и, не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Через день Володя вернулся из поездки. Чтобы служанку не увезли потихоньку и чтобы видеть, что происходит в доме, Цемах держал открытыми все двери в доме. Он заметил из своей комнаты, как Володя через столовую вошел в кухню и сразу же вышел. Тут же раздался плач Стаси. Цемах повернул голову и увидел, что его жена вышла из спальни с намерением прикрыть дверь его комнаты.

— Почему она плачет, эта служанка? — он сделал над собой усилие, чтобы говорить спокойно.

Слава поспешно ответила, держа руку на двери:

— Володя нашел для нее место у одного своего покупателя, а она не хочет туда. Но мне она не нужна, у меня на нее терпения не хватает. Взяла ее, только пока она не получит другое место.

Цемах поманил Славу пальцем, словно специально хотел обидеть ее, давая знак без слов и даже не снисходя до того, чтобы махнуть всей рукой.

— Передай своим братьям от моего имени: если они отошлют эту служанку в село, я пойду по Ломже от синагоги к синагоге и повсюду буду провозглашать, что Лола Ступель соблазнил сироту и что семья Ступелей прогнала эту сироту в село, где ребенка крестят. Я все расскажу, и это так же верно, как то, что я сейчас с тобой разговариваю.

— А что же нам делать? — спросила Слава после долгого молчания. — Пусть Лола женится на служанке?

— А почему бы и нет? — удивился Цемах. — Этот Лола — обжора, а девушка — праведница. Ее преследуют с самого детства, и все же она не крестилась, хотя ее жизнь на селе от этого стала бы легче. Так почему же она не подходит Ступелям в невестки?

Слава видела, что он дразнит ее и издевается над ее родными, и начала кричать:

— Эта корова, этот распущенный кусок мяса, эта уличная девка, чтобы она стала невесткой Наума и моей племянницей?!

Однако он снова ответил хладнокровно, с намерением, чтобы его спокойные слова сделали ей еще больнее:

— Почему ты так ее обзываешь? Потому что она рассказала мне правду в то время, как ты — обманула? Ты не должна, по крайней мере, называть ее распущенной. Разве ты была лучше?

Слава помнила в этот момент, что должна оставаться спокойной. Выдержать его взгляд и остаться спокойной. Чтобы ее лицо не выразило ни гнева, ни страха.

— Хорошо, я передам моим братьям то, что ты велишь мне передать, — ответила она и вышла.

Глава 8

Усталый с дороги, но довольный тем, что ему удалось сделать, Володя сидел в глубоком кресле и рассказывал женщинам семьи, как он таскался от села к селу, пока не отыскал крестьянина, который согласился за хорошие деньги принять эту девицу. Теперь ее надо побыстрее отослать, и дело кончено. Слава подождала, пока брат закончил рассказывать, и тогда передала слова Цемаха точно так, как они были сказаны. Фрида и Хана молча испуганно переглянулись. Володя медленно встал.

— Откуда про это известно твоему мужу?

Слава ответила мертвым голосом и с застывшим лицом, будто она была деревянной кукушкой из часов брата: ее муж может знать об этом только от служанки, но до сегодняшнего дня он молчал.

— Когда я прежде ей рассказывал, что у меня есть уже для нее место, она не ответила ни слова, — просопел Володя.

— Но как только ты вышел, она начала плакать, оттого что ее отсылают, и мой муж услышал это. Можешь быть уверен, что он сделает, как говорит. Будет ходить от синагоги к синагоге и всем рассказывать, — подзуживала Слава брата.

От злости краснея своим складчатым затылком, Володя вытащил из высоких черных напольных часов длинную медную гирю.

— Вот этой гирей я расколю твоему мужу голову.

— Сделай это, — ответила Слава.

По ее словам и виду Володя понял, что она переживает сейчас больше него. Он положил тяжелую гирю на стол и снова уселся в кресло, понурившись. Слава, с кривой улыбкой глядя на обеих своих невесток, сказала, что по справедливости, как ее понимает ее муж, Лола должен жениться на служанке.

— Он сказал, что мы можем гордиться таким родством, а мне сказал, что я не должна говорить об этой служанке ничего дурного, потому что сама была распущенная.

На широкие, как тарелки, щеки Володи легла мягкая печаль. Он хорошо помнил, как Слава встала на сторону своего мужа, когда его выгнали из дела. Теперь она уже сама говорит о нем с ненавистью.

— Ты должна развестись с ним, — пророкотал Володя то, о чем давно думал, и насупил брови.

— Может быть, я так и сделаю, но не из-за служанки, — ответила Слава и посоветовала брату найти еврейскую семью подальше от Ломжи. Тогда Цемах будет молчать. А если он хочет говорить, пусть говорит. Ни один разумный человек не скажет, что из-за того, что Лола сглупил, он должен жениться на служанке. А если Стася и ее ребенок останутся среди евреев, то Ступели не потеряют ни единого друга.

— Наум от стыда что-нибудь натворит, — стала заламывать руки Фрида.

— У меня есть другая идея, еще лучше! — воскликнула Слава торжествующе, будто перехитрила врага. И ушла в свою квартиру через заднюю дверь, чтобы не смотреть на физиономию Цемаха.

Она заглянула к служанке на кухню и дружески заговорила с ней: если она хочет, можно найти врача, который сделает аборт. Это такая маленькая операция, чтобы ей не надо было рожать ребенка. Стася сразу же расплакалась, и через мгновение вошел Цемах, словно он стоял на страже поблизости. Слава видела, что он глядит на нее как на дьяволицу, пришедшую мучить больного младенца. Но она тоже смотрела на него с отвращением. Ей казалось, что с тех пор, как он менее часа назад сказал ей те гнусные слова, его борода разрослась аж ниже шеи.

— Я не хочу врача, я не хочу операции. Я хочу родить моего ребенка, — плакала Стася, и Слава видела, как муж, сияя, смотрит на эту девицу. Эта служанка стала ему еще дороже, потому что хочет родить своего байстрюка, так что же осталось ее семье?

— Если она не хочет делать аборт, мы отыщем для нее еврейский дом, — сказала Слава и увидела, как ее муж по-отечески спрашивает девицу, довольна ли она.

Стася исследовала выражение его лица и поняла, что должна согласиться.

— Я поеду туда, куда ребе мне велит, но все будут говорить, что мой ребенок — байстрюк.

Однако ребе возложил руку на ее голову и утешил ее. Если кто-то скажет, что ее ребенок байстрюк, то пусть она знает, что этот кто-то из простых и грубых людей. Благородные и ученые евреи знают, что дитя незамужней девушки — это кошерное дитя. Цемах погладил Стасю по растрепанным волосам, и она склонила голову под его рукой, осчастливленная и улыбающаяся, как маленькая девочка, подставляющая свою головку с косичками под теплый летний дождик. Слава чувствовала, что больше этого не выдержит, и выбежала из кухни.

Тем временем с улицы вернулся Наум и узнал, что Цемах угрожает скандалом. Слава встретила старшего брата уже бегающим по дому и кричащим придушенным голосом:

— В семью приняли кровного врага! Чтоб его на куски разорвало, этого мусарника! Что значит, он будет ходить по Ломже и рассказывать, что Наум Ступель скоро станет дедом внука-байстрюка? Байстрюка! Байстрюка!

Как ни дурно было настроение Володи, тем не менее его повеселило, что брат так выходит из себя.

— Что ты там натворила? — спросил он у сестры.

— Я посоветовала служанке сделать аборт, так она разрыдалась и сказала, что хочет ребенка. — Слава вся светилась и смеялась, словно из ее рта вырывались язычки пламени. Она уселась на стул, и ее смех перешел во всхлипывания, в плач, в крик: — Цемах к тому же гладил и утешал эту девицу. Он в восторге от нее, он сходит по ней с ума. Говорит, что ее ребенок не будет байстрюком. Что ребенок, которого родила незамужняя девушка, — это не байстрюк.

— Может быть, так оно и есть? Цемах все-таки ученый еврей, он, наверное, знает, что говорит, — неожиданно выпалила обрадованная Хана и принялась убеждать свояченицу Фриду: — В конце концов, этот ребенок ведь будет родной плотью и кровью…

— Молчи! — заорал Володя на жену. Хана замолчала от страха, и в доме, полном обеспокоенной тишиной собравшейся семьи, пронзительно прозвучал обиженный плач Славы. Много времени ушло, пока она успокоилась и ушла в свою квартиру. «Френкель не сравнил бы ее со служанкой», — думала Слава, и ей стало особенно дорого то время, когда она тайком проводила время с гимназическим учителем. Они прижимались друг к другу и отключались от всего мира. Френкель писал ей, что ему нужна ее помощь. Что с ним случилось? Она обязана поехать туда, чтобы увидеть его и помочь. Однако в то же время Слава надеялась, что Цемах не отпустит ее от себя даже на один день. Она вошла к нему в комнату и сказала, что завтра утром уезжает в Белосток.

— Езжай, куда хочешь, и делай, что хочешь, — ответил он и снова зашагал в волнении туда и сюда по комнате. Ее пылающее лицо и голос, пропитанный слезами, не тронули его. Он даже не оглянулся, когда она вышла из его комнаты с опущенной головой.

Целый вечер муж и жена не разговаривали между собой. Он спал у себя в комнате на диване, а она лежала, скорчившись, на кровати в спальне. Утром Слава услыхала, как он уходит на молитву. Она сразу же встала и надела черное платье с белым узором вдоль выреза вокруг шеи и боковых карманов. В маленький ранец упаковала нужные в дороге вещи, надела широкое коричневое пальто с большими пуговицами и зашла к брату, собиравшемуся спуститься на склад.

— Я еду в Белосток, не знаю, на сколько. Больше не могу видеть эту девицу. Найди для нее место у евреев, чтобы она как можно быстрее исчезла из моего дома и из моей жизни.

Брат долго хмурился и молчал, а потом проворчал тихим голосом, чтобы Хана в спальне не услыхала:

— Твой учитель привез к себе свою жену и ребенка.

Слава посмотрела на него, пораженная тем, откуда он это знает, и жалко улыбнулась:

— Я не боюсь, я не еду на поиски приключений.

Володя смотрел, как младшая сестра, любимица семьи, всегда смеющаяся и упрямая, едва сдерживается, чтобы не заплакать. Ее лицо стало меньше, кожа — бледной до прозрачности, под глазами появились темные круги. Он прижал ее голову к своей широкой щеке и ощутил, что она дрожит всем телом. На него напала ярость. Ему хотелось схватить своими железными пальцами ее мужа за шею и спустить его с лестницы. И все-таки надо подождать, пока Слава сама решит отделаться от этой своей напасти. Родные не должны этого от нее требовать, она и так уже достаточно настрадалась и обижена. Володя взглянул на Славин багаж и удивился: и это все, что она берет с собой? Она всегда выезжала с большими набитыми чемоданами и несколькими круглыми коробками для шляп. Да, видно, что она едет не развлекаться. Она едет перевести дыхание. Ее муж, этот пархатый, даже не провожает ее до станции. Брат поднес дорожный ранец сестры до автобусной остановки на Старом рынке и сказал ей, что сразу же отправится искать место для девицы у евреев.

Автобус тронулся, и Слава прижалась лбом к стеклу. Невыспавшаяся и измученная раздумьями, она радовалась виду, на время освободившему ее от размышлений. Над домами ползли жидкие туманы, с низкого, затянутого тучами неба брызгал дождь. На холме стояла ветряная мельница. Слава смотрела на эту мельницу с таким любопытством, словно на холме сидело какое-то странное большое существо с гигантскими крыльями, прилетевшее из иных миров. В дымной серости по дороге тащились грузовые подводы, покрытые брезентом. Автобус обгонял их. Слава радовалась, что она едет быстро, а извозчики со своими лошадьми тащатся позади. По оконным стеклам тянулись бусы из дождевых капель. Она приоткрыла окно и высунула голову в сырость, царившую снаружи. Какой-то пассажир, сидевший позади нее, принялся ворчать, что дождь брызжет ему в лицо. Она прикрыла окно и снова стала смотреть наружу через стекло. Она не хотела поворачивать голову, чтобы ломжинские знакомые не заговорили с ней.

Глава 9

Бернард Френкель был вызван посреди урока к телефону. Он услышал голос Славы — и жилки на его висках затрепетали, словно по ним пошел электрический ток. Слава сказала, что она в Белостоке и ждет его в отеле «Риц». Прямо из гимназии учитель ворвался в маленькую комнатку в отеле и бросился к ней в шапке, в пальто, именно таким, каким она хотела его видеть — истосковавшимся. Она сидела на краю кровати и наклонилась, чтобы снять с него шапку. Рыжеватые волосы над его висками поседели и поредели. Ее первой мыслью было, что Бернард старше ее мужа на семь лет. Ему уже сорок. Френкель смотрел на нее снизу вверх своими теплыми карими глазами. Желтоватые белки были продернуты жилками. Его лицо горело сладкой надеждой, и ей было приятно видеть, что кто-то еще сильно любит ее. Она хотела долго гладить его по растрепанным волосам и чтобы он не трогался с места, не произносил ни слова. Однако внезапно он задрал ее платье выше колен, туда, где кончались чулки, и своим носом, ртом и подбородком прижался к полоске обнаженного тела. В одно мгновение он положил свои длинные руки ей на плечи и прижал ее к себе. Слава почувствовала, как его губы закрыли уголки ее губ и тонкая струйка огня пробежала через ее позвоночник. Она освободилась из его объятий и вздохнула:

— Ты писал, что будешь уважать мои чувства…

Френкель стряхнул с плеч расстегнутое пальто и уселся на стул. Он обеими ладонями тер опухшее лицо, как гуляка, приходящий в себя после многодневного запоя. Его глаза блуждали, слова пылали, как в лихорадке. Вот она сидит напротив него и, очевидно, совсем не знает, как она мучает его по ночам. Когда он лежит полузадушенный своим постельным бельем, она склоняется над ним, белки ее глаз холодно сияют, и тогда ему кажется, что она все-таки знает, как он страдает из-за нее, и она хочет, чтобы страдал еще больше, чтобы ни в одну из ночей не мог забыть о ней. Она приходит к нему во сне обнаженная и выглядит как дерево без коры, как белый, очищенный от коры ствол, и смотрит ему прямо в глаза с победной улыбкой. Протянуть руки и схватить ее он боится. Она словно ждет, когда он ее схватит, чтобы тогда оставить свое тело и убежать, будто ее тело — это не она сама. У него такое странное чувство и такие безумные фантазии, потому что она никогда не принадлежала ему полностью. Она одаривала его своими плечами и бедрами, своим плотным круглым животом, но не сохла от влечения к нему. Он страдает от тоски, что она никогда не отдавалась ему, даже когда он владел ее телом. Френкель поднялся со стула и снова протянул руки, чтобы обнять ее. Слава оттолкнула его с гневом и отвращением.

— Перестань! Вот так ты всегда разговаривал со мной, как будто я красивая лесная колдунья или какая-нибудь богиня радости, которой поклоняются дикари. Ты всегда говорил красиво, но с пустым сердцем. Тем не менее твои слова опьяняли меня, и мне тоже стало мило запретное. До тех пор, пока я не почувствовала, что я такая же, как все женщины, я хочу быть хозяйкой дома, хочу готовить обед своему мужу и вести семейную жизнь! — выплеснула Слава свою сердечную боль, вызванную тем, что и для своего мужа она не смогла стать тем, чем хотела. — Ты же привез свою жену, или же она сама приехала, так что будь с ней счастлив.

Френкель издевательски и злобно скривился: его жена! С тех пор как переехала из Львова в Белосток, она живет в страхе, как бы среди этих трезвых литваков не потерять своих романтических настроений. А набожна стала — просто монахиня! От ее морали веет запахом непроветренных монастырских подземелий, в которых стоят гробы с покойниками.

— А теперь ты бы разошелся с женой, чтобы жениться на мне? — спросила Слава.

Френкель принялся беспокойно вертеться на стуле:

— Ты же знаешь, что у нас есть ребенок. А ты готова расстаться со своим мужем ради меня?

— Нет, — призналась Слава тихим, придушенным голосом. Она не хочет расставаться со своим мужем, она его любит. Однако он не может любить женщину так сильно, чтобы его не интересовал весь остальной мир.

Френкель заметил, что ее фигура пополнела и округлилась, но лицо осунулось и светилось молочно-белым светом. Это бледное лицо еще больше раздразнило его. От нее пахло зрелостью и сладким запахом кануна увядания. Но она дважды оттолкнула его и говорила о своем муже мечтательно и печально.

— А я думал, ты приехала ко мне! — воскликнул он. Слава молчала с обиженной улыбкой на лице: как мало его интересует ее жизнь.

Его тон в одно мгновение изменился: и у него уже есть к ней претензии.

— Чем тебя так привлек твой муж? Тем, что он из этих экзотических евреев, из секты мусарников? — рассмеялся он, раздраженный тем, что она не отвечает.

Ее глаза светились ярко и холодно, будто распахнулись ставни и в комнату хлынул свет зимнего дня. Острый блеск в ее глазах тут же погас. У нее не было сил для ссоры. Слава подала Френкелю его пальто, шапку и попросила:

— Теперь иди, Бернард, и приходи завтра, нет, послезавтра. Сегодня я в плохом настроении. Послезавтра я буду тебя ждать.

«Так чем же Цемах меня привлек?» — спросила себя Слава после ухода Френкеля. Неужели у нее такой слабый, распущенный характер, что она может любить только такого мужа, который жесток, прямолинеен и обижает ее? Френкель не изменился. Он видит в ней женщину, способную утолить его безумную страсть. А разве Цемах другой? Он никогда не был с ней ласков; он высосал и переломал ее, месил своими руками ее тело и пожирал ее. Он бушевал над ней, а она от него не могла освободиться. Ее поднимало и опускало, как на высоких волнах штормящего моря. Но днем он на нее даже не оглядывался, как не оглядываются на кусок мяса, оставшийся на тарелке после того, как наелись. Если она хотела прижаться к нему и днем, он отодвигался, и с его сдвинутых бровей падала тень, между супругами вырастала бездна. Днем он стыдится своего ночного вожделения даже перед собственной женой, как будто это был грех, и грех гнусный. Она заметила, что, когда пьет воду, он выхлебывает целый стакан одним глотком. Не хочет получать удовольствие маленькими глотками — глоток за глотком, он хочет только утолить жажду. Таков он во всем, и в своем отношении к людям тоже. Либо он ни за что ни про что обижает чужих людей на складе, либо из-за какой-то служанки готов разрушить собственную жизнь, жизнь своей жены и всей ее семьи. Кто знает, что он еще натворит. Володя прав, она должна с ним развестись. Она должна его ненавидеть за бешеный взгляд, когда он злится, за бороду и пейсы, которые он отпустил. И все же она восхищается и в глубине души гордится им. Она и ее братья заняты только собой. Френкель, хотя он образован и говорит красиво, настолько занят собой, что даже и не видит чужие страдания. Цемах о себе совсем не думает, он думает только о ближних. Но если он жалеет служанку, то почему не жалеет собственную жену? Сколько можно жить с человеком, разрушающим свой дом, потому что он хочет исправить все несправедливости этого мира?

Измученная этими мысленными метаниями, Слава не находила себе места в своей тесной комнатке. Выходить в город она не хотела, чтобы не встретить знакомых. Начнут расспрашивать о муже и при этом будут думать, что она приехала в Белосток, чтобы встретиться с бывшим любовником. Поэтому она либо сидела в своей комнатке, как привидение, либо спускалась поесть в ресторан рядом с отелем и сразу же возвращалась обратно. Она не верила, что Френкель выдержит, и думала, что он придет на следующий же день. Однако он не пришел и послезавтра. «Изображает из себя обиженного», — думала Слава и была довольна тем, что он не приходит. У нее больше не было терпения на его взрывы, на его игру на нервах и издевки. Прошел еще день, и Слава начала подумывать о возвращении в Ломжу. Володя, наверное, уже нашел еврейский дом для служанки, и от нее можно будет отделаться. Успокоится ли Цемах? И как бы в ответ на ее мысли в дверь постучал Бернард Френкель.

Он расспрашивал, как она провела прошедшие дни, гладил ее по рукаву, как старший брат. Но долго не выдержал, словно прикосновение к ее платью зажгло его. Он поднял ее рукав выше локтя и, трепеща, принялся целовать округлый изгиб ее плеча, где синие жилки были видны сквозь бархатную кожу. Френкель говорил с восхищением об округлившемся теле Славы.

— Мой муж не замечает этого. Жаль, что он не замечает, как я красива, — посмотрела она на свою обнаженную руку.

— Похоже, ты велела мне прийти еще раз, чтобы опять иметь возможность поговорить о своем муже, — сморщил он лоб и снова принялся рассказывать о своих страданиях: когда она ему сказала, что любит мужа, он ушел с мыслью, что больше не вернется. Но она видит, как он смог это выдержать! Это его наказание. То, что он не может оторваться от нее, — это его наказание за любовь к ней. Не зря он даже в самые счастливые дни их отношений так дрожал и трепетал. Его сердце предчувствовало, сколько ему придется заплатить, когда она его покинет.

— Я тоже за это заплатила, дорого заплатила, — Слава посмотрела на него с улыбкой, какой он никогда прежде не видел на ее лице, с улыбкой слепого, просящего, чтобы его перевели на другую сторону шумной улицы. — Я не рассказала мужу, что он у меня не первый, а это противоречит его морали. Наша совместная жизнь оказалась разрушена.

— Ты выбрала себе мужа с такими старомодными представлениями? — от удивления Френкель встал и сразу же снова опустился на стул. — Какой муж в нынешние времена выясняет у жены, первый ли он у нее? Это неделикатно. Я себе такого и представить не мог!

— И я себе не представляла, что стану такой преданной домашней женщиной, которой и в голову не придет изменить мужу, даже когда ей хочется ему изменить, — рассмеялась Слава, а на щеках у нее горел какой-то нездоровый румянец. — Это-то меня в тебе и обижает. Меня обижает, что ты не можешь меня соблазнить и оторвать от мужа. Правда в том, что он не требует от меня отчета за прежнее. Мне кажется, он даже доволен, что моя прежняя жизнь в его глазах запятнана и у него есть предлог раскаяться, что он женился на мне, — она говорила быстро и весело, как будто ей доставляло удовольствие рассказывать, как она унижена. — Тебе нужны деньги? Ты писал, что нуждаешься в моей дружбе. Так что если тебе нужны деньги, я одолжу.

— Ты думаешь, из-за этого я просил тебя приехать? — вскочил Френкель.

Слава дрожащими пальцами погладила его по лицу и улыбнулась, чтобы он не обижался. Ведь заработки учителя слишком малы, чтобы он мог устроить приехавшую к нему семью. Может быть, его жена забеременела и ему нужны деньги на операцию… Конечно, она болтает ерунду. Она хочет знать: если бы его жена забеременела, был бы у него еще ребенок, или же он предложил бы жене сделать аборт?

— Нет, у меня бы не было еще одного ребенка, — Френкель не спускал с нее глаз.

— Не смотри на меня с состраданием, Бернард. Я не в таком положении, я не беременна, — Слава пощупала свою шею, лоб и щеки, не горят ли они, и снова заговорила поспешно, лихорадочно. Ей пришло в голову спросить его об аборте, потому что в их доме служанка забеременела от сына ее старшего брата, то есть от ее племянника. Служанка не хочет делать аборт, а ее, Славин, муж не позволяет выгнать служанку. Из-за этого между мужем и ее родственниками вспыхнула ссора, потому-то она и уехала из дома. Теперь Бернард понимает, что за человек ее муж? Пусть Бернард придет завтра, она ему все подробно расскажет, а теперь он должен уйти. Ее брат Володя приехал в Белосток по своим торговым делам и может в любой момент зайти к ней. Перед тем как она уехала из Ломжи, брат сказал ей, что ее учитель перевез в Белосток свою жену и ребенка. Она понятия не имеет, откуда он об этом знает. Так что если Бернард не хочет встретиться с ее братом, а, насколько она понимает, он этого не хочет, то пусть сейчас уйдет и вернется завтра, сразу же после работы.

Френкель пожал плечами и вышел из комнаты с озабоченным лицом, словно она показалась ему больной. Слава сразу же принялась собирать вещи, разговаривая сама с собой. Где была ее голова? Ведь Цемах спросит, зачем она ездила в Белосток и с кем там встречалась. Сегодня слишком поздно возвращаться, она не найдет автобуса. Завтра рано утром она поедет домой, а Френкелю оставит короткое письмо о том, что ей неожиданно пришлось уехать. Он не поверил, что ее муж поссорился с ней и со всей ее семьей из-за служанки. Френкель не вступился бы за служанку. Он ведь сам говорит, что и своей жене велел бы сделать аборт.

Глава 10

Стася с перепуганными глазами кролика, прячущегося от преследователей, сидела в своей каморке. Она вздрогнула от стука в дверь, но испугалась напрасно. Добрый ребе и хозяин дома внес обеими руками печенье, стакан чаю, творог и масло на блюдечке.

— Это для вас, вы же за сегодняшний день даже еще не перекусили, — и Цемах вернулся на кухню к буфету — взять завтрак для себя.

Он сидел в своей комнате, жевал сухой хлеб с твердым соленым сыром и в который раз думал об одном: в Ломже ему больше нечего делать. Возвратиться в Нарев он тоже не может. После его спора с посланцами главы ешивы ему не будут там доверять. Не допустят даже на собрание его собственных учеников. Он должен отыскать какое-нибудь местечко и основать там начальную ешиву собственными силами. У него никогда еще не было такого желания, как сейчас, воспитывать молодых и рассказывать им об этом мире. Ой, он познал этот мир! А Слава? Разве она наденет на голову платок и поедет вместе с ним? Увидев, что он знает о ее участии в гнусном заговоре против сироты, она уехала из дома, чтобы наказать его за то, что он сказал правду. Разве она сможет быть женой главы ешивы, даже если согласится поехать с ним?

— Я виновата, — сказала Стася, врываясь в его мысли. Она стояла перед ним в платке, словно считала себя замужней женщиной и не хотела показываться перед ребе с непокрытыми волосами. Однако руки она держала сложенными в мольбе, как это делают христианские девушки, когда молятся, стоя на коленях в церкви. — Я не хочу, чтобы из-за меня ребе ссорился со своей женой и шуринами. Я уйду из дома и пойду, и пойду, — говорила она, не зная, куда пойдет.

— Даже не вздумайте! — воскликнул Цемах. Если она уйдет из дома, он будет еще больше ссориться со своей женой и шуринами. Пусть она терпеливо ждет, пока Володя Ступель найдет для нее место у евреев.

Стася вернулась в свою комнатку, а Цемах — к своим мыслям. Вот если бы он женился на Двойреле Намет из Амдура или на какой-нибудь другой скромной девушке из набожной семьи, у него не было бы сейчас таких тяжелых раздумий о своей жене, которая подходит на роль раввинши еще меньше, чем он — на роль лавочника.

Вечером свояченица Хана принесла полный поднос с ужином. Она смотрела, как Цемах произносит благословение на хлеб, как он раздвигает двумя пальцами усы и подносит ложку с супом ко рту с благородной покорностью еврея-отшельника, сидящего за чужим столом. За последнее время ученый свояк сильно вырос в глазах Ханы.

— Бог вознаградит вас за то, что вступились за сироту. Володя совсем не такой плохой, но ему раньше совсем не приходило в голову, что в селе Стасиного ребенка могут крестить.

Проглоченная ложка супа обожгла Цемаху нутро. Ему хотелось закричать, что как раз в этом и состоит нечестивость ее мужа, в том, что он даже не понимает, что совершает несправедливость. Но Цемах не хотел огорчать добросердечную свояченицу и стал медленно помешивать горячий суп, пока его гнев не остыл.

— Вы наверняка понесете еду и Стасе тоже, — улыбнулся он.

— Конечно, я сейчас же занесу еды и сироте. Скажу вам правду, реб Цемах. Я не понимаю нашей свояченицы Фриды. Ведь ребенок будет ее собственной плотью и кровью. Так как же она могла согласиться, чтобы Стасю засунули в какое-то село, где она жила бы среди неевреев? С другой стороны, и Фриду тоже можно понять. Она боится мужа. Наум ведь раздражительный, а ему, со своей стороны, стыдно перед местными обывателями. Слава знала, что я буду приносить вам еду, иначе бы не уехала. Слава, конечно, гордая и немножечко капризная. Тем не менее она предложила, чтобы вам уступили и нашли для сироты еврейский дом, — пыталась все загладить, все оправдать Хана, пока не почувствовала, что ее щеки и маленькие ушки под тяжелой башней волос горят от стыда. Она поспешно выскочила из комнаты Цемаха, сердитая на себя. У ее свояка — пара горящих глаз, взгляд которых пронимает до самого костного мозга. Под этим строгим взглядом она растерялась и молола языком, как ветряная мельница крыльями. Не удивительно, что Слава к нему так прикипела. Он настоящий мужчина, и характер у него тверже железа.

Каждый день, когда Цемах ел в своей комнате пищу, приготовленную Ханой, он смотрел, как она уносит на кухню пустые тарелки и ее лицо сияет от счастья, оттого что она накормила сироту. В доме было уютно и тихо, пока Володя не вернулся из поездки. Раздраженный, растрепанный, небритый, он сразу же зашел к деверю с криком: он искал для этой девицы дом в Граеве, в Остроленке[67], в Острове[68], он доехал до самого Гродно, но нигде не нашел еврея, который согласился бы принять ее к себе.

— Поезжай ты и найди какой-нибудь хлев для этой беременной коровы! Пусть на тебя посмотрят, как на отца байстрюка! — бесновался Володя, а потом вышел, топая ногами, так что аж пол затрясся.

Цемах прислушался, не плачет ли Стася, но она в своей комнатке застыла от страха. Он ощущал за нее такую же ответственность, как за своих юных учеников, когда вел их через польско-российскую границу. Но где найти для нее уголок? Он не завел друзей в Ломже ни среди сынов Торы, ни среди обывательской молодежи. Он захаживал только к дяде реб Зимлу. Однако и у дяди он не бывал с тех пор, как поругался со Ступелями и вышел из дела. Он понимал, что его двоюродные братья жалуются на него своим родителям. Но Цемах не видел другого выхода и отправился к дяде с тетей.

— А твоих шуринов это не волнует? Ведь в городе будут знать, что их беременная служанка находится у меня. Семья твоей жены знает, что ты пошел ко мне? — принялась допрашивать Цертеле племянника, выслушав его.

По тому, как осторожно разговаривала с ним тетя, Цемах понял, что она уже слыхала об этой истории — наверное, от своих детей. От обиды он прикусил волосы на руке и признался, что Ступели еще не знают о его плане. Реб Зимл, по своему обыкновению, стоял, задрав голову к потолку, словно мечтал о том, чтобы уплыть в небеса.

— А что скажет дядя? — посмотрел на него снизу вверх племянник. — Можно ли бросить на погибель сироту с ребенком, потому что у виновных в ее несчастье разбойничьи сердца и они знать о ней не желают?

— Самым разумным было бы, чтобы ты пустился по миру. Мне тоже очень хочется пуститься по миру, уйти в изгнание, — ответил реб Зимл, как будто вовсе не слышал, о чем его спросил племянник.

Цемах помнил, что дядя, которого все считают бездельником, первым понял, что семья Ступелей не подходит для богобоязненного сына Торы, и советовал ему жениться на бедной невесте из Амдура.

— Когда-то, дядя, вы посоветовали мне жениться и стать отшельником. Сидеть в синагоге, говорили вы, это и есть самый большой соблазн этого света. Теперь вы говорите о том, чтобы уйти в изгнание. Быть скитальцем — тоже соблазн этого света?

Длинный реб Зимл несколько раз пожал своими худыми плечами и сел на стул так мягко, словно в его теле совсем не было костей. Его борода выглядела сотканной из серой паутины. Говорил он потусторонним голосом полупомешанного каббалиста, живущего в темном холодном вестибюле синагоги.

— Быть отшельником — конечно, соблазн этого света. Однако от постоянного, неотрывного изучения можно легко впасть в грех гордыни. Задают трудные вопросы и дают замысловатые ответы. Восхищаются тем, что своим трудным вопросом приблизились к одному древнему мудрецу, а своим ответом — к другому древнему мудрецу. Принимаются даже писать собственную Тору на пустых полях Гемары или же пишут собственные сочинения, пока не задерут окончательно нос. Ученый еврей не хочет задаваться, вот он и начинает задумываться, что были и большие, чем он, мудрецы и что и они тоже умерли. Но поскольку ученый еврей старается помнить, что были и большие, чем он, он тем более не забудет, что есть и меньшие. Потом он думает, больший он праведник или же меньший праведник, хороший или плохой, мудрец или глупец, человек чувствительный или же разумный. И чем больше он думает о себе, тем больше запутывается и не может выпутаться. Так для этого есть лекарство — отправиться в изгнание. Когда человек скитается и видит, что никто его не знает, никто не думает о нем, он и сам перестает думать и помнить о себе. Вот почему так много великих людей отправились в изгнание. Когда еврей протягивает руку за подаянием, потому что беден, ему плохо, очень плохо. Но когда еврей протягивает руку за подаянием, потому что по собственной воле хочет быть бедняком, ему хорошо, очень хорошо, — то ли сказал, то ли пропел реб Зимл на сладкий и печальный мотив вечера субботы и замолчал. При этом его лицо оставалось таким, словно он еще не понял, что уже закончил говорить.

Из висячей лампы с круглой крышечкой лился на натруженные, жилистые руки маленькой широкой Цертеле дрожащий свет. Опершись обоими локтями о стол, она стояла и прислушивалась к тому, что говорил ее Зимл. Она всегда смеялась над своим мужем — и тогда, когда он хотел стать отшельником, и тогда, когда взял себе в голову пойти по миру, уйти в изгнание. Но в одном она соглашалась со своим бездельником: в том, что их племянник не должен ссориться со своими шуринами и двоюродными братьями. Цемах посмотрел на старую мебель и домашнюю утварь, прислушался к сонному тиканью настенных часов — все здесь по-прежнему было так же, как в то время, когда он приехал из Амдура и лежал больной в холодном зале с посеревшим зеркалом.

— Вы, дядя, говорили о высоких материях. Фактически же вы, наверное, имели в виду, чтобы я не вел войны против родственников моей жены. Однако что бы вы ни имели в виду — в моей ешиве учили прямо противоположному: человек должен всю жизнь вдумываться и в свой собственный характер, и в характер ближнего. Человек должен всю жизнь требовать с себя и с других и никогда не забывать, в чем состоит долг человека в мире[69]. — И Цемах повернулся к Цертеле. — Ну, так что? Вы примете к себе эту сироту?

— Сначала ты должен похлопотать у своих шуринов, а после этого я подумаю. Могут еще сказать, чего доброго, что эта девушка беременна от кого-то из моих сыновей, — ответила тетя с дружелюбным смешком, скрывающим обиду. Дядя тоже молчал огорченно. Они обиделись на то, что племянник совсем не думает об их детях, работающих у Ступелей.

Цемах убедился, что Володя говорил правду. Евреи не хотят пускать к себе девушку, забеременевшую без бракосочетания. Однако Цемах уже искал путь, чтобы расширить разрыв между собой и окружающими, чтобы он мог вырваться. И он ушел от дяди и тети такой поступью, словно направлялся поджечь весь город. И как только он вышел из дома своих родственников, туда сразу шумно ворвались трое сыновей Цертеле.

Глава 11

Приказчики заметили, что Ступели в последнее время сильно взволнованы. Они приставали к единственному сыну Наума, чтобы он рассказал им, что происходит в квартирах наверху. И почему он тоже ходит какой-то помятый, пришибленный, будто купец, у которого утонули все корабли с товаром. У них есть для него одна нееврейская девица — кровь с молоком! Лола на это ответил, что любовница еще хуже жены. С женой можно развестись, а с любовницей нельзя. Он взял с троих братьев честное слово, что они будут молчать, и все им рассказал. Вместо того чтобы радоваться тому, что заставили этого дурака и обжору выболтать тайну, сыновья Цертеле просто остолбенели, а потом отправились к своей матери с криками, что это она во всем виновата. Из ее дома Ступели взяли себе в девери ее племянника. Теперь они понимают, почему хозяева в последнее время относятся к ним с отвращением, как к паукам.

Позднее приказчики увидели, что Володя уезжает куда-то якобы по делам. При этом лицо у него было как у человека, который отправляется удалять себе все без исключения зубы. Потом он поехал во второй раз и вернулся с видом связанного волка, которого крестьянин везет на телеге в местечко. Он поднялся в дом, и сразу же внизу услыхали, как он кричит в квартире Цемаха. Целый день Володя не сходил вниз, даже к крупным торговцам зерном. Вечером спустилась его жена запереть склад и забрать ключи. В то же самое время Цемах вышел из дома и стремительно зашагал через пустой рынок. Приказчики догадались, что поспешность мусарника связана с тайной верхних комнат. Они проследовали за Цемахом на расстоянии вплоть до дома своей матери. Трое братьев едва дождались на улице, пока он выйдет, и сразу же ввалились в дом.

— Мама, зачем он приходил?

Цертеле ничего не стала скрывать от детей. С минуту они стояли, онемев, сдвинув вместе головы, как полные мешки с мукой.

— Володя его послал или это ему самому в голову пришло? — спросили они.

— Самому, — вздохнула Цертеле.

Братья решили, что должны рассказать об этом хозяину, чтобы он увидел, как верно они ему служат. Цертеле трясла натруженными руками и просила детей не разжигать огня еще большей войны в семье Ступелей. Пусть лучше молчат, а она не примет сироту. Отец тоже наклонил голову и крикнул:

— Банкроты, не вмешивайтесь в это дело!

Но сыновья посмеялись над ним и назвали его «Моисеем, учителем нашим». Они видели на картинке, как Моисей стоит ногами на горе Синай, а его голова достигает облаков. Точно так же отец стоит с головой, погруженной в фантазии, рассматривая паутину на потолке. А маме они кричали:

— Женщина, из-за твоего племянника мы потеряем наш хлеб! Ты нас будешь содержать на доходы от своей селедочной лавчонки?

Утром, когда Володя спустился, чтобы открыть склад, приказчики уже ждали его. Сразу же, войдя внутрь, они рассказали ему новость. Хозяин же, вместо того чтобы быть тронутым их преданностью, запылал от гнева из-за того, что даже приказчики знают о его позоре.

— Вон отсюда! Идите и переломайте себе руки и ноги вместе с вашим двоюродным братом!

Братья заморгали, словно они спали в темной комнате, а у них перед лицами внезапно зажгли спички.

— За что приходится нам испить из этой горькой чаши? — растерялись они.

Володин гнев остыл, и он начал жаловаться приказчикам, как равным: в село Цемах отправить служанку не дает. Он отправился искать для нее еврейский дом, но евреи не хотят брать беременную девицу. Так что же он еще может сделать? Приказчики готовы были прыгнуть ради хозяина в огонь, лишь бы он не стоял такой беспомощный и растерянный. Все трое начали кипятиться: они скажут двоюродному брату, что из-за него теряют свой кусок хлеба. Только скажут? Нет, они прямо сейчас устроят ему скандал, сразу же, как он вернется с молитвы.

— Так и сделайте! — поднял Володя на них затуманенный взгляд своих припухших глаз.

Приказчики следили через окно, пока Цемах не пришел с молитвы с мешочком для талеса под мышкой.

— Вот он идет! — крикнул один из них. Володя посмотрел на деверя враждебно, закусив губы. Приказчики поняли, что хозяин ждет, чтобы они выполнили обещание. Мимо склада прошел Лола с таким тоскливым лицом, как будто сама жизнь больше не была ему в радость.

— Взять его с собой? — спросил младший и самый нахальный из трех братьев. Хозяин утвердительно покивал головой, и братья вышли на улицу, по-бандитски расправив плечи.

Они окружили единственного сына Наума и рассказали ему, что его дядя хочет, чтобы они проучили Славиного мужа. Ведь этот мусарник не дает выпроводить девицу из Ломжи, ему хочется, чтобы весь город кипел. Отец Лолы не переживет такого позора, а мать с ума сойдет. Ему самому будет еще хуже. Над ним станут смеяться в кулак. «Вы только посмотрите, что за любовницу он себе выбрал», — начнут говорить люди. «Служанка должна от него родить», — скажут. Его друзья велят ему надеть слюнявчик, как у младенца, и есть кашку, а не пить водку. Девушки станут его избегать. Какая девушка захочет иметь дело с недотепой, который не умеет уберечься?

Сынок Наума не понял, почему приказчики говорят так долго. Если бы дядя Володя не велел, чтобы он не смел даже заходить к служанке и не связывался с мужем Славы, он бы рассчитался с ними обоими еще раньше. По-бычьи наклонив голову вперед, он первым зашагал вверх по ступеням, а приказчики запрыгали за ним. Эта компания рванула дверь комнаты Цемаха с такой силой, словно та была заколочена досками.

— Ты не будешь распоряжаться в нашей семье, — прорычал Лола.

Цемах бросил на вошедших гневный взгляд, еще больше распаливший его двоюродных братьев. Он еще смотрит на них, как тогда, когда был хозяином в деле и ругал их! Чтобы он увидал, насколько он ничтожен в их глазах, они разговаривали между собой, будто Цемах при этом не присутствовал.

— Его взяли, и он мог как сыр в масле кататься, но разве он способен это оценить, этот вшивый святоша, наживший себе геморрой?!

— Он ведет себя как вор. Пошел к нашей матери так, чтобы никто об этом не знал, и просил ее взять к себе эту беременную девицу! Если он не перестанет вмешиваться, ему натянут шляпу на глаза.

— Он уже был однажды женихом в Амдуре. Там заранее спохватились, что имеют дело с сумасшедшим, и прогнали его.

Цемах с едва заметной усмешкой смотрел на этих шутов, вообразивших, что они позорят его своей наглостью и издевками. Услыхав крики с кухни, он оставил своих двоюродных братьев и направился туда. Там стоял Лола и осыпал проклятиями Стасю. Однако та смотрела на него влюбленными и счастливыми глазами. Это был первый раз, когда Стася видела его с тех пор, как ее забрали из квартиры Наума Ступеля.

— Ты — сучка, потаскуха! — топал ногами Лола. — У тебя была в нашем доме отдельная комната, и ты водила парней с улицы. Кто знает, с кем еще ты валялась! Теперь ты говоришь, что твой живот от меня.

Цемах бросился на парня, чтобы вытолкать его с кухни. Стася подумала, что ребе хочет побить ее жениха, и задрожала:

— Не бейте его!

Тут вошли все трое приказчиков и отпихнули своего двоюродного брата с хладнокровной издевкой.

— Как ты медленно поднимаешь руку! Невозможно понять, ребеле, не прихорашивался ли ты для девицы?

— Он меня будет бить? — Лола протянул руку над головами у всех и отвесил дяде звонкую оплеуху.

Мягкая черная шляпа слетела с головы Цемаха. Он нагнулся, чтобы поднять ее. Однако, когда его пальцы нащупали фетр, он медленно отвел от нее руку, еще медленнее выпрямился и остался стоять с непокрытой головой. Его лицо стало пепельно-серым, а зрачки застыли. То, что он не произносил ни звука и выглядел таким окаменевшим, нагнало на приказчиков страх. В их сообразительных головах сразу же завертелась мысль о том, что эта история может закончиться несчастьем и что им следует убираться как можно быстрее. Однако еще до того, как они добрались до выхода, Стася дико зарыдала. Приказчики бросились назад утешать девицу, чтобы не сбежалась вся улица и весь город не узнал, что хотят скрыть Ступели. Лола, бросившийся было на нее с кулаками, сразу же раскаялся в этом и принялся уговаривать ее по-хорошему, чтобы она не кричала. Но Стася рыдала все громче, ее льняные космы растрепались и разметались по лицу. Ее жалобы пробудили в Цемахе жалость к себе самому, как будто он был заживо погребен и слышал, как его оплакивают. В дверях уже стояли Хана, Фрида и Наум.

— Что случилось? — кричали они, запыхавшиеся от бега.

Стася показала пальцем на шляпу, валявшуюся на полу, словно на оставшуюся на берегу одежду утопленника.

— Лола бил ребе! Он ребе бил!

Хана расплакалась, а Фрида заламывала руки. Наум вцепился ногтями в своего сына, прохрипев:

— Зачем ты только появился из чрева своей матери?!

Лола лепетал:

— В чем я виноват?

Наум качал головой из стороны в сторону, как будто он задыхался в дыму пожара.

— Караул, люди, спасите! Весь город сбежится! — Хана припала к Стасе, целовала и гладила ее, пока Стася не стала всхлипывать потише, подавившись собственным плачем. Хана выгнала с кухни мужчин и подала свояку его упавшую шляпу с такой мольбой в глазах, что Цемах тут же надел ее и вышел из комнаты.

Он долго сидел молча и задумчиво поглаживал мешочек для талеса, оставшийся лежать на столе, когда на него напала вошедшая компания. Он слышал, как его сердце тихо плачет. «Горе мне, ибо узрел я тебя таким![70]» Слезы склеили его ресницы. Как он дошел до этого? Как он довел себя до такого положения, что ему надо получить оплеуху по лицу, чтобы понять, что он не должен оставаться в такой семье?

Глава 12

На следующий день, после полудня, Слава автобусом вернулась из Белостока. Входя в дом, она наткнулась на своего брата Наума. Тот растерялся от неожиданной встречи и поспешно прошел мимо, опустив голову. В ее голове молнией пронеслась мысль: брат не хочет сообщать ей дурной вести о том, что кто-то в доме умер. Она едва смогла подняться по ступенькам, будто навстречу ей обрушивался плотный поток холодной воды. Слава вошла в переднюю и побоялась идти дальше. В квартире царила глубокая стылая печаль, только с кухни доносился какой-то шепот. Там сидела Хана и утешала Стасю. Услыхав, что кто-то вошел, Хана открыла дверь посмотреть. Стася задрожала, закрыла лицо руками и расплакалась:

— Я виновата, из-за меня Лола побил ребе. Лола вчера ударил вашего мужа.

Сперва Слава вздохнула с облегчением. Она ожидала чего-нибудь похуже. С дорожным ранцем в руке она направилась в комнату Цемаха, открыла дверь и встретилась с его мягким, печальным и смущенным взглядом. Сразу же закрыв дверь, Слава вернулась на кухню.

— Рассказывай мне все, — прошипела она служанке. Стася рассказала — с мертвенным лицом и потухшими глазами, как будто уже не только родила ребенка, но и похоронила его. Слава поняла, что без Володиного разрешения приказчики не напали бы на ее мужа.

— Мои братья дорого заплатят мне за это, — прохрипела она в лицо Хане и вышла быстрыми шагами.

Вторую половину дня она просидела в своей спальне и даже не приготовила еды для мужа, чтобы ему не показалось, что она хочет, чтобы он забыл о произошедшем. Она прилежно полировала ногти, поправляла волосы, рассматривала перед зеркалом какое-то пятнышко на щеке — не прыщик ли это? Выдвинула ящик комода и стала перебирать белье, отыскала пачку старых писем и просмотрела их, перелистала альбом с фотографиями. Ее дорожный ранец все еще валялся посреди комнаты неразобранный. Вдруг ей пришло в голову, что она позовет человека с улицы и велит ему переставить кровати, ночной столик и комод. Минуту спустя она забыла об этом и прислушалась к тиканью своих ручных часиков. Слава хотела зайти к брату как можно позже, чтобы он понял, что у нее было достаточно времени обдумать то, что она собирается ему сказать.

Хана передала мужу слова его сестры и еще добавила от себя, что за избиение раввина Ступелям не будет искупления ни на этом свете, ни на том. Володя увидел, что его жена, мягкая сельская еврейка, никогда не перечившая ему, смотрит на него с враждебностью. Однако он не понял, из-за чего здесь устраивают такой шум. Что ему такого сделали, этому праведничку? Разве ему голову оторвали? И кто он такой? Император?

Слава застала брата сидящим, как обычно, в кресле, но при этом он опирался обеими руками на подлокотники, а голову повернул к двери, будто с нетерпением ждал ее прихода. Кроме него, за столом сидела Хана с платком на плечах и печально молчала.

— Ты велел Лоле и своим людям избить моего мужа? Сами бы они на это не решились.

— Я? Я с Лолой вообще не разговаривал, я этого кабана даже не видел. И в чем я виноват, если двоюродные братья твоего мужа его ненавидят? — Володя состроил глуповатую гримасу и попытался разговаривать с сестрой на манер нагловатых уличных парней: она же сама ему сказала, что разведется с мужем, так почему ее волнует, что его погладили по щечке?

— Может быть, мой муж разведется со мной. Я с ним разводиться не буду. Никогда в жизни! — Слава обращалась к свояченице, и Володя увидел, как у его жены аж обе щеки порозовели от этой доброй вести.

— Если он тебе так сильно нравится, ну и держись за него, а я с ним под одной крышей больше жить не намерен, — раскричался Володя.

— Мы с мужем не только не будем больше с тобой жить под одной крышей, но я и не хочу больше иметь доли в одном деле с тобой, — глаза Славы потемнели от ненависти. — Отец отписал мне столько же, сколько тебе и Науму вместе. Ты выплатишь мне мои деньги. Свою квартиру и дом я продам и в глаза тебя больше не увижу.

Володя почувствовал, что его загоняют в угол. Тем не менее он рассмеялся и ответил, что этого она не сделает. Во-первых, он все время вел дела, а она никогда в них не вмешивалась. Разве она что-то понимает в торговле и в бухгалтерских книгах? В модах она разбирается, а не в счетах. В людях тоже не разбирается. Во-вторых, он содержал ее до свадьбы, а после свадьбы содержит вместе с ее мужем. А в-третьих, она просто говорит глупости. Даже чужие люди, которые долго были компаньонами, не могут так легко разделиться, а уж если они родственники… Что она ему сделает? Вызовет на суд к раввину? Пожалуется в гражданский суд?

— И туда, и туда, — ответила Слава быстро, как будто ответы были у нее заранее заготовлены. — Ты и Наум постоянно брали в два, в три раза больше, чем давали мне. Меня это не интересовало. Я знала, что вам надо содержать семьи. Теперь я с вами разделюсь, даже если буду знать, что разрушаю дело. Я хочу вас разрушить. Тогда ты поймешь, что наделал.

Торговец мукой закрутился в кресле и сказал, глядя на свои широкие жирные пальцы, покрытые густыми волосами, что пусть даже Слава реализует свой план, он все равно найдет выход лучше и быстрее нее. Его обижает только одно: он был ей и братом, и отцом, и другом, а она разговаривает с ним как с убийцей, заслуживающим повешения. И из-за кого? Из-за человека, которого еще год назад не знала и который всем доставляет сплошные неприятности.

— А ты что скажешь? — заорал он на жену. — Ты тоже больше не хочешь меня знать?!

Хана молчала с пылающим лицом: ведь то, что говорит Володя, правда. Между ним и его сестрой была такая крепкая дружба! Они все время сидели вместе, шутили, смеялись. Было самое время, чтобы Слава вышла замуж и шутила со своим собственным мужем. Теперь она не должна разговаривать с родным братом, как с врагом, которого хочет уничтожить.

Но Слава все еще стояла посреди комнаты, как заимодавец, пришедший ругаться, и говорила, обращаясь к свояченице, сухим, хриплым голосом: за ту неделю, что ее не было дома, ее обида на Цемаха рассеялась как дым, и она увидела, насколько он красивее и лучше других людей. Приезжает она домой и узнает, что ее брат подстрекал людей бить ее мужа, чтобы ускорить их развод… Если бы она была готова развестись со своим мужем, она бы сказала ему правду, сказала бы, что он слишком велик для нее, что она не доросла до него. Он живет для других, а ей нужен муж, который жил бы только для нее. Он был и остался ученым, в то время как ей нужен лавочник. Все ее родные — лавочники. Вот так бы она ему сказала, если бы была готова с ним развестись. Теперь она ничего не должна ему говорить, теперь он сам видит, как груба и как проста семья Ступелей. Даже по тому, как ее братья вылезают из кожи, чтобы в городе не узнали о служанке, видно, насколько они грубы и просты. По-настоящему благородные люди не стремятся так скрывать свои ошибки. Простаки, стремящиеся к высокому положению, дрожат и трепещут, как бы по ним не поняли, что они простаки.

Лицо Ханы покрылось пятнами. Она видела, что свояченица хочет укусить как можно глубже, сделать больнее. Ей совсем не противно повторять снова и снова, что семья Ступелей груба и проста. Брат едва сдержался, чтобы не наброситься на сестру или сорвать со стены часы да и швырнуть их об пол. Она ведь говорит точно так же, как ее муж. У этой ведьмы даже еще больше яда, чем у него. Володя ждал, чтобы она закончила, и даже не знал, что он тогда сделает. Но когда Слава закончила, стремительно вошел Цемах.

— Ее здесь нет? Стаси здесь нет? Ее здесь не было? — стал он оглядываться по сторонам. — У Наума ее нет. Она убежала.

— Куда она убежала? Никуда она не убежала. На минутку вышла и скоро вернется, — стала утешать его Хана, а сама сдерживалась, чтобы не расплакаться. Цемах печально качал головой: Стася еще накануне сказала ему, что она уйдет куда глаза глядят. Она не хочет, чтобы из-за нее ссорились. Вчерашний скандал сильно напугал Стасю, и сегодня она собрала свои пожитки и убежала.

В большой комнате стало тихо. Слава чувствовала, что все Володины часы бьют в ее виски. Она смотрела на мужа и думала, что теперь он тоже убежит.

Володя не спал этой ночью. Его мучала мысль, что девица, может быть, направилась в Нарев. Он не сможет пройти в Ломже по улице. Его склад будут обходить стороной, как будто из него воняет. Утром Володя с опухшим лицом встретил своих приказчиков и рассказал им, что служанка смылась. Хозяин долго и с толком ругался: все знают, что они доносчики, подхалимы и так далее и тому подобное. Если он упадет, они первыми сдохнут с голоду. Так пусть они вынюхивают, как ищейки, но найдут девицу. Пусть они с собой возьмут и Лолу тоже. Когда этот кабан с ней валялся, она небось рассказывала ему, кто ее знакомые, так что пусть теперь он пораскинет мозгами и поможет в розысках.

Лола и приказчики искали Стасю повсюду и не напали на след. Однако Хана утешала мужа, говоря, что Стася не покончит с собой, она хочет родить ребенка. Она же отказалась делать аборт. И Цемах тоже говорит, что сирота не сотворит такого. Она верит ему, что ее ребенок не будет байстрюком.

— Цемах выглядит умершим, хотя он как-то странно спокоен, — рассказывала озабоченная Хана.

— Это он готовится поднять против нас весь город, как угрожал все время. Однако поскольку он сам говорит, что девица не покончила с собой, меня не волнует, что он скажет и что будет делать, — Володя засунул руки в карманы брюк, словно в железные перчатки. — Я теперь ненавижу его еще больше, чем прежде. Из-за него Слава стала мне кровным врагом. Она тоже опротивела мне. Пусть он устраивает скандал, и я отделаюсь от них обоих разом. Что ты вылупила на меня глаза, корова богобоязненная?! Вы все стараетесь делать все мне назло, все вы мне надоели, как лук горький!

Однако Цемах больше не искал ссоры с шуринами. Через пару дней после исчезновения Стаси он вернулся утром с молитвы и сказал Славе, что едет искать местечко, чтобы открыть в нем начальную ешиву. Сейчас канун Грозных дней, а в эти дни евреи становятся богобоязненней. Самое подходящее время похлопотать перед обывателями, чтобы они поддержали изучающих Тору. Правда, когда он приехал в Амдур, тамошние евреи не хотели ешивы, но он, со своей стороны, каждую соломинку видел в десять раз больше, чем она есть, потому хотел уйти из ешивы. Он должен исправить то, что испортил, основать ешиву и самому стать ее главой. Но быть главой ешивы в маленьком местечке — это не жизнь, а мучение, и он не может предложить Славе, чтобы она разделила с ним такую жизнь, особенно если брать в расчет то, что, выходя замуж, она не знала, что он вернется к прежней жизни. Он сам тогда этого не знал. Поэтому он готов дать ей развод.

— Я не хочу развода. Я не с сегодняшнего дня знаю, что ты хочешь уехать, но развода я не хочу, — щеки Славы светились мертвой фарфоровой белизной.

— Приедешь ко мне? Ты готова носить парик и ждать, пока местечко пришлет тебе картошки, халы на субботу и дров на зиму?

— Посмотрим, — Слава говорила, опустив глаза и словно отсчитывая слова.

Цемах продолжал, что должен уехать еще и для того, чтобы Слава помирилась с родными. Она ведь видит, что даже несчастная Стася больше не захотела быть причиной ссоры и убежала. Он уж, конечно, не должен допускать, чтобы из-за него она ссорилась с братьями и свояченицами.

— Между мной и Володей мира не будет, — лицо Славы стало напряженным, а ее глаза брызгали голубыми искрами. — Ты же говорил, что если служанку отошлют в село, ты расскажешь об этом всем. Теперь же случилось кое-что похуже: ублюдок ударил тебя, а сирота твоя, может быть, в воду бросилась. Так почему же ты молчишь?

Цемах задрал голову и развел руками: из-за того, что какой-то молодчик дал ему оплеуху, он должен бить в ответ? Если бы сироту отослали в село, он бы взбудоражил весь город, чтобы ее спасти. Но раз она убежала и нельзя ее найти, то зачем будоражить Ломжу? Чтобы отомстить? Это не путь Торы. К тому же он не верит, что Стася бросилась в воду. Из-за своего ребенка она этого не сделает. И без этого достаточно печально представлять себе, как она скитается по дорогам, полуголая и босая, не имея места, где могла бы согреться, поесть, переночевать. Блуждает и дрожит от страха, как бы иноверцы не покрестили ее, а евреи не назвали бы распутной. И все же она готова перенести все, лишь бы родить своего ребенка и чтобы он был еврейским ребенком! Большие угольно-черные глаза Цемаха стали еще больше и еще темнее, как у слепца. Он помолчал и снова заговорил умоляющим голосом, что, хотя семья Ступель была несправедлива к сироте, он не думает, что Ступели худшие люди, чем другие семьи из их окружения и их класса. В мире обывателей-торговцев совсем не считается зазорным отослать забеременевшую служанку. И если бы он на протяжении лет не изучал в ешиве Торы и мусара, и в его глазах это, возможно, не было бы большим грехом. Поэтому он не должен оставаться в свете, чтобы со временем не начать думать и чувствовать так же. А ведь если он не сможет думать и чувствовать как светский, ему придется постоянно вести войны. Так что единственный для него выход — вернуться в ешиву. Однако Слава должна помириться со своими родными.

В уголках рта Славы затаилась горькая улыбка страдающей женщины, понимающей, сколько радости и счастья она могла бы испытать со своим мужем, если бы ей была суждена лучшая судьба. Славе было бы легче увидеть Цемаха жестким и гневным, легче было бы, чтобы он довел ее до нервных спазмов, чем видеть его с измученным, бледным лицом и опущенными плечами.

— Хорошо, я послушаюсь тебя и помирюсь с родными. И если ты не можешь иначе, езжай себе на здоровье. Я не обижаюсь на тебя и за то, что ты предложил мне развод. Я знаю, ты сделал это, чтобы совесть твоя была чиста. Но меня обижает, что ты меня даже не спросил, зачем я ездила в Белосток. — Она игриво повернула голову, и в ее полных слез глазах блеснула улыбка. Она ждала, что Цемах разозлится и вспыхнет, как в то время, когда они ссорились и каждое его движение лучилось мужественностью и упрямством, но он даже не заметил ее обаяния и игры.

— Зачем мне тебя спрашивать, для чего ты ездила в Белосток? — Он встал со вздохом старого скитальца, у которого был короткий отдых и который должен снова пуститься в путь. — Ты была на меня обижена, ты уехала, и, может быть, ты должна была быть там. Это не имеет значения.

Слава смотрела на бородку Цемаха, на которой, как жемчужины, висели капли пота, и от злости едва не топала ногами. Она не хотела видеть его в образе старого еврея. Пусть он едет, пусть он станет главой ешивы — она не будет раввиншей в парике! Но он еще станет другим. Где бы он ни жил и что бы он ни делал, он повсюду увидит, что тамошние люди не лучше ломжинских, и он вернется домой.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Хайкл, сын меламеда реб Шлойме-Моты, паренек с полным, тяжелым телом, рос в ширину больше, чем в высоту, словно сильный, крепкий куст. Но глаза были тоскующие, а толстое бледное лицо всегда, как теплым туманом, подернуто мечтательной дремой. До пятнадцати лет он без особой охоты учился в виленской ешиве Рамайлы. Среди утонченных юношей, посвятившихся себя изучению Торы, он выглядел здоровяком, но на Мясницкой улице, где он кормился, мясники и грузчики смотрели на него как на слабака и просиживателя штанов. У своей матери он был единственным сыном, а у отца — младшим, родившимся у него на старости лет. Дети реб Шлойме-Моты от первой жены жили в Америке. Состарившись, реб Шлойме-Мота перестал учить детей и периодически ложился на неделю в еврейскую больницу, чтобы подлечить больные почки. В молельне реб Шоелки, где молился старый меламед, набожные обыватели не могли ему простить того, что он из бывших просвещенцев[71], и, посмеиваясь, говорили, что для нынешних безбожников он уже слишком набожен, как и еретический комментарий горбатого Мендельсона[72] на Библию. Реб Шлойме-Мота молчал в ответ на упреки и насмешки обывателей и только презрительно улыбался сквозь широкие седые усы. В своих мыслях он все еще оставался просвещенцем. Он хотел, чтобы его младший сын стал ремесленником, зарабатывал деньги и помогал матери. Старика угнетало, что жена должна кормить его и Хайкла с доходов от лотка, с которого она торговала фруктами. Но торговка фруктами Веля была готова трудиться еще больше, лишь бы ее сын возлагал филактерии и продолжал изучать Тору.

Филактерии Хайкл возлагал, но в ешиву Рамайлы ходить понемногу перестал. Чтобы не остаться невеждой и хоть немного изучить Тору, как того хотела мать, он вечерами ходил в молельню реб Шоелки и изучал Тору один. Старый ремесленник, котельщик реб Сендерл хотел взять его в свою мастерскую и сделать медником. Но враг котельщика, обыватель из той же молельни, торговец табаком Вова Барбитолер этого не допустил.

Этот торговец табаком, еврей лет шестидесяти с лишком, с кривыми, словно подламывавшимися под тяжестью его тела ногами, любил заповедь о кистях видения и обожал выпить. Он надевал арбоканфесы на сирот из талмуд торы и на тех мальчишек, у которых были родители, тоже. Вова Барбитолер мог остановить какого-нибудь шалуна прямо на улице и проверить, надет ли на него арбоканфес. Убедившись, что мальчишка не носит арбоканфеса, он брал его за руку и велел отвести к родителям. Табачник долго сидел в бедном доме и объяснял, что тот, кто не носит кистей видения и не произносит на них благословения, вырастает беспутным. После этого он вынимал из кармана маленький арбоканфес и надевал на мальчика, целовал его в голову и брал обещание, что тот будет носить кисти видения и произносить на них благословение. Родители ребенка благодарили доброго еврея, помогающего бедным еврейским детям. Их только удивляло, что от него несет водкой.

В городе говорили, что табачник пьет с горя. Когда ему было едва за тридцать, первая его жена умерла, оставив ему сына и дочь. Десять лет он вдовствовал. Только после того, как дети подросли, женился вторично, на разведенной женщине, молодой и красивой, но непутевой, про которую поговаривали, что она чуть ли не из семьи уголовников. Друзья предупреждали табачника, что она ему не пара, но он был тогда в самом расцвете своих мужских сил, и его мощно тянуло к этой веселой женщине с грубоватой здоровой внешностью.

Конфрада, вторая жена Вовы, и после свадьбы вела себя так, словно была вольной птицей. Больше, чем дома, сидела она у своих братьев, которые проворачивали темные делишки. У ее родственников постоянно бывали свадьбы, и она ходила на семейные торжества без мужа. Даже после рождения ребенка по-прежнему могла уйти из дома на целый день и половину ночи. Табачник пытался сначала договориться с ней по-хорошему. Увидав, что по-хорошему не получается, он поднял руку, готовый ударить ее. Конфрада подняла крик, и по веселому выражению ее физиономии в это мгновение муж понял, что она едва дождалась, чтобы он замахнулся, чтобы она могла устроить скандал. С целью еще больше напугать мужа она напустила на него своих братьев, и те угрожали табачнику побоями. Однако Вова Барбитолер не испугался ни угроз, ни скандалов. Жена принялась требовать от него развода, а друзья советовали ему согласиться. Однако ее хитроумные женские уловочки и ребенок держали табачника крепче цепей, и он развода не дал.

Конфрада перестала говорить о разводе и попросила мужа, чтобы он отпустил ее на несколько месяцев к ее старшему брату в Аргентину. Точно так же, как раньше, она не могла усидеть дома, теперь она из него не выходила и сводила мужа с ума плачем, пока тот не пришел к выводу, что ему же лучше будет, если она перебесится за границей и вернется, успокоившись. Он был уверен, что мать не убежит от своего ребенка. Конфрада уехала в Аргентину, и табачник целый год не слыхал о ней. Через год от нее пришло письмо, что она хочет развод. А когда она, если будет на то воля Божья, выйдет замуж, то заберет своего мальчика. Вова Барбитолер поклялся, что раньше небо упадет на землю, чем он даст ей развод, и сдержал свою клятву. Его жена в Аргентине снова вышла замуж и родила детей — без развода. Только на старости лет она испугалась, что живет с новым мужем вопреки еврейскому закону. Ее братьев в Вильне это тоже больше не устраивало. Конфрада письмами, а ее братья лично стали требовать от раввинского суда Вильны вмешаться. Суд несколько раз посылал служек к табачнику, но тот отказался даже явиться на разбирательство. Виленские раввины и обыватели из молельни реб Шоелки, где молился Вова Барбитолер, принялись говорить вслух, что из-за него мужняя жена живет с чужим мужчиной. Он всем назло женился в третий раз, на бедной тихой женщине. Поскольку Вова знал, что городской раввин не проведет для него обряд еврейского бракосочетания, то совершил этот обряд в каком-то маленьком местечке и привез третью жену в Вильну к детям от первой и второй.

Громче всех обывателей молельни реб Шоелки выступал против Вовы Барбитолера котельщик реб Сендерл:

— Этого врага Израиля нельзя принимать в миньян[73]. Мало того что из-за него еврейка наплодила целую кучу байстрюков, он и сам женился без разрешения ста раввинов[74].

Когда котельщик бесновался, табачник, будучи трезв, молчал, закусив губы. Однако каждый раз, напившись, он поднимался в синагогу и топал ногами, крича котельщику:

— Мразь! Чем ты заслужил, что живешь пятьдесят лет с одной женой и что тебя радуют все твои дети? Чтоб тебя переломало вместе со всей твоей семьей!

Низенький и юркий семидесятилетний котельщик прыгал ему навстречу, сжав кулаки:

— Мне смерть — и тебе смерть!

Обывателям с трудом удавалось разнять их.

Реб Сендерл имел обыкновение говорить вслух то, что он думал. Он рассказал обывателям в синагоге, что хотел взять этого бездельника Хайкла к себе в мастерскую и сделать из него ремесленника. А его мать Веля, торговка фруктами, хочет, чтобы он учил Тору.

— Он так же будет евреем, посвятившим себя Торе, как я буду виленским раввином, — фыркнул реб Сендерл, и все обыватели, как один, смеясь, затрясли седыми бородами.

Табачник слушал издали и молчал. Через час он стоял рядом с лотком торговки фруктами и предлагал нанять для ее сына учителя. Помимо этого, он оденет Хайкла и даже даст ему карманные деньги. Веля не хотела обращаться за помощью к людям, к тому же она побаивалась табачника, который не нажил доброго имени, хотя и совершал добрые дела. Веля вежливо поблагодарила его и ответила, что посоветуется с мужем. Реб Шлойме-Мота снова лежал в больнице с отекшими ногами, а жена каждый день навещала его.

— Если раввинам подобает, чтобы их дети в ешивах принимали помощь, то и тебе, богачка, это наверняка позволительно, — покачал реб Шлойме-Мота своей седой головой, казавшейся еще более седой на фоне больничных подушек.

Торговка фруктами годилась меламеду в дочери и всегда смотрела на него с почтением. Веля была уверена, что принесла невезение в дом своего мужа, потому что с тех пор, как он на ней женился, его дела шли все хуже. Поэтому, когда он стал стар и надломлен, она прислушивалась к его мнению еще больше, чем в те времена, когда он был кормильцем семьи.

— Если ты мне так велишь, я послушаюсь, но обыватели из молельни реб Шоелки не уважают табачника.

— Обыватели из молельни реб Шоелки не уважают и твоего мужа, — отвернулся в сторону реб Шлойме-Мота. Когда жена заглянула ему в лицо своими зелеными глазами, в которых была только преданность и ни малейшей жалобы на трудную жизнь, он почувствовал себя виноватым, что ей приходится кормить семью.

Табачник заказал для Хайкла костюм и нанял ему учителя — реб Менахем-Мендла Сегала, тощего молодого человека с русой бородкой и богобоязненно поджатыми губами. Холостяком реб Менахем-Мендл учился в Новогрудке. После свадьбы он открыл в Вильне лавчонку сапожных принадлежностей и сильно страдал от того, что стал лавочником. Каждую свободную минуту он бежал в синагогу, чтобы скрыться от забот о заработке за большим томом Гемары. Хотя ему не хотелось иметь дела с табачником, он согласился обучать Хайкла. Реб Менахем-Мендл нуждался в деньгах на молоко для своего мальчика, но еще больше, чем стремился к заработку, он хотел удержать парнишку у Торы.

Они занимались каждый день после вечерней молитвы. Вова Барбитолер поглядывал из-за бимы, как ребе и его ученик раскачиваются над томами Гемары, и тоже раскачивался с ними в такт. Близко к ним не подходил, чтобы не помешать. Обыватели говорили между собой, что наступили мессианские времена: табачник не пьянствует, а Хайкл постоянно изучает Тору. Однако долго воздерживаться от пьянства Вова Барбитолер не мог. Однажды утром в конце лета, когда Хайкл сидел один-одинешенек в синагоге над томом Гемары и смотрел, как солнечные лучи дрожат в складках занавеси на священном орн-койдеше, вошел Вова Барбитолер. Он остановился напротив «своего ученого» с опухшим лицом и с таким диким взглядом, что Хайкл затрясся от страха. С улицы доносились перестук тяжело нагруженных телег по булыжнику мостовой и крики торговцев. Но от бровей и растрепанной бороды Вовы Барбитолера несло дикостью заросшего старого кладбища. Вдруг он плюхнулся рядом с Хайклом на скамью, обнял его и расплакался:

— Ты — мое единственное утешение в жизни, ты, а не мои дети от первой жены и не байстрюк от Конфрады. Эта Конфрада меня околдовала! Первую жену я не любил, двух детей она мне родила, а я ее не любил. И нынешнюю тоже не люблю, хотя Миндл — честная женщина. Одну Конфраду я любил. Она была бойкая штучка, горячая, — болтал Вова Барбитолер, пуская слюни, прижимаясь к Хайклу, обнимая и целуя его. — Твоя мама — праведница, а твой отец — умный ученый еврей. Они заслужили у Бога сына, успешного в изучении Торы, а не подмастерье у котельщика. Этот Сендерл даже ремеслу тебя бы не научил, ты бы у него был мальчиком на побегушках. Тем не менее ты не должен все время просиживать над Гемарой. Молодому человеку надо и погулять. Когда соберешься жениться, женись на девушке, которую полюбишь.

Он дохнул водочным перегаром, смешанным с запахом селедки и рубленой печенки с луком. Внезапно табачник грубо рассмеялся и принялся рассказывать, как он провел Конфраду. Эта шельма ведь день и ночь бегала по гулянкам и не оглядывалась ни на него, ни на его детей от первой жены, ни даже на своего байстрюка, сукиного сына Герцку. Однажды ночью он поставил полную миску воды в постель и прикрыл ее одеялом. Она, по своему обыкновению, пришла после полуночи и начала вертеться перед зеркалом и дразнить мужа: «Ой, я сегодня танцевала с кавалерами!» И в нарядном платье бросилась в постель — и прямо в миску с водой. Ну, ну, как ее тогда перекрутило, как она завизжала! Ха-ха-ха! Вова Барбитолер долго хохотал, пока у него на лбу не выступили крупные капли пота. Не получив никакой реакции, он схватил Хайкла за плечо и начал трясти: почему он не смеется? Почему молчит? Но тут же отстал, уронив руки, словно парализованные. Он понял, что пареньку, изучающему Тору, не следует рассказывать таких вещей. Вова Барбитолер стиснул зубы, медленно встал и, пошатываясь, вышел из синагоги.

Хайкл стыдился вспоминать то, что рассказал ему табачник, как будто из-за таких воспоминаний он сам становился соучастником чужих греховных мыслей. И все же он не переставал думать об этой аргентинской еврейке, по которой муж сходит с ума пятнадцать лет подряд. Через пару дней табачник снова пришел в синагогу пьяный. Время было как раз перед вечерней молитвой, обыватели сидели над святыми книгами, а Хайкл в своем углу ждал реб Менахем-Мендла. По виду Вовы Барбитолера и по тому, что он шатался, входя в синагогу, евреи сразу поняли, что он пьян. Они уткнули головы в свои святые книги, чтобы не дать ему словом или движением повода для скандала. Даже котельщик реб Сендерл скорчился над книгой «Хаей Одом»[75], не желая, чтобы дело дошло до осквернения Имени Господнего. Несколько обывателей начали читать свои святые книги громко и напевно, словно стремясь мелодией Торы успокоить и унять пьяного. Вова Барбитолер почувствовал свою силу: прихожане стремятся избежать войны с ним! Он принялся крутить головой по сторонам, ища, с кого начать, — и у Хайкла екнуло сердце. Табачник направился к нему.

— Ну? Костюм, который я пошил, тебе не жмет?

— Не жмет, — пробормотал Хайкл.

— Встань и пройдись, чтобы я посмотрел, не короток ли пиджак и не тянут ли под мышками рукава.

Кровь бросилась Хайклу в лицо. Ему казалось, что все евреи в синагоге усмехаются в свои бороды, оттого что торговец табаком командует им, как слугой.

— Встань и пройдись, говорят тебе! — крикнул Вова, но, увидев слезы в глазах Хайкла, рассмеялся. — Дурак, что ты плачешь? Не хочешь — не надо. Я хотел посмотреть, как костюм на тебе сидит, а ты думаешь, я пришел показать всем, что я пошил этот костюм. Меня мало волнует, что про меня думают котельщик Сендерка и его прихвостни, — и с гордо поднятой головой Вова направился к двери. Однако чем ближе он подходил к ней, тем глубже втягивал голову в плечи и тем выше он поднимал ноги, будто пробирался через болото и знал, что после болота его ждет пропасть.

Обыватели сидели еще какое-то время в молчании, опасаясь, как бы дебошир не вернулся, что уже не раз случалось. Потом заговорили о том, что лучший способ от него отделаться — не отвечать ему. Реб Сендерл поцеловал обложку книги «Хаей Одом» и закрыл ее, а потом рассказал обывателям, что, когда пьяница обругал его, он подумал, что мудрецы говорили о тех, кто оскорбляет, и о тех, кто оскорбляется. Тот, кто промолчал, тот воссияет, как солнце на восходе. От мысли, что они выполнили то, чему учат мудрецы, а заодно избавились от пьяницы, старики пришли в богобоязненное веселье, как на трапезе в честь исполнения заповеди[76]. Однако Хайкл сидел понурившись. Он был обижен на обывателей за то, что его унижение они не считают унижением. Потом пришел реб Менахем-Мендл и, узнав об этой истории, отругал ученика: а чем бы ему повредило, если бы он прошелся по синагоге перед обывателями и показал бы торговцу табаком, как на нем сидит костюм? Если бы он изучал мусар, это бы его не волновало.

Хотя в Новогрудке реб Менахем-Мендл был не из самых твердых мусарников, он считал, что, кроме изучения Гемары с учеником, он должен говорить ему и слова поучения. Он начал шептать своими богобоязненно сложенными губами, что, как правило, надевая новое платье, надо обращать серьезное внимание, нет ли в нем шатнеза[77]. Однако поскольку табачник надевает на еврейских детей кисти видения, он едва ли будет заказывать костюм с шатнезом. Хайкл гораздо больше должен опасаться шатнеза гордыни. В книге «Месилас ешорим» сказано, что красивые одеяния приводят к гордыне, к зависти и даже к воровству. Люди опасаются насекомых, которые портят их одежды, а бояться надо гордыни и зависти, которые портят и пожирают душу. Реб Менахем-Мендл увидел, что его ученик подавленно молчит, и тоже замолчал, подумав, что иметь этого торговца табаком в качестве опекуна действительно плохо. Однако и то, что тот вынужден стоять в лавке и продавать деревянные штифты, клей и дратву, чтобы шить обувь, — это тоже плохо.

Глава 2

Герцка, сын Вовы Барбитолера, был тощий и жилистый, с бледным, усыпанным веснушками лицом, остекленевшими глазами и детскими повадками. Трудно было понять, придурочный он или только притворяется.

— На гнусные проделки его ума хватает, — говорил о нем отец. Когда в табачнике горел гнев, вызванный побегом его жены, он и на сына смотрел косо, недобро при этом посмеиваясь. В такие минуты он щипал Герцку, чуть не вырывая из него куски мяса, и скрипел зубами, говоря, что у этого сукиного сына нахальная физиономия его маменьки и кровь тоже этой потаскухи. Вовины дети от первой жены и его третья жена Миндл не могли видеть, как он сживает мальчика со свету. Но сам Герцка переносил бешеные взрывы отцовской ярости странно. Он орал надорванным фальшивым голосом и смотрел при этом веселыми глазами, будто от побоев ему совсем не больно и он только хочет еще больше раздразнить отца. В такие минуты Вова думал, что сходит с ума, у него на губах появлялась пена, он вспоминал, что именно такое лицо бывало у кричащей Конфрады. От дикой ярости он переходил к какой-то нездоровой нежности, прижимал сына к сердцу и целовал горячими дрожащими губами. Герцка оставался холоден и хитро улыбался, словно знал, что отец сгорает от тоски по его матери, и получал от этого удовольствие.

Постоянство Хайкла в изучении Торы, с тех пор как он начал заниматься с реб Менахем-Мендлом, еще больше разжигало гнев Вовы Барбитолера на сына, который не только делал все ему назло, но к тому же был ленив и туп в учебе. Чем ближе становились Грозные дни, тем мрачнее становился Вова. Глас шофара, трубящего каждое утро в месяце элуле, раскалывал его мозг, вырывал куски сердца, словно в трублении шофара Вова слышал, как на небесах на него накладывают херем[78] за то, что он не дал Конфраде развода. Он видел, как обыватели, ссорившиеся между собой целый год, мирятся в честь Судного дня; а с ним никто не хочет мириться. Он задыхался от гнева, как будто от печного угара в натопленном доме. Табачник вошел в шинок на углу Больничной и Мясницкой улиц, выпил у стойки несколько рюмок водки и проворчал, обращаясь к шинкарю:

— Сколько бы я ни лупил байстрюка Конфрады, он каждое утро забывает надеть арбоканфес.

Шинкарь Додя, еврей семидесяти с лишним лет от роду, еще катал бочонки с пивом и помогал мясникам переносить огромные туши в ледник. Физиономия у него была красная, седой густой чуб был коротко подстрижен и жесток, как щетка. Он еще простаивал целыми днями с закатанными рукавами, вышибая пробки из водочных бутылок, разливая пиво по кружкам и подавая закуску. Додя мог получать удовольствие, подзуживая своих гостей, блатных парней, бывших между собой на ножах. Но торговец табаком был его старым другом и основательным евреем, и шинкарь по-братски посоветовал ему наплевать на Конфраду и послать ей развод. С какой стати сын должен слушаться его и носить арбоканфес, когда он знает, что раввины и обыватели не уважают его отца, потому что тот не дает развода его матери.

— Развода Конфраде я не пошлю, а этот байстрюк у меня все равно будет носить арбоканфес, или его вынесут из моего дома в саване! — прорычал Вова и вышел из шинка. Он долго слонялся по узким переулкам, пока не остановился у овощного лотка Вели. Веля встала со своей табуретки и потому, что делала так всегда, когда к ней подходил бородатый еврей, но и особенно потому, что торговец табаком нанял учителя ее сыну.

— Ну, учится ваш Хайкл? Видите, когда реб Менахем-Мендл — его учитель, он сидит и учится.

Обрадованная торговка фруктами пожелала Вове жить до ста двадцати лет. Ей нечем его отблагодарить. Сначала Владыка мира, а за ним — он. Ее только беспокоит, не тяжело ли ему платить за учебу ее Хайкла.

— Мне не тяжело, — проворчал Вова и поспешно зашагал прочь поступью большого одинокого зверя, остановившегося на минуту, чтобы обнюхать чужую нору.

Сын меламеда реб Шлойме-Моты изучал Гемару. А вот пятнадцатилетний сын самого Вовы Барбитолера сидел в одном классе с десятилетними мальчишками, но отставал даже от них. Вове оставалось только рвать свою бороду от грызшей его тоски. Даже его старшие дети были против него, они все еще не могли простить ему, что он женился на Конфраде и до сих пор не хочет дать ей развода. Из-за того что он пил и воевал с Герцкой, старшие дети, сын и дочь, съехали от него. Это ж надо, чтоб они жили отдельно, чтобы они ненавидели его, избегали! Но на Герцку у него еще было какое-то влияние, и он собирался выбить из мальчика характер его мамаши. Он обязан носить кисти видения! И Вова Барбитолер завернул к школе «Явне»[79], в которой учился Герцка.

Один раз он, пьяный до потери человеческого облика, уже ворвался в талмуд тору и приказал сиротам, чтобы они ему показали арбоканфесы, которые он надел на них. Мальчишки принялись вытаскивать кисти видения из штанишек, а табачник расплакался от счастья, словно только что освободился от мучавшей его напасти. От него несло перегаром. Слезы намочили его лицо и его бороду. А он произносил речь перед учениками талмуд торы, говоря, что арбоканфес — это панцирь, защищающий от всех прегрешений. В Гемаре рассказывается история об одном распущенном еврее, который, однако, соблюдал заповедь о кистях завета. Этот еврей услыхал об одной распущенной женщине за морем и поехал к ней. А когда приехал, эта блудница усадила его на золотую кровать, а сама уселась рядом с ним голая. Тогда все четыре кисти видения стали хлестать еврея прямо по лицу…

Как позднее рассказывали, меламед этого класса был вынужден позвать еще нескольких меламедов, и им всем вместе с грехом пополам удалось выпроводить табачника, чтобы он не рассказывал таких историй маленьким мальчикам.

Раздраженный, шатающийся, как медведь, разыскивающий дерево, на котором спрятался его враг, Вова Барбитолер искал в коридоре школы «Явне» классную комнату, где учился Герцка. То, как он ворвался, то, как при этом выглядел, навело страх и на учеников, и на учителя — маленького аккуратного человечка в плоской ермолке на круглой лысине. Только Герцка, сидевший на краю самой задней скамьи, оскалил зубы, словно хотел, чтобы все мальчишки вместе с ним посмеялись над его отцом. Вова посмотрел на него мутными глазами, похожими на облачный день. Он направился к задней скамье, схватил сына за воротник и принялся трясти его.

— Ты смеешься надо мной? Покажи мне, надел ли ты сегодня арбоканфес!

Герцка опустил руки, а голову задрал вверх, чтобы отцу было удобнее его душить.

— Сегодня я забыл надеть арбоканфес.

Правой рукой Вова ударил Герцку по лицу, и тот полетел до самой стенки.

— Кровь! — воскликнул мальчишка, и учитель схватился за голову, словно у него лопнули барабанные перепонки. Однако Герцка спокойно вытер кровь, которая текла из его разбитого носа, а в его глазах горели радостные огоньки предвкушения мести.

— Он нарочно не надел арбоканфес, чтобы я взорвался! — прорычал табачник учителю и вышел из класса.

Целый вечер он слонялся по узким переулкам. Ноги у него путались от усталости, налитое свинцом тело тянуло домой, но сердце звало его в синагогу, где евреи сидели и изучали Тору, готовя себя Торой и добрыми делами к Судному дню, стоящему на пороге. Вова зашел в молельню реб Шоелки и хотел забраться в какой-нибудь уголок, сидеть в укрытии и греться, слушая голос Торы, но сразу же ощутил ненависть к себе со стороны всей молельни, все обыватели отвернулись от него. Хайкл, изощрявшийся в талмудической казуистике под руководством реб Менахем-Мендла, отвернулся и поморщился. Табачник почувствовал, что его мозг вскипает, приподнимая череп, как кипящая вода — крышку кастрюли. Он двинулся к восточной стене и обеими руками уперся о стендер Хайкла.

— Я единственный обыватель, который на тебя посмотрел и нанял тебе учителя. И ты тоже против меня? Покажи мне, носишь ли ты арбоканфес, я хочу взглянуть на твои кисти видения.

Хайкл вздрогнул и сунул руку под пиджак. Именно потому, что он не забыл надеть арбоканфес, он решил не показывать кистей видения. В молельне стало тихо, обыватели подняли головы от святых книг и из-под густых бровей уставились на него через очки в медных оправах. Как бы сильно ни напугался реб Менахем-Мендл, он, тем не менее, вмешался и зашептал табачнику, что не следует позорить человека прилюдно, тем более не следует подозревать изучающего Тору в том, что он не носит арбоканфеса. Однако Вова Барбитолер не слушал его. Он тупо посмотрел на свои руки, испачканные засохшей кровью, и прохрипел:

— Видишь, выкрест? Это сегодня я так отделал Герцку, моего собственного сына, потому что он не надел арбоканфеса. Уж тебя-то я точно не пожалею!

Хайкл вскочил, не отдавая себе отчета в том, что делает, приподнял тяжелый дубовый стендер вместе с томом Гемары, готовый швырнуть его в табачника. От сильного толчка Вова отшатнулся назад, до самой скамейки у противоположной стены, да так на нее и уселся.

— Пьяница! Вы думаете, я вам Герцка? — прошипел Хайкл и медленно опустил стендер.

Вова остался сидеть, растопырив руки и раскрыв рот. Реб Менахем-Мендл ссутулился и дрожал, обыватели потрясенно переглядывались и пожимали плечами. Они были бы довольны, если бы пара крепких евреев вышвырнула этого пьяницу из молельни. Однако чтобы паренек, изучающий Тору, поднял стендер и замахнулся им на пожилого еврея, — это было неслыханно. Котельщик реб Сендерл громко рассмеялся: когда он хотел взять этого молодчика к себе в мастерскую и сделать из него человека, на него стали наговаривать, что он хочет оторвать паренька от учебы, потому что ему нужен подмастерье. Теперь все видят, что имеют дело с драчуном, и вся синагога должна в канун Судного дня просить у него, котельщика реб Сендерла, прощения за напрасные подозрения. Хайкл почувствовал, что вот-вот расплачется, и выбежал из молельни.

Новолетие[80] у торговки фруктами было испорчено. Во время молитвы в женском отделении молельни реб Шоелки она плакала больше, чем обычно, как бы Всевышний не зачел за грех ее сыну то, что он поднял руку на пожилого еврея. Дома она тоже ела Хайкла поедом: что он о себе воображает, если его даже нельзя попросить показать кисти видения? Чтобы ее Шлойме-Моте не пришлось услышать об этом в больнице от чужих людей, Веля сама рассказала мужу, что произошло между их сыном и табачником. Накануне Судного дня утром меламед вернулся из больницы домой, расправив плечи. Отеки на его ногах прошли. Высокое кровяное давление снизилось, а щеки немного порозовели. С женой он разговаривал сердечно, а его взгляд был мягок. Со своим младшим сыном он вообще не говорил, а только смотрел на него горящими, как две лампы, глазами.

Мальчишкой Хайкл любил гладить седую бороду отца, его высокий лоб и мягкие, как бархат, руки с длинными пальцами. Счастливый, что отец вернулся домой, он и теперь хотел смотреть в его умные карие глаза и отгадывать, о чем он думает, ухаживать за ним. Но поскольку отец был на него в обиде, то и Хайкл, со своей стороны, притворился, что не замечает, как мать подмигивает ему, намекая, чтобы он был уступчивей и выполнял заповедь о почитании отца. Чтобы дело, не дай Бог, не дошло до ссоры между ее сыном и мужем в час перед «Кол нидрей», Веля поспешно, не произнося ни слова, подала на стол последнюю трапезу перед постом. Но источник ее слез был переполнен, и она не могла потерпеть с плачем, пока придет в синагогу. Реб Шлойме-Мота уже стоял с мешочком от талеса под мышкой, и Веля подошла к нему «попрощаться». Он долго тряс ее руку, а его губы под усами напряглись, чтобы сдержать невольный всхрип.

— Пусть тебе больше не приходится так тяжело трудиться, — благословил он надтреснутым голосом свою кормилицу.

— А я желаю тебе быть здоровым и дожить до радости от своего младшего сына, — челюсть Вели задрожала, и она расплакалась. — Хайкл, помирись с отцом.

Взволнованный слезами матери сын начал кричать, что в первый раз табачник потребовал от него, чтобы он показал при всех обывателях в синагоге, как на нем сидит костюм. Во второй раз он потребовал от него показать свои кисти видения. А в третий раз этот пьяница потребует лечь на скамейку лицом вниз, чтобы он мог его выпороть. Не дождется он этого!

Реб Шлойме-Мота от злости стукнул палкой об пол: этот дурак должен был сразу выбежать из молельни, но не замахиваться стендером на табачника. Обыватели? Если бы Хайкл меньше думал об обывателях из молельни реб Шоелки, а больше — о своей измученной тяжелым трудом матери, он бы оказал уважение еврею, который купил ему костюм и нанял учителя.

Хайкл на этот раз промолчал. Веля про себя поблагодарила Бога за то, что сын не отвечает отцу наглостью. Реб Шлойме-Мота тоже оценил это и в знак примирения протянул сыну свой мешочек с талесом, китлом[81] и молитвенником на Грозные дни, чтобы тот понес их до синагоги. Торговка фруктами задержалась еще дома, чтобы убрать со стола и переодеться к празднику. Поскольку реб Шлойме-Мота шел медленно, опираясь на свою палку, а Хайкл шел за ним, Веля еще успела нагнать обоих в Синагогальном переулке. Но как бы сильно ей ни хотелось идти на молитву вместе со своими мужчинами, она не могла себе позволить их дожидаться. Ей еще надо было прочитать с плачем много молитв на простом еврейском языке из женского молитвенника, прежде чем в синагоге зазвучит «Кол нидрей».

Глава 3

Вова Барбитолер весь Судный день простоял, накрывшись с головой талесом и отвернувшись лицом к стене. Вокруг него празднично шумели сыновья, зятья и подросшие внуки котельщика реб Сендерла. Чтобы не огорчать старого отца, домочадцы реб Сендерла с набожным выражением на лицах били себя в грудь, каясь в грехах, и не разговаривали посреди молитвы. Внуки стерегли его с бутылочками валерьянки на случай, если дедушке вдруг станет плохо от долгого тяжелого поста. Сыновья купили ему право прочесть с бимы книгу пророка Ионы[82], зятья выторговали для него дорогостоящее и почетное право открыть ковчег со свитками Торы в молитве «Неила»[83]. Но старший сын Вовы Барбитолера от первой жены в синагогу не пришел; он и его сестра были в ссоре с отцом. Младшего сына от второй жены Вова побоялся взять с собой; Герцка в синагоге постоянно заводил вместе с другими мальчишками потасовки и беготню между стендерами. Поэтому табачник стоял в битком набитой синагоге тихо и печально, как одинокое дерево в поле. На праздник Кущей он тоже вел себя покорно, произносил благословение на свой собственный цитрон[84] и ни слова не сказал обывателям. На праздник Симхастойре, когда молящиеся плясали и пели, он молча ходил за тем, кто вел молитву. При этом он прятал лицо в одеянии свитка[85], который держал в руках. Синагогальный староста раздавал куски лекеха[86] и водку — Вова не прикоснулся к угощению. Обыватели шутили между собой, что пьяницу не радует глоток водки, когда выпить требует традиция. Реб Сендерл смеялся и утверждал, что это сынок меламеда реб Шлойме-Моты довел до такого состояния этого двоеженца. Хайкл слышал это и ощущал ненависть к богобоязненькому котельщику, который был невежей и человеком без жалости.

Точно так же, как отец помирился с Хайклом в канун Судного дня, его ребе помирился с ним на Симхастойре. Реб Менахем-Мендл понял, что табачник больше не будет платить ему за преподавание. Однако ему было жаль, что паренек бросит изучение Торы, испытывал он сострадание и к торговке фруктами. Она честная еврейка, и душа ее жаждет, чтобы сын изучал Тору. По правде говоря, у Хайкла нет деликатности в поведении, как подобает сыну Торы, но в Новогрудке приближали к Торе и более необузданных типов, и со временем они обтесывались. В честь Симхастойре реб Менахем-Мендл выпил пару рюмок водки, и на сердце у него было радостно от того, что он целую неделю не заглядывал в свою лавчонку сапожных принадлежностей. Он заговорил со своим учеником весело, с радостью в сердце. Ай-ай-ай! Он ведь предостерегал Хайкла от такого дурного качества, как гордыня, когда тот надел новый костюм, пошитый на деньги реб Вовы Барбитолера. И вот Хайкл не прислушался к его предостережению, задрал нос и обиделся, что реб Вова, а может быть, и другие обыватели заподозрили, что он забыл надеть арбоканфес. Однако, согласно закону, если о еврее распространяют слухи, задевающие его доброе имя, он не должен злиться. Напротив, он должен при всех показать, что чист от греха. И если бы Менахем-Мендла Сегала заподозрили, что он не носит кистей видения, он бы вытащил их и показал всем. Так заключил свою речь реб Менахем-Мендл и договорился с учеником, что после праздников они возобновят занятия.

Они снова стали изучать Тору вместе, но упорство Хайкла в занятиях сильно ослабело. Однажды вечером, через пару недель после праздника Кущей, реб Менахем-Мендл раскачивался над томом Гемары, а глаза его ученика блуждали по синагоге. Его взгляд останавливался на миньяне евреев, сидевших за столом и изучавших мидраш[87], на свече, стоявшей на стендере кантора, и на печальном отшельнике, напевавшем таким голосом, словно в него вселился ветер из печной трубы его холодной квартиры. Из дальнего угла доносился сухой и сердитый кашель. Хайкл представил себе, что это сидит покойник на ограде кладбища и хочет выкашлять землю из своих разложившихся легких. Его взгляд снова задержался на незнакомце, сидевшем за бимой. Высокий, с черной бородкой и с острым горбатым носом, в мягкой раввинской шляпе.

— Еврей, который выглядит как раввин, стоит за бимой и все время смотрит на вас, — прошептал Хайкл, обращаясь к реб Менахем-Мендлу.

— На меня? — Реб Менахем-Мендл чуть приподнялся со скамьи, чтобы взглянуть на гостя. — Я его не знаю. Я с трудом вырываю два часа в день на занятия, а ты сам не учишь и мне не даешь. Повтори еще раз Гемару, тогда поймешь, что спрашивает Тойсфойс[88].

— Нападает на него Раба: «Разве есть что-либо…»[89]

В синагогу ввалился Вова Барбитолер. Борода растрепана, а глаза возведены, как у человека, который идет за последним лучом света своей выгоревшей души. Он размахивал руками, словно боролся с высокими волнами или отгонял от себя стаю собак. Вова рванулся к восточной стене, но поскользнулся и растянулся на полу между орн-койдешем и бимой.

Табачник выглядел на этот раз гонимым, преследуемым, агонизирующим евреем, который хочет умереть в святом месте. Со всех сторон к нему бросились на помощь обыватели. Они наклонились к нему и услышали какой-то хрип, вой. Вова принялся срывать с себя пальто, пиджак, рубашку, перекатываясь с одного бока на другой, и хрипел.

— Конфрада! Пусть с тобой станет то, что ты сделала со мной!

Обыватели пришли в себя: он пьян и буянит из-за своей беглой распущенной жены.

— Перед орн-койдешем со святыми свитками Торы он раздевается догола, — схватился за голову один еврей.

— Надо облить его водой! — крикнул второй.

Котельщик реб Сендерл кричал громче всех:

— Из помойного ведра его облейте, из помойного ведра!

Из кадушки кружками носили воду и лили на Вову Барбитолера. Он метался, крутился и вертелся, дыхание прерывалось, его рвало зеленой желчью. Один еврей с отвращением отвернулся и сплюнул, другой искал какую-нибудь тряпку, чтобы прикрыть пьяницу, а реб Сендерл приплясывал вокруг:

— В женское отделение тащите эту падаль, в женское отделение!

В синагогу с плачем вошла Миндл, третья жена табачника, а за ней — Герцка. Миндл, которая была моложе своего мужа почти на двадцать лет, постоянно носила парик, а поверх парика — платок. Соседи не переставали удивляться тому, что такая тихая и довольно молодая еще женщина вышла замуж за разведенного пожилого человека и терпеливо переносит его бесчинства, когда он пьян, и его холодную жестокость, когда трезв. Миндл протолкалась между стоявшими вокруг Вовы обывателями и бросилась на пол, к мужу, попыталась поставить его на ноги, не побрезговав из-за блевотины.

— Вова, что с тобой происходит? Ты уже третий день без перерыва пьешь. Ты же сгоришь от водки. Пойдем домой. Пойдем домой.

Вова открыл мутные глаза, рукавом вытер пот с лица и попытался встать. Он поправил свое растрепанное одеяние и качнулся в направлении двери, но едва не упал и уселся на скамью.

— Дети мои! — разрыдался он и снова принялся срывать с себя одежду. Окруженный людьми, напротив него стоял Герцка с остекленевшими глазами и оскаленными зубами. — Байстрюк Конфрады! Ты смеешься надо мной? — Вова протянул к сыну десять волосатых пальцев с большими, желтыми, как медь, ногтями. Герцка проворно отодвинулся назад и остался стоять в паре шагов, ожидая, что отец попытается догнать его. Вова с дикой яростью бросился за сыном вокруг бимы — и натолкнулся на котельщика.

— О! Это ты, Сендерка? Чтоб тебя переломало вместе с твоими детьми! Книгу Ионы они тебе купили? Открытие орн-койдеша на «Неилу» они тебе купили? Средство для долголетия? У меня ты получишь короткий год!

Реб Сендерл убежал в другой угол синагоги с криком:

— Евреи, давайте его свяжем и передадим полиции!

Вова повернулся к обывателям, растопырив руки, словно желая схватить всех и раздавить:

— Ну? Посмотрим, как вы меня свяжете! Вам назло я не отошлю Конфраде развода и буду приходить в синагогу каждый день пьяный.

Обыватели отодвинулись назад, а табачник победно огляделся вокруг и увидел реб Менахем-Мендла и Хайкла. Его взгляд помрачнел, и он шагнул к этим двоим, сидевшим в углу у восточной стены.

— Этот вероотступник, поднявший на меня стендер, тоже тут? Теперь ты не уйдешь живым из моих рук!

Реб Менахем-Мендл отступил, дрожа. Со всех сторон Хайклу кричали:

— Беги!

Сперва Хайкл хотел поднять стендер, как уже сделал это недавно, и на этот раз ударить им пьяницу прямо по голове. Потом он понял, что из этого получится, и был готов убежать. Но ноги отнялись от стыда, что ему предстоит драпать. Вова уже занес над ним свою лапищу. В этот момент между ними встала Миндл и закричала:

— Евреи, спасите! Он его убьет!

— Ты тоже? Ты его еще защищаешь, жидовка пархатая? — заревел Вова и сорвал с головы Миндл платок вместе с париком.

Она зарыдала тихо и отчаянно, словно ощутила холодное железо ножа, колющего ее тело. Евреи, находившиеся в синагоге, увидели на ее обнаженной голове обширную лысину. Только на затылке висел пучок волос, похожий на высохшую траву.

— У меня нет перхоти, это от болезни, от болезни это со мной случилось! — Она зашлась в горьком плаче и закрыла лицо руками. Но Вова продолжил над ней издеваться:

— Есть у тебя перхоть, ты пархатая. Не будь ты пархатой, ты бы не вышла за меня замуж. Я тебя ненавижу, мне плохо с тобой, ты виновата в том, что я тоскую по Конфраде. У нее были длинные густые волосы, красивые длинные волосы у нее были, а у тебя одна перхоть! Пошла от меня прочь! — Он грубо оттолкнул ее и повернулся к Хайклу: — Ты радуешься, вероотступник, что у меня пархатая жена? Сейчас я откручу тебе голову!

Но еще до того, как он успел схватить Хайкла, чужой высокий еврей, стоявший прежде на биме, уже держал его обеими руками за отвороты пальто и тряс, тряс сильно, с гневом. Чужак был так взволнован, что мог выговорить только два слова:

— Грязный нечестивец! Грязный нечестивец!

Вова Барбитолер сразу же сник. Опустив руки и сгорбившись, он со смертельным страхом смотрел снизу вверх на этого высокого чернобородого молодого человека, как будто над ним стоял огромный ангел, выскочивший из ковчега со свитками Торы, чтобы утащить его в ад.

— Это ложь, у меня нет перхоти. — Миндл приблизилась к незнакомцу и наклонила к нему свою голову с блестящей лысиной. — Посмотрите, вы увидите, что у меня нет перхоти!

— Сумасшедшая, прикрой голову, это святое место! — закричали обыватели.

Молодой человек отпустил табачника и с выражением муки на лице отвернулся от смущенной женщины. Миндл подняла с пола и надела на голову свой растоптанный парик, да еще и покрыла его сверху платком, висевшим до того у нее на плечах. Вова долго смотрел на нее протрезвевшими глазами человека, видящего, что в припадке безумия натворил бед.

— Отведи меня домой, — пробормотал он слабым голосом. Он едва перебирал ногами, опираясь на плечо жены, чтобы не упасть. Миндл постоянно поправляла парик на голове и плакала.

— Теперь все женщины будут говорить, что у меня нет волос.

— Не разговаривай с ними, — умоляюще сказал Вова и сделал шаг к двери, желая как можно быстрее выйти из синагоги. Сзади за ними шел Герцка, засунув руки в карманы брюк, и с издевкой оглядывался на Хайкла из-за того, что тот не нашел в себе достаточно смелости и проворства, чтобы убежать.

Сразу, как муж и жена, сопровождаемые мальчиком, вышли, обыватели обступили гостя, поприветствовали его и поблагодарили за то, что избавил их от пьяницы. Котельщик реб Сендерл рассказал гостю о трех женах Вовы Барбитолера, о его детях, ставших ему кровными врагами, и о том, как он беснуется от зависти к нему, реб Сендерлу, из-за того, что у него есть, слава Богу, какая-никакая радость от детей. Он котельщик, а не знаток Торы, но от одного знатока Торы слыхал, что в святой книге Зогар сказано, что слезы, проливаемые из-за раздражения, из-за зависти и из-за жалоб на ближнего, не достигнут престола Всевышнего, лишь искренние слезы раскаяния достигают его. Гость сидел на скамье, закрыв глаза рукой, и молчал. Обыватели отстали от него, и котельщик тоже отодвинулся от этого недружелюбного молчуна. Тогда к нему приблизился реб Менахем-Мендл:

— Шолом-алейхем, реб Цемах. Я видел раньше, что вы стояли на биме, но не узнал вас.

От новогрудковских гостей, приезжавших в Вильну, реб Менахем-Мендл слыхал, что ломжинец отошел от праведного образа жизни. Он просто-напросто перестал соблюдать заповеди. Реб Менахем-Мендл очень сожалел, получив это известие. При этом он благодарил Творца вселенной за то, что сам остался с верой и изучает лист Гемары каждый день, хотя в Новогрудке он, в отличие от Цемаха Атласа, не принадлежал к числу особо ярких мусарников.

— Реб Цемах и я учились в одной ешиве, — сказал реб Менахем-Мендл своему ученику, чтобы тот понял, что должен поблагодарить гостя за свое спасение. Однако Хайкл стоял как в воду опущенный. Он кусал губы и думал, что виноват во всем его отец. Если бы отец не затеял с ним ссору из-за того, что он замахнулся стендером на табачника, он бы Вову сегодня так пихнул, что тот бы руки-ноги переломал.

— По мне, так лучше совсем прекратить учебу, лишь бы не иметь дела с пьяницей, — взорвался Хайкл и поспешными шагами вышел из синагоги.

— Способный, но горячий и грубый, — вздохнул реб Менахем-Мендл и рассказал реб Цемаху, кто родители Хайкла, как торговец табаком помог ему и по какой причине между ними возникла ссора. Реб Цемах улыбался, будто ему как раз понравилось то, что этот паренек такой гневливый.

— В нынешние времена у сына Торы должна сильно кипеть кровь, чтобы он мог противостоять этому миру. А сына этого пьяницы вы знаете?

— Говорят, и, похоже, это правда, что этот сынок торговца табаком малость придурковатый. А почему вы о нем спрашиваете, реб Цемах?

— Я открыл начальную ешиву в Валкенике[90] и ищу учеников. В Вильну я приехал из-за вас, реб Менахем-Мендл. Хочу пригласить вас главой ешивы. Я был в вашей лавке, чтобы расспросить о вас, разговаривал с вашей раввиншей и видел, каковы ваши доходы. «Горе мне, ибо я увидел вас в таком положении»[91]! По поводу себя самого я должен сожалеть еще больше, «горе мне, ибо из-за того, что я согрешил, весь мир стал для меня тьмою»[92]. Из-за ссоры с главой наревской ешивы и из-за богатой партии я забыл, сколько в меня вложил Новогрудок ради того, чтобы я что-то сделал в этом мире. Однако я вырвался, и вы, реб Менахем-Мендл, тоже должны вырваться.

— Я уже давно мечтаю целиком посвятить себя изучению Торы. Проводить урок с учениками — это мне по вкусу, но сомнительно, что жена на это согласится, — сказал реб Менахем-Мендл, дергая себя за бородку.

— Я с вашей раввиншей уже побеседовал в лавке. Сказал ей, что и на этом свете, когда вы станете главой ешивы, вам будет легче, чем теперь, когда вы состоите при клее и дратве. После того как устроитесь в Валкенике, вы привезете туда вашу семью, — ответил Цемах, и реб Менахем-Мендл подумал, что ломжинец остался таким же, как и был. Он всегда разговаривал с уверенностью в себе и сейчас тоже говорит как некий властелин. Однако, может быть, это знак свыше? Если ломжинец раскаялся, вернулся к вере и сумел отбросить образ жизни богача, то он наверняка сумеет уговорить его жену, чтобы она освободила его от торговли сапожными принадлежностями.

Обыватели разошлись, и реб Менахем-Мендл тоже ушел. Синагога осталась пустая и полутемная. Только в одном освещенном уголке дремал над святой книгой какой-то отшельник, а в другом углу Цемах Атлас читал вечернюю молитву. Он долго стоял, произнося «Шмоне эсре», а в ушах у него все еще звучал плач опозоренной жены пьяницы. После этого он уселся на скамью и, раскачиваясь, забормотал. Его тень протянулась по полу до самой двери, раскачиваясь вместе с ним. Задремавший над святой книгой отшельник проснулся. Гость рвал на куски его душу своим плачущим напевом мусарников. Отшельник погасил оплывшую свечу, стоявшую над его стендером, и отправился в женское отделение синагоги, где имел обыкновение ночевать. Цемах остался сидеть в густой темноте. Его рыдающий напев зазвучал еще печальнее и громче. Горе мне, ибо из-за того, что я согрешил, весь мир стал для меня тьмою. У Адама, первого человека, были глаза, способные видеть до края света, но влечение к сладкому плоду с запретного древа познания добра и зла заслонило свет в его глазах, и мир покрылся для него мраком.

Глава 4

Меламед реб Шлойме-Мота сидел в комнате с сыном и доказывал, что тот должен стать ремесленником. Он ведь видит, что получается, если принимать помощь от чужих. С табачником он расплатиться не может, реб Менахем-Мендл делает ему одолжение, а обыватели у печки в синагоге спорят о том, стоит ли ему быть евреем, посвятившим всю свою жизнь изучению Торы, как будто у него нет родственников, которые могли бы о нем позаботиться. Но когда он начнет сам зарабатывать, никто не станет его учить, как жить, его еще и уважать будут за то, что он помогает матери тащить тяжелый воз жизни.

В то же самое время во фруктовой лавчонке Вели находился глава ешивы из Валкеника. Это местечко в трех станциях от Вильны, пара часов поездом. Извозчики приезжают оттуда каждую неделю в Вильну за товарами для местечковых лавочников, и она сможет с извозчиками отправлять для сына продуктовые посылки. Реб Менахем-Мендл тоже едет. Ее сын станет учиться у того же самого ребе и больше не будет нуждаться в том, чтобы какой-то еврей-пьяница благодетельствовал ему. Первую пару минут Веля стояла в растерянности. Как можно отпустить от себя своего единственного мальчика? Но скоро она утешила себя тем, что три станции поездом — это не за морем и что повсюду есть евреи. Она подняла глаза на молодого раввина, с лица которого сияла сама Шхина[93], и ответила ему, что, пожалуй, не помешало бы, чтобы ее Хайкл немного пообтерся среди людей в чужих местах. Поскольку ребе защитил ее сына от пьяного табачника, он наверняка не даст в обиду мальчика и в местечке. Правда, она не знает, согласится ли на это ее муж и позволительно ли оставить больного отца на старости лет.

— Если сын станет учиться, это будет честью для отца, чтоб он был здоров. Скажите вашему мужу, что вы хотите, чтобы ваш сын налагал филактерии, и не хотите, чтобы он курил по субботам.

— Можно ведь быть и набожным ремесленником, — попыталась оправдать своего мужа торговка фруктами. Однако глава валкеникской ешивы улыбнулся ей в ответ и сказал, что, если она знает на своей улице десяток молодых ремесленников, которые накладывают филактерии и не курят по субботам, он готов снять свой раввинский лапсердак и сам стать ремесленником. От этого мудрого ответа и из-за того, что ребе разговаривал с ней как с родной сестрой, Веля расчувствовалась до слез. Разве мало боли ее сердцу доставляет забота о том, как бы ее Хайкл не сдружился с рабочими из профсоюзов, которые развешивают красные флаги и выступают против властей? Достаточно матерей плачут от того, что их дети сидят по тюрьмам, не за воровство, Боже, упаси. Торговка фруктами пообещала главе ешивы, что вместе с мужем все обдумает и пошлет к нему в синагогу сына сразу же, как он зайдет к ней в лавку.

По радостному тону матери Хайкл понял, что она для себя уже решила: он должен ехать в ешиву. Это и огорчило, и удивило его. Она постоянно кричит ему вслед на всю улицу, чтобы при переходе улицы он остерегался лошадей и автомобилей, и ему стыдно перед людьми из-за того, что мама все еще кричит это ему, как маленькому мальчику. И вдруг ей показалось правильным отпустить его из дома.

— Ты совсем не будешь скучать? — спросил он.

— А если я буду скучать, ты всегда будешь держаться за мой передник? — ответила мама и долго смотрела сыну вслед, когда он направился в синагогу реб Шоелки. Чем он так понравился валкеникскому главе ешивы? Своей наглостью по отношению к старшим? С другой стороны, табачник тоже не такой хороший человек, каким бы должен быть. Если он мог так опозорить Миндл перед целой толпой евреев в синагоге, то нечего удивляться, что его прежняя жена от него сбежала.

Хайклу нравилось, что валкеникский глава ешивы именует его по названию его родного города и обращается к нему на «вы», как заведено в больших ешивах. Они шагали вместе по синагоге вдоль и поперек, погруженные в свою беседу.

— Реб Менахем-Мендл говорит, что вы, виленчанин, человек способный, так вот я хочу спросить. Наши мудрецы, да будет благословенна память о них, говорят: «Горе нечестивцу и горе его соседу[94]. Хорошо праведнику и хорошо его соседу». А что, если праведник живет рядом с нечестивцем? Кому из них хорошо, а кому плохо?

Хайкл сразу же ответил:

— Зависит от того, кто из них сильнее. Если праведник сильнее, то хорошо ему и хорошо его соседу-нечестивцу. Если же нечестивец сильнее, то горе ему и горе его соседу-праведнику.

— Вы действительно разумный человек! — воскликнул Цемах и подумал, что этот виленчанин, и правда, не отличается воспитанностью. У мусарников заведено, что младший не должен выхватывать у старшего слова изо рта. — Но поскольку вы, виленчанин, действительно понимаете в деле праведника и нечестивца, то как же вы не понимаете, что без окружения хороших товарищей в ешиве в нынешние времена нельзя остаться с Торой? А может быть, вы считаете себя таким праведником, которому не надо бояться дурного влияния улицы?

— Я не говорил, что я праведник, — обиделся Хайкл на то, что глава ешивы ловит его на противоречии.

Цемах Атлас в черном развевающемся сюртуке резко остановился и взглянул на него: никаким праведником он себя не считает, но и нечестивцем тоже, верно? А по сравнению с таким человеком, как табачник, уж конечно, нет? Виленчанин не представляет себе, что и он бы мог обливаться пьяными слезами и пускать слюни от вожделения, жгущего нутро еще больше, чем водка. Он не представляет себе, чтобы он валялся полуголый в святом месте и требовал от свитка Торы в священном орн-койдеше, чтобы тот вернул ему потерянный им кусок скверны. Чтобы он, виленчанин, упал так низко, чтобы срывать с себя одежду и блевать — этого он себе не представляет. Однако наши мудрецы действительно боялись испытания и подозревали сами себя в тягчайших прегрешениях. Если кто больше ближнего своего, соблазн его тоже больше[95] — так говорит Гемара, а прямой смысл этого таков: чем больше человек, тем больше соблазны, обуревающие его, даже в мелких страстишках.

Цемах выглядел так, будто у него был приступ лихорадки, и так же говорил. Лицо Хайкла тоже горело, как в огне. Он со страхом оглядывался, не слышат ли задержавшиеся в синагоге прихожане их разговора. Ему казалось, что валкеникский глава ешивы знает о его грешных мыслях о жене табачника, красивой ведьме, все еще сводящей с ума своего бывшего мужа. Хайкл набрался сил и посмотрел главе ешивы прямо в лицо.

— Реб Менахем-Мендл может вести себя так же, как Вова Барбитолер?

— Реб Менахем-Мендл? — растерялся от этого неожиданного вопроса Цемах. — Может быть, реб Менахем-Мендл нет, наверняка нет! Однако какой-нибудь другой ученый еврей действительно может повести себя как Вова Барбитолер. Он может быть главой ешивы, раввином, набожным евреем, деликатным евреем, не пьющим водки вообще, и все же он останется, в сущности, Вовой Барбитолером.

— Если даже ученый еврей может быть Вовой Барбитолером, то чем же тут поможет то, что я поеду учиться в ешиве? — снова спросил Хайкл.

— Изучать Гемару недостаточно. Надо изучать мусар, работать над собой, чтобы Вова Барбитолер в нас не смог вырасти. — Глава ешивы ткнул пальцем в пол, на котором валялся табачник.

Цемах уселся на скамью, уперся лбом в стендер и замолчал. Он знал, что должен договориться с этим учеником о том, что тот поедет в ешиву. Однако его собственные слова разожгли в Цемахе погасший было огонь, обрывки воспоминаний летали в его мозгу, как искры, жужжали в нем, кусали его, как осенние мухи. Он протянул руку, привлек к себе виленчанина, обнял его за плечи и заговорил с глубокой печалью в голосе:

— Гемара рассказывает нам о танае[96] рабби Эльазаре…

Евреи, опоздавшие на общественную молитву, — каждый в своем углу — бормотали про себя слова молитвы, складывали талесы. Один молящийся все еще зажмуривал глаза, качал головой из стороны в сторону и бормотал:

— Помни, что сделал тебе Амалек[97].

Другой еврей подпрыгивал на месте, читая «Я верю», а третий читал псалмы. Евреи выходили из синагоги и радостно бежали по своим делам. В синагоге остались Цемах и Хайкл. Золотое осеннее солнце конца тишрея[98] швыряло в синагогу через окна снопы пшеницы. Однако валкеникский глава ешивы словно отталкивал солнечные лучи своей черной, как уголь, бородой и ночными искрами глаз.

— Только тот, кто изучает мусар, видит как через увеличительное стекло все скрытые вожделения в своей потаенности, а когда человек видит, что в нем негодного, он может это из себя искоренить, — подвел итог разговора о танае рабби Эльазаре Цемах.

Хайкл слушал, и его тянуло поехать вместе с Цемахом в Валкеник и работать до тех пор, пока и он не станет новогрудковским мусарником, как глава ешивы.

— Отец! — чуть не закричал он.

По возмущенному виду отца сын понял, что мать уже разговаривала с ним о ешиве. Цемах посмотрел на вошедшего с заметным удивлением. Он не ожидал, что муж торговки фруктами окажется таким широкоплечим евреем с четырехугольной подстриженной бородой и с такими молодыми блестящими глазами. Шапка сдвинута набок, а в руке — тяжелая палка с рукоятью из бычьего рога. Реб Шлойме-Мота не выглядел старым больным меламедом без хедера. Он уселся на скамью рядом с печкой со снежно-белыми эмалированными плитками и позвал к себе своего младшего сына:

— Даже не думай о том, чтобы поехать в ешиву. Ты пойдешь в ремесленники.

Хайкл пробормотал, что мама хочет, чтобы он поехал.

— Ты не поедешь! — крикнул отец.

— Нет, поеду! — ответил сын и бросился к двери, чтобы убежать, но слова отца настигли его и приковали к месту.

— Если ты уедешь против моей воли, то не читай после моей смерти кадиш[99] по мне.

— Если ваш сын не будет сыном Торы, он так и так не будет читать по вам кадиш. — Глава валкеникской ешивы встал со своего места у восточной стены и направился к меламеду, сидевшему у печки. — Почему вы должны быть против? Мы обеспечим его хорошей квартирой, в будние дни он будет питаться на кухне ешивы вместе с другими учениками, а на субботу мы будем устраивать его к состоятельному обывателю.

Реб Шлойме-Мота медленно, опираясь на палку, поднялся со своего места и крикнул сыну:

— Что ты стоишь? Иди! С тобой я поговорю позже!

Хайкл выбежал из синагоги, готовый расплакаться, а реб Шлойме-Мота заорал еще громче на главу ешивы: он не хочет, чтобы его сын вырос священнослужителем, святошей, невеждой в мирских делах. Будь он еще в силах зарабатывать деньги, он бы отправил сына в семинар, где изучают и Тору, и светские науки. Однако поскольку он старый и сломленный болезнями бедняк, его сын должен стать человеком, самостоятельно зарабатывающим себе на хлеб, а не сидящим за чужим столом. Тот, кто не живет на собственные доходы, должен раболепствовать перед своими кормильцами, он должен стать подхалимом и лицемером, а иначе он станет мизантропом, ненавидящим весь мир.

До сих пор Цемах сдерживался, потому что рядом находился ученик. Теперь он выплеснул на меламеда кипящий поток слов:

— Самые великие раввины и лучшие из обывателей мальчишками ели за чужими столами. Разве они выросли худшими и более согбенными людьми, чем те, кому не приходилось есть за чужими столами? Когда еврей дает поесть изучающему Тору, он дает от всего сердца. Если попадается обыватель, не испытывающий уважения к сыну Торы, сын Торы знает, что он должен полностью игнорировать такого невежу.

Реб Шлойме-Мота снова уселся на скамью и пожал плечами:

— Игнорировать обывателя, который дает есть, — это наглость попрошайки. Если человек привыкает с юности жить на подачки, он на всю жизнь остается калекой.

Цемах направился к восточной стене, надел свое пальто и на обратном пути к двери снова остановился рядом с меламедом.

— Калекой остается человек, которого с юности учат, чтобы он считался с тем, что кто-то думает или говорит. Когда пьяница унижал вашего сына и даже хотел его избить, вы ничего не говорили. Однако когда я хочу взять его с собой в ешиву, где он будет расти в учебе среди равных ему товарищей, в вас вдруг пробудился просвещенец, и вы заговорили о том, что надо изучать и Тору, и светские науки. Я даже не уверен, что вы имеете в виду, что и Тору надо тоже изучать. В нынешние времена светские науки и Тора не идут вместе, ремесло и Тора не идут вместе. В нынешние времена еврей либо сын Торы, либо пренебрегает заповедями. — Цемах махнул рукой и вышел из синагоги.

Насколько у него не получается настоять на своем, реб Шлойме-Мота понял вечером дома. Веля желала знать, почему он не согласен порадовать ее сыном, изучающим Тору. Разве она мало надрывается на работе? Разве у нее мало горестей? А что получается от Хайкла дома? Он ходит с ней на рынок закупать товар? Он помогает ей зазывать клиентов в лавку? А главное — Веля не могла простить мужу того, что он крикнул Хайклу вслед в синагоге, что если тот поедет против отцовской воли, то пусть не читает после его смерти кадиш по нему.

— Еще неизвестно, чье время придет раньше, — торговка фруктами пугала мужа тем, что она может уйти первой. Реб Шлойме-Мота махнул рукой. Пусть она делает со своим сокровищем что хочет. Весь вечер все трое молчали, а Веля крутилась по дому ссутулившаяся, сразу же постаревшая. Только перед тем, как лечь спать, реб Шлойме-Мота ненадолго вышел во двор, а она, поправляя его постель, поспешно шепнула сыну:

— Дурачок, ты думаешь, отец не хочет, чтобы ты поехал учиться? Он любит тебя и не хочет оставаться один на старости лет.

И она быстро вытерла слезы, чтобы муж не заметил, что она плакала.

Глава 5

На Мясницкой улице в большом магазине фруктов Зельды-жестянщицы всегда было не протолкнуться от покупателей. Но когда какая-нибудь хозяйка хотела войти за покупками в другую лавку, дочери Зельды бросались на улицу, как голодные волчицы, и затаскивали эту хозяйку к себе. Веля, торговавшая фруктами напротив, боялась слово сказать, чтобы не попасть на острые языки этих санхеривов[100].

— Санхерив похвалялся тем, что его имя нельзя упоминать, не умывшись предварительно, а Зельда и ее дочери весь мир готовы спалить, — говорит Веля, хорошо разбирающаяся в Пятикнижии на идише.

Муж Зельды, Касриэлка-жестянщик, пьянствовал больше, чем работал, и шлялся где-то попусту, пока на него нападал голод. Тогда он приходил в лавку, где его жена торговала фруктами. Зельда и младшая дочь стояли за кошелками с фруктами, средняя дочь продавала всякую зелень, а старшая, прямо огонь, стояла над коробками с сушеной рыбой, бочонком с селедкой и банками с солеными огурцами. Магазин был битком набит покупателями, и жестянщик делал вид, что хочет помочь продавать товар.

— Тетенька, что вам надо, яблок? — и он насыпал в бумажный пакет антоновки.

— Дяденька, чего желаете, селедки? — и он выхватывал из бочонка самую большую селедку и завертывал ее в толстую бумагу. Дочери понимали, что на уме у отца, и гнали его из лавки.

— Посмотри-ка, везде суется. Иди, иди, без тебя разберемся!

Касриэлка выскакивал из лавки с пакетом яблок в одной руке и с селедкой — в другой, как кошка, стащившая кусок мяса и перепрыгнувшая через забор. Дочери кричали ему вслед: «Дармоед!», а жена желала ему, чтобы к ней пришли и сказали, что ее муж спьяну свалился с крыши.

Радостью семьи был Мейлахка, младший ребенок и единственный сын Зельды. Когда мама и сестры видели, что Мейлахка входит в лавку, они бросали всех покупателей, окружали его, целовали, разглядывали, поправляли на шейке шарф, чтобы он, не дай Бог, не простудился.

— Мейлахка, здоровья твоей головушке и всем твоим косточкам! Что ты сегодня учил в хедере? — восклицали мама и сестры. Табачник надел на Мейлахку арбоканфес, и, когда Зельда с дочерьми видели Вову Барбитолера проходящим мимо, их уста, никогда не скупившиеся на проклятия, источали молоко и мед.

— Доброго утра вам, ребе. Наш Мейлахка носит ваш арбоканфес, носит!

Муж Зельды, Касриэлка-жестянщик, смеялся над ними:

— Какой он вам ребе, этот Вова Барбитолер, если одна жена у него в Вильне, другая — в Аргентине, а водки он пьет больше, чем я.

Зельда отвечала мужу, чтобы он не дурил голову. То, что у реб Вовы две жены, это правда! Однако он еврей с бородой? На Мейлахку он арбоканфес надел? Значит, он ребе.

Мейлахка изучал уже вторую главу трактата «Бава мециа»[101], по вечерам он приходил в синагогу реб Шоелки повторить то, что учил в днем в хедере. Мейлахка был мягонький, как бархат, с розовым личиком и нежными щечками. Он любил, когда престарелые обыватели выслушивали его урок и хвалили его умную головку. Если ему говорили худое, его темно-синие глаза сразу же наполнялись слезами. Валкеникский глава ешивы присматривался к мальчику, раскачивавшемуся над стендером, на котором лежал большой том Талмуда, а потом спросил, сколько ему лет, где учится, кто его родители, есть ли у него еще братья, есть ли друзья. Мейлахка отвечал медленно и обстоятельно, что ему одиннадцать лет, а учится он в школе «Явне». Пальцем он показал через окно, где находится фруктовая лавка, которую держат его мать и сестры. После этого сказал, что братьев у него нет и друзей тоже. Мальчишки на улице буяны и дерутся.

— А что вы собираетесь делать, когда вырастете? — глава ешивы обращался к мальчику на «вы».

— Я буду раввином, гаоном и праведником, — ответил Мейлахка с горящим лицом и с победными огоньками в глазах, будто угадал, в каком из кулаков находится монета. Он ожидал, что за его умный и богобоязненный ответ этот высокий еврей ущипнет его за щеку, послушает, как он читает свою главу, и восхитится его познаниями, прижмет к себе, погладит по головке и скажет: «Ах, какой ты молодец!», однако высокий еврей просто буркнул, что если он останется в Вильне и будет шляться по Мясницкой улице, то вырастет гултаем[102], а не евреем, посвятившим себя изучению Торы. Темно-синие глаза Мейлахки затуманились от слез. Только тогда высокий еврей погладил его по голове и рассказал такую историю. Один раз кто-то спросил Виленского гаона, как стать гаоном. Гаон ответил ему: «Только захоти, и ты станешь гаоном»[103]. Так что если Мейлахка действительно хочет вырасти и стать великим ученым, он должен поехать в ешиву. Пусть он скажет своим родителям, что глава ешивы из Валкеника хочет взять его с собой.

До позднего вечера в большой фруктовой лавке толпились покупатели. Дочери Зельды всегда подозревали, что жена меламеда из фруктовой лавки напротив не может простить им больших доходов, потому может их сглазить. Они кричали ей через улицу:

— Соли тебе в глаза, перцу тебе в нос!

К тому же они похвалялись перед клиентами так, чтобы меламедша слыхала, что Мейлахка едет в ешиву, чтобы стать раввином, гаоном и праведником. Веля стояла в своей полутемной пустой лавчонке и удивлялась: как можно отпустить ребенка ростом с наперсток на чужбину? Кроме того, она считала, что такие злоязычные нахалки не достойны того, чтобы в их семье был сын, посвятивший себя изучению Торы. Поэтому Веля крикнула в ответ санхеривам, что совсем не уверена, что их Мейлахка вырастет таким большим человеком. Она будет довольна, если ее Хайкл сможет немного учиться и станет честным евреем.

— Что вы сравниваете вашего бугая с нашим Мейлахкой?! — завопили торговки, раскрасневшиеся лица которых так и светились здоровьем. Веля замолчала и подумала, что бедняку лучше и не рождаться. Если бы у нее был магазин с тремя ставнями, открывающимися на улицу, склад с товаром и успех у покупателей, она бы тоже была в себе уверена. Ее Шлойме-Мота был лучшим меламедом в городе, в то время как жестянщик — пьяница, лучше даже и не поминать. Тем не менее у жестянщицы и ее дочерей дела идут лучше, чем у нее, и перед людьми, и даже перед Богом. Эти крикуньи притягивают клиентов не столько качеством товара, сколько площадной бранью, на которую не скупятся. Клиенты любят покупать там, где толкотня, где их не уважают и обливают помоями. С другой стороны, может быть, грешно так думать. Зельда тоже мать, ей тоже было больно рожать, она хочет ученого сына.

Отцу Мейлахки все это дело не нравилось, ночью он бушевал дома: отец — жестянщик, и сын тоже должен быть жестянщиком. Что они хотят сделать из Мейлахки — Виленского казенного раввина[104]? Зельда и ее дочери хлопали себя по еще не расшнурованным фартукам:

— А почему нет? Почему только у этой торговки, продающей подгнившие яблоки, должен быть сын, изучающий Тору?!

На следующее утро в большой фруктовой лавке стоял валкеникский глава ешивы и говорил о святой Торе, рассказывал, какое замечательное местечко Валкеник и как он будет присматривать за Мейлахкой. Зельда с дочерьми слушали его с набожным выражением лиц, как в Грозные дни в женском отделении синагоги слушают чтицу, произносящую молитвы за женщин. Они вытирали носы и глаза и соглашались, что Мейлахка должен ехать. Однако сразу же после того, как ребе вышел из лавки, три переросшие Зельдины девицы переглянулись между собой, задорно улыбаясь, а глаза их источали при этом сладость. Смоченными в воде пальцами они расчесывали свои растрепанные волосы и разговаривали между собой: первый раз в жизни они видят раввина, который был бы таким красивым и героическим мужчиной. Все святоши с Мясницкой улицы и из окрестных переулков не стоят даже его ногтя.

Цемах снова пошел в синагогу реб Шоелки и рассказал Хайклу, что он договорился с женщинами из фруктовой лавки, чтобы они доверили ему своего одиннадцатилетнего мальчика. Только от Хайкла он не может добиться, чтобы тот пошел и привел для разговора Герцку Барбитолера.

— Вас, виленчанин, совсем не волнует, что паренек останется в руках отца-разбойника? — в который раз спрашивал глава ешивы. Виленчанин снова упорствовал и говорил, что больше не хочет иметь дела с табачником, и с раздражением рассказал то, чего не хотел прежде рассказывать: мальчишки из хедера говорят, что этот Герцка вытаскивает из чужих сумок еду, карандаши, тетради. Он даже засовывает руку в чужие карманы и ловко вытаскивает кошельки с мелочью. Когда его ловят, он смеется и отвечает, что сделал это в шутку. Цемах растерялся и даже немного испугался. Однако он сразу же пришел в себя и снова принялся убеждать Хайкла: кто знает, что приходится выносить дома этому Герцке, может быть, он голодает? В годы революции в России, когда там бушевали голод и безбожие, новогрудковские молодые люди и через границу уводили мальчишек в Польшу, чтобы защитить, спасти их для Торы, чтобы они не выросли большевиками, комиссарами. Так что если виленчанин хочет стать настоящим новогрудковским мусарником, он не должен бояться торговца табаком.

Хайкл подождал Герцку рядом со школой «Явне» и рассказал ему, что валкеникский глава ешивы хочет его видеть. Тому было интересно встретиться с этим богатырем Самсоном, который тряс его отца, как лулав. Герцка пошел в сопровождении Хайкла к раввинскому постоялому двору на Завальной улице[105]. У входа Хайкл, прежде чем расстался с Герцкой, спросил, почему тот носит с собой, кроме ранца с книгами, большую пустую бутылку. Герцка ответил, что хочет наловить полную бутылку мух.

— Да ты просто сумасшедший! Где ты осенью наберешь так много мух? — воскликнул Хайкл и едва успел отскочить назад. Сынок Вовы Барбитолера швырнул бутылку на булыжную мостовую. Бутылка разлетелась и брызнула мелкими осколками, а Герцка со смеющейся физиономией запрыгнул вверх на ступеньки, довольный тем, что ему удалось напугать Хайкла и всех прохожих. В коридоре раввинского постоялого двора он встретил евреев с чудными бородами и в лапсердаках. Он рассмеялся еще громче и вошел в комнатушку главы ешивы, скривив и сморщив физиономию, будто измазанную мелом. Он был одет в короткую куртку, а брюки заправил в большие тяжелые башмаки с кожаными шнурками. На его маленькой костлявой голове сидела четырехугольная фуражка с ушками и с узким жестким козырьком. «Он действительно выглядит каким-то ненормальным уличным мальчишкой», — подумал Цемах и спросил Герцку, хочет ли тот поехать в ешиву. Герцка покивал головой в знак согласия и оскалил зубы:

— Отец не пустит. Если я уеду, ему ведь некого будет бить. Но я убегу, как убежали мои старшие полуродные брат и сестра. Отца не было дома. Они собрали свои вещи и ушли жить в какое-то другое место.

— А почему отец тебя бьет?

— Он говорит, потому что я не надеваю арбоканфес.

— А почему ты не надеваешь арбоканфес?

— Он бы все равно меня бил, потому что моя мама от него сбежала, — сморщил Герцка худое личико и заморгал, будто увидел в этот момент перед собой занесенную руку отца. — А что я буду делать в местечке? Все время учиться скучно. Здесь у меня есть санки с коваными полозьями, и зимой я катаюсь на санках.

— В Валкениках ты тоже сможешь пошалить после учебы. Я поговорю с твоим отцом, чтобы он позволил тебе уехать. Не стоит убегать, он ведь может приехать в местечко, чтобы тебя забрать.

— Я убегу в другое местечко, по-хорошему он меня не отпустит, — мрачно ответил Герцка. Он заметил что-то и снова повеселел. На скамье стоял открытый чемодан с нижним бельем, одеждой и парой книг. — Смотрите! — всплеснул он руками и вытащил из чемодана брючный поясок, чтобы измерить, каков он в длину.

— Можешь его взять. В Валкениках тоже, если тебе что-то понравится, не бери без разрешения. Скажи мне, и я это для тебя достану. Есть хочешь? — Цемах показал на стол, где была разложена его небогатая трапеза: полбуханки хлеба, разрезанная селедка на тарелке и два холодных вареных яйца на блюдечке.

— Есть я не хочу, я хочу этот складной нож. — Герцка схватил со стола нож и вытащил из коричневой рукоятки пилку, ножнички и штопор.

— Бери. Скажи своему отцу, что сегодня вечером зайду. Где вы живете?

— На Рудницкой улице[106], номер семь, сразу же в воротах, с правой стороны.

Герцка положил складной нож в карман, а ремень намотал на ладонь.

— Если отец меня не отпустит, я убегу.

После его ухода Цемах остался сидеть, сморщив лоб. Нет сомнения, что этот мальчишка наполовину ненормальный, ясно и то, что он не слишком тщателен в соблюдении заповеди «не укради», как и рассказывал Хайкл-виленчанин. Конечно, забрать его из рук отца — это доброе дело. С другой стороны, он может своим поведением дурно повлиять на учеников. Цемах решил, что зайдет к табачнику и переговорит с ним, а тогда определится, брать ему Герцку в ешиву или нет. И все-таки он откладывал встречу с Вовой Барбитолером с часу на час и только вечером отправился на Рудницкую улицу. Из-под свода ворот свешивалась на крученом проводе электрическая лампочка, и желтоватый круг света выглядел как паутина большого мертвого паука. Цемах поднялся по освещенным тусклым светом деревянным ступеням, слыша, как они скрипят под его ногами, стонут с какой-то запорошенной пылью стыдливой болью. На него повеяло неуютной немотой, как при входе в помещение, где обмывают мертвых перед погребением.

В центре первой комнаты, за длинным столом, над узкой бухгалтерской книгой сидел Вова Барбитолер. Он писал и вычеркивал, уютно ворчал что-то себе под нос, а вошедшего гостя едва удостоил взглядом, словно тот бывал здесь каждый день, хотя и не являлся желанным гостем. У двери второй комнаты стояла Миндл с платком на плечах и напряженно смотрела на мужа, словно в ожидании, что он ее куда-то пошлет. На скамье у стены сидел Герцка и тоже смотрел на отца какими-то застывшими глазами. На вошедшего они не осмеливались даже взглянуть, чтобы не разгневать отца семейства, который спокойно делал записи в своей бухгалтерской книге, словно приговаривая кого-то к жизни или к смерти.

Хозяин проворчал гостю, чтобы тот садился, и махнул рукой своим домашним, чтобы вышли. Миндл сразу же вышла через ту дверь, рядом с которой она стояла, а Герцка побежал вслед за ней, ссутулившись, как будто ему ни на мгновение нельзя было терять из виду пол. Цемах почувствовал, как у него в висках забились жилки. Он уселся за стол напротив хозяина и внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, всегда ли так трепещут перед ним жена и сын или же сегодня особый случай. Вова злобно улыбнулся всеми морщинами своего заросшего лица, как будто ему доставляло удовольствие наводить страх. Он скреб шею под своей растрепанной бородой и выглядел человеком, выбравшимся из лесной норы.

— То есть вы, значит, хотите взять с собой моего Герцку в вашу ешиву? Видите ли, я не мог поверить, что у вас такие заплывшие бельмами глаза. Вы меня таскали за лацканы и называли меня грязным нечестивцем, а теперь хотите, чтобы я доверил вам своего сына?

— Не я первый назвал грязным нечестивцем человека, который поднял руку на ближнего своего, Моисей-учитель наш сделал это до меня. «Нечестивец, зачем ты бьешь ближнего своего?[107]» — процедил Цемах сквозь зубы, как будто ему еще и сейчас доставляло удовольствие называть табачника нечестивцем. — Ведь то, что вы сделали со своей женой на глазах у синагоги, полной евреев, хуже кровопролития.

— Вы меня будете учить, как мне обращаться со своей женой? Это вы, что ли, даете ей еду и крышу над головой? — прошипел Вова с холодной яростью, и темный огонек в его глазах напомнил Цемаху желтоватый свет электрической лампочки в воротах. — А о моих страданиях вы знаете?

— А если вы страдаете, вам позволено так вот позорить собственную жену, потому что вы даете ей еду? — сказал Цемах еще тише, чем говорил хозяин, и его глаза тоже загорелись холодным огнем. — С вашим сыном вы обращаетесь не лучше, а то еще и хуже, чем с ней. Однако сколько бы вы его ни били, он не будет носить арбоканфеса. А я даже не стану напоминать ему, чтобы он надевал арбоканфес, но он наверняка будет его носить.

— Я вам не меламед Шлойме-Мота. У меня вы не заберете сына против моей воли, — снова злобно усмехнулся Вова Барбитолер всеми морщинками лица, как хищный зверь, греющий свою морду на солнце. Он вынул из ящика и швырнул на стол кожаный ремень и складной нож, которые Цемах подарил днем Герцке. — Мой байстрюк показал мне эти цацки, чтобы я увидел, какой вы хороший человек, и отпустил его с вами. Я его так выдрал вашим ремешком, что он надолго запомнит. Забирайте назад ваши подарки и не лезьте в мою жизнь.

Цемах взглянул на скамью, на которой сидел Герцка, и понял, почему мальчик выбежал вслед за женой отца, ссутулившись. Этот злодей так его выпорол, что он не может распрямить спину. Трезвый этот изверг еще страшнее, чем пьяный. Цемах встал, а Вова остался сидеть, прикрыв глаза.

— Я уверен, вы бы могли и пырнуть вашего сына прямо в сердце вот этим ножом, а не только избить ремнем. Но вы боитесь, что вас за это повесят. Может быть, вы даже не боитесь быть осужденным как убийца. Такой грязный нечестивец и такой жестокий изверг, как вы, обычно думает: «Мне — смерть и ближнему — смерть!» Однако вам жаль убивать мальчика, потому что вы хотите еще долго мстить ему за то, что его мать сбежала от вас. — Цемах спрятал ремень и складной нож в кармане пальто и ждал ответа.

Вова Барбитолер не ответил. Он только качнул головой в знак того, что согласен с оценкой его поступков, и они посмотрели друг на друга со смертельной ненавистью знания, что, если столкнутся снова, один из них останется лежать растоптанным. Цемах спустился по ступеням и вдруг почувствовал удар по голове. За то время, что он сидел у табачника, дворовый сторож запер ворота и оставил только узкую низкую калитку. Цемах ощутил одновременно и боль, и наслаждение, словно этот тупой удар пробудил его от какого-то оцепенения. Он поправил помявшуюся шляпу и вышел на улицу: пусть весь мир перевернется, но он обязан спасти замученного мальчишку из рук этого злодея.

Глава 6

Реб Менахем-Мендл Сегал объявил валкеникскому главе ешивы, что его супруга согласна, чтобы он поехал. Жена понимает, что хотя он не годится для торговых дел, но изъян в торговых делах — это не изъян в изучении Торы. Преподавать ученикам он сможет. Он договорился с женой, что после его отъезда она распродаст оставшийся товар и закроет лавку. Без его помощи и с ребенком на руках она не сможет быть лавочницей. Она и ребенок будут жить на те деньги, что он будет присылать, пока, с Божьей помощью, не устроится и не привезет их к себе. Эту добрую весть реб Менахем-Мендл сообщил своему товарищу утром перед молитвой в синагоге реб Шоелки. Однако лицо Цемаха осталось мрачным, будто все тени из дома Вовы Барбитолера пристали к нему.

После молитвы он забрался в уголок с реб Менахем-Мендлом и Хайклом и рассказал им об ужасе, который ему пришлось пережить в доме табачника.

— Мы обязаны спасти этого мальчика!

Хайкл сразу же взвился:

— Я вам помогу!

Он так загорелся от этой страшной истории, как Вова Барбитолер избил Герцку ремнем, что реб Менахем-Мендлу очень не понравилось, что ученик уже становится новогрудковским еще до того, как хотя бы семестр проучился в ешиве. Еще меньше ему нравился сам план забрать с собой Герцку без согласия отца.

— Ешива — не убежище для избиваемых мальчишек, — прошептал он.

— Неправильно. Если жертвенник и города левитов были предназначены быть убежищами для преследуемых, то можно и нужно и ешиве быть убежищем для преследуемых. Особенно ешиве, в которой изучают мусар, — резко ответил Цемах. Однако он понимал, что ссора — плохое начало для двух евреев, которые должны управлять одной ешивой. И добавил помягче: — Всю ответственность я беру на себя!

Точно так же, как реб Менахем-Мендл был тихим человечком, он был и тихим упрямцем. Он пощупал свою русую бородку, короткий нос с широкими ноздрями и ответил с болезненной улыбкой, что не хочет снимать с себя ответственность. Он только сказал, как видит это дело, и остается при своем мнении. Реб Менахем-Мендл сложил свой талес и филактерии и направился к выходу. Хайкл посмотрел ему вслед, и ему казалось, что это идет маленький мальчик, так скромно и незаметно вышел торговец сапожными принадлежностями из синагоги и оставил на том месте, где стоял, богобоязненную тишину. Глава ешивы не дал Хайклу долго мечтать:

— Виленчанин, не спите, время действовать. Отыщите Герцку Барбитолера и скажите ему, что я согласен, чтобы он уехал без ведома отца. Сегодня у нас вторник. Не позднее, чем завтра вечером, он должен упаковать в свой ранец одежду, а утром вместо того, чтобы идти в школу «Явне», пусть идет ко мне на постоялый двор. Я отведу его к валкеникским извозчикам, которые возят товары, а вечером он с ними уедет в местечко. Все мы поедем поездом в пятницу утром и прибудем в Валкеники до зажигания свечей, чуть позже, чем Герцка приедет на подводе.

— А что будет, когда его отец узнает? — спросил Хайкл.

— Он, наверное, приедет в Валкеники, чтобы вернуть сына, но мы его не отдадим, — ответил глава ешивы и проводил Хайкла до дверей. — Идите, и успеха вам.

В тот же вторник вечером Мейлахка тоже услыхал от главы ешивы, что должен собираться в дорогу. В среду мама и сестры Мейлахки стояли в своей фруктовой лавке с печальными лицами. Если какой-нибудь покупатель пытался торговаться, торговки орали на него:

— Наш Мейлахка уезжает на всю зиму учить Тору, и мы не увидим его до Пейсаха[108], а вы тут с нами торгуетесь из-за кило яблок?

Они заметили проходившего мимо табачника, который надел на Мейлахку арбоканфес. Зельда принялась рассказывать ему о своей радости и о своем горе: валкеникский ребе гонит, как кнутом, в пятницу утром ее сынок должен ехать. Но как же отпустить дитя на всю зиму? Он же еще совсем малыш, а в местечке снега выше головы. Он еще может там, Боже упаси, замерзнуть.

— Дайте ему с собой теплую одежду, он и не замерзнет. Поскольку ваш мальчик едет учиться, вы должны радоваться, — проворчал Вова Барбитолер и неуклюже зашагал на своих кривоватых подгибающихся ногах.

Сначала Вова Барбитолер обрадовался, что избавляется от валкеникского главы ешивы, потом забеспокоился. Этот дикий еврей не похож на человека, легко отказывающегося от своих планов. Так почему же он отказался от намерения забрать с собой Герцку? Вова крутился по переулкам, как в чаду, и не слышал толком, что его клиенты-покупатели говорят ему. Вечером он потащился назад домой с трезвой холодной печалью в сердце и с отвращением к самому себе, словно его башмаки были полны осенней грязи. За ужином ему кололи глаза пустые стулья старшего сына и дочери, покинувших его дом. Герцка тяжело дышал, как будто отец отбил ему легкие. Красные отеки на его бледной коже и провалившиеся щеки придавали Герцке болезненный вид. Вова мучал сына и жену своим молчанием, и Миндл ощущала, что тонет в стоячей ледяной воде. Она крутилась вокруг мужа, готовая ему услужить по малейшему намеку, но он на нее даже не оглядывался. Он хлебал суп, жевал мясо, облизывался, когда пил компот и из-под мрачно нахмуренных бровей постоянно бросал взгляды на Герцку. Хотя сын сидел тихо, сгорбившись и опустив глаза, отцу хотелось схватить его и ломать, ломать, пока не удастся сломить его упрямство. После еды он закурил сигару, и голубой дым забирался в его нечесаную бороду и не мог выбраться, вися вокруг заросшей физиономии, как туман над низинами и оврагами. Миндл убрала со стола пустые тарелки и вышла на кухню мыть посуду.

— Валкеникский глава ешивы уже уезжает и забирает с собой Хайкла и Мейлахку, сына жестянщика, — неожиданно сказал Вова и по тому, как вздрогнул Герцка, понял, что этот байстрюк, сын потаскухи, знает об этом. Отец больше не стал разговаривать с сыном, только принялся напевать себе под нос какую-то мелодию, как всегда, когда на него нападала холодная ярость.

Герцка всегда спал в одной комнате со своим старшим полуродным братом. С тех пор как брат ушел из дома, он спал там же один. В полночь он поднялся с кровати и стал думать об указании Хайкла, чтобы он упаковал в школьный ранец свои зимние вещи. Однако Герцка решил, что зимние вещи он еще успеет упаковать позднее; сначала он прокрадется в кухню и вытащит немного сладостей из шкафчиков Миндл. Он вынул из своего ранца учебники и запихнул их под матрас, чтобы отец не сразу же утром спохватился, что он не пошел в школу. С пустым ранцем в руке Герцка вышел из комнаты босиком, в одной ночной рубашке. В столовой он остановился и прислушался, не слышно ли движения в закрытой спальне. Отец обычно храпел, а теперь его храпа не было слышно. Герцка, недолго думая, прокрался в кухню. Из окна падал голубой свет и освещал плиту, порог, угол двери и верхние настенные шкафчики.

Он бесшумно и проворно забрался на стул, встал на цыпочки и раскрыл двери шкафчика. Его роста не хватало, чтобы он мог заглянуть и посмотреть, что находится внутри. Он вслепую шарил вытянутой рукой, пока не вытащил плоскую и широкую коробку из гофрокартона, в которой лежали жесткие четырехугольные бруски сахара. Герцка снял весь верхний слой сахарных брусков и положил коробку назад в шкафчик. Он слез со стула, сложил сахарные бруски в ранец, а один отправил в рот. Он сосал его с жадностью, но остерегался грызть. Затем взглянул вверх, на другой настенный шкафчик. Под ним стоял стол, как будто специально приготовленный, чтобы ему не надо было подтаскивать стул. Дверцы шкафчика были плотно закрыты, и когда Герцка открывал их, они так заскрипели, что он прямо ощутил боль, будто у него сорвали с болячки бинт. Однако, открыв двери, он нашел целый клад из больших и маленьких банок, полных варенья. Он достал одну литровую банку, сорвал с нее полотняную повязку, заменявшую крышку, и пальцем потащил из банки в рот засахарившуюся черешню, уже кисловатую, оттого что она перестояла. Но Герцке она понравилась. Он поставил на время стеклянную банку с вареньем на среднюю полку и посмотрел на самый верх.

Никто из товарищей Герцки не лазал лучше него через садовый забор, чтобы нарвать фруктов с деревьев. И сейчас он тоже проворно и ловко, как обезьяна, сперва одной, потом второй рукой схватился за край верхней полки и приподнялся. Там лежали связки сушеных яблок и груш для компота. Герцка даже забыл о страхе, постоянно клевавшем его в затылок железным клювом. Он уперся локтями в углы полки, а голову засунул по плечи в шкафчик. Пальцем Герцка разорвал связку сушеных груш. Он собирался снять десять-двенадцать ломтиков, а оставшиеся завязать обратно. Но слишком сильно двинул локтем, и груши посыпались вниз. От страха нашуметь он попытался одной рукой подхватить падающие фрукты — и упал на стол, перевернулся и свалился со стола на пол. Он остался лежать на полу, не смея пошевелиться, как будто неподвижность могла еще помочь ему и сделать так, чтобы в других комнатах не услыхали грохота. Неожиданно ему пришло в голову выбежать из дома в одной рубашке и так бежать до самого постоялого двора, к главе валкеникской ешивы. Он еще пытался убежать в своем воображении от босых ног, шлепанье которых уже слышал из спальни. Спустя мгновение на кухне стоял отец в подштанниках и спокойно курил. То, что он курил и молчал, сразу же погрузило Герцку в какой-то стылый покой. Он понял, что отец не спал, а прислушивался.

Вова посмотрел, на что он наступил, и поднял пару сушеных груш. Из ранца он вытащил пригоршню сахарных брусков. Вова тихо рассмеялся и присел на стул. Босой, в подштанниках, с растрепанной бородой, облитый голубоватым светом, проникавшим через окно с улицы, он выглядел покойником с кладбища. Он, не зажигая огня, лениво курил и рассматривал байстрюка Конфрады, лежавшего на полу, свернувшись, как бублик.

— Зачем тебе надо было воровать? Если бы ты попросил у меня, я бы дал тебе то, что ты хочешь и сколько хочешь, — вздохнул Вова.

Герцка не ответил, что отец лжет. Отец всегда жалел для него сладостей и говорил, что жалеет не из жадности, а потому, что терпеть не может его маменькиного характера: она тоже была сластеной. Если мачеха давала Герцке яблоко, сливу или кусок лекеха, то остерегалась, как бы отец об этом не узнал.

— И ты совсем не боялся, что с тобой случится после того, как я узнаю о краже? — допрашивал Вова сына с каким-то уютным любопытством. — Может быть, ты не боялся потому, что собирался убежать?

Ясно понимая, что прежде, чем отец примется его бить, он должен узнать правду, чтобы ему стало еще больнее, Герцка ответил, что собирался убежать в валкеникскую ешиву.

— Ешиботник-вор? — удивился Вова — могло показаться, что он разговаривает не с сыном, лежавшим черным пятном на залитом голубым светом полу, а с собственной тенью. — А глава валкеникской ешивы знал, что ты хочешь убежать? Он тебя уговорил?

Герцка снова ответил с мстительной радостью, чтобы отец знал, что все против него: да, глава ешивы уговорил его убежать, и даже Хайкл, сын меламеда, его уговаривал. Однако и отец не хотел доставить сыну удовольствия поражать его своими ответами. Он рассмеялся: он знал, что байстрюк Конфрады захочет убежать. И он понял также, что этот дикий еврей из Валкеников будет его уговаривать и помогать ему. Вова поднялся со стула и пнул сына ногой, чтобы тот встал.

Герцка встал и не чувствовал боли в ушибленном теле, пока не ощутил на своем затылке холодной руки отца и не содрогнулся от ужаса. От страха он всхлипнул и хотел заплакать. Вова сжал своими железными пальцами оба его уха и велел молчать, чтобы не разбудить Миндл. Герцка замолчал и позволил отцу вести его. Вова провел сына через столовую и остановился рядом с ним в узком коридоре, где находился вход в каморку без окон. Там стояли мешки с картошкой, перевернутый стол, поломанные стулья, а на полке лежала пасхальная посуда, завернутая в солому и накрытая сверху полотном. В каморке было темно и нетоплено.

— Вот тут ты будешь у меня лежать и мерзнуть, пока мне не надоест. Может быть, я дам тебе поесть, как вору, который сидит в остроге, а может быть, оставлю тебя подыхать с голоду. Если будешь кричать, я свяжу тебя по рукам и ногам, а рот заткну тряпкой.

Босого и в одной рубашке он затолкал Герцку в кладовку и запер ее дверь ржавым ключом, торчавшим в большом врезном замке. Вова вернулся в спальню и улегся в постель, дрожа от холода. Он не знал, спит ли Миндл и ничего не слышит или же только притворяется. Во всяком случае, теперь он сможет спокойно проспать до утра. Он не выпустит Герцку, пока этот дикий еврей и его компания не уедут. Его все еще знобило даже под теплым одеялом, и он подумал о сыне, мерзнущем там, в темноте, без подушки и одеяла. Однако ничего не случится, если он померзнет одну ночку. Такие, как он, переживают все.

Глава 7

В четверг утром Хайкл сидел у главы ешивы на постоялом дворе. Они оба ждали Герцку Барбитолера. Цемах медленно поел, медленно прочитал благословение после еды, заглядывая в молитвенник, поговорил с учеником, пока не забеспокоился и не сказал, что нужно узнать, где находится сын торговца табаком. Если его нет в школе «Явне», его надо искать дома, когда отца там не будет. Хайкл не проявил желания и мужества выполнить это новое поручение. Тогда глава ешивы вытянул свой длинный указательный палец:

— Человек должен думать и том, что будет после, чтобы ему не пришлось упрекать себя, что он мог спасти ближнего, но покинул его в трудный час.

Хайкл отправился в школу «Явне» и на перемене узнал от мальчишек, что Герцка Барбитолер не был на уроке. Однако зайти к Герцке домой Хайкл побоялся. Как бы не встретить там старого медведя. Он проголодался и ушел домой. Веля стояла в своей фруктовой лавочке печальная и задумчивая, оттого что ее сын уезжает уже завтра. Внезапно он вошел, крича, как оптовик, пришедший взимать долг:

— Мама, есть!

Высокие острые скулы Вели шевельнулись в улыбке:

— А у кого ты будешь просить есть в местечке?

Однако она сразу же снова стала печальной и упрекнула сына, что он где-то носится за день до отъезда, вместо того чтобы посидеть с отцом. Чужие люди больше уважают его отца, чем он. Вот табачник зашел к отцу домой и пригласил его в шинок выпить. А ей пообещал, что приведет ее мужа домой трезвым. Этот реб Вова был почему-то сегодня какой-то праздничный и даже поздравил ее с тем, что ее сын едет в ешиву.

Хайклу сразу же пришло в голову, что, пока Вова Барбитолер сидит в шинке, самое время заскочить к нему домой и узнать, где Герцка. Вовиной жены бояться нечего. Миндл добрая. Веля закричала вслед сыну, спрашивая, куда он бежит. Ведь он же хотел есть. Однако Хайкл был уже далеко, на пути к Рудницкой улице. Входная дверь в квартиру табачника была не заперта, и в первой комнате никого не было. Хайкл услыхал крик, доносившийся из внутренних комнат, и бросился туда.

— Выпусти меня! Выпусти меня! — Герцка лупил кулаками в запертую дверь.

Около кладовки стояла Миндл и пыталась его успокоить: отец сказал, что, когда глава ешивы уедет, он его выпустит. А пока пусть съест то, что отец ему принес. Герцка начал еще сильнее лупить кулаками в дверь и кричать, что не будет есть, а лучше умрет от голода. Пусть она его выпустит, он хочет уехать в ешиву. Миндл снова стала просить его, чтобы не кричал так громко, она не может его выпустить, ключ у отца. За спиной у женщины стоял Хайкл, удивляясь и дрожа от страха. Она его не замечала, пока он не тронул ее по-мальчишески смущенно, будто она была его матерью. Миндл увидела сына Вели и осталась стоять с открытым ртом. Хайкл протолкнулся к двери и крикнул внутрь:

— Это я, Хайкл. Почему отец тебя запер?

— Хайкл! — заорал обрадованный Герцка и зашелся в плаче. — Взломай дверь, пойди скажи ребе, чтобы он меня вытащил. Отец меня запер, потому что не хочет, чтобы я ехал. Я не хочу здесь оставаться, я его ненавижу!

— Отец поймал его ночью на краже еды из шкафчиков, — прошептала Миндл Хайклу так, чтобы запертый Герцка не услышал. — Уходи, сынок, пока не пришел мой муж. Он с тобой обойдется плохо и меня тоже не пожалеет за то, что я забыла запереть входную дверь.

Миндл всхлипывала, как человек, который уже так ослабел от страданий, что у него нет больше сил плакать. Ее слова так резанули Хайкла по сердцу, что он сразу же вышел из квартиры. Оказавшись на улице, он побежал, и бежал до постоялого двора, и рассказал главе ешивы все на одном дыхании. Цемах был возмущен рассказом о том, что Герцка хотел обокрасть отца. Однако сразу же успокоился, будто отбросив все сомнения, и одним решительным движением натянул на плечи пальто.

— Говорите, он сидит с вашим отцом в шинке? Отведите меня туда, и я потребую у него ключ от этой кладовки. Даже лучше, что он в шинке, там, наверное, сидят и другие евреи… Пойдемте быстрее, чтобы он не успел уйти оттуда.

Хайкл едва поспевал за главой ешивы, который шагал стремительно и при этом говорил ему:

— Не удивительно, что Герцка хотел обокрасть отца. Меня бы не удивило, если бы он захотел отомстить такому отцу даже как-нибудь похуже.

Они остановились на углу. Хайкл рукой показал, где находится шинок, и спросил, должен ли он идти вместе с реб Цемахом. Цемах перевел дыхание после быстрой ходьбы и ответил, что в шинке Хайкл ничем ему не поможет. Да и лучше, чтобы его отец, сидящий вместе с табачником, не знал о его участии в этом деле. И Цемах резко свернул на Мясницкую улицу.

Большой шинок уже в три часа пополудни начинал понемногу наполняться гостями. На улице было еще светло, а внутри уже горели лампы, тусклые и мутные, тонущие в клубах дыма. Шинкарь Додя, без пиджака и с засученными рукавами, носил в пальцах правой руки стаканы и бутылки с пивом. На его левой руке — от локтя и до ладони — были искусно расставлены и не падали тарелочки с желе, маринованной селедкой, паштетом, вареной рыбой. Его голова с коротко подстриженными жесткими седыми волосами уже немного подрагивала, но затылок и бритые щеки сияли здоровьем. Он обслуживал гостей и прислушивался к разговорам.

За двумя сдвинутыми вместе столиками сидела компания, жившая на то, что ходила по ломбардам и аукционам. Они были родными и двоюродными братьями и все походили друг на друга: высокие жилистые молодые люди с жидкими волосами, зачесанными весьма искусно, чтобы не было заметно, что они наполовину лысые. Это были франты в брюках со стрелками, острыми, как лезвие ножа, в пиджаках с узкими клапанами. Они были широки в плечах и узки в талиях. Туфли носили темно-коричневые, пошитые вручную и с набойками на мысках. Они курили тонкие папиросы, пили пенистое пиво из кружек, а на их устах пенились самодовольные речи по поводу их кровных врагов, конкурентов в ломбарде. Шинкарь Додя хотел бы побольше таких посетителей.

— Что слышно, ребята? Как дела? Идут хуже некуда, а? Это заранее проигранная война, а? Против вас львы и леопарды. Они работают в железных перчатках, с ножами и пистолетами. Им пырнуть человека ножом и утереться — раз плюнуть. Берегитесь, детки. Вы и моргнуть не успеете, как можете оказаться у них лежащими, вытянувшись «под древами жизни[109]».

— Каторжник, кого вы тут на понт берете? Давайте пять, — предлагают молодые люди шинкарю, имея в виду, чтобы он подал им руку. Додя делает это, и молодые люди подмигивают, будто тасуя карты. Они клянутся, чтобы так они видали свободу, как их конкуренты будут лежать глубоко в земле, а они будут одни ходить по аукционам.

За другими столами сидели извозчики, перевозившие на широких фурах мебель и разгружавшие вагоны с мукой. Они носили бурки, блузы, жесткие фартуки, высокие сапоги и фуражки с кожаными кантами. На их штанах — между ног и на коленях — были кожаные заплатки. Их лица были небриты, обветрены, усажены бородавками, покрыты шрамами и прыщами. Подбородки у них были широкие и жесткие, как будто вытесанные из камня. Лбы и брови выступали, как потолочные балки. Глаза горели от водки колючей злобой или добродушной издевкой. Задрав голову и широко расставив ноги, один извозчик бил себя кулаком в грудь и кричал товарищу:

— Ты меня не понимаешь! Пусть у меня будет горе, если ты меня понимаешь.

Товарищ смеялся ему в лицо:

— Что тут понимать? Ты много о себе понимаешь.

Еще один извозчик держал своего братка за отвороты пиджака и тряс его:

— Я выпил три стакана водки. Чтоб из тебя высосали три стакана крови, если я не выпил три стакана водки. Ты мне веришь?

Его товарищ безропотно позволял себя трясти и с пьяной придурковатостью кивал в знак согласия:

— Я тебе верю, почему мне тебе не верить?

Гости лупили широкими ладонями по дну бутылок, выбивали пробки и пили водку из чайных стаканов.

— Лехаим! Чтоб мы были здоровы. Лейте водку в глотку!

Опустевшие чайные стаканы они ставили на стол со стуком, кривились и занюхивали хлебом, чтобы прогнать горечь, жжение и злобу.

В углу сидели меламед реб Шлойме-Мота и торговец табаком. Вова Барбитолер заказал «четверть» и закуску — холодный гречишник, маринованную селедку, сухое печенье в сахаре. После первой же рюмки он заговорил о Конфраде: она поломала его жизнь. Из-за того что он скандалил с ней, его старший сын вырос упрямым молчуном, нелюдимом. Из-за ненависти к отцу он не заходит в синагогу даже в Йом Кипур. Вовина дочь — тоже от первой жены — засиделась в девках. Она стеснялась приводить женихов в дом. Из-за Конфрады он мучает свою несчастную, честную и тихую Миндл. Миндл — праведница, он сам это знает, никто не должен ему это рассказывать. Тем не менее он тоскует по этой распутнице, по этой шлюхе с красивым нахальным личиком. Он хочет, но не может освободиться от нее. Хочет вырвать ее из своего сердца, но не знает как. Однако реб Шлой-ме-Мота — умный еврей, ученый еврей, и он тоже прожил тяжелую жизнь. Так, может быть, он даст совет, как избавиться от этой напасти?

Меламед слушал и печально улыбался в усы. У него спрашивают совета, его считают умным, но со всей своей мудростью он ничего не добился в жизни. Реб Шлойме-Мота отломил кусочек печенья, жевал и думал, что если торговец табаком все еще очарован той красивой женщиной с нахальным личиком, как он про нее говорит, он не должен был снова жениться на женщине, которую не любит.

— Вы, реб Вова, должны были бы отослать вашей бывшей в Аргентину разводное письмо. Тогда бы вы могли жить как все люди.

— И вы тоже? И вы тоже говорите, как виленские раввины и обыватели из синагоги реб Шоелки? — Табачник налил еще одну рюмку. Его рука дрожала, и когда он пил, то облил водкой бороду. — Чтоб я валялся, как перееханная телегой собака с вывалившимися внутренностями, если я пошлю ей разводное письмо! Чтобы она была больше не виновна в грехе прелюбодеяния? От вас, реб Шлойме-Мота, я не ожидал такого совета. Вы ведь тоже всю жизнь вели войну со святошами, и даже сейчас еще обыватели попрекают вас, говоря, что вы из просвещенцев.

Меламед медленно ответил, что он вел спор из-за иной системы в иудаизме. У него был другой подход к жизни, тем не менее он признает, что его время прошло. Реб Вова тоже должен понять, что времена меняются и что пожилой человек должен посмотреть на то, что произошло, другими глазами. Судя по тому, что он сам рассказывает, та женщина в Аргентине — легкомысленна по природе и не имеет сильного воображения, то есть это женщина, не способная представить себе последствия своих непродуманных поступков. По большей части они поступают дурно не потому, что настолько уж плохи, а потому, что не отдают себе отчета в том, что получится из их речей и поступков. Вот и эта Конфрада вышла за него замуж без надлежащих размышлений и только потом увидала, что они не пара. Как сильно страдает из-за нее покинутый муж, она не могла себе представить издалека, потому что она по своей природе человек, не раздумывающий много и лишенный воображения. Однако она осталась ему другом и наверняка не хотела бы, чтобы он из-за нее мучился. Так что, если реб Вова будет думать, что она не самая худшая и распроклятая, а что она осталась ему другом, ему не будет уже так невыносимо тяжело послать ей разводное письмо, а также развестись с ней и в своем сердце.

— Друг, говорите вы? Она осталась мне другом? — Лоб Вовы Барбитолера покрылся крупными каплями пота, и прожилки в его желтоватых белках налились кровью. — Теперь я вижу, реб Шлойме-Мота, что вы действительно умный еврей. Вы никогда ее не видели, и все же вы хорошо знаете ее характер. Так со мной разговаривали ее братья-уголовники, когда приходили ко мне от ее имени требовать разводного письма. «Что вы от нее хотите? — говорили они мне. — Она пишет нам, что осталась вам другом, лучшим другом». Вот именно то, что она осталась мне другом, укладывает меня в могилу. Я вижу, что ее даже не мучает, что она вышла замуж за человека, прошедшего через тяжелые испытания, за вдовца с двумя сиротами, а потом бросила его с третьим ребенком на руках. Если бы она стала мне врагом, это я бы еще мог понять. Я бы думал, что Конфрада стала мне врагом, потому что ее мучит то, что она поломала мне жизнь. Однако эта потаскуха пожимает плечами. «Хе-хе-хе, — смеется она. — Да, что он ко мне привязался? Хе-хе-хе, — скалит она зубы. — Я ведь ему друг».

Вова Барбитолер передразнивал смех Конфрады, оскалив полный рот кривоватых желтых зубов и напрягая раздраженное, покрытое потом, раскрасневшееся лицо. Реб Шлойме-Мота слушал его печально. Вместо того чтобы встретиться со старыми друзьями и поговорить о прежних временах, поспорить о толковании какого-нибудь места из Библии или по поводу грамматики древнееврейского языка, он сидит в прокуренном шинке с каким-то евреем, мучимым злым духом или безумием. Табачник думает, что его страдания самые большие. Ему даже не приходит в голову, что есть и тихие страдания, от которых нельзя избавиться, беснуясь и крича. Меламеда тянуло домой, в постель, но ему было жаль своего собеседника, и он снова попытался призвать к его разуму:

— Конфрада живет себе спокойно в Аргентине с мужем и детьми и без вашего разводного письма, а вы мучаете себя до смерти и мстите себе самому.

— Да, я мщу ей и ее байстрюку. Байстрюк тоже скалит зубы, как и его маменька. «Хе-хе-хе», — смеется он, но он в моих руках.

Вова налил себе еще одну рюмку с таким счастливым лицом, что хотелось сказать ему «мазл тов».

— Выпьете еще рюмочку? Нет? Я знаю, вам нельзя из-за ваших больных почек. Лехаим, реб Шлойме-Мота. Лехаим! Я вам еще не все рассказал. Послушайте-ка! Братья Конфрады передали мне недавно от нее, что, если я пошлю ей разводное письмо, она заберет Герцку в Аргентину. Понимаете? Эта хитрая распутница соскучилась по своей деточке. Она не хочет, чтобы я об этом знал. Она понимает, что именно этого я и жду, чтобы она так же мучилась, как я мучаюсь. Она притворяется, что хочет сделать мне одолжение, и таким образом хочет забрать сына. Ее дети от аргентинского мужа байстрюки, на веки вечные они и их потомки будут байстрюками[110]. Сам Бог не сможет помочь им перестать быть байстрюками, и таким образом я уже дожил до мести ей. Теперь я дожил до еще большей мести. Она подыхает, а я его не отошлю к ней. Этот дикий еврей, похожий на ангела смерти, этот валкеникский глава ешивы и ваш Хайкеле подговорили Герцку убежать в Валкеники. Я понял это и следил за ним, пока не поймал его ночью дома на краже. Теперь он у меня заперт в кладовке, как собака. Вот ключ. — Вова Барбитолер вытащил из кармана большой заржавленный ключ и положил рядом с собой на стол как доказательство. — Что вы теперь скажете, реб Шлойме-Мота, дожил я до мести или нет?

— Я скажу, что так евреям поступать нельзя. Вы ведете себя неразумно и неправильно. — Реб Шлойме-Мота поспешно встал и начал искать свою палку, упавшую на пол.

— Вот он! — невольно вскрикнул Вова, увидав валкеникского главу ешивы, стоявшего возле стойки и о чем-то спрашивавшего у шинкаря. Пара гостей смотрела на него с любопытством. Вошедший был одет как раввин, и было не похоже, что он имеет обыкновение ходить по шинкам. Цемах направился к табачнику:

— Разбойник с большой дороги, давайте сюда ключ от кладовки, в которой вы заперли сына!

За столиками стало тихо, и все повернули головы. Мгновение Вова стоял неподвижно. Вдруг он схватил со стола заржавленный ключ.

— На тебе, жид пархатый! — Он неожиданно замахнулся, метя Цемаху в голову. Однако реб Шлойме-Мота успел схватить его за плечо. В то же мгновение Цемах одной рукой вырвал у Вовы Барбитолера ключ, а другой оттолкнул его так, что тот упал. Вова увидел лежавшую на полу палку меламеда с костяной рукояткой. Он схватил ее и быстро вскочил. Двое парней встали между ними и оттолкнули Вову Барбитолера.

— На кого это вы замахиваетесь? На ребе?

Цемах держал ключ высоко и крикнул окружающим:

— Этот торговец табаком — убийца. От злобы на жену, бежавшую от него, он измывается над своим сыном. Вчера ночью он запер мальчика голышом в холодной кладовке, потому что тот хочет поехать учиться в ешиве.

Шинкарь Додя сплюнул:

— Тьфу на него! Такой старый еврей, а все еще воюет с бежавшей потаскухой!

Кто-то другой из компании со смехом сказал, что знает братьев Конфрады и ее саму тоже знал. Когда-то она была баба о-го-го, а теперь, должно быть, уже вся в морщинах. Так чего так по ней убиваться? Третий неожиданно стал богобоязнен, как будто оказался на похоронах приятеля, и принялся кричать табачнику, что он должен руки целовать ребе, который хочет учить его босяка Торе. Завсегдатаи аукционов гукали и свистели:

— Такой старый хрыч! Душу из него прочь вместе с половиной тела!

Напуганный и растерянный, оттого что все против него, Вова приставал ко главе ешивы с плачем и хрипом:

— Отдайте мне ключ, это мой сын. Что вы лезете в мою жизнь?!

Однако Цемах крикнул:

— Евреи, не выпускайте его отсюда, пока я не освобожу мальчика. Спасти ребенка от такого отца — это большое доброе дело, — и он вышел из шинка. Вова рванулся было за ним, но молодые люди отпихнули его назад, как будто играли в мяч.

— Помедленнее. Куда вы так торопитесь?

Он упал на стул, закрыл голову руками и зарыдал:

— Мой сын! Мой сын!

В шинке стало тихо, гости чесали затылки и раскаивались в том, что вмешались. Реб Шлойме-Мота, измученный и подавленный, склонился над табачником и гладил его по спине, утешая и говоря, что его Герцка уезжает не в Аргентину. Он ведь едет в Валкеники, в местечко, расположенное неподалеку от Вильны.

Вова поднял заплаканное лицо:

— Не в Аргентину, говорите? Не к ней?

Белая, как молоко, борода реб Шлойме-Моты дрожала.

— Не к ней, не к ней, — повторил он, и ему тоже захотелось заплакать от жалости к табачнику. Без надежды на месть Вова Барбитолер слабее ребенка. Но обращаться к его разуму бессмысленно, потому что больше всего он боится расстаться со своими страданиями.

Глава 8

Миндл из-за запертой на цепочку двери несколько раз переспросила валкеникского главу ешивы, чего он хочет, и он несколько раз подряд крикнул ей, что ее муж дал ему ключ, чтобы освободить Герцку. Миндл открыла дверь и увидала в руке главы ешивы ключ. Она успокоилась и даже пошла показать, где находится кладовка. Перед тем как уйти из дому, Вова занес запертому сыну его одежду и велел одеться. Так что Герцка не выскочил из кладовки голым и замерзшим, вопреки ожиданиям Цемаха. Он был только растрепан и заплакан.

— Собери свои вещи, и пойдем, — быстро сказал ему Цемах и объяснил хозяйке, что ее муж отпускает Герцку в ешиву.

— Раз ребе говорит, что мой муж так велел, я верю ребе, что он не подведет меня под несчастье, — покорно ответила Миндл и вышла с Герцкой, чтобы помочь ему собрать вещи.

Цемах вошел в первую комнату, где он сидел намедни с табачником, и, побледневший, с опущенной головой, уселся за тот же самый стол. Ощутив судороги в коленях и локтях, он вытянул ноги, опустил руки и остался сидеть неподвижно. Доверие Миндл парализовало его. Может ли он ради того, чтобы забрать мальчика, подводить честную забитую женщину? В комнату вошли хозяйка и Герцка, несший чемодан.

— А где мой муж? — с беспокойством спросила Миндл. Вид ребе вызвал у нее подозрение, что что-то здесь не так. Цемах попытался пошевелить опущенными руками и затекшими ногами и снова ощутил болезненные судороги в коленях и локтях, как будто в них вселилась его больная совесть.

— Я солгал вам. Ваш муж не давал мне ключа. Я вырвал его силой.

Мачеха обняла Герцку за шею:

— Мрачен стал для меня мир! Твой отец меня убьет!

Герцка вырвался из ее рук и потащил главу ешивы за рукав:

— Пойдемте, ребе, пойдемте. Сейчас придет отец и снова запрет меня в кладовку.

Миндл умоляла его, заламывая руки:

— Сынок, я ведь всегда тебя защищала и оберегала, за что же ты подводишь меня под несчастье?

Цемах, онемев, слушал ее, как будто ему самому зачитывался приговор. Он бы убежал сейчас на край света, но знал, что не должен бежать от беды, в которой сам виновен. Герцка топал ногами и кричал, что не хочет тут оставаться. Он отца ненавидит, ненавидит, ненавидит!

— Я знаю, что ты меня ненавидишь.

В дверях стоял Вова Барбитолер. Герцка онемел, а Миндл начала дрожать всем телом.

— Вова, я не виновата. Ребе сказал мне сперва, что ты ему дал ключ, только потом он мне рассказал, что было, — сказала она, прижимая обе руки к сердцу.

— Не бойся, Миндл, я знаю, что ты не виновата. — Тяжело сопя, он велел жене найти чемодан побольше и упаковать все вещи Герцки. Все! Пусть она даст ему с собой коробку кускового сахару, банку варенья и сухофруктов, все, что он хотел украсть прошлой ночью. Если ехать, то пусть едет как человек. Ведь евреи в местечке не должны знать, что он ненавидит своего отца и хотел сбежать.

— Иди и делай то, что я велел! — крикнул муж жене, не верившей своим ушам. Миндл и Герцка вошли во внутренние комнаты.

— Добро пожаловать! — Хозяин повернулся к Цемаху с распростертыми объятиями, словно принимал важного гостя, но его лицо было искажено гримасой ненависти и издевки. — Испугались? Испугались в последнюю минуту? На вас напал страх, как бы я не приехал вслед за вами в местечко и не поднял против вас тамошних евреев? — Он вытер пот со лба и уселся за стол напротив валкеникского главы ешивы. — А может быть, вы увидели в последнюю минуту, что то, что вы делаете, это разбой?

Цемах удивлялся, что табачник не бросается на него с кулаками. Он не верил, что этот жестокий человек отпустит своего сына. Возможно, он что-то придумал и заранее наслаждается своими кознями. Цемах смотрел ему прямо в лицо и даже бровью не повел.

— Я не испугался и не раскаиваюсь. Чтобы спасти сына от такого отца, я готов на самопожертвование. Но я испугался, что вы можете отомстить своей жене за мальчика так же, как вы все время мстили мальчику, потому что его мать сбежала.

— А вы считаете, что ей было позволительно сбежать? — спросил Вова.

— Я считаю, что женщина, которая могла оставить малыша, недостойна называться человеком, но мстить ее сыну нельзя, — ответил Цемах, даже не зная, как важно табачнику, что с ним соглашаются в самом главном, в том, что Конфрада не должна была сбегать.

— А что бы вы сказали, если б узнали, что она хочет забрать Герцку? Вы считаете, что у нее больше прав на него, чем у меня?

— Я бы очень возражал против того, чтобы сын поехал к матери, которая о нем не печалилась и к тому же родила детей от другого мужчины, будучи мужней женой.

— Так знайте, что его маменька хочет его забрать. Ее братья, живущие здесь, в Вильне, приходили ко мне, чтобы поговорить от ее имени. Поэтому-то я и боюсь отпускать сына от себя, чтобы дядья не забрали его.

— Но вы же понимаете, что я не буду забирать вашего сына к себе в ешиву для того, чтобы потом отослать его в Аргентину, в страну, в которой не соблюдают субботы и кашрута? — Цемах вздохнул с облегчением: он увидел, что торговец табаком действительно готов уступить и что все еще может закончиться мирно. — В Вильне его дядья могут видеть его чаще и скорее уговорят, чем если он будет в местечке. Кроме того, обещаю вам, что буду следить за тем, чтобы родственники матери не имели к нему доступа. Если что-то случится, я сразу же дам вам знать.

— Под моим надзором было бы надежнее, но у меня нет выхода. Вы вмешались в ход моей жизни и уговорили его бежать, и теперь он орет в полный голос, что ненавидит меня. — Вова вынул из кармана кошелек с денежными купюрами. — Вот вам пятьдесят злотых на расходы, пока вы устроите его с едой, с квартирой и со всеми другими вещами. Держите его у себя так долго, как хотите, и делайте с ним, что хотите. Если он вырастет ученым евреем, это будет чудо, а если останется вором, это тоже не будет моя вина. В его жилах течет кровь его маменьки, у него ее характер, ее движения, да и от своих дядьев-уголовников он тоже кое-что унаследовал. Помните ваше обещание, что будете беречь мальчика от братьев его матери!

Герцка вошел с плетеной четырехугольной корзиной на длинном проволочном ремне и с висячим замком. Миндл несла следом полотняный мешочек со сладостями из кухонных шкафчиков. Вова повернулся к сыну спиной и заговорил, обращаясь к стене:

— Иди! С отцом, которого ненавидишь, прощаться не надо.

Цемах понял, что с ним табачник тоже не хочет прощаться. Он взял из рук Герцки тяжелую корзину, пожелал доброй ночи и вышел из дома первым. Герцка выхватил из рук Миндл мешочек со сладостями и побежал за главой ешивы. Отец быстро повернул голову и еще успел взглянуть на сына, который оскалил на него зубы перед тем, как выбежать. Миндл осталась стоять с протянутыми руками. Она хотела бежать вслед за своим воспитанником, чтобы поцеловать его и пожелать счастливого пути, но боялась мужа.

Вова рассмеялся:

— Каков байстрюк! Ладно, меня он ненавидит. Но ты же всегда заступалась за него, чтобы я его не бил, а он не пожелал тебе даже спокойной ночи.

— Вова, я не виновата. — Миндл снова задрожала, боясь, как бы муж не излил на нее всю свою озлобленность, но он успокоил ее, как и прежде, сказав, что знает, что она не виновата, знает, что она добрая душа, тихая голубка. Он это знает. Вова остался сидеть, втянув голову в плечи, и беззвучно бормотал себе под нос, что если бы Миндл не была такой доброй и тихой, если бы она хоть немного походила на ту нечестивую еврейку, если бы она сживала его со свету, смеялась над ним, плакала фальшивыми слезами и доводила его до того, чтобы он боялся, что и она может от него убежать, — вот тогда бы он забыл о той. Новые беды отодвинули бы старые. Вове хотелось заснуть и спать очень долго. Ведь когда братья Конфрады, — продолжал он размышлять, — напишут ей, что Герцка уехал в ешиву, она упадет со страху. У нее есть голова на плечах, и она понимает, что сын, изучающий Тору, будет ее стыдиться, знать ее не захочет. Только тогда он доживет до настоящей мести ей… Вова Барбитолер приоткрыл закрывающиеся веки и посмотрел на Миндл. Она стояла над ним, сложив руки, и печально качала головой, как будто слышала его мысли.

— Стало пусто. Сперва ушли старшие дети, а теперь и он, младший. Стало пусто во всех уголках, — Вова с трудом ворочал языком, а его голова медленно опускалась вниз.

Глава 9

В тот же вечер у торговки фруктами Вели был разговор с мужем. Реб Шлойме-Мота вернулся домой больной и взволнованный. Он рассказал о сцене в шинке и сказал, что валкеникский глава ешивы — просто дикарь, какому нет равных. Хайкл не научится у него ни Торе, ни достойному поведению. Однако Веля была так возмущена поступком табачника, запершего полуголого мальчика в холодной и темной кладовке, что сердито ответила мужу, что, по ее мнению, валкеникский глава ешивы — герой и праведник, и на этот раз у нее нет никаких претензий к Хайклу за то, что он уговорил Герцку убежать в ешиву.

В пятницу утром Веля встала в очень тяжелом настроении из-за того, как она разговаривала с мужем накануне отъезда сына. Зашла Миндл и рассказала, что ее Вова наконец согласился, чтобы Герцка поехал в ешиву. Она пришла попрощаться с сыном Вели и попросить его присматривать за Герцкой, как за братом. Ее Вова очень расстроен. Он не идет на вокзал и ее тоже не пускает. Миндл плакала, и Веля плакала вместе с ней. Женщины стояли в прихожей в утреннем сером свете, смотрели друг другу в опухшие глаза и были похожи на двух печальных птиц, оставшихся поздней осенью на пустой поляне, когда остальные птицы уже улетели.

Хайкл удивился, что отец надел в полутемной каморке синие очки, которые обычно носил летом для защиты от солнечного света. Прощаясь с отцом, Хайкл прижался губами к его щеке и почувствовал, что она мокра от слез. Старый меламед надел темные очки, чтобы не было видно, что он плачет. Однако слезы текли из-под очков и стекали на его седую бороду. Рядом стояла Веля, одетая в черную субботнюю шаль, готовая идти провожать сына, и ее лицо светилось праздничной печалью кануна Судного дня, как будто она прощалась с мужем, отправлявшимся в этот святой день в синагогу.

Провожать Мейлахку пришла вся семья. Его мама и сестры стояли рядом с поездом, обутые в глубокие калоши с валенками, обшитыми клеенкой. На них были фартуки, а на головах — шерстяные платки, словно была уже середина зимы. Отец Мейлахки командовал внутри вагона, разъясняя трем ешиботникам, как расставить багаж на полках и под скамьями. Касриэлка на этот раз выпил натощак и кричал валкеникскому главе ешивы, что он, Касриэлка, все еще остается при своем мнении: отец — жестянщик, и сын тоже должен стать жестянщиком. Однако его хозяйка хочет, чтобы Мейлахка вырос раввином, гаоном и праведником. А реб Менахем-Мендлу Касриэлка кричал:

— Вам хорошо. Вы оставляете свою жену и уезжаете в большой мир. Вот если бы я мог оставить мою хозяйку и уехать в большой мир!

Реб Менахем-Мендл слушал и грустно улыбался. Его жена даже не смогла прийти на вокзал, чтобы его проводить, потому что ей не на кого было оставить их мальчика. Локомотив дал гудок, вагон вздрогнул. Жестянщик бросился к выходу из вагона так же проворно, как он лазил по крышам. Все три ученика прижались к окну.

Герцка смотрел на кондуктора с большими усами и торчащим вперед животом. Этот иноверец носил мундир с блестящими пуговицами. Он лениво зевал, широко распахнув рот, и смотрел, который час, по пузатым, круглым карманным часам. Мать и сестры Мейлахки махали руками, их лица сияли радостью и были мокры от слез. Касриэлка бежал вдоль поезда и кричал:

— Мейлахка, будь человеком, а не геморройником.

Однако из-за толстых оконных стекол и стука колес в вагоне его не слышали. Хайкл не отрывал взгляда от матери. Она стояла с опущенными руками, и края ее черной субботней шали трепетали на ветру.

Мейлахка был в теплой шапке-ушанке и шерстяных вязаных рукавицах, прикрепленных к шнурку, продетому в рукава его пальто. Герцка насмехался над ним: посмотри-ка, какой малыш! Мать еще должна пришивать ему варежки к шнурку, чтобы он их не потерял! Щечки Мейлахки запылали, как в огне, а глаза наполнились слезами. Чтобы не говорили, что он действительно еще малыш, он сдержал плач и ответил, что мама дала ему с собой четырехугольную деревянную коробку с копчеными золотыми рыбками. Герцка рассмеялся над маленьким хвастунишкой и рассказал, что у него есть книга с марками изо всех далеких и жарких стран. Сейчас он их увидит.

Восхищенный и полный зависти Мейлахка посмотрел на проштемпелеванную марку с неуклюжим, коротконогим носорогом с распахнутой пастью и большим рогом. Герцка хвастался, что эта марка из Африки, где живут черные люди. Они ходят голые, как в бане, и все время барабанят и танцуют, как на свадьбе. На другой марке стоял олень с длинными витыми рогами, и Герцка сказал, что если бы на Новолетие трубили в шофары из таких рогов, их трубный звук был бы слышен от одного конца города до другого. На этот раз Мейлахка посмеялся над ним:

— Невежда ты этакий! Разве ты не знаешь, что шофары делают из бараньего, а не из оленьего рога? Об олене говорят: «мчится, как олень»[111]. Этого ты тоже не знаешь, невежда ты этакий. Видишь, я уже выучил больше, чем ты!

Герцка захихикал: Мейлахка беспокоится, что он не сможет учиться! — и показал марку с рисунком, изображавшим животное, стоящее на задних лапах и имеющее на животе сумку, чтобы носить своих детенышей. Сын жестянщика видел, как цыганки носят своих маленьких цыганят на спине. Он видел и то, как кошки носят своих слепых котят в зубах. Однако это животное с длинными ушами, носящее своих детенышей в сумке, он еще не видел.

— Много ты знаешь! — насмешливо сказал ему Герцка и показал на еще одной марке женщину с факелом в поднятой руке. — Это их Америка. До того как туда приплывают на корабле, проплывают мимо этой каменной тетки с горшком с горячими углями на голове.

Уже окончательно потрясенный и возбужденный, Мейлахка спросил, нет ли марки из Ура Халдейского, из которого был родом праотец Авраам. Сынок Вовы Барбитолера снова посмеялся над ним:

— Ты дурак. Ур Халдейский — это сказка из Пятикнижия, а у меня есть марки из настоящих стран.

В самом конце он показал марку с человечком, находившимся в середине красного кружка. У человечка были бакенбарды, он носил эполеты на плечах и медали на груди.

— Это генерал из Аргентины, там живет моя мама. Скоро она заберет меня, и я поеду в Аргентину. Что ты теперь скажешь? Бе-е-е! — Герцка показал Мейлахке язык, а весь альбом с наклеенными марками положил обратно в плетеную корзину.

Оба главы ешивы сидели в углу, увлеченные беседой. Истосковавшись по щипкам за щечку и похвалам, Мейлахка приблизился к ним и рассказал, что у Герцки есть марки изо всех стран, а вот марки из Ура Халдейского у него, у этого невежды, нет, и он говорит, что Ур Халдейский — это сказка из Пятикнижия, а не настоящая страна и что он поедет к своей маме в Аргентину. Реб Менахем-Мендл обеспокоенно подергал себя за бородку, а Цемах посмотрел на сынка Вовы Барбитолера такими горящими глазами, что Герцка даже вздрогнул. Он возненавидел Мейлахку, как паука, и подумал: «Погоди! Я всем мальчишкам в местечке расскажу, что Мейлахка не только хвастун, но и ябеда и что мать и сестер доносчика, Зельду-жестянщицу и ее дочерей, называют всех вместе санхеривами».

Хайкл не был настроен болтать с теми, кто моложе его, и даже с главами ешивы не хотел разговаривать. Он смотрел в окно и видел пробегавшие мимо телеграфные столбы, голые поля, деревья, с которых опали листья, придорожный колодец, крестьянина на подводе. Но перед его глазами стоял отец в синих очках, которые тот надел, чтобы не было видно его слез, и края маминой черной субботней шали все еще трепетали в воздухе, как большая усталая птица, которую усталость настигла посреди полета над морем и которой некуда приземлиться.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Валкеникская синагога, располагавшаяся на холме синагогального двора между зданием ешивы и домом раввина, господствовала над всем застроенным низенькими домишками местечком. Прихожая синагоги имела, помимо главного входа, еще и боковые двери, башенки на обоих западных углах и круглое окно под длинной, узкой крышей. Сама синагога с большими четырехугольными окнами возвышалась до второй крыши. Треугольное окно выглядывало из-под третьей крыши. Была еще и четвертая, маленькая крыша, сидевшая на самом верху, как ермолка на голове старика с похожей на мох бородой и серебристыми бровями.

Когда Хайкл-виленчанин однажды в пятницу вечером пришел в местечко, он зашел на встречу субботы в синагогу и был сразу же очарован ее великолепием. Большие толстые колонны поддерживали потолок. К биме поднимались красивые резные лесенки. Винтовые лестницы изнутри вели на балкон[112], нависавший над головами прихожан. С потолка и изо всех углов лился свет бронзовых висячих светильников с серебряными и медными отражателями, служившими для усиления света ламп-молний[113]. На дверях, стенах и колоннах висели доски с предостережениями и молитвами, написанные желудевыми чернилами рукописным шрифтом, которым пользуются переписчики святых книг. В субботу вечером после молитвы Хайкл увидел вечный календарь, который крутился на потайном часовом механизме, заправленный в дверцы священного орн-койдеша. Синагогальный служка, старик со смеющимися морщинками под глазами, показал ему и кусочек материала, на котором золотыми и серебряными нитями были вышиты барабаны и трубы, знамена, пушки на низких колесах, а посреди оружия — два слова по-латыни «Gloria Patria». Старичок рассказал молодому ешиботнику, что когда император французов проезжал через Валкеники по дороге на Москву, он пришел в такой восторг от синагоги на холме, что отрезал кусок дорогой материи от попоны своего коня и подарил его синагоге в качестве завеси на священный орн-койдеш. В ту же субботу вечером один валкеникский мальчишка поведал виленчанину, что во всей деревянной синагоге нет ни единого железного гвоздя, а в ее стенах скрыты написанные на пергаменте амулеты, защищающие святое место от пожара.

После той субботы, через две недели с начала месяца хешван[114], синагога была закрыта на всю зиму. Однако она осталась в душе Хайкла, она лучилась в его мозгу. В своих мыслях он сплел загадочную легенду, сплел ее с запертой синагогой и с кладбищем на той стороне реки. Местечко, всего в трех станциях от Вильны и в восьми километрах от железной дороги, выглядело поздней осенью забытым всем миром. Из-за непролазных, залитых грязью дорог крестьяне ленились приезжать из сел на рынок, а валкеникские извозчики не ездили в Вильну за товаром. Родная Мясницкая улица Хайкла лежала в его памяти, словно присыпанная грудами опавших сосновых иголок из окружавших Валкеники лесов. На его лицо легла тень старой деревянной синагоги. Он перестал громко смеяться, мало разговаривал, молился с искренней богобоязненностью и учился прилежно.

Глава ешивы и ее директор реб Цемах Атлас добился у обывателей, чтобы вместо того, чтобы искать квартиру и дни еды для каждого ученика, младшие ученики спали бы в синагоге, а все ешиботники, и младшие, и старшие, ели бы на кухне всю неделю, кроме субботы. Хозяйки обещали собирать для этого хлеб и халы, крупу и молочные продукты. Мясники обязались давать несколько раз в неделю мясо. Отыскалась и кухарка-вдова, Гитл-рябая. Она была к тому же слепа на один глаз. Обитатели местечка поговаривали между собой, что эта кухарка пришла не для того, чтобы заработать пару злотых, и уж точно не для выполнения заповеди. Гитл ищет своим единственным глазом двух женихов для обеих дочерей, Рохчи и Лейчи. Она растягивает имена своих девиц на польский манер, чтобы показать, что они ей дороже ее единственного глаза.

У вдовы был собственный домишко — прихожая с плитой и две меблированные комнаты. В лучшей комнате ели трое самых старших из сынов Торы и уже подросшие хорошие ученики: пареньки из окрестных местечек, с тихими взглядами и сморщенными от постоянного сидения над святыми книгами лбами. Идя по улицам, они держали руки в рукавах за спиной, их длинные пейсы были заложены за уши. Во второй комнате ели младшие ученики, а также старшие, но отстающие в занятиях: крепкие парни из окрестных сельских еврейских общин, с загорелыми лицами и толстыми губами. Фуражки они носили, надвинув их на густые чубы. Разговаривали громко и грубовато, как будто даже их голоса были обуты в сапоги. Рядом с этими высокими широкоплечими парнями второй глава ешивы, реб Менахем-Мендл Сегал, выглядел как маленький котенок на фоне больших мышей. Взрослых ешиботников обслуживала хозяйка, Гитл-рябая, а в комнате младших работали обе ее дочери.

Рохча, старшая, была полной и круглолицей, с чересчур большими глазами и с черными волосками над надутыми губками. Она всегда ходила со смущенной улыбкой на лице, будто происходила ее помолвка и родственники жениха рассматривали ее, обмениваясь понимающими взглядами. А вот Лейча, младшая, совершенно не боялась мужчин. Она даже не стеснялась рядом с изучающими Тору ходить с голыми до локтя руками. Лейча имела обыкновение растопыривать свои крепкие локти, высоко задирать голову с коротко подстриженными волосами и демонстрировать свою длинную фигуру на стройных, точеных ножках. На минуту она склоняла голову и верхнюю половину тела налево и упирала руку в левое бедро. Сразу же после этого она переступала ногами, склоняла голову и корпус направо и упирала руки в правое бедро. Так она крутилась без перерыва, как будто танцевала кадриль. Местечковых парней, бегавших за ней, она отталкивала своими крепкими локтями, а подругам говорила, что ненавидит грубиянов. Изучающие Тору юноши ей тоже не нравились. По большей части это были еще мальчики с первым пушком на щеках. Трое старших парней казались ей рохлями. От скуки и желания вскружить кому-нибудь голову просто так Лейча строила глазки Хайклу-виленчанину.

«Этот бугай совсем не такой деликатный и набожный, каким притворяется, он любит девушек», — подумала кухаркина дочь и стала покачивать бедрами каждый раз, когда входил Хайкл. Он смотрел на нее затуманенным взором и бормотал что-то, словно предупреждая, чтобы она к нему не лезла. Тогда Лейче эта игра стала казаться еще интереснее, и однажды она наступила ему своей туфлей на ногу. Хайкл покраснел, вскочил и убежал посреди еды. В тот день он больше не приходил есть, точно у него был пост. В следующий раз он сидел в кухне с таким мрачным видом, насупив брови, что Лейча побоялась заговаривать с ним.

На кухню виленчанин всегда приходил одним из последних. Он знал, что эти сельские евреи могут слопать все и ничего ему не оставить, но старался усилить в себе готовность полагаться на Бога. Избавиться от опасений, что ему не хватит радостей этого мира. Однажды утром после молитвы все ученики отправились перекусить, а он все еще стоял в молельне у окна восточной стены и смотрел на запертую холодную синагогу, возвышавшуюся на холме напротив. В своем воображении он видел священный орн-койдеш с резными львами, поддерживавшими лапами корону Торы. Выше, на священном орн-койдеше, курилась гора Синай. Под потолком парил орел с лулавом и этрогом в когтях, а на голове его — царская корона. Хайкл отвел взгляд от холодной синагоги и увидел на низких крышах домишек жирных черных ворон. Они слетали вниз, в снег, копались в нем, отыскивая в мусоре пищу, и снова взлетали на крыши. Виленчанин вспомнил, что ему еще надо идти завтракать.

Помимо стремления усилить в себе готовность полагаться на Бога, он хотел искоренить из себя такое дурное качество, как гордыня. На кухне Хайкл сидел в комнате для младших, хотя по своим годам и успехам в учебе ему было позволительно находиться и среди старших. А вот его земляк Мейлахка-виленчанин кипел от гнева из-за того, что его посадили с младшими.

— Я могу учиться лучше этих декшненских[115] и лейпунских[116] мужиков, — бурчал он и нежными пальчиками терзал свой кусок селедки. Герцка Барбитолер толкал его локтем в бок и выхватывал куски с его тарелки. Тут подошла кухарка Лейча и намазала для Мейлахки творогу на кусок черного хлеба.

— Ешь, Мейлахка, ешь. Ты хочешь чаю с сахарным песком или с кусковым сахаром? — и она так наклонилась над Мейлахкой, что Хайклу пришлось увидеть, как туго натянутая блузка морщится на ее крепких грудях.

— Его надо кормить с чайной ложечки, он еще малыш, — смеялся Герцка над Мейлахкой, который сразу так и запылал от гнева. Лейча накричала на Герцку и стала еще ласковее угощать мальчика с пурпурными щечками. При этом она стояла к Хайклу боком, словно демонстрируя ему свои бедра и оттопыренный зад. «Этот бугай», как она мысленно называла старшего виленчанина, становился все злее и все больше потел. Он поспешно съел кусочек хлеба, выпил пару глотков чаю, наскоро прочитал благословение после еды и первым стремительно покинул кухню. Три четверти его порции достались постоянно голодному Герцке Барбитолеру.

Хайкл вернулся в здание ешивы и занялся учебой, уперев свой стендер в восточную стену. Время от времени он бросал взгляды на холодную синагогу, и его лихорадочный жар остывал. Вдруг он испугался. Ему показалось, что он находится в прихожей запертой синагоги и смотрит на молитвенный зал. Со ступеней он видит, что на скамье в восточном углу кто-то заснул на всю зиму, и этот спящий — не кто иной, как он сам. Хайкл беспокойно оглянулся вокруг, не догадывается ли кто-нибудь в ешиве о его безумных фантазиях. Его взгляд упал на стих «Представляю Господа перед собой всегда»[117], высеченный на мраморной доске над бимой. Он упорно вглядывался в эти буквы, морща при этом лоб, чтобы они вошли в его мозг, как святые пергаментные амулеты, спрятанные в стенах синагоги в качестве средства от пожара. Из одной каббалистической книги виленчанин знал, что погружение в стих «Представляю Господа» — испытанное средство против грешных мыслей.

Глава 2

За троими старшими учениками валкеникский глава ешивы внимательно присматривал. Первым из этих троих был Шия-липнишкинец[118], илуй[119] со злыми косыми глазами, растрепанными пейсами и жидкой бородкой, будто приклеенной к его подбородку. Шия-липнишкинец не любил больших ешив, где все ученики изучали один и тот же талмудический трактат и надо было слушать урок главы ешивы. Не уважал он и знатоков, тщательно искавших ответы на такие вопросы, находится ли шапка на голове или же голова под шапкой; является ли обряд кидушин[120] одноразовым приобретением или же это приобретение, которое возобновляется каждый день.

— Поздравляю, вы теперь стали женихом! — однажды крикнул этот илуй одному старому главе ешивы, который по новой системе знатоков занимался обсуждением законов обручения невесты. Шия поселился в Валкениках еще год назад. Он забился в уголок в молельне и каждую неделю проходил целый том Гемары. Местечко обеспечивало его жильем и едой по субботам у состоятельного обывателя. Липнишкинец хлебал суп прямо из горшка, рвал и кусал зубами кусок черного хлеба, не отрывая взгляда от святой книги. Поев и наскоро прочитав благословение, он даже не благодарил кухарок и с новыми силами снова бросался в дебри Гемары и комментариев к ней.

Когда местечко согласилось на открытие начальной ешивы, встал вопрос, что будет с липнишкинцем. Реб Цемах Атлас предложил, чтобы илуй был зачислен в ешиву. Ему будет позволено вести себя по его воле и по установленному им самим порядку. Но, может быть, и от него будет какая-то польза: он станет разговаривать с младшими об изучении Торы. Однако когда какой-нибудь мальчишка подходил к липнишкинцу с каким-нибудь сложным вопросом, тот от злости, что ему помешали, засовывал себе в ухо мизинец и крутил им там с такой силой, что вся голова тряслась.

— Чего ты хочешь? — раздраженно ворчал он (ко всем парням он обращался на «ты»). Спрашивавший хотел изведать вкус Торы в изложении илуя и объяснял, в чем состоит волнующая его проблема. Шия забрасывал его в ответ листами Гемары, вертел большим пальцем и кричал:

— Глупец, сын дятла! Дурень, сын придурка!

Чтобы он просто ответил на вопрос и при этом не кипятился, нельзя было себе и представить. Если вопрошавший пытался удалиться, липнишкинец хватал его за пиджак и отрывал пуговицы.

— Ты тоже из этих новомодных знатоков, которые все время только и пыжатся?

Увидев, что илуй портит его единственную смену одежды, вопрошавший вырывался из его рук и бросался бежать. Однако липнишкинец гонялся за ним между стендерами, вокруг бимы и снова хватал за плечо, чуть не вырывая из него куски мяса.

На кухне он едва мог усидеть, у него не было терпения подождать, пока подадут еду. Вместо рубахи с галстуком носил на шее полотенце, чистое и белое. Он был усыпан вшами, и они казались еще заметнее на этом чистом белом полотенце. Один мальчишка-шутник даже намекнул на это словами из псалмов: «там пресмыкающиеся, которым нет числа, животные малые и большие»[121]. Каждый раз входя на кухню и выходя из нее, Шия-липнишкинец сталкивался в столовой младших учеников с Лейчей и таращил на нее свои злые косые глаза. Кухаркина дочь сразу же принималась покачивать боками и поводить локтями. Она делала это по привычке, а не для того, чтобы понравиться илую. Она даже не понимала, как человек с немытыми руками может быть большим ученым. Лейчу тошнило от липнишкинца.

Самым старшим из сынов Торы в ешиве был Йоэл-уздинец[122], холостяк лет тридцати пяти, с большим круглым лицом, низким лбом и сросшимися бровями. Йоэл-уздинец раньше учился в Клецке[123] и получил там прозвище Крепкая Голова. На его одежде не было ни пылинки, ни морщинки. Шляпу он носил круглую и выпуклую, с загнутыми вверх полями. Прежде чем засесть за святые книги, он надевал ермолку и очень осторожно, держа за поля, относил свою шляпу в какое-нибудь надежное место, где она не помнется и не запылится. В доме, в котором он жил в Клецке, хозяйка знала, что надо быть осторожной, проходя мимо кровати уздинца. Он сам застилал свою постель, подворачивая одеяло со всех сторон, чтобы на нем не было ни морщинки. Прежде чем отправиться спать, он с подозрением осматривал постель, не прикасался ли кто-нибудь в течение дня к покрывалу. Если же ему казалось, что кто-то прикасался, он плохо спал ночью. Вместе с еще одним ешиботником он выписывал из Варшавы религиозную газету. Однако Йоэл заранее оговорил с компаньоном, что будет читать эту газету первым. Если газета была помята, он не получал удовольствия от чтения.

Летними вечерами, когда ешиботники гуляли группами, уздинец гулял один-одинешенек с тросточкой в руке. Он ходил, задрав голову, размеренными шагами и напряженно, как солдат на параде. Ешиботники и чужие люди, проходившие мимо, удивлялись, как это человек может ходить такими тщательно отмеренными шагами, всегда поднимать тросточку и отставлять в сторону локоть одним и тем же образом, как машина или заколдованный глиняный голем. Разговаривал он громко, звучным, гулким голосом, но очень медленно. Когда кто-то о чем-то спрашивал его, он прежде всего отвечал:

— Погодите, погодите, не торопитесь, не говорите так быстро.

Так что никого не удивляло, что обладатель «крепкой головы» остался старым холостяком. Он слишком много раздумывал. Один раз он все-таки стал женихом, но через пару недель вернулся в ешиву и рассказал, что отменил сватовство, потому что из поспешности не получается ничего хорошего.

Йоэл-уздинец всеми силами старался избегать контактов с младшими учениками. Заметив во время прогулки их компанию, он останавливался и ждал, пока они пройдут мимо, чтобы никто из посторонних не подумал, что он тоже один из начинающих. Только однажды, после отмены сватовства, он поведал о своем тяжелом настроении одному уздинцу моложе себя, сказав, что его невеста была глуховата. Правда, его об этом предупреждали и раньше. Однако поскольку невеста слышала то, что он ей говорил, он подумал: «Мало ли что люди говорят!» Только после помолвки он заметил, что невеста слышит его, только когда он стоит рядом с ней, да и то из-за его обыкновения разговаривать громко; издалека она не слыхала его, даже если он кричал. Поэтому он и отменил сватовство. Позднее Йоэл сильно раскаивался в том, что доверился младшему земляку. Тот рассказал все другим, и над ним начали посмеиваться:

— Что тут такого, реб Йоэл, если невеста глуховата? Бывали законченные праведники, специально искавшие глухонемую жену, чтобы она не могла слышать злословия.

Уздинец решил уехать в Клецк, чтобы избавиться от насмешников и еще по одной причине. Еще мальчишкой он остался сиротой и воспитывался в грязном сиротском приюте, вынужденный ходить в рванине. Поэтому-то он и вырос с таким влечением к чистой постели и чистой одежде и с жаждой денег. Он жил очень бережливо и все время откладывал. Ешиботники всегда ходили к нему за ссудами и знали, что если уздинец упрямо морщит лоб и смотрит вниз, он не даст взаймы. Если же он морщит лоб и смотрит вверх, то даст. Он давал деньги взаймы и жил в постоянном страхе, что ему их не вернут. Именно из-за этого он и захотел уехать из клецкой ешивы, чтобы раз и навсегда избавиться от необходимости давать ссуды. В Валкениках его никто не знал, и он радовался, что никто не знает, что у него есть деньги. Однако со временем он понемногу сам себя выдал. Он знал наизусть все высказывания талмудических мудрецов по поводу денег и любил цитировать поговорки о важности капитала. При этом потирал друг о друга большой и указательный пальцы, будто отсчитывая монеты. Первым, кто догадался, что у Йоэля-уздинца есть деньги в узелке, был Йосеф-варшавянин.

В ешивах Мира[124] и Радуни[125] учились и парни из хасидской Польши, дети богатых отцов, хотевших, чтобы их сыновья стали учеными евреями на литовский манер. Эти хасидские парни ходили в галицийских сапожках, в новеньких лапсердаках из лучших белицких[126] тканей. Они носили на поясах шелковые кушаки, а на головах — маленькие шапочки. Среди бедных литовских сынов Торы в коротких пиджачках польские хасиды выделялись своей богатой одеждой, широким размахом и хасидским пылом. Однако Йосеф-варшавянин ни одеждой, ни поведением, ни даже стилем речи не был похож на польского еврея. Он был ниже среднего роста, тонкий, с бледными руками и белым благородным лицом, его скулы и подбородок были округлыми, рот маленький, точно вырезанный резцом. Над его светло-серыми глазами были длинные ресницы и тонкие брови. Он носил пенсне с полукруглыми стеклами и часто снимал его. Пенсне давило на переносицу и оставляло на ней синеватые следы, придававшие его облику еще больше благородства и хрупкости.

Йосеф-варшавянин ходил мягко и тихо, словно плыл. Костюм сидел на нем как влитой, будто только что вышел из-под иглы и утюга портного. Даже в самую грязь он носил низкие калоши с блестящим черным лаком снаружи и красным войлоком изнутри. Он всегда ходил в легком, тонком пальтишке с косым подрубленным фальшивым карманом на левой стороне груди и с узким бархатным воротничком. Входя с улицы, он дрожал от холода, скорчившись в своем пальтишке и слегка потирая щеку о воротничок. Его лицо было гладко выбрито, без единого волоска. В ешиве он долго и тщательно мыл свои белые, нежные руки под рукомойником. Он вытирался тонким, прозрачным шелковым носовым платком, а не общим серым полотенцем. Читал святые книги про себя, в свое удовольствие, положив ногу на ногу. Лишь время от времени он покашливал, приподнимал свою мягкую шапочку и трогал темно-русые волосы, как будто боялся, что они покинут его голову от слишком прилежной учебы.

Было известно, что варшавянин побывал уже во всех больших ешивах. В одном месте он проучился семестр, в другом — три месяца, пока ему не пришло в голову поучиться и в каком-нибудь литовском местечке. Он, Йосеф-варшавянин, первым догадался, что у Йоэля есть деньги, и попросил у него маленькую ссуду, два злотых.

— Почему вам вздумалось просить у меня, а не у кого-нибудь другого? — испугался Йоэл, что в Валкениках уже знают, что у него есть деньги. Однако отказывать он не хотел и дал варшавянину один злотый. Тот даже не стал говорить, что не возьмет эти деньги, просто отошел к своему стендеру и уселся изучать Тору, заложив ногу за ногу. Йоэл в своем уголке напевал над томом Гемары, напевал громко, чтобы показать, что его не волнует произошедшее. Однако его волновало, что он отказал товарищу в помощи. Сильно расстроенный, он снял ермолку и надел шляпу. Заложив руки за спину и выпятив живот, он подошел к варшавянину и быстро заговорил: он одолжит ему один злотый и пятьдесят грошей, и больше ни гроша! И это тоже при условии, что через неделю получит ссуду назад. Уздинец уже повернулся было, чтобы отойти обратно, но в этот момент Йосеф-варшавянин подставил свою узкую белую ладонь:

— Давайте сюда!

Потом и младшие ученики стали приходить к уздинцу за ссудами. Сначала он отказывал, а потому давал на половину или на четверть меньше, чем у него просили. До кухарки Гитл и двух ее дочерей дошел слух, что этот старый холостяк — богач. Однажды, когда он зашел на кухню, чтобы омыть руки перед едой, Лейча поставила перед ним на скамью большую медную кружку с двумя ручками. Она знала, что из ее рук набожный старый холостяк не возьмет даже кружки с водой. Уздинец закатал рукава и хотел было омыть руки. Тут молодая кухарка вдруг рассмеялась и спросила, почему он так скупится, когда товарищи просят у него взаймы пару грошей. Йоэл был возмущен этим лживым наветом и вылупил на нее глаза: он не дает взаймы? Напротив, кому же он отказал? Однако когда какой-то молодой человек ни с того ни с сего просит у него целый злотый, — это наглость. Злотый — это два полтинника, то есть четыре четвертака, то есть пять двугривенных, то есть десять гривенников, пятьдесят семишников или сто грошей. Лейча сразу же оценила сказанное и решила, что старый холостяк не плохой человек, а дурак. Для нее он не товар. Пусть им занимается ее старшая сестра Рохча, если он ей нравится. Для себя Лейча выбрала варшавянина. Он, правда, ниже ее на целую голову. Однако он красивый, нарядный и не боится посмотреть на девушку. Ее первый разговор с ним был о Йоэле-уздинце: она заметила, что старый холостяк не разговаривает с младшими учениками, и захотела узнать почему. Йосеф улыбнулся и ответил, что у самого уздинца еще детский разум. Потому он и боится разговаривать с младшими, чтобы и его не считали за мальчишку. Лейча была очарована этим умным ответом и сделала вывод, что у липнишкинского илуя сумасшедшая голова, а у уздинца — глупая голова, но у варшавянина — умная голова, и он красив, как ангел. Лейча даже удивилась, как она раньше этого не замечала.

Йосеф видел, что юная кухарка хочет ему понравиться, и как-то раз он просто так сказал ей, что литваки знают только селедку и картошку. Лейча покраснела до самых ушей. Варшавянин больше не заговаривал о еде. Он только начал заходить на обед, когда другие ученики расходились. Стол в его честь был накрыт белой скатертью, а на плите в отдельном горшочке разогревался лучший кусок мяса, который кухарка сберегла от общего котла ешивы. В иные дни, когда трапеза была скудной, мама Лейчи брала в долг у лавочника и готовила пир, как у богача. Сначала в местечке, а потом и в ешиве начали поговаривать, что варшавянин становится женихом для кухарки Лейчи. Сыны Торы поздравляли его. Йосеф холодно смотрел на них и молчал. Но однажды после обеда, когда его не было в ешиве, Йоэл-уздинец сказал товарищам:

— Что касается невесты, я бы не стал торопиться, даже если она умна и красива, как царица Савская. А что касается приданого, кто знает, хватит ли приданого, которое получит Йосеф-варшавянин, на то, чтобы вернуть те полтора злотых, которые он у меня занял и до сих пор не вернул.

Глава 3

Реб Гирша Гордон, лавочник, торговавший мануфактурой, был когда-то зятем валкеникского раввина. Его первая жена, дочь раввина, умерла через пару лет после свадьбы, оставив ему сына. Он снова женился, и теперь у него были уже взрослые дочери от второй жены. Однако в местечке его все еще называли «зять раввина» и он слыл самым состоятельным и уважаемым обывателем. Бедные невесты вкладывали в его дело свое приданое, поссорившиеся из-за наследства родственники делали его третейским судьей. Торговцы мануфактурой из Вильны выдавали товар без расписок. Крестьяне из окрестных деревень верили на слово. Все знали, что он не жульничает, натягивая ткани на метр. Из-за своей честности и набожности он терял клиентов. Он мог накричать на бедную девушку за то, что она хотела купить слишком дорогой материал. Выгонял из лавки молодку, потому что по размерам куска ткани, который она велела отрезать, понимал, что она хочет сшить себе короткое платье с большим декольте и без рукавов. Реб Гирша, обладатель четырехугольной черной бороды, в которой виднелись отдельные седые волоски, каждому смотрел прямо в лицо большими и жгучими глазами. Он разговаривал коротко и громко, не выносил секретов. Не проявлял почтения ни к богачам, ни к беднякам. Его любимой поговоркой были слова из Торы: «И нищему не потворствуй в тяжбе его»[127], то есть и бедняку не следует делать скидок, если он неправ. Люди говорили, что он разбирается в святых книгах больше, чем его бывший тесть, валкеникский раввин. Тем не менее он не проявлял ни капли гордыни по отношению к невеждам. Даже в честь субботы он не наряжался, как ученый еврей. Всегда носил сапоги и высокую еврейскую шляпу. Когда он гулял с обывателями за местечком, то держал в руках простую обломанную толстую ветку. Разговаривал всегда об одном и том же: не следует дружить со светскими. И с такими религиозными, которые живут в мире со светскими, тоже не следует дружить. Ради того, чтобы старый обычай не нарушался, он был готов воевать и терпеть оскорбления.

Каждую пятницу вечером бедный мальчик созывал всех в синагогу на встречу субботы. Потом мальчик ушел работать на картонную фабрику, и Валкеники остались без своего глашатая, звавшего в синагогу. Реб Гирша несколько раз напоминал членам совета общины, что надо найти другого мальчика. Те отвечали, что по этому поводу не следует беспокоиться: валкеникские евреи помнят время встречи субботы безо всякого глашатая. Через неделю, пятничным вечером, реб Гирша прошел по переулкам, громко распевая:

— Евреи, в синагогу! В синагогу на встречу субботы!

Об этой истории говорили за столами в домах у всех обывателей. В субботу утром раввин сделал в синагоге выговор своему бывшему зятю, сказав, что его поведение является позором для него самого, его семьи и для всего местечка Валкеники. Тогда реб Гирша после молитвы поднялся на биму и объявил, что он и на следующей неделе в пятницу вечером сделает то же самое. Не следует отменять старый еврейский обычай. Главам общины пришлось понервничать, пока они не нашли одного пожилого еврея, на которого и возложили обязанность звать на встречу субботы.

Валкеникский раввин реб Янкев а-Коэн Лев просидел на своем раввинском троне пятьдесят один год. Вдруг он известил общину, что он и его раввинша уезжают, чтобы поселиться в Эрец-Исроэл. Узнав, что место освобождается, раввины устремились в Валкеники отовсюду, и каждый кандидат нравился кому-нибудь, но не нравился другим. Местечко разделилось на два лагеря: тех, кто искал старомодного раввина, и тех, кто хотел, чтобы раввин был, кроме всего прочего, образованным на современный манер. Наконец, оба противоборствующих лагеря согласились, что надо найти выход, и вручили письмо о назначении раввином зятю раввина. Образованные тоже с этим согласились и дружелюбно шутили с ним:

— Нам, может быть, придется с вами ссориться. Тем не менее мы признаем, что лучшего раввина Валкеники не могут себе и желать.

Но он отказался:

— Раввин зависит от мнения других, а я не хочу ни от кого зависеть.

Тем временем наступила поздняя осень с непролазной грязью и первыми морозцами. Раввин реб Янкев а-Коэн Лев из-за своего преклонного возраста отложил отъезд в Эрец-Исроэл на будущее лето. Охотники получить освобождающееся место ленились тащиться в Валкеники в плохую погоду — сначала поездом, а потом на телеге, и все это ради весьма сомнительной надежды понравиться больше, чем предыдущие кандидаты. Местечко занялось обеспечением учащихся начальной ешивы, среди обывателей был введен сбор для глав ешивы, и спор относительно вакансии раввина временно прекратился.

Цемах Атлас не добился бы так легко от валкеникских евреев, чтобы они приняли к себе начальную ешиву, если бы реб Гирша Гордон не вызвался помочь первым. Уважение к зятю раввина было достаточно велико, чтобы все последовали его примеру. Ему, самому уважаемому еврею в местечке, решили выделить в качестве гостя на субботу Хайкла-виленчанина, потому что он учился с тщанием и работал над улучшением своих личных качеств.

— Видишь, к Торе ничего не добавляют, — говорил реб Менахем-Мендл своему ученику в новогрудковской манере. Хайкл ожидал, что зять раввина будет разговаривать с ним о талмудическом трактате, который он изучает. Поэтому всю неделю он искал ответы на возможные вопросы в святых книгах и готовился. Реб Гирша Гордон принял его дружески, но едва с ним разговаривал. Он только следил, чтобы гость не стеснялся и ел. Зимними пятничными вечерами после еды старый раввин выступал перед обывателями с проповедью по недельному разделу Торы. Со временем старый раввин завел обыкновение засыпать после еды, и его сменил бывший зять. Он сидел за столом, погруженный в книги комментариев на Святое Писание, и ни с кем не разговаривал.

Сын реб Гирши от его покойной первой жены учился в каменецкой[128] ешиве. За столом сидела его вторая жена и их дочь. Шестнадцатилетняя Чарна была полноватой, неловкой, еще не оформившейся. Но у нее были смеющиеся светло-зеленые глаза, густые темно-рыжие волосы с красноватым отблеском, две длинные толстые косы и свежие, сочные губы. Мать выглядела так же, как дочь, только выше и шире. Обе женщины носили на плечах большие платки, украшенные красными цветами на голубом фоне, и обе они не переставая смотрели влюбленными глазами на хозяина дома.

— Когда кончится суббота, папа, я вырву из твоей бороды седые волоски. Борода красива или когда она целиком черная, или когда целиком белая, — громко звенел смех Чарны, поглядывавшей на Хайкла по-детски капризно и в то же время гордо и повелевающе, чтобы и он восторгался ее папой.

Реб Гирша поднял голову от книги и посмотрел на дочь с укоризной, как же это она совсем не стесняется постороннего сына Торы. Однако ее веселые, лучащиеся глаза растопили лед его огорченного взгляда, и он снова уткнулся в «Алшейха»[129], пряча улыбку в усы. Хозяйка тоже улыбнулась, щеки ее порозовели. Хайкл почувствовал, что у него сжалось сердце и что-то затрепетало в груди. Он представил себе, как Чарна гладит бороду своего отца, когда при этом нет посторонних. Правда, он не мог понять, что особенного она и ее мама находят в бородатой физиономии реб Гирши. Он нетерпеливо ждал окончания ужина. Однако когда ужин наконец закончился и Хайкл вышел на улицу, ему стало тоскливо оттого, что он не мог остаться и посидеть за столом подольше, чтобы поглядеть, как дочь смотрит на своего отца.

Весь субботний день Чарна провела у валкеникского раввина и раввинши. Хотя она была дочерью реб Гирши от второй жены, ее любили в доме раввина, как родную внучку. Виленчанин печально сидел над чолнтом[130], то же было и во время третьей трапезы[131]. Без девушки ее родители казались ему серыми и занудными, как поздняя осень, стоявшая на дворе. Целую неделю после этого Хайкл видел в воображении красноватый отблеск волос этой девушки, сплетавшихся с золотистым пламенеющим светом субботних свечей в высоких подсвечниках. Покой пятничного вечера в доме торговца мануфактурой, накрытый белой скатертью стол, большой книжный шкаф, хозяйка со светлым лицом, угольно-черная с серебряными ниточками борода реб Гирши — все дрожало в тихой игре теней и света вокруг образа Чарны, пока она не начала ему казаться Суламифью из «Песни песней».

Хайкл изучал мусар по огненным словам рабби Исроэла Салантера: «Человек свободен в своем воображении и пленен в своем разуме…» Как мог он сравнивать дочь реб Гирши Гордона с Суламифью из «Песни песней», являющейся святыней, песней, связывающей сообщество Израилево с Господом, да будет Он благословен?! Он чувствовал, что эта девушка для него больше духовность, чем материальность. Она не так зажигает его тело, как затуманивает мысли. Так, значит, его прегрешение еще больше! Как она может стать для него духовностью в то время, как перед ним столь великий путь Торы и мусара? На протяжении всей недели он искал Чарну в валкеникских переулках, чтобы увидеть, что она всего лишь простая смертная, всего лишь плоть и кровь. Однако он не встретил ее, и синий платок с красными цветами на ее плечах превратился в его воображении в завесу на священном орн-койдеше. Он окружал ее резными фигурками оленей и львов до тех пор, пока она сама не стала для него священным орн-койдешем в запертой холодной синагоге. Виленчанин видел, что не может справиться с собой, эта Чарна уже вплелась даже в напев, с которым он читал Гемару. Ему придется поговорить с главой ешивы и с директором реб Цемахом Атласом о том, как справиться с соблазном, притворяющимся священным орн-койдешем.

Глава 4

Реб Липа-Йося, валкеникский резник и ведущий общественных молитв, старик за семьдесят, еще вел молитвы в синагоге, но больше уже не резал скотины и птицы. Его заменил старший зять, которого звали по имени его жены, Юдл Хана-Леин. А вот жена называла его «мой недотепа». У Юдла Хана-Леина были холодные рыбьи глаза, желтоватое лицо и седая борода. Он постоянно пыхтел от страха из-за того, что ничего не знал основательно. Он читал Тору по свитку, путаясь при этом в мелодии и даже в звуках. Обыватели заглядывали в Пятикнижие и подсказывали ему. От этого он еще больше терялся. Он потел и делал еще большие ошибки. Когда он, стоя на биме, видел, как кривится какой-нибудь обыватель, то истолковывал это как то, что тому не нравится его чтение или что он торопится домой на кидуш. И Юдл начинал торопиться тоже. И именно у этого обывателя были к нему потом претензии за то, что он так торопился. Когда Юдл забивал бычка, а вокруг него стояли мясники, на него нападал смертельный страх. От страха он делал некошерным мясо, за что ему потом приходилось платить из своего кармана. Он, кроме того, делал обрезание младенцам. Однако местные евреи скорее бы доверили татарину из близлежащей деревни, чем Юдлу Хана-Леину. Он ждал, когда его жена родит мальчика, чтобы сделать ему обрезание. Однако жена резника рожала девочек, только девочек, полный дом дочерей и ни одного сына. Хана-Лея была низенькой женщиной с ввалившимися щеками и большим носом, а живот у нее был большой даже тогда, когда она не была беременна. Из-за частых родов она постоянно болела. Каждый раз, когда она в очередной раз беременела, она вздыхала соседкам:

— Молите за меня Бога, чтобы я родила девочку.

Она предпочитала иметь полный дом девиц, чем мальчика, которому ее «недотепа» сделал бы обрезание.

Старому резнику не было радости и от младшего зятя, Азриэла Вайнштока. Он-то как раз был удачливый, хорошо зарабатывал, но его никогда не было дома, кроме Пейсаха и Кущей. Азриэл Вайншток разъезжал по миру, собирая деньги на ешиву. Неизвестно, на какую именно ешиву он их собирал. Люди знали только, что он каждый год едет в Лондон, в Амстердам, и, говорят, он там время даром не теряет. В Валкениках у него было прозвище Шея. Разговаривая с людьми, Азриэл Вайншток выпячивал вперед живот, опирался левой рукой на тросточку, а правой поглаживал свою жирную белую холеную шею. В местечке его не любили, потому что он носился по всему миру с секретами какой-то тайной ешивы и потому что его считали за гордеца. Слыхали, что он большой проповедник. Тем не менее от него не могли добиться, чтобы он прочел проповедь в синагоге. Тесть ненавидел его еще больше, чем своего старшего зятя Юдла, годившегося только на то, чтобы плодить девчонок. Целый год Азриэла не было дома, а когда он приезжал на праздники домой, то сидел за столом, задрав голову, поглаживал холеную шею и сладко улыбался, как будто думая о своей хорошей жизни за границей.

Его жена, Роня Вайншток, младшая дочь резника, была тонкой, воздушной, с небольшим телом и задранными вверх плечами. Мать двоих мальчиков, женщина лет тридцати, она выглядела молодой девушкой, а когда смеялась, на обеих ее щеках появлялись ямочки. В местечке не знали, действительно ли младшая дочь резника так наивна, как выглядит, или же она притворяется наивной от большого ума. Так или иначе, все ее любили и считали доброй и приветливой. Точно так же, как обеспокоенная жена резника жаловалась на своего «недотепу», ее младшая сестра не говорила ни слова о своем вечно отсутствующем муже. Когда какая-нибудь подруга иной раз спрашивала, где находится ее Азриэл, Роня хватала на руки одного из своих мальчишек или одну из девчонок Ханы-Леи, смеялась и играла с ребенком, но не отвечала. Подруги были уверены, что она сама не знает, где находится ее муж, и стыдится признаться в этом.

Дом резника реб Липы-Йоси был большой и неряшливый, со множеством боковых комнаток. Вся семья жила и ела вместе. Старый резник охотно взял в квартиранты обоих глав ешивы, реб Цемаха Атласа и реб Менахем-Мендла Сегала. За столом всегда шумели двое мальчишек Рони, чисто одетые и умытые, и девчонки Ханы-Леи, замызганные и растрепанные, со впалыми щеками и длинными, как у матери, носами. Во главе стола сидел реб Липа-Йося. Он утихомиривал криками своих внуков, командовал дочерьми и поглядывал на зятя, дрожавшего перед тестем еще больше, чем перед мясниками и кожевниками.

Реб Менахем-Мендл сидел за столом с полузакрытыми глазами, как сонная курица. Беспорядок, царивший в доме резника, был для него тяжелым испытанием. Он мечтал о времени, когда сможет привезти свою жену и ребенка и заиметь собственный угол. А вот Цемах сидел, улыбаясь с таким любопытством и интересом к этой большой семье и производимому ею шуму, как будто он никогда раньше не видал такого семейства. Роня смотрела на него со стороны, и легкий румянец заливал ее шею и лицо. Она как-то странно тихонько посмеивалась про себя и разговаривала со своими мальчишечками певучим голоском. При этом крутила головой туда-сюда, как голубка, клюющая зернышки. Кольцо волос на ее затылке расплеталось, и две тонкие косички падали на плечи. Праздничная радость лучилась из нее, как будто ее муж неожиданно вернулся домой. Посреди суматохи и шума, царивших за столом, никто не замечал взглядов, которые она бросала на главу ешивы, и того, как менялось ее лицо, когда он поднимался, чтобы уйти. Сразу же, как Цемах поднимался, с его лица исчезала теплая улыбка. В уголках его плотно закрытого рта пряталась горечь, и он стремительно выходил из комнаты. Роня переставала кормить детей и оставалась сидеть, опустив руки.

Цемах завидовал даже младшему резнику. Юдл действительно не пользовался особым почетом в своей семье. Тем не менее он сидел в окружении своих домашних, а не за чужим столом. Покидая Ломжу, он, нынешний глава и директор валкеникской ешивы, не представлял себе, как тяжела будет ему жизнь отшельника.

В один из дней, оставшись в синагоге, Цемах бился со своими мыслями до ночи. Вернулся на квартиру только, когда во всех комнатах было уже темно, и лег спать голодный. Утром старый резник выговорил ему за то, что он не пришел на ужин. Его старшая дочь Хана-Лея готовит и прибирает целый день. Она падает смертельно усталая и не может встать после полуночи, чтобы разогреть ему остывшую еду.

Цемаху не хотелось сидеть за большим семейным столом реб Липы-Йоси и страдать при этом от зависти. Тем не менее он был готов прийти на ужин, чтобы к нему не было претензий. Однако вечером портной реб Исроэл, сильно помогавший ешиве, попросил его пойти с ним на собрание общины и помочь вытребовать дрова для странноприимного дома. Ешиботники, которые спят там, мерзнут. Цемах пошел вместе с реб Исроэлом на собрание общины. Глава общины и члены общинного совета отвечали, что обыватели, которые содержат кухню ешивы и принимают ешиботников на субботу, должны еще платить содержание главам ешивы, платить кухаркам, а к тому же платить хозяйкам, у которых живут старшие ешиботники. Так где же еще взять денег на дрова для странноприимного дома? А ведь местечко должно заботиться о своих собственных благотворительных учреждениях. Когда глава ешивы вышел из здания общины, снаружи шел снег и крутилась вьюга, ветер свистел, словно издеваясь над ним: он вырвался из торгашеской среды в Ломже, чтобы воспитывать молодых ешиботников для жизни в духовности; однако совсем забыл, что ему придется приходить к обывателям за материальностью для своих учеников, чтобы они не голодали и не мерзли.

Цемах прошел через большую полутемную столовую квартиры резника и увидел лежавшую на столе белую скатерть на том месте, где он всегда сидел. На скатерти стояла плетеная корзинка с тарелками. Он взглянул на блюда: в одной тарелке лежала капуста, фаршированная мясом, а над второй тарелкой, полной бульона, поднимался горячий пар. Ему было очень неудобно из-за того, что измученная жена резника встала с постели, чтобы разогреть ему еду. Решено, на этот раз он будет есть, чтобы не оказалось, что она старалась понапрасну. А в дальнейшем попросит ее больше так не делать. Чтобы войти на кухню омыть руки, он должен был пройти через темный коридор. В коридоре он сразу же наткнулся на дочку резника.

— Идите есть, — прошептала ему Роня. Какое-то время он молчал, остолбенев и лишившись языка. Он знал, что не должен стоять с чужой женой в темноте. Тем не менее он не двигался с места, и женщина, стоявшая напротив него, тоже не двигалась с места.

— Благодарю вас, но больше не надо этого делать, — пробормотал он.

— Я сделаю это и завтра тоже. Я буду делать это каждый день, — рассмеялась осчастливленная Роня и тихо исчезла.

Глава 5

Роня избегала за завтраком смотреть в сторону Цемаха, а он не спускал с нее глаз. По ее волнению он понял, что ее родные не знают о трапезе, которую она для него приготовила. Их взгляды встретились, и он увидел в ее глазах боязнь, что он догадается о ее секрете. Через минуту ее щеки стали пунцовыми. Она принялась играть с двумя своими мальчиками и с девочками сестры, испачканными и заплаканными с самого утра. Обрадованная и лучащаяся, она выглядывала на заснеженную улицу и смеялась, как будто уже приближалась весна. Только на него, квартиранта, и на своего старого отца она избегала смотреть.

Цемах пришел на ужин, а Роня продолжала сидеть, но уже печальная, погасшая. Ее мальчики, унаследовавшие от своего отца жирные белые гусиные шейки, требовали от нее что-то. Она ничего не слышала, пока старый резник не заорал на нее:

— Ты не выспалась? Твои дети просят есть!

Роня вздрогнула и поспешно начала кормить мальчиков. Цемах тоже был так погружен в разглядывание ее, что не услыхал, что говорит ему реб Менахем-Мендл по поводу дел в ешиве. Он понял, что дочь резника сидит печальная из-за того, что он лишил ее удовольствия готовить ему трапезы. «Она несчастна, — думал он. — Она стыдится, что ее мужа нет дома». Он видел, что на этот раз она избегает его взгляда, как будто он сделал ей что-то плохое.

На следующий день он снова пришел после полуночи и нашел свой ужин готовым, как за две ночи до этого. Цемах говорил себе, что делает это ради дочери резника, чтобы она не страдала от того, что он отвергает ее заботу. Иной раз человеку помогают тем, что берут у него больше, чем дают. Однако, когда он вошел в темный коридорчик и не встретил там дочери резника, как в первый раз, ему стало тоскливо. Вымыв руки, возвращаясь из кухни, он все ждал, что она вдруг загородит ему путь. Однако она не появилась, и он вернулся в столовую с чувством презрения к самому себе: ну он и мусарник! Якобы делает ей добро тем, что ест, только он хочет, чтобы она при этом присутствовала.

Большая часть большой столовой была укутана тенями. Цемах жевал без аппетита и опять думал, почему Роня готовит для него ужин. Он поднял глаза и посмотрел на другой край стола, где всегда сидела дочка резника со своими мальчиками. Неожиданно он увидел в зеркале женщину с ребенком. Цемах вздрогнул и снова посмотрел в зеркало, висевшее на противоположной стене, не показалось ли. В стекле сияло отражение керосиновой лампы над столом, была видна пара стульев и полуоткрытая дверь, на фоне которой стояла Роня с ребенком на руках. Цемах медленно жевал, боясь пошевелиться, чтобы Роня не догадалась, что он видит ее. Почему она не хочет, чтобы он ее заметил, и почему стоит с ребенком на руках? Ее мальчик, наверное, плакал, вот она и взяла его на руки, чтобы убаюкать. А может быть, она взяла ребенка в качестве охраны? Он медленно встал, чтобы у Рони было время исчезнуть. Ее образ сразу же вытек из зеркала.

Он вошел в свою комнатку, разделся, лег в постель и сразу же заснул, как будто его измученный разум спасался в черной глубине бессознательности. Вдруг он увидел, как над ним наклонилась Слава с холодной сияющей улыбкой на лице.

«Хорошо ли быть одному?» — спросили ее глаза. Цемах снова оказался в полутемной столовой, а Слава сидела в зеркале — на диване в его комнате в Ломже. Какой-то уголок его мозга все еще бодрствовал, как во время обрушивающихся сумерек, когда в уголке неба тлеет последняя красная полоска заката. Он удивился, как могут его жена и его ломжинская комната оказаться в доме валкеникского резника. Как только он подумал об этом, то увидел, как лицо Славы искажается от злости. Она, конечно, заметила, как за его спиной в полуоткрытой двери стоит дочка резника со своим сыном. Теперь Слава будет плевать ему в лицо. Он ушел из дома, чтобы стать отшельником, а путается с чужой женой! Цемах чувствовал, как сердце в нем переворачивается от жалости к младшей дочери резника, тоскующей о возможности служить кому-то, заботиться о ком-нибудь. Однако и свою жену ему тоже было жалко. Он видел, как Слава встает с дивана в его ломжинской комнате и отправляется сюда, в дом резника. Она сейчас наткнется на стекло и порежется до крови об осколки. Он хотел крикнуть, чтобы она была осторожна. Однако зеркало тут же исчезло вместе со Славой.

Дверь за его спиной по-прежнему оставалась наполовину открытой. Вокруг было темно, и он даже не повернулся, чтобы взглянуть. Тем не менее он знал, что за ним больше не стоит дочь резника. Там стоит другая, его первая невеста… Двойреле Намет из Амдура смотрела на него со слезами на глазах, как тогда, когда он стремительно вошел в ее лавку и поспешно сказал, что уезжает. Она посмотрела на него с улыбкой, полной отчаяния, а ее губы дрожали, дрожали. Щеки стали холодными и побелели. Она ответила ему лишь одним словом: «Хорошо!» Тогда он еще не знал, что больше не вернется в Амдур, но она знала. По тому, как она тогда улыбалась, он теперь понимал, что она предчувствовала, что он не вернется. Она все еще стоит у входа в свою лавку, как тогда, когда он ее оставил, и по ее печальной, бледной улыбке он видел, как тихо и долго она может плакать в подушку.

Пожар в его мозгу погас. Он чувствовал, как его тащат за ноги вниз, словно в глубокую могилу. Слышал плач женщины и не знал, кто плачет. Хотел плакать вместе с ней и не мог. Песок лежал на его груди и не давал перевести дыхание. Он чувствовал, что его тело и голова уже засыпаны землей, но уши еще торчат из ямы, как два больших развернувшихся древесных листа с красноватыми прожилками. Этот кошмар еще долго будоражил его мозг, жег, как в лихорадке, пока он не утонул в непроницаемо-темном сне, который, словно глина, залепил все его чувства.

Утром Цемах не помнил этого сна в подробностях. Однако чувствовал, что ночные образы все еще бродят в памяти, укутанные густым туманом. Как только он вышел с мешочком для талеса под мышкой на слепящую зимнюю улицу, вспомнил о холодной сияющей улыбке Славы, виденной во сне. Он посмотрел на заваленные снегом местечковые домишки с низкими крышами, спускавшимися до самых окон, словно мужицкие шапки, надвинутые на глаза, и вспомнил, что в прошлом году в это время он стал захаживать к Ступелям. Пришло ли бы Славе в голову приготовить ужин для квартиранта? Цемах поспешно переступил порог ешивы, зная, что он заходит слишком далеко в своих мыслях, что дочь резника тоже делает это не только ради того, чтобы совершить богоугодное дело.

Ученики уже ждали его. Сразу же, как он надел талес и филактерии, они начали молитву. Он слышал, как богобоязненно молятся ешиботники, и их голоса кололи его: какой он глава ешивы? Какой он директор ешивы? Он Асмодей, скрывающий свое лицо! Цемах раскачивался в молитве, похлопывал ладонями, громко и ясно произносил каждое слово молитвы «Шма»[132]. Встав для чтения молитвы «Шмоне эсре», он натянул талес на голову до самых глаз.

Однако, как только все погрузились в тихую молитву, в заднюю комнатку его мозга открылась дверь из лавки Двойреле Намет в Амдуре. Во сне люди говорят себе правду, которую боятся сказать наяву. Он совершил в отношении Двойреле Намет страшную несправедливость. Тем не менее он думает не об этой несправедливости, а о том, что она была бы для него подходящей женой. Душевную боль и раскаяние в том, что он ее опозорил, он чувствует только во сне. Что с ней стало? Он до сих пор даже не поинтересовался, вышла ли она замуж.

Роня опоздывала к завтраку, и Цемах ждал ее с нетерпением. Она вошла светлая, свежая. Кольцо волос, поддерживаемое гребешками, возвышалось над ее головой, как поднятый яркий хохолок на голове птицы. Она вела за ручки двух своих мальчиков и улыбалась девочкам своей сестры. На квартиранта взглянула игриво и весело и как будто удивилась беспокойному взгляду, который он украдкой бросил на нее, словно оба они хранили какую-то грешную тайну.

— А как вам вчера ночью понравился разогретый ужин? — пропела она своим звонким полудетским голоском и посмотрела на него с насмешкой из-за того, что она застыл, как истукан, с раскрытым ртом. Вокруг стола кипела обычная суматоха, устроенная детьми, и никто не обратил на слова Рони никакого внимания. Наконец Цемах пробормотал слова благодарности, но она уже сидела на своем месте по другую сторону стола и не могла расслышать, что он там бормочет.

Их взгляды снова встретились. Роня кормила своих мальчиков, и ее шаловливая улыбка с примесью материнской доброты словно умоляла его не обижаться, как ребенок. Она ведь должна была что-то сказать про ужин. Ведь ее сестра Хана-Лея могла заметить, что его ужин съеден, или кто-нибудь из домашних мог увидеть, что он сидит и ест ночью. Цемах ощутил внутри жар раскаленного котла, ощутил, как пламя, горящее под котлом, поднимается по его телу до самых висков. Он переставил под столом свои длинные ноги, как жеребец, роющий копытами землю. Посмотрел в зеркало, висевшее на стене напротив, и увидел еврея с бородой и пейсами. Только от ноздрей и до уголков рта тянулись резкие злые морщины, а в глазах его горел ад. Чтобы никто не заметил, что с ним происходит, он ел, опустив голову. Роня осталась сидеть напуганная, по-женски покорная, словно почувствовала его разыгравшуюся похоть и была уже готова сдаться.

Целый день Цемах шагал по ешиве и разговаривал сам с собой. С мужней женой? Им бы даже не пришлось слишком долго искать укрытия. Он приходит поздно ночью, а она ждет его в темном коридоре. У нее есть отдельная комната, и у него есть отдельная комната. Может быть, она не заходит в своих мыслях так далеко, может быть, она думает просто так поиграть с ним. Однако имеет она это в виду или нет, она готова на это! Ее поведение указывает на то, что она, как говорили мудрецы Талмуда, «открывает один тефах, а скрывает два[133]». Он ни в коем случае не должен возвращаться ночевать в этот дом. Однако оставаться на всю ночь в ешиве тоже не годится. Обыватели или ешиботники могут увидеть его и удивятся, отчего это он не идет на свою квартиру. Он поднимется на холм и проведет ночь в доме мусара.

Глава 6

В молельню мусарников надо было подниматься на второй этаж по винтовой лестнице. Ее узкая деревянная башня возвышалась напротив широкой четырехугольной, крытой жестью синагоги. Здание принадлежало общине, и летом в нем спали гости: знаменитый проповедник, посланник какой-то ешивы, разорившийся богатый обыватель, собиравший на приданое дочери, — все такие важные люди, которых не отошлешь ночевать в странноприимный дом вместе с нищими и бродягами. Директор ешивы выхлопотал у общины, чтобы чердачную комнату сделали молельней мусарников. Однако зимой там не топили, и сыны Торы не поднимались туда изучать мусар. Набитый соломой мешок забрали в странноприимный дом, и деревянная лежанка осталась непокрытой. У единственного окошка стоял стол с табуреткой. С потолка свисала керосиновая лампа. На скамье у входа стоял глиняный кувшин с миской для омовения. Цемах поднялся после вечерней молитвы, чтобы зажечь керосиновую лампу, и сказал самому себе: «Здесь твоя могила!» Он останется здесь на всю ночь, пусть даже совсем замерзнет. Он уселся на голую лежанку, сколоченную из крепких досок, и уткнулся лицом в ладони. Он ушел в большой мир, хлопнув дверью, весь Новогрудок бурлил! Вернулся к Торе он после скандала в семье. В своих мечтах он видел себя руководящим большой ешивой и ведущим глубокомысленные беседы об учении мусара. А едва-едва добился начальной ешивы, почти хедера. И он, директор ешивы, вынужден преодолевать влечение к мужней жене. Цемах удивился, услыхав шаги на лестнице. Он знал, что никто из его учеников не ходит ради уединенных размышлений в нетопленую молельню.

Хайкл-виленчанин не знал, как говорить с главой ешивы об испытании, выпавшем на его долю, и при этом не рассказать о дочери реб Гирши Гордона. Он день за днем откладывал этот разговор. Однако в четверг на него напал страх. На следующий день, в пятницу вечером, он должен снова идти на субботнюю трапезу. Он следил за тем, как глава ешивы шагает по синагоге туда-сюда, и завидовал ему: такой мусарник, как реб Цемах Атлас, вырывает из себя соблазн одним рывком. Глава ешивы расхаживал с таким пылом и с таким напряженным видом, что виленчанин не набрался наглости отвлечь его. Вдруг реб Цемах вышел из синагоги. Ученик последовал за ним и увидел, что тот поднимается в дом мусара. Хайкл обрадовался, на чердаке он сможет побеседовать с директором ешивы, и никто им не помешает. Какое-то время он еще стоял на синагогальном дворе и раздумывал, как начать разговор. Затем тоже поднялся наверх.

Глава ешивы был немного удивлен. Он попросил Хайкла присесть на единственную табуретку и сам устроился на голой деревянной лежанке. Он думал, что виленчанин пришел пожаловаться на бытовые проблемы. Некоторые ученики не хотели ночевать в странноприимном доме и требовали устроить их на постой к обывателям. Другие хотели получать в домах обывателей еду получше, чем кусок селедки с хлебом на кухне. Однако виленчанин говорил о делах духовных: он пришел поговорить об обязательствах, которые принял на себя, намереваясь постоянно заниматься изучением Торы, быть богобоязненным и делать добро своим товарищам. Однако это тяжело, очень тяжело…

— Конечно, это тяжело, очень тяжело, — пробормотал, будто обращаясь к самому себе, директор ешивы.

Хайкл нетерпеливо заерзал на табуретке: он не думает, что трудно постоянно заниматься изучением Торы, или трудно накладывать каждый день филактерии, или сделать одолжение товарищу, не думая при этом о собственной выгоде. Он может помочь товарищу, не рассчитывая на почет или вознаграждение, и не из-за того, что тот в свое время ему помог. Гораздо труднее, чем делать добрые дела с чистыми намерениями, — не делать дурных дел. То есть от дурных поступков можно удержаться, но как заставить себя не иметь дурных желаний, позывов к греху? Именно об этом он и пришел спросить.

— Вы же знаете, виленчанин, как часто мудрецы Талмуда напоминают нам, что соблазн творить зло сделан из огня и что человек из плоти и крови не может одолеть этого соблазна, если ему не помогают небеса. У человека есть лишь свобода выбора, начать ли войну с этим злым соблазном, не имея уверенности в победе. Чтобы победить в этой войне, надо получать помощь с небес. Вопрос в том, с чего и как человеку начать войну с соблазном творить зло. Ответ в том, что начинать надо с точки опоры. Как ни высоко способен взлететь орел, сперва он должен оттолкнуться от земли, чтобы подняться. Так и человек должен начинать с точки опоры. Однако человек может признать и ту правду, что он свинья и намерен и дальше лазать в грязи. При этом иные еще и гордятся, что нашли в себе мужество сказать свою свинскую правду. Сказать самому себе правду — это самое простое. Однако тому, кто взглянул в лицо лжи, нельзя оставаться в своих собственных тесных рамках, надо, чтобы ложь стала невыносимой для увидевшего ее. Тогда появляется точка опоры, с которой можно начинать войну против соблазна творить зло.

— А что делать, если ложь притворилась точкой опоры? Как быть, если соблазн творить зло притворяется священным орн-койдешем, а тот, на кого обрушилось это испытание, не знает, соблазн это или же священный орн-койдеш? — Хайкл говорил, уткнувшись взглядом в пол, чтобы не надо было смотреть в лицо главе ешивы. — Чтобы отделаться от сомнений, есть один способ: разломать резной священный орн-койдеш. Но кто знает, поможет ли это. Иные знатоки утверждают, что человек не обладает свободой воли. И сколько бы он ни боролся с собой, он не может поступить иначе, чем должен.

На лице Цемаха на минуту зажглась светлая улыбка. Ему понравилась высокопарная притча о соблазне творить зло, притворяющемся священным орн-койдешем. Он уже не раз замечал, что виленчанин говорит красивыми притчами. Однако его лицо сразу же помрачнело. Сколько в своей жизни он ни мучил себя испытаниями, у него никогда не возникало сомнения в том, что человек способен преодолеть их.

— Знатоки утверждают, что человек не обладает свободой воли? Именно в этом вы, виленчанин, можете видеть разницу между мусарником, у которого есть Тора, и философом, у которого Торы нет. Мусарник честно говорит себе, что если он не способен преодолеть соблазн творить зло, то изъян в нем самом. В отличие от него, философ, у которого Торы нет, выводит правило из частного случая. Раз он не может справиться с собой, то и никто не может. Тем не менее и эти знатоки тоже признают, что со свободой выбора не все так однозначно. Если человек может подняться на новую ступень, он должен хотя бы частично быть способным управлять самим собой силой своего разума, отличающего правду от лжи; или же своим чувством милосердия, отличающим добро от зла; или же своим эстетическим чувством, отличающим красивое от уродливого. Однако все это абсолютная ложь! — кипятился Цемах с гневом больного, слышащего, как его соседи поют и пляшут на противоположной стороне улицы, в то время как он лежит и страдает. — Как может чувство прекрасного уберечь от нечестивости, если с тех пор, как стоит мир, были нечестивцы, преклонявшиеся перед красотой? Чувство милосердия тоже проваливается без Торы под землю или же тает, как воск на огне, если якобы милосердный человек не получает того, что хочет. А что касается системы, опирающейся на разум, то это и есть самый большой обман. Разум — это маленькая закоптившаяся лампадка, и, когда желание дохнет на нее из ноздрей, она гаснет. По своей природе человек склонен к компромиссам, он ищет практической пользы, он — тепловатая водичка, пустой горшок, ни то ни се, глупец, обкрадывающий себя самого. А его разум — это ночной светильник, указывающий путь к одурачиванию себя, путь к греху. Однако человек правды должен крикнуть своему разуму; «Вор, куда ты лезешь?!» — заорал Цемах, задрав голову к керосиновой лампе, свисавшей с потолка, а потом понурил голову. Он еще не забыл, как два его старых товарища по ешиве, Зундл-конотопец и Дов-Бер Лифшиц, приезжали в Ломжу возвращать его на путь истины, а он прогнал их своими речами о совершенстве человеческого разума.

— Только силой Торы и силой собственной воли человек может преодолеть себя, — Цемах снова стал раскачиваться с закрытыми глазами. — Даже самый мудрый расчет не поможет человеку одолеть болезни своей души, если человек не сможет в конце концов сказать: «Я так хочу!» После всех расчетов, после прорабатывания всей правды, даже по Торе, в конце концов, главная сила человека — в его собственном решении: «Именно так, а не иначе я хочу!» Нет такой вещи на свете, чтобы один человек не сделал бы из нее прямо противоположного вывода, чем другой человек. Например, смерть. Святое Писание и мудрецы Талмуда постоянно напоминают человеку о дне смерти, чтобы он вернулся с покаянием на путь добра. А мы знаем о мусарниках, спавших на кладбище или сидевших в помещении для омовения мертвецов, чтобы увидеть конец каждого человека и стать еще богобоязненнее. Тем не менее мы знаем, что солдаты на войне делают все, что им заблагорассудится, именно потому, что они не уверены, что останутся в живых. А пророк уже сказал, что нечестивцы кричат: «Ешь и пей, ибо завтра мы умрем![134]» Ясно видно, что страх смерти приводит человека, находящегося на высокой ступени духовности, к размышлениям о необходимости раскаяния и исправления своего поведения, а человека, погрязшего в делах этого света, — к выводу, что надо наслаждаться жизнью, покуда получается. Оказывается, что в конечном счете человек выбирает свой путь не по расчету, а по внутреннему решению: «Так и не иначе я хочу!»

Хайкл молчал, опечаленный, и Цемах тоже ненадолго смолк. «Виленчанина что-то мучит, и он стыдится сказать, что именно» — так подумал Цемах и снова заговорил:

— Иногда ученик тоскует по дому, где он был по-мальчишески свободен. Он истолковывает это таким образом, что его мучает то, что он не выполняет заповеди о почитании отца и матери. Это тоже соблазн творить зло, притворившийся священным орн-койдешем.

— Это не то, — с обидой пробормотал Хайкл.

— А еды на кухне вам хватает? — спросил директор ешивы. Хайкл ответил, что мама присылает ему продуктовые посылки с извозчиками из местечка, приезжающими в Вильну за товаром. У него на уме нечто другое, но ему трудно об этом говорить. Здесь, в доме мусара, очень холодно. Он пойдет в странноприимный дом, хотя и там нетоплено.

Сразу же после того, как виленчанин встал, поднялся и Цемах. Он не хотел, чтобы ученик удивлялся, что он не идет спать. Они спустились во двор и какое-то время стояли, словно околдованные непроницаемой тишиной. Небо светилось морозной синевой и было далеким, дальше, чем обычно. Заснеженные горбатые домишки тоже выглядели более высокими, чем всегда. Холодная синагога и ее громоздящиеся одна над другой крыши отбрасывали завесу тени, накрывшую весь синагогальный двор. Директор ешивы снова обратился к ученику с вопросом, доволен ли тот своей субботой?

— Моей субботой я доволен, — поспешно пробормотал Хайкл и торопливо пошел под гору, к странноприимному дому, стоявшему на берегу реки. Он даже забыл пожелать директору ешивы доброй ночи, охваченный страхом проболтаться, что именно в субботу соблазн творить зло притворяется для него священным орн-койдешем.

Глава 7

Из окна синагоги падала косая полоса света, тянувшая до того места, где стоял, не зная, куда ему деваться, Цемах. Он чувствовал, что в чердачной комнатке не выдержит холода, голода и одиночества, и обрадовался этой полосе света, словно с небес ему указали путь, по которому следует идти. Кто-то оставался в синагоге изучать Тору всю ночь. Он тоже сядет и будет учить Тору до утра. Правда, долго он так не выдержит. Ему придется найти какой-то выход. Однако на сегодняшнюю ночь в этом спасение. Он приблизился к синагоге, заглянул через освещенное низкое окно молитвенного зала внутрь и увидел склонившуюся над столом детскую фигурку: упершись головкой в раскрытый том Гемары, спал Мейлахка-виленчанин. Цемах дернул себя за бороду, словно она была приклеенной, и ему уже надоело притворяться. Если бы все местечко узнало о его неподобающих желаниях и стало бы кидать вслед ему камни, унижение не было бы для него большим, чем сейчас. Как он может заботиться о том, чтобы его ученики не мерзли в странноприимном доме, если его голова занята мыслями о мужней жене!

Через темный вестибюль синагоги он вошел в молитвенный зал и посмотрел на спящего мальчика. Прижавшись щечкой к открытому тому Гемары, Мейлахка дышал спокойно и не просыпался. Цемах осторожно поднял его, укутал в свое широкое раввинское пальто и с мальчиком на руках вышел во двор. Сделав всего пару шагов, Цемах остановился. В странноприимном доме холодно. Куда же положить спать Мейлахку? Он отнесет его к себе и положит на свою постель. Ведь он не оставит его посреди улицы в снегу и не убежит из-за того, что дома, в темном коридорчике, его ждет дочка резника. Он не искал поводов, чтобы вернуться на свою квартиру. Этого хотело само провидение. Он несет на своих руках живой свиток Торы. Эта Тора защитит его. Роня тоже стояла вчера ночью со своим спящим мальчиком на руках, как будто надеялась, что дитя защитит ее. Ай да Мейлахка! Неужели он совсем не боялся остаться один ночью в синагоге?

На столе в столовой у резника сияла белая скатерть, на которой стояли закрытые тарелки с разогретым ужином. Роня ждала в темном коридорчике, как и предыдущей ночью, но на этот раз без ребенка. Цемах остановился у полуоткрытой двери, и дочь резника сразу же вышла из своего укрытия, словно принужденная к этому его немым повелительным зовом.

— Это Мейлахка-виленчанин, самый младший ученик ешивы. Я нашел его в синагоге заснувшим над томом Гемары. Хочу положить его на мою кровать. В странноприимном доме холодно, — Цемах говорил тихим и недружелюбным голосом из-за того, что она загораживала проход в его комнату. Первый страх Рони прошел. В ее глазах блеснула материнская радость.

— Дайте мне. Я положу его спать с моими детьми, — и она взяла Мейлахку на руки.

Цемах смотрел, как она напрягалась от этой сладкой ноши, тяжеловатой для нее, смотрел, как она идет тихими осторожными шагами в свою спальню… Вот-вот будет уже слишком поздно. Вот-вот она придет к нему и скажет, что положила мальчика спать со своими детьми, и он схватит ее в объятия. Она онемеет, у нее перехватит дыхание. Она будет дрожать от страха, но все же будет ждать, чтобы он побыстрее отнес ее в свою комнатку. Ведь она специально положила Мейлахку со своими детьми, а не на его постель, как он хотел. Цемах увидел на стене свою тень с широкими плечами и большой головой — волосатый полузверь и получеловек с дико разросшейся бородой, ангел-разрушитель, выбравшийся из преисподней, чтобы удовлетворить свою похоть. Он бросил взгляд на дверь, ведущую на улицу, готовый убежать, — и остался. Он услыхал ее тихие шаги, и его сердце замерло.

— Ваш маленький ученик спит, как ангелок. Он ни на минуту не просыпался. Вы были бы хорошим отцом, — прошептала Роня, и в свете лампы он увидал, что она печально улыбается. Она указала рукой на стол, чтобы он шел есть.

— Не готовьте больше для меня ужина. Об этом узнают, — пробормотал он. Его губы дрожали. Его охватил ужас перед неразразившейся бурей.

Роня пожала плечами. О чем узнают? О том, что она разогревает для квартиранта остатки ужина? Она сама утром за столом расскажет, что положила спать его ученика со своими детьми. Из ее трезвых речей Цемах понял, что она учит его, как себя вести. Она увидела в его глазах страх и посмеялась над ним: он боится?

— Да, я боюсь стоять рядом с вами, — прохрипел он, и по его хребту до самого затылка пробежала струйка огня — как пламя, внезапно опаляющее древесный ствол снизу вверх и прыгающее на ветви.

— А я не боюсь, — ответила она, как некая полуночная Лилит[135]. — Я слыхала, что ваша жена красива и происходит из богатого дома. Вы ее любите? Она действительно так красива, как рассказывают?

— Кто рассказывает? — спросил он и бросил взгляд на зеркало, в котором прошлой ночью видел во сне Славу. Роня ответила, что Лейча, кухарка с кухни ешивы, рассказывала ей, что его жена красива. Лейча слыхала об этом от своего жениха, Йосефа-варшавянина. Болтовня Рони немного остудила лихорадочный жар, охвативший Цемаха. В этом жаре сплелись вместе тайна, ночь и молчание. То, что она упомянула варшавянина, еще больнее отрезвило его. Он не любил этого парня, и ему было неприятно, что этот тип, разъезжающий от ешивы к ешиве, знает слишком много о его семейной жизни. А дочь резника продолжала болтать.

— Не следует оставлять жену одну. — Она увидела, что он смотрит на нее в некоторой растерянности. В ее глазах промелькнул злой огонек, голос тоже стал резче, как будто она вспомнила своего мужа, разъезжающего по всему свету. — Вы не слышите? Я говорю, что не следует оставлять жену одну.

— Я слышу вас. Правда, действительно не следует. — И он повернулся к выходу, как будто был уже готов броситься искать свою молодую красивую жену, которую оставил одну. Роня загородила ему дорогу и испуганно зашептала: куда это он хочет идти так поздно ночью? Пусть поест и ложится спать. Цемах заговорил быстро и лихорадочно: нет, нет, он не будет есть и не ляжет спать. Он вернется в синагогу. Роня схватила его за плечо, и в то же мгновение ее рука отдернулась назад.

— Бог с вами! Вы забыли, что ваш ученик спит вместе с моими детьми? Ведь все в доме утром узнают, что вы принесли вашего ученика, и никто не поймет, почему вы после этого ушли.

Она говорила энергичным и в то же время удивленным голосом, как будто вдруг поняла, что имеет дело с мужчиной, которого еще рано называть взрослым. Ее челюсть конвульсивно подрагивала, лицо издевательски кривилось. — А если вы сейчас уйдете, то больше не будете бояться того, что оставили свою жену одну?

Однако Цемах продолжал упрямиться: ладно уж, на этот раз он поест и переночует. Но завтра-послезавтра он найдет другую квартиру и переедет. Роня посмотрела на него серьезно и озабоченно и предупредила его усталым голосом, что если он так неожиданно покинет квартиру, ее сестра, а может быть, и отец тоже решат, что что-то тут произошло. Она обещает, что больше не будет разогревать ему ужина.

— И не будете стоять под дверью, — подсказал ей Цемах.

— И не буду стоять под дверью, — повторила она и посмотрела на него с болью и потрясением, как будто не верила, что он может быть так жесток и груб. Роня потерла себя пальцами по лбу и под глазами, будто отгоняя сон. Потом вышла из столовой и закрыла за собой дверь, ведущую в коридор, медленнее и плотнее, чем обычно.

Глава 8

В пятницу вечером Хайкл снова сидел у реб Гирши Гордона и искоса посматривал на Чарну, вносившую блюда с кухни: горячие рыбные тефтели, куриный бульон с пятнами жира и вареную курицу, а также сладости. Мать Чарны, делившая блюда на порции, казалась ему более красивой и умелой, чем дочь, у которой были короткие руки и ноги, похожие на колонны. Он заметил, что Чарна носит блюда с надутым лицом и боится произнести хоть слово, чтобы полное блюдо не упало из ее рук. Он заметил также, что из-под ее платья свисает черный бантик, раскачивающийся наподобие маятника часов. Чулки на ее ногах были сморщены, не натянуты. Ешиботника это так мучило, что он даже не ощущал вкуса жирных субботних блюд. К тому же он обижался на хозяина из-за того, что тот с ним не разговаривал. В простой суконной шапке и в коротком пиджаке, словно посреди недели, реб Гирша не поднимал глаз от Пятикнижия с комментариями. Трапеза прошла в молчании. Только когда Чарна внесла чашки с холодным сливовым компотом и горячие стаканы с чаем, с громким пожеланием доброй субботы вошел Эльцик Блох, свояк реб Гирши и старший зять валкеникского раввина.

Эльцик Блох, еврей с подстриженной седой бородкой, владелец собственного каменного дома и галантерейной лавки, был членом совета общины и признанным лидером валкеникских полунабожных-полупросвещенных. Правда, в местечке его не называли «зять раввина», как реб Гиршу Гордона, хотя его первой жены, дочери раввина, уже не было в живых. Поговаривали, что Эльцик Блох втихаря устраивал своей жене скандалы из-за того, что ее отец относится к свояку, бывшему мужу покойной дочери, лучше, чем к нему, Эльцику Блоху. Говорили, что, когда Валкеники предложили реб Гирше место раввина, Эльцик Блох потребовал от своей жены, чтобы ее отец не допустил, чтобы бывший младший зять стал исполняющим его обязанности. Старому раввину пришлось отвечать дочери, что ее Эльцику нечего беспокоиться, Гирша не получит места раввина. Хотя, как говорили люди, ссылаясь на раввина, дай Бог, чтобы Гирша получил это место, тогда в Валкениках было бы меньше споров. И это было правдой: какого бы кандидата не выставлял Эльцик и его сторонники, реб Гирша всегда оказывался против.

Внешне свояки поддерживали между собой мирные отношения. После какого-нибудь спора на собрании или в синагоге Эльцик всегда заходил к реб Гирше переговорить с ним по-доброму. В пятницу вечером он приходил послушать, как реб Гирша толкует недельный раздел Торы для обывателей. На этот раз он тоже зашел к свояку, чтобы вместе с ним пойти в синагогу. Он по-свойски разговаривал с домашними, и Чарна принесла для дяди угощение, фрукты и чай. Едва Чарна села, она снова показалась Хайклу принцессой. Ее щеки, лоб и подбородок сияли свежестью, как кожица сочного плода. Эльцик Блох чистил маленьким ножичком яблоко, жевал его по кусочкам и говорил хозяину:

— Приехал мядельский[136] раввин. Завтра будет произносить проповедь. Говорят, он очень ученый, при этом разговаривает по-польски, но для вас у него есть один недостаток. Он мизрохник[137].

— Действительно, недостаток, — ответил реб Гирша, не отрывая взгляда от Пятикнижия.

— Может быть, вы все-таки позволите себя уговорить и согласитесь сами стать раввином? Тогда мы избавимся от необходимости постоянно и со всеми ссориться. На вашу кандидатуру согласны все стороны, — сказал Эльцик Блох.

— Вам не следует бояться, дядя. Папа не будет раввином в Валкениках, — рассмеялась Чарна.

Дядя, немного растерянный, тоже рассмеялся: напротив, он бы первым проголосовал за реб Гиршу. Чарна с радостью ребенка, перехитрившего взрослого, хотела сказать еще что-то. Однако отец бросил на нее строгий взгляд, чтобы помолчала. Эльцик начал снова: если реб Гирша твердо решил для себя не становиться раввином Валкеников, то почему он не говорит, кто его кандидат? Мейсегольский[138] раввин, например, считается одним из величайших раввинов нашего поколения, а для валкеникских ревнителей веры у него есть и еще одно достоинство: он не знает польского языка. Даже не читает газет «Агуды»[139]. Тем не менее на мейсенгольского раввина согласились бы и просвещенные — именно потому, что он старомодный раввин и не вмешивается в политику. Так почему же реб Гирша не хочет его поддержать?

— Раввин должен вмешиваться в политику, — сухо ответил реб Гирша.

Коли так, удивился Эльцик Блох, то реб Гирша должен стеной стоять за жетловского[140] раввина. Он открытый сторонник Агуды и просто мечет громы и молнии против мизрохников.

— Он недостаточно учен, — проворчал реб Гирша с мрачным лицом. Свояк пожал плечами, и его глаза хитро улыбнулись: так что же, в наше время в народе Израиля не осталось ни единого человека, достойного занять должность раввина? Хозяин помолчал, закусив губы, и его свояка это молчание укололо, как шпилька. Он повернулся к женщинам и принялся ругать ешиву новогрудковских мусарников. Он не понимает, как можно пускать этих диких людей в приличное местечко. Он несколько раз присутствовал у них во время молитвы и слышал, как они орут: «Ай-ай-ай! Ой-ой-ой!» — и Эльцик Блох заорал, обращаясь к Хайклу:

— Вы — евреи, изучающие Тору? Вы сумасшедшие!

— Когда папа молится, он не раскачивается и не выкрикивает «ай-ай-ай», — засмеялась Чарна, и у Хайкла пересохло в горле от ее смеха.

Эльцик Блох распалился еще больше: в синагоге мусарники ломают все скамьи, стендеры! Странноприимный дом они превратили в свинарник. Им принесли набитые свежей соломой тюфяки, так они эти тюфяки порвали, и теперь весь пол засыпан соломой. Солома торчит у мусарников из рукавов и даже из ушей.

— Они так неаккуратны? — спросила Чарна, взглянув на Хайкла, как будто желая убедиться, не торчит ли из его ушей солома. Эльцик был доволен, что ему удалось вовлечь в разговор хотя бы Чарну. Он надвинул поглубже высокую зимнюю шапку и стал еще больше насмехаться над изучающими Тору: к тому же они все время чешутся! Ничего удивительного, если не менять белье. Вот они и сидят над томами Гемары и чешутся.

— Дети на чужбине, далеко от отца и матери, и изучают Тору, некому за ними присмотреть, — улыбнулась Хайклу хозяйка, чтобы он не сидел такой смущенный.

— А если они находятся на чужбине, далеко от отца и матери, и изучают Тору, то им можно не ходить по пятницам в баню, чтобы пропарить свои рубахи и подштанники? — скривил лицо Эльцик Блох и рассказал, что в странноприимном доме стоит лохань с водой. Мусарники омывают утром кончики пальцев, как положено, и больше ничего. Они ходят с целым слоем грязи, налипшей на руки и шею. Они ходят грязные, оборванные, замкнутые. А вот халуцы[141], дети обывателей, ходят на курсы подготовки к поселенчеству и сами стирают свое белье. Они не боятся холодной воды. Они даже огня не боятся, эти халуцы, готовящиеся поехать в нашу святую землю.

— Ну, надо прочитать благословение. — Реб Гирша закрыл книгу, как будто совсем и не слыхал болтовни свояка по поводу халуцев.

Хайкл читал благословение, опустив голову, и представлял себе субботний вечер дома. Тонкие свечи в медных подсвечниках выгорели, и большая керосиновая лампа тоже уже высохла и погасла. Только в маленькой лампадке еще трепещет огонек, тянущийся к потолку, как будто пытающийся выпрыгнуть из лампадки и не находящий для этого сил, как зверек, стремящийся выбраться из ямы, в которую свалился. Между кроватью и столиком сидит отец и смотрит печально и задумчиво на свой книжный шкафчик. Его седая борода кажется в полутемной комнате белой, как снег. Мама, наработавшаяся и промерзшая за целую неделю, заснула посреди благословения, положив на стол руки с искривленными пальцами, обветренные и обмороженные. Он оставил отца и мать и поехал в ешиву, чтобы вырасти в учебе, а мысли его захватила маленькая девушка. Поэтому он заслуживает, чтобы его унижали.

Едва закончив читать благословение, выйдя во двор, Хайкл принялся мысленно ругать Чарну: да что она, Суламифь из Песни песней? О той говорят, что она была высока и стройна, как столб дыма, тогда как эта валкеникская красавица низенькая, ленивая, капризная, а голосок у нее по-детски крикливый. Ведь даже ее мать несравнимо красивее, к тому же она добрая, светлая, теплая. Даже кухарка Лейча будет повыше дочери реб Гирши. Хотя у Лейчи покрытое потом лицо, часто к тому же перепачканное от постоянного стояния в кухне у печи, и натруженные руки, в которых она носит сразу по десятку тарелок и стаканов. А Чарна — какая-то нелепая зверюшка, чудо-юдо какое-то! Хайкл изливал на нее свой гнев до тех пор, пока ему не полегчало. Тогда он отправился в синагогу учить Тору, нагонять ту неделю, которую он попусту потратил, следуя за своим воображением.

У директора ешивы реб Цемаха вечерняя субботняя трапеза в доме резника тоже оказалась испорченной. Роня лежала больная в своей комнате. Старшая сестра Хана-Лея несколько раз приносила ей субботние блюда, сразу же уносила их обратно и рассказывала, что Роня не хочет есть, у нее сильная головная боль. Реб Липа-Йося не выносил, когда кто-либо из домашних опаздывал или вообще не приходил к столу. Воспользовавшись отсутствием младшей дочери, он завел разговор о своем зяте Азриэле Вайнштоке: тот разъезжает по свету и совсем не беспокоится о жене и детях. Цемах слушал и ощущал себя воришкой, забравшимся в чужой дом. У него не было сомнения, что это он довел Роню до того, что она заболела, довел тем, что разговаривал с ней грубо и отверг ее заботу. Однако иного выхода не оставалось. Может, ей было бы достаточно быть ему сестрой, но он-то бы этим не ограничился.

Цемах едва дождался окончания трапезы и сразу же направился в синагогу. Он вошел в молитвенный зал, где накануне увидел спавшего Мейлахку, и уселся за стол под холодной электрической лампочкой. Однако едва он открыл святую книгу, как снова оказался в своих мыслях стоящим в полночь рядом с Роней в темной столовой. Почему она несколько раз повторила, что не следует оставлять жену одну? Имела ли она в виду своего собственного мужа? Или хотела дать понять, что его жена не лучше нее и что он не должен чувствовать себя виноватым? Все нечестивое вожделение отступило от него сразу же, как он это услышал. Наверняка и его жена может оказаться перед таким же испытанием и уступит еще раньше, чем дочь резника. У Славы ведь уже был мужчина еще до свадьбы. А теперь она к тому же разозлена из-за его ссоры с ее родными и из-за того, что он уехал. А если он переедет в другую квартиру, то никогда больше не столкнется с подобным испытанием? Единственный выход состоит в том, чтобы помириться с женой и привезти ее в Валкеники. Цемах почувствовал какое-то жужжание в мозгу. Ему пришлось опереться спиной о стену. С тех пор как он живет в этом местечке и руководит ешивой, ему стало еще яснее, что Слава не годится на роль раввинши, да и не захочет быть ею. Может быть, она рассчитывала, что он не сможет долго терпеть одиночество и другие трудности, которые могут встретиться на его пути. Но он выдержит! Он не поедет в Ломжу, чтобы быть там лавочником при своих свояках. Он останется в Валкениках и будет, как огня, остерегаться, как бы не споткнуться ни из-за женщины, ни из-за ссоры.

В молитвенный зал вошел Хайкл-виленчанин. Вид у него был взволнованный. Увидев директора ешивы, он разволновался еще больше. Он был зол на реб Цемаха, на реб Менахем-Мендла и на всех, кто пристроил его на субботу в состоятельный дом реб Гирши Гордона.

— Вчера ночью вы спросили меня, доволен ли я моей субботой у реб Гирши Гордона. Я больше не хочу туда ходить. Даже завтра днем, на трапезу с чолнтом! — выпалил Хайкл и рассказал, как Эльцик Блох позорил его и что домашние реб Гирши смотрели на него, не грязен ли и он так же, как и другие ученики ешивы, которые ночуют в странноприимном доме.

— А почему ж вы не ответили этому Эльцику Блоху, как отлично умеете отвечать? Вы отнюдь не кажетесь человеком, готовым смолчать в ответ на оскорбление, — удивился директор ешивы.

Хайкл злобно молчал. Он бы предпочел, чтобы реб Цемах считал его трусом. Тогда не пришлось бы рассказывать, что он лишился языка из-за какой-то местечковой девчонки и что это она была для него тем соблазном творить зло, который притворяется священным орн-койдешем. Ему еще пришлось выслушивать после этого осуждающие речи директора ешивы, сказавшего, что если Эльцик Блох не увидел, что Хайкл стыдится того, что он бедный сын Торы, то он бы не стал с ним говорить с такой наглостью. И семья Гордонов тоже относилась бы к нему с большим уважением. Тем не менее его не должно беспокоить, что какой-то торгаш поносил его. Задним числом даже лучше, что он оказался человеком, побеждающим свой соблазн[142], и не ответил. И пусть ему даже не приходит в голову больше не приходить на субботние трапезы в дом зятя раввина. Реб Гирша Гордон станет еще, не дай Бог, кровным врагом ешивы, а это может привести к настоящему несчастью. Теперь Хайкл посмотрел на директора ешивы с удивлением. С каких это пор реб Цемах Атлас кого-то или чего-то боится? И вот он дрожит перед ссорой точно так же, как реб Менахем-Мендл Сегал.

Глава 9

В субботу за чолнтом старый резник пребывал в еще худшем настроении, чем в пятницу вечером. Его младшая дочь все еще лежала больная в своей комнате. К тому же утром в синагоге во время молитвы он переговорил с Эльциком Блохом. Реб Липа-Йося сидел за столом и бушевал:

— Поздравляю! Долго было тихо!

Он возмущался, что обыватели снова делятся на две партии: за и против гостя в местечке, этого мядельского раввина. Каждый портняжка имеет собственное мнение относительно того, кого он хочет видеть городским раввином. А ему, Липе-Йосе, приходится молчать, потому что он общинный козел, хотя раввин без резника — как дверь без засова. От злости, что лучшие люди города выступают против мядельского раввина и поддерживают реб Гиршу Гордона, Эльцик Блох оговаривал учащихся ешивы и ее глав. Однако реб Гирша Гордон тоже был недоволен ешивой. Он первым был за то, чтобы в местечко впустили новогрудковских мусарников. Он верил, что они поведут войну Господню, как делали это всегда и повсюду. Но теперь, по его словам, он видит, что ошибался.

Реб Менахем-Мендл подавленно слушал его. Если бы он заранее знал, что в Валкениках идет спор из-за места раввина, он бы десять раз подумал, прежде чем приехать сюда. В местечке, где идет такой спор, нельзя спокойно сидеть и изучать Тору. Нет у него здесь и заработка. Он не может пока даже помыслить о том, чтобы привезти сюда жену и ребенка. Валкеникские обыватели не слишком утруждают себя обеспечением учащихся и глав ешивы. Его товарищ реб Цемах забыл или преднамеренно не рассказал ему в Вильне об этой местной ссоре.

— Ешива не должна вмешиваться в ссору между свояками и их сторонниками. — Реб Менахем-Мендл посмотрел на директора ешивы с испугом. Будет ли он стоять в стороне от этой ссоры? К его огромному удивлению, реб Цемах молчал, и все выглядело так, будто он согласен.

— Я, кажется, знаю этого мядельского раввинчика. И этот молодой человек будет валкеникским раввином? — продолжал кипятиться старик и рассказал, как деликатно он разговаривал с Эльциком Блохом. Тот все-таки зять раввина и один из глав общины. Он сказал ему: «Реб Эльцик, чего вы хотите? Чтобы мальчишки из ешивы сказали, какой раввин им больше нравится? Они ведь еще дети и должны сидеть и учиться». Тогда Эльцик открыл на него пасть: «Вы поддерживаете мусарников, потому что главы их ешивы — ваши квартиранты. И вы сами, — кричал ему Эльцик, — вы сами тоже берете деньги ни за что. Резать вы не режете: у вас руки трясутся. Вести молитву в синагоге вы не можете: у вас голос хриплый, как кирпич. А ваш зять — ведь он просто калека!» — рявкнул старик, обращаясь к своему зятю, Юдлу-резнику, который аж скорчился от страха.

— Твои квартиранты не вмешиваются, и ты тоже не вмешивайся, — закричала старшая дочь отцу.

— Я не вмешиваюсь, не вмешиваюсь. — Липа-Йося платком стряхнул с бороды крошки кугеля и волокна мяса и велел внукам петь вместе с ним Песнь ступеней[143].

Девочки Ханы-Леи пели всегда с талантом, унаследованным от целой династии канторов. Мальчики Рони обычно стояли на скамье и махали ручками. Обе дочери реб Липы-Йоси тоже имели обыкновение петь вместе со всеми. Однако на этот раз мальчики Рони сидели осиротевшие, без матери, а одна из девочек Ханы-Леи поссорилась со своей сестренкой как раз перед чтением благословения. Ребенок плакал, и дед орал, чтобы внучка замолчала. От этого она всхлипывала еще громче. Тогда реб Липа-Йося крикнул дочери, чтобы она забрала от стола плаксу. Юдл-резник больше не мог выносить, что у него нет никакого влияния на домашних. Он просопел, обращаясь к своей заплаканной дочери:

— Не уходи. Ты сидишь за столом своего отца.

Тесть растерялся от наглости зятя, а Хана-Лея раскричалась на мужа:

— Не вмешивайся еще и ты!

Помертвевший нос Юдла стал еще бледнее и еще сильнее засопел. На этот раз благословение за столом читали без пения. Старый резник первым со вздохом поднялся со своего места во главе стола и сразу же ушел, чтобы прилечь, прежде чем идти в синагогу на предвечернюю молитву и на проповедь гостя.

В этот зимний субботний день мядельский раввин выступал до предвечерней молитвы, чтобы молящиеся успели потом пойти на третью трапезу и вернуться на вечернюю молитву. Шел недельный раздел Торы «Вайехи», и гость начал очень хорошо:

— И жил Иаков в земле Египетской семнадцать лет[144]. Только в Египте праотец Иаков ожил. В предыдущие годы, когда он скорбел по своему сыну Иосифу, это была не жизнь.

Слушателям понравился такой комментарий, и евреи постарше начали вздыхать: дети — это радость!

У восточной стены сидели зажиточные обыватели с причесанными головами и мясистыми носами, в мягких гамашах и жестких шляпах. На их лицах лежала печать решительности состоятельных хозяев, владельцев магазинов на рыночной площади. Время от времени они зевали или рыгали после кугеля, слушая одним ухом, что там говорит мядельский раввин. Их глаза, еще туманные после сна, сердито смотрели на бунтовщиков — этих молодчиков, желающих избрать собственного раввина, знающего польский язык. На скамье напротив священного орн-койдеша сидели старики в высоких еврейских шапках, с сухими, как пергамент, лицами, заросшие волосами до ушей, — евреи, которые любили подхватывать и заканчивать библейские стихи, приводившиеся проповедником. На задних скамьях, включая те, что стояли позади бимы, сидели ремесленники с искривленными пальцами, сгорбленными спинами и осунувшимися лицами. Среди ремесленников выделялись, будто торчащие длинные сухие палки, местечковые пекари с мутными глазами и бледными серыми лицами, похожими на куски теста. Из-за ночного недосыпа у бадеек с поднимающимся тестом они борются со сном за едой, за молитвой, слушая проповедника. Вокруг задних столов и у печи возле западной стены сидели извозчики, привозящие из Вильны в местечко товары для лавочников. Они были в высоких валенках и глубоко надвинутых шапках-ушанках. Их еще пробирал до костей холод, они еще ощущали ломоту от того, что разгружали всю ночь с четверга на пятницу тяжело груженные подводы. Им приятно было сидеть в синагоге среди по-субботнему одетых евреев и греться теплым еврейским словом.

Мядельский раввин дошел до стиха, в котором праотец Иаков берет со своего сына Иосифа клятву, что тот не похоронит его в Египте. Старый валкеникский раввин, реб Янкев а-Коэн Лев, кряхтял и ойкал. С тех пор как он решил уехать в Эрец-Исроэл, он думал о покаянии, о своей покойной дочери, о детях, которых оставлял здесь, и том, чтобы, не дай Бог, не умереть в пути, до того, как приедет в Святую землю. О месте раввина в Валкениках он больше даже и не думал. Однако он помнил, что должен уехать, оставаясь в мире со всеми сторонами. И вот он, главный раввин местечка, сидел в углу у священного орн-койдеша у северной стены и выслушивал каждого кандидата. Он тряс своей жидкой желтоватой бородой и наслаждался каждой проповедью. Однако обыватели никогда не могли распознать по его реакции, какой раввин ему нравится больше.

На той же самой скамье сидел резник реб Липа-Йося и внимательно смотрел на мядельского раввина, как делал это и утром во время молитвы. Он едва сдерживался, чтобы не закричать. Теперь он распознал дьявола! Он готов поклясться, что этот проповедник родом из Эйшишек[145], он сын торговца благовониями Шмуэла-Ичи. Он знал этого молодого человека, когда тот был еще холостым, и еще раньше — когда он еще был мальчишкой, и даже еще раньше — когда лежал в колыбели, а он, Липа-Йося, делал ему обрезание. Старый резник прямо краснел от гнева: я ему делал обрезание, а он будет моим раввином? Он станет мной командовать и указывать мне, что кошерно, а что некошерно?

Наконец проповедник дошел до того места, где праотец Иаков благословляет своих сыновей, и остановился на стихе «сын древа плодоносящего Иосиф»[146]. Он говорил о праведнике Иосифе, которому братья отравляли жизнь. Это было не просто так, от зависти. У Иосифа и его братьев были разные системы еврейства. Сыновья Лии, сыновья госпожи, не желали дружить с сыновьями наложниц. Однако праведник Иосиф считал, что не следует отталкивать и сыновей наложниц. Даже с арестантами в тюрьме праведник Иосиф вел себя по-дружески. Именно поэтому он удостоился того, чтобы стать вторым после фараона в Египте и чтобы через него дом Иакова и весь мир были спасены в голодные годы. Только потом братья увидели и признали, что именно его путь был правилен.

Лучшие люди города понимали, что мядельский раввин говорит это относительно сторонников Агуды, не желающих сближаться со светскими. Однако он приверженец Мизрахи, он идет по пути праведника Иосифа, считая, что следует приближать светских сионистов. Обыватели улыбались. Такое толкование продажи Иосифа казалось им слишком вольным. Эльцик Блох уверял, что мядельский раввин — светский человек. Блох стоял у восточной стены, в ее южном углу, и был сильно раздражен. Этот гость — тоже не кандидат. Однако он мизрохник, а когда какой-либо мизрохник проваливается, Эльцик Блох видит в этом собственный провал. К тому же его бывший свояк Гордон сидит на той же восточной скамье, в самом углу, под священным орн-койдешем, и, сладко похрапывая, спит, как на перине.

Реб Гирша не любил проповедников. Он всегда уходил из синагоги до того, как кандидаты на должность раввина начинали говорить, и возвращался точно к вечерней молитве, когда они уже заканчивали. Однако на проповедь мядельского раввина он остался и сидел, согнувшись над раскрытым томом Гемары. Через пару минут он оперся обоими локтями и головой в свой стендер и задремал, посвистывая носом и почмокивая губами, как извозчик, который хочет остановить лошадей. В те секунды, когда проповедник переводил дыхание, сидевшие в синагоге слышали, как пыхтит реб Гирша. Было бы кстати, если бы Эльцик Блох толкнул его локтем, чтобы он перестал храпеть. Однако Эльцик боялся, как бы не поднялся шум и не начался скандал. Мядельский раввин тоже слышал это сопение и оглядывался по сторонам, пока не увидел еврея, спавшего на раскрытом томе Гемары в углу рядом со священным орн-койдешем. Мядельский раввин перегнулся через перила и обратился к этому еврею, но тот только захрапел еще громче. С минуту раввин продолжал в растерянности стоять на ступеньках священного орн-койдеша. Он был в Валкениках впервые и чувствовал себя среди этих незнакомых ему евреев как голый среди одетых. Тем не менее он преодолел свою растерянность и снова заговорил.

Холодный, как снег, зимний свет, лившийся через окна с улицы, освещал бледное, благородное лицо проповедника, его темно-русую бороду и добрые глаза, лучившиеся юностью сквозь стекла очков в золотой оправе. От напряжения и страха перед публикой он, говоря, слишком много размахивал руками, и слушатели хорошо разглядели и его длинные белые пальцы, и мягкие чистые рукава его нижней рубахи. Ремесленники на задних скамейках и извозчики вокруг столов смотрели на юного раввина с любопытством и симпатией. А вот состоятельные и ученые прихожане остались холодны. Гость понял, что не понравился сидящим у восточной стены, а мысль о том, что из-за короткого зимнего дня он должен поторапливаться, еще больше смутила его. Он поспешно закончил стихом, в котором Иосиф перед смертью заклинает своих братьев, чтобы, выходя из Египта, они забрали с собой его кости. Старый валкеникский раввин снова начал громко вздыхать, желая себе самому добраться до Эрец-Исроэл живым, и проповедник резко сказал:

— И придет на Сион Избавитель[147], и произнесем «Аминь».

Все прихожане так громко ответили ему «Аминь», что реб Гирша пробудился ни живой ни мертвый, словно услыхал, что трубит шофар Мессии.

Во время предвечерней молитвы, когда гость стоял у восточной стены и молился, к нему приблизился старый резник и спросил, не из Эйшишек ли он родом, не сын ли торговца благовониями Шмуэла-Ичи. Молодой раввин обрадовался старику, как близкому родственнику: конечно, он сын реб Шмуэла-Ичи и еще помнит старого резника по тем временам, когда тот, бывало, приезжал в Эйшишки. Однако реб Липа-Йося отодвинулся от гостя и сердито пробормотал себе под нос:

— А как же? Конечно, тот самый!

После предвечерней молитвы прихожане поспешно оставили гостя и пригласившего его на третью трапезу валкеникского раввина. Потом от восточной стены спустились состоятельные обыватели. Они окружили реб Гиршу и стали расспрашивать, как ему понравилась проповедь. Гордон смотрел на них с удивлением. Откуда ему знать? Он спал… Тут Эльцик Блох взорвался. Это же просто злодейство! А что, если мядельский раввин не по вкусу реб Гирше? Что, он уже не еврей? Разве он не разбирается в Торе? Разве можно пить его кровь и храпеть во время его проповеди? Однако реб Гирша пожал плечами и стал оправдываться, что это навет. Он изучал свой ежедневный лист Гемары и не успел выйти до проповеди, потому что раввин начал проповедовать раньше, чем ожидалось. Выйти в то время, когда гость выступал с проповедью, ему не подобало. Поэтому он остался послушать его и боролся при этом со сном, как с разбойником. Однако не сумел его побороть. На него напала страшная усталость. Так о чем же шум?

Эльцик Блох снова увидел, что его свояк словно обладает некоей недоброй силой. Сразу же после того, как реб Гирша вышел из синагоги, состоятельные обыватели побежали вслед за ним, как хасиды бегут за своим ребе. Только за бимой осталась компания насмешников да пара стариков с ослабшим умом и отекшими ногами, которые еще не добрались до выхода. Какой-то нахал еще хлопал по-свойски по спине старшего зятя раввина, чтобы он, Эльцик, не грустил. Его свояк, реб Гирша Гордон, — умный еврей. Он не хочет оговаривать этого заезжего раввинчика. Все равно все видят, что мядельский раввин мягок, как цыпленок. Для Валкеников он не годится.

— Приходите на третью трапезу, Эльцик.

— Какой я тебе Эльцик? Я что, пас вместе с тобой свиней? — заорал Эльцик Блох на того, кто хлопал его по спине. — Ведь моего бывшего свояка зовут Цви-Гирш, так почему же его называют реб Гирша, с «а» на конце? Разве что для того, чтобы сказать, что нет более ученого еврея, чем реб Гирша, большего праведника, чем реб Гирша, и что если реб Гирша храпит во время выступления приезжего раввина, то и в этом есть Тора и есть мудрость. С каких это пор валкеникские хамы стали так глубоко разбираться в еврейской учености и ученых?

— Так какое отношение это имеет к тому, что вас действительно зовут Эльцик и что у вас короткая фамилия Блох? — с сочувствием вздохнул насмешник. — Ведь никто не виноват, что ваше имя невозможно растянуть, как имя вашего свояка: реб Гир-ша Гор-дон.

Эльцик Блох увидел, что сглупил и что над ним смеются. Его еще могут, чего доброго, заподозрить в том, что он завидует свояку. К тому же от восточной стены мелкими шажками приблизился старый резник. Он стоял и слушал с видимым удовольствием, как насмехаются над поносившим его утром одним из глав общины.

— У вас тоже есть свое мнение по поводу того, кто должен стать валкеникским раввином? — заорал на него Эльцик Блох.

— Я ведь не вмешиваюсь, — вздрогнув, ответил реб Липа-Йося. Однако от обиды, что Эльцик кричал на него, как на мальчишку, старик забыл, что он не вмешивается, и тоже принялся кричать, что помнит этого мядельского раввина, когда тот был еще холостым пареньком, мальчишкой, младенцем в колыбели. Он родом из Эйшишек, сын торговца благовониями Шмуэла-Ичи.

— Я его обрезал, я! — Резник протянул вперед свои пальцы с большими блестящими ногтями, словно для того, чтобы они свидетельствовали, что он говорит правду. — Я делал ему обрезание, а он будет моим раввином?

— Не понимаю. Если вы делали ему обрезание, то почему он не может быть вашим раввином? — вылупил на него глаза Эльцик Блох.

— Я делал ему обрезание, а он будет моим раввином? — реб Липа-Йося не понимал, чего тут можно не понимать.

Собравшиеся вокруг них молодые люди хохотали, буквально сияя от удовольствия. Старые, отжившие свое придиры спрашивали резника снова и снова, действительно ли он делал обрезание мядельскому раввину. Потом эти выжившие из ума старики начали кричать, что, поскольку реб Липа-Йося сделал обрезание этому молодому человеку, тот не будет валкеникским раввином.

— Пока мы живы, этому не бывать! — кричали старики, разевая беззубые рты. Эльцик почувствовал, что его мозг лопается, мир сошел с ума. Он остался сидеть, словно окаменев. Реб Липа-Йося испуганно молчал. Он понял, что этот еврей станет теперь преследовать его как кровного врага.

Провалившегося мядельского раввина сразу же забыли. Однако весть о ссоре между резником и Эльциком Блохом насмешники разнесли по всему местечку. Целую неделю на рынке и в лавках собирались кружками евреи. В центре стояли молодчики, которые разыгрывали театр. Один изображал резника, а второй передразнивал Эльцика Блоха. В доме реб Липы-Йоси старшая дочь кричала на отца, что она ведь его предупреждала не вмешиваться. Старик оправдывался, говоря, что он и не вмешивался.

— Ну, скажи ты сама, Хана-Лея. Ведь я же делал ему обрезание, как же он будет моим раввином?

Глава 10

Йосеф-варшавянин, жених кухарки Лейчи, по-тихому устроил помолвку с дочерью Гедалии Зондака на исходе той же субботы, когда синагога еще шумела по поводу мядельского раввина. Этот Гедалия Зондак торговал зерном и шкурами, поставлял мясникам коров и телят. Его старшая дочь Нехама была пухлой девицей с молочно-белой толстой шеей. Чтобы ее большое тело не выглядело таковым, она носила широкие, свободные платья, как беременная. С местечковыми парнями она не гуляла. Тем не менее все были уверены, что Нехама выйдет замуж за торговца. Рыночные торговцы поздравляли Гедалию Зондака и спрашивали его, как это получилось, что его дочь выходит замуж за ешиботника, к тому же польского Иче-Маера[148]. Зондак пожимал плечами, как будто его самого это удивляло: откуда ему знать? Йосеф живет у него и ест по субботам. Он сильно понравился его жене и дочери. А если он нравится дочери, то и ему подойдет. Он возьмет зятя в свои дела. Приданое ему он тоже даст: два года на содержании тестя и две комнаты в своей квартире. И потом, чем изучающий Тору еврей хуже какого-нибудь местечкового бугая? Он неглуп, этот польский Иче-Маер, он будет как сыр в масле кататься… Почему помолвка прошла потихоньку, хап-лап? Почему не пригласили друзей на глоток водки? Зондак снова пожимал плечами: откуда ему знать? Жених сказал, что ненавидит шум.

Все Валкеники уже поздравили семейство Зондаков, только кухарка Гитл-рябая и ее дочери все еще не верили. Ведь Йосеф никогда ни единым словом не упоминал о квартире, на которой живет. Однако когда он перестал приходить к ним на кухню есть, Гитл накинула платок на плечи и отправилась в синагогу. Варшавянин, как всегда, сидел один в своем уголке и изучал Тору. Ешиботники смотрели из-за своих стендеров, как кухарка что-то говорит ему, а он спокойно отвечает. Она молча осталась стоять рядом, а он продолжал раскачиваться над томом Гемары. После этого женщина натянула платок на голову и, опечаленная, вышла из синагоги.

Гитл пошла по домам, изливая горечь своего сердца перед хозяйками. Она говорила, а хозяйки тем временем думали, что они и раньше не верили, что этот расфуфыренный ешиботник женится на бедной девушке-кухарке. Однако кухарке хозяйки отвечали, что она не должна об этом молчать, она должна взбудоражить весь город. Вдова отправилась к старшему зятю раввина. Тот отослал ее к младшему.

— Ведь мой свояк выступал за то, чтобы впустить в Валкеники этих грязных мусарников, — кричал Эльцик Блох.

— В том-то и беда, что Йосеф не грязный, а чистый и личико у него как у куклы. Поэтому-то моя Лейча в него так втюрилась, — пожаловалась Гитл и отправилась к реб Гирше Гордону в его магазин мануфактуры. Он выслушал ее, опершись обоими локтями о прилавок и уткнувшись глазами в святую книгу. Отвечал он осторожно и медленно, по-прежнему не отрывая взгляда от книги, что не может вмешиваться. Он советует ей не бегать от дома к дому. Этим она унижает свою дочь в глазах других женихов. Она должна поговорить с самими Зондаками, а также с директором ешивы реб Цемахом Атласом. Кухарка набралась мужества и открыла дверь дома Зондаков. Однако хозяйка сразу же вытолкала ее на улицу, крича, что та не докладывает еду в тарелки ешиботников, что она и ее девицы вытаскивают из котла лучшие куски, а ешиботникам остаются обрезки. Гитл пожелала гостеприимной такого же, как у себя, счастья убогой вдовы и вернулась на кухню, проклиная жениха, этого варшавского жулика.

Старшая дочь Рохча ушла из дома. Ей было стыдно перед ешиботниками, что ее младшая сестра, эта покинутая невеста, шляется по комнатам невыспавшаяся, с горящими красными щеками, опухшая от плача. Лейча расхаживала вялая и жалко улыбалась опухшим от слез лицом, как будто ей было приятно, когда ее жалеют. Гитл обслуживала ешиботников и ругалась как на рынке:

— Девица Зондака нравится ему больше, этому варшавскому карманнику! Он хочет полную постель протухшего мяса.

Сыны Торы сидели, опустив головы, и молчали. Кусок не лез им в горло. Только когда они вернулись в синагогу, Йоэл-уздинец громко высказал свои мысли: для него этот варшавянин не сложнее Рамбама[149]. Поскольку он до сих пор не вернул ему злотый и пятьдесят грошей, не следует удивляться, что он обманул вдову и ее дочь.

Хозяйки подзуживали своих мужей, говоря, что у этого простака Гедалии Зондака хватило ума отхватить себе ученого зятя; а им, таким мудрым отцам и уважаемым евреям, не пришло в голову найти ученого для своих дочерей. Состоятельные обыватели принялись останавливать свата и говорить ему прямо в лицо, что он ограбил вдову и сироту. Гедалия Зондак орал, что он плюет на все Валкеники, а этой рябой еврейке и ее дочерям приснился сон. Каждый понимал, что Зондак лжет. Доказательство этому видели в том, что он справил помолвку втихаря. Тем не менее никто не хотел влезать в ссору с ним. Однако когда общинный деятель, занимавшийся делами ешивы, помянул обывателям тяжелое положение ешиботников, ему ответили, что Валкеники сейчас горят огнем из-за этой ешивы.

— Что мне с того, что Валкеники горят огнем, если ученики мерзнут в странноприимном доме? Разве новость, что парни иной раз отменяют помолвки? И в чем виноваты мальчики из ешивы? — удивлялся он.

На портном реб Исроэле лежала печать важности набожного, неспешного еврея и художника в своем деле, признанного мастера по шитью сюртуков для ученых евреев. Валкеники с почтением относились к его длинной седой бороде и умению обращаться с людьми. Он всегда считал своим долгом договориться с обывателем о субботнем приеме для гостя. С тех пор как в Валкениках обосновалась ешива, реб Исроэл стал заботиться о ее обеспечении, и обитатели местечка не могли ему отказать. Однако после этой истории с варшавянином он ходил смущенный, а корзина, в которую он собирал продукты для кухни ешивы, оставалась полупустой. Он слышал одну и ту же песню от кузнецов за мостом, от ремесленников в Синагогальном переулке и от извозчиков в покосившихся домишках на берегу реки:

— Разве местечковый гултай осмелился бы так обмануть вдову и ее дочь, как сделал этот святоша?

Один еврей ответил ему, что не обязан вырывать кусок изо рта своих детей, чтобы отдать чужакам. Другой дал для кухни меньше селедки, чем в прошлый раз, и при этом проворчал, что это все равно что выбросить. Бедняку никогда не добыть себе ученого зятя. Третий еврей, извозчик, дал щедро и крикнул реб Исроэлу прямо в ухо, что Йосеф-варшавянин водился с кухарками, прямо как праведник Иосиф, который дружил с детьми служанок, о чем рассказывал в прошлую субботу мядельский раввин в своей проповеди. Но жениться на служанке он не хочет, этот варшавский праведник Иосиф, и от жены Потифара он тоже не убегает. Дочь Гедалии Зондака крепко взяла в свои руки этого варшавского праведника.

Реб Исроэл рассказывал об этом главам ешивы. Реб Менахем-Мендл пожелтел, как морковь, и потребовал от директора, чтобы тот поговорил с женихом: ешива может распасться. Цемах, и раньше не любивший этого парня с холодной красивой внешностью, стал еще больше избегать его с тех пор, как Роня рассказала, что варшавянин говорил о его жене. Цемах понял, что этот разъезжающий по ешивам молодой человек знает слишком много о его семейной жизни в Ломже. Ему не поможет поучение. Такой практичный человек не станет считаться с тем, что разрушает целое сообщество изучающих Тору. Однако кухарка Гитл все еще требовала справедливости. Она помнила, что реб Гирша Гордон посоветовал ей поговорить с реб Цемахом Атласом. Она зашла к резнику вечером одного из будней, когда все сидели за ужином вокруг стола. Хана-Лея дружелюбно пригласила ее присесть. Кухарка осталась стоять с платком на голове и ответила, что все понимают, для чего она пришла. Она не хочет отнимать лишнего времени и мешать людям есть.

Говорила она тихо, с покорностью в голосе: Йосеф говорит, что не обещал ни ей, ни ее дочери жениться, что они даже никогда не разговаривали на эту тему. И правда, они об этом не разговаривали. Но ведь он знал, что все считают его женихом Лейчи, и никогда этого не отрицал. Он каждый день приходил на кухню только после того, как ешиботники расходились, чтобы его обслуживали отдельно. Она не хотела его кормить постной едой, которую получали все ешиботники. Она отрезала себе пальцы и закладывала их у лавочников, чтобы варить ему бульончики. Он же знал, что она бедная вдова и не может себе позволить кормить его за свой счет просто ради богоугодного дела. Гитл плакала, а постоянно унылая Хана-Лея стояла, заламывая руки. Старый резник печально кивал, а молодой резник смотрел на своих девочек со страхом, как будто думал о том, что и они могут остаться сиротами. Реб Менахем-Мендл ссутулился, а Цемах из-под насупленных бровей заметил, каким суровым взглядом смотрит на него Роня.

Хана-Лея уже давно заметила, что ее сестру как подменили. Та ни с того ни с сего заболела, долгое время пролежала в своей комнате и ничего не ела. А с тех пор как вернулась к столу, она сидит подавленная и избегает взглядом реб Цемаха. Он тоже избегает взглядов Рони. Однако совсем иначе, чем это делает богобоязненный еврей, избегающий смотреть на чужую жену. Прежде он смотрел на Роню, и еще как смотрел! «Моя сестра искала и нашла для себя неприятности», — думала Хана-Лея. Сразу же после того, как кухарка Гитл вышла из дома, она первой набросилась на директора ешивы.

— Внешность обманчива. Часто невозможно себе представить, какой дурной характер может быть у ученого еврея, — кричала резничиха. Ее муж тоже кипятился: будь он главой ешивы, он бы вытащил этого варшавянина на биму и заставил признать, что он тварь пархатая! Реб Липа-Йося, который со времен его ссоры с Эльциком Блохом утратил способность рычать по-львиному, начал кряхтеть, говоря, что не понимает, во что превратились Валкеники. В прежние времена жених заплатил бы штраф, а Гедалия Зондак стыдился бы показаться на улице.

— Я поговорю с женихом, — проворчал Цемах и с непроглядной теменью в глазах посмотрел на скрытую издевательскую усмешку Рони, показывавшую, что она видит, что он боится за варшавянина.

Утром после молитвы в синагоге директор ешивы сказал жениху дочери Гедалии Зондака, что хочет с ним кое о чем поговорить. Йосеф спокойно пошел за ним во внутреннюю комнату. Как только Цемах прикрыл дверь, он придвинулся к парню, словно хотел растоптать его.

— Шарлатан! Про таких, как вы, мудрецы Талмуда сказали, что вы хуже всех воров, вы воруете разум людей! Вы же знали, что эта вдова считает вас женихом своей дочери. Все местечковые, все в ешиве так думали, а вы этого не отрицали.

— Разве я обязан каждому давать отчет? — Йосеф отступил назад, словно опасался побоев. — Если бы я даже сначала действительно думал жениться на этой кухарке, мне бы тоже было позволительно потом разочароваться, узнав, что у нее нет приданого, нет квартиры, где можно жить, нет денег на свадебные расходы и даже на одежду для себя самой. Особенно учитывая, что мы никогда не разговаривали о свадьбе и, вне всякого сомнения, не составляли предварительного договора о помолвке.

Жених приблизился к директору ешивы и заговорил, словно по секрету, с искаженным от злобы бледным лицом:

— Я знаю об одном новогрудковском мусарнике, который был женихом девушки из Амдура. Однако у этой девушки, тоже сироты, было приданое, собственный дом. Будущий тесть обещал содержание, был подписан предварительный договор о помолвке. Тем не менее жених отменил сватовство с этой амдурской невестой и женился на другой девушке в Ломже, потому что та была красивее и богаче.

Сказав это, Йосеф-варшавянин вышел из внутренней комнаты.

Цемах уселся на скамью и сидел, оцепенев. Он слышал, как в вестибюле синагоги открылась и закрылась дверь. Однако ему показалось, что скрип двери доносится с края света. Через окно он видел, как какая-то женщина с корзинкой в руке поднималась в гору к дому раввина. «Наверное, хочет узнать, кошерна ли ее курица. А может быть, она идет к раввинше, чтобы купить дрожжей для халы?» — попытался он угадать и сразу же забыл об этом. Снаружи на карниз окна села ворона. Она несколько раз взмахнула крыльями и осталась сидеть, нахохлившись. Ворона была старая, лысеющая, облезлая. Она все время открывала и закрывала клюв, как будто хотела каркнуть. Цемах представил себе, что он и эта ворона остались единственными живыми тварями на свете после нового потопа. За окном прошел Йосеф-варшавянин. Он пару раз повернул голову в сторону окон внутренней комнаты, будто знал, в каком состоянии оставил там главу ешивы. Цемах смотрел ему вслед, смотрел, как его ноги оставляют следы на снегу, и не испытывал ненависти. Йосеф-варшавянин еще не все знает. Не знает, например, что он, тот самый новогрудковский мусарник, недавно чуть не оступился из-за чужой жены.

Глава 11

Гитл-рябая поняла, что реб Гирша был прав: она не должна ходить и жаловаться соседкам, будто ее дочь отбракованный товар. Тогда она начала говорить, что желает иметь такой кусок золота, какого жениха ее Лейча еще получит. Лейча тоже делала вид, что весела, чтобы все видели, что она плевать хотела на этого Йосефа-варшавянина. Однако то, что ее мать жаловалась всем в первые дни, теперь вернулось к ней десятикратно усилившимся отзвуком. Местечковые парни подхватили слова Гедалии Зондака о том, что кухарке снился сон, и они принялись распевать под окнами Гитл: «Сон, сон, снился ей сон». Парни не забыли, как Лейча лупила по рукам всякого, кто пытался обнять ее за талию. Теперь они отплатили ей. Если она выходила на рынок за покупками, словно из-под земли вырастала пара молодчиков и начинала громко разговаривать между собой, словно не замечая ее:

— Ну, что ты скажешь о Лейче? Ей приснился сон, как будто она выйдет замуж за раввина и станет раввиншей… Посмотри-ка, вон она идет, эта раввинша!

И Лейча плакалась матери, что она этого не перенесет и что-нибудь с собой сделает.

В субботу утром, когда мужчины из дома резника ушли молиться, к его дочерям зашла кухарка Гитл и сообщила, что больше не будет готовить ешиботникам. Мало того что местечковые насмешники пьют Лейче кровь на рынке, то же самое делает мальчишка из ешивы в ее собственном доме. Он виленчанин, а зовут его Герцка Барбитолер. Целую неделю он ест на кухне, а по субботам — у каменщика Исроэла-Лейзера. Так вот этот Герцка выглядит, скорее, как уличный хулиган, чем как ешиботник. Он поминутно выскакивает в кухню якобы для того, чтобы выпить глоток воды, а сам поет Лейче на ухо:

— Сон, сон, снился ей сон!

Этот субботний день у резника был испорчен, как и неделю назад. Хана-Лея кричала главам ешивы, что они должны стыдиться такого ешиботника, который захаживает к самому худшему типу в местечке и выучился там этой песенке, направленной против бедных кухарок.

— У каменщика Исроэла-Лейзера и его банды можно выучиться еще худшим вещам, чем пению какой-то песенки, — добавил муж Ханы-Леи Юдл. Старый резник тоже вставил свое замечание:

— Свой основной доход Исроэл-Лейзер получает от посредничества. Если уведут у кого-нибудь из стойла корову, пару лошадей или обчистят лавку на рынке, то все знают, что за хорошую мзду он отыщет кражу. Так как же к нему посылают мальчика из ешивы?

Юдл ответил, что, наверное, этот каменщик предложил присылать к нему ешиботника на субботу, а портной реб Исроэл побоялся отказать. Кто захочет с ним связываться?

Резники рассказали своим квартирантам, что этот каменщик всех держит в страхе. Если он узнает о каком-нибудь обывателе, который хочет пристроить комнатку или сложить печку, то говорит этому обывателю, что сделает эту работу, а другие каменщики боятся конкурировать с ним. Однако работать сам он терпеть не может, легче получать деньги, разбираясь с кражами. Вот он и нанимает какого-нибудь ремесленника, чтобы тот работал за него. Расплачиваясь, он срывает четверть, а то и треть. Обобранный каменщик бежит к раввину — Исроэл-Лейзер смеется над судом Торы, и раввин тоже не хочет с ним связываться. Каждую субботу перед закатом у него собирается компания. Они курят, не дожидаясь часа, когда разрешается зажигать огонь, а парни танцуют с девицами до поздней ночи. Во время всего этого веселья он строит со своей компанией планы грабежа на будущую неделю. Даже мясники боятся его. Он может обмолвиться где надо, что, помимо бойни, скот режут и в стойлах.

Реб Менахем-Мендл смотрел на директора ешивы и без слов напоминал ему, что еще в Вильне советовал не брать с собой этого сынка табачника. Цемах встретился взглядом с Роней и увидел, что она тоже смотрит на него с изумлением и сожалением, словно окончательно поняла, что он несильный человек. Он даже на миг отключился от того, что происходило вокруг.

— А где он живет, этот Исроэл-Лейзер? — спросил Цемах.

— Рядом с баней он живет, этот милый еврей, — ответил Юдл.

Перед вечерней молитвой, когда обыватели в большом молитвенном зале синагоги читали псалмы, а ешиботники в полутемной внутренней комнате учили наизусть книги мусара, Цемах вышел на улицу и пошел под гору, к берегу реки и к бане. В покосившихся домишках по обе стороны переулка было темно. Хозяйки ожидали обряда отделения субботы от будней, когда в синагоге зажгут огонь. Только в конце переулка из одного окна падало красноватое пятно света и словно пачкало высокие сугробы вокруг дома. Цемах приблизился к окну и заглянул внутрь. Стол стоял в углу, а посреди комнаты танцевали парочки. На скамейках у стены сидели парни, хлопали в ладоши и топали ногами в такт движениям танцоров. Он приблизился ко второму окну и сразу же увидел того, кого искал. Герцка Барбитолер, одетый в пальто, сидел на скамье, что-то жевал и смотрел на крутившиеся в танце парочки. Цемах вошел в темную прихожую. Прежде чем открыть низкую дверь, ведущую в накуренную комнату, он успел подумать, что заслужил это. Поскольку он пошел в Вильне в шинок драться за этого распущенного парня с его отцом, теперь, в Валкениках, он должен идти драться за него с вором.

Герцка держал в кулаке пригоршню семечек, проворно грыз их и ловко сплевывал шелуху с кончика языка. Увидев директора ешивы, он остался сидеть с остекленевшим взглядом. Танцующие парочки остановились и с любопытством посмотрели на нежданного гостя. Со скамеек, стоявших у стены, на него с изумлением глазели пышногрудые девицы с разгоряченными лицами, парни с низкими крепкими лбами, широкими плоскими носами и выпяченными толстыми губами, похожими на неструганые доски. Директор ешивы шагнул к сынку Вовы Барбитолера и схватил его за плечо. Однако между ними тут же встал хозяин дома Исроэл-Лейзер — большеголовый еврей с холодным взглядом и широкими плечами, немного скособоченный. Заложив руки за спину и выпятив живот, он загородил незваному гостю дорогу, чтобы тот не хозяйничал в чужом доме, как в своем собственном.

— Доброй недели, ребе. На такую честь я не рассчитывал. Вашему ешиботнику не за что на меня жаловаться. Он ест у меня, пьет у меня, и ему здесь весело.

— Вы — Исав[150]! — Цемах вытянул голову вперед так, что едва не столкнулся с хозяином лбами, как двумя медными тарелками. — Еврей, у которого в сердце есть Бог, погнал бы распустившегося мальчишку-ешиботника в синагогу, а не учил бы его дурному.

Исроэл-Лейзер опытным взглядом человека, привыкшего решать проблемы силой, оценил ширину плеч главы ешивы и подумал, что ему приходилось видеть людей и посильнее. Однако такого бледного, заострившегося лица, таких вращающихся глаз и такой бешеной ярости, как у этого раввина, он еще не видал. Он холодно рассудил, что у него есть дела повыгоднее, чем заводить драку с главой ешивы этого местечка.

— Какое мне дело до ваших просиживателей скамеек? — презрительно рассмеялся он. — Берите вашего паренька, а по мне, так сдерите с него его куриную кожу.

Цемах повернулся к этим полууголовникам и принялся их поучать: какую пользу извлекают еврейские юноши, высмеивая бедную семью да обучая к тому же гнусной песенке учащегося ешивы? Кухарки отказались готовить, и изучающим Тору придется голодать. Услыхав такие речи, каменщик начал орать на Герцку:

— Я тебя кормлю, а ты доводишь до того, чтобы меня оговаривали, говорили, что у меня в доме ты учишься дурным манерам?

На своих дружков Исроэл-Лейзер орал еще громче, с деланным гневом уголовника, вступающегося за несправедливо обиженного:

— Болваны, чтоб вы были прокляты! Вам больше нечего делать, как позорить вдову и ее дочь?

Один из молодых людей прижал руку к груди и поклялся:

— Чтоб меня убили на улице иноверцы, если я рот открывал!

Другой изображал потрясение, лупя себя по щекам:

— Ой, какая врунья эта Лейча!

А третий чесал затылок:

— Кто мог знать? Я думал, все это в шутку…

Одна из танцорш стряхнула локоть высокого молодого человека, который оперся на нее, как на какой-нибудь комод:

— Хамло, убери свою лапу! Если бы Лейча была дочкой богача, ты бы тоже над ней насмехался?

Цемах стремительно вышел из дома, за руку таща за собой Герцку. На улице он принялся трясти его за плечи, как он сделал это в Вильне с его отцом, Вовой Барбитолером.

— Если ты будешь и дальше так себя вести, я тебя свяжу и отправлю к отцу. Он тебя отлупит смертным боем и запрет в кладовку. И никто больше не придет тебя освобождать.

— Мама приедет и освободит меня, — пробормотал Герц-ка, но Цемах этого не услышал.

Валкеники так и кипели от этой истории, когда глава ешивы не побоялся залезть в логово зверя и этот зверь, Исроэл-Лейзер, испугался его. В доме резника тоже об этом говорили с удивлением. На щеках Рони снова появился румянец. За столом она старалась поймать взгляд Цемаха и улыбалась ему с выражением преданности на лице. Она видела, как он хмурится, не понимая ее поведения. Не нравилось оно и ее старшей сестре Хане-Лее. Однако Роня больше не скрывала своей гордости и радости от того, что ее квартирант — смелый, сильный, а не такой сломленный, каким казался еще недавно. Но когда он при ней зашел в кухню, чтобы омыть руки, она сразу же выскочила прочь. Если они оставались наедине в столовой, она тут же звала своих сыновей и племянниц.

Тронутая заступничеством главы ешивы за честь ее дочери, Гитл разогревала котел и готовила ешиботникам. Герцка приходил есть на кухню с бесстыжими глазами, словно ничего и не случилось. Только в синагоге на учебе он не показывался. От Мейлахки глава ешивы узнал, что Герцка лежит целыми днями на кровати в странноприимном доме и листает свой альбом с марками.

— Скоро, говорит он, все мальчишки будут ему завидовать. Чего ему завидовать, этому невежде? — спрашивал Мейлахка. — Ведь он до сих пор не знает даже первой главы трактата «Недарим», который изучает целую зиму.

Однажды Герцка зашел в синагогу и принялся прыгать между скамьями. Ешиботники всегда считали его лоботрясом и даже не стали оглядываться. Однако глава ешивы перегнулся через свой стендер и излил на него свой гнев, говоря, что от него одни неприятности и стыд.

— К каменщику на субботу я тебя больше не пущу, а другой обыватель тебя не примет!

Герцка схватил левой рукой свою поднятую левую ногу и стал рассматривать подошву.

— Обо мне вам больше не надо беспокоиться. Завтра из Вильны приезжает моя мама. Она заберет меня с собой в Аргентину.

Как бы нагло он ни вел себя прежде, он все же никогда не позволял себе стоять перед главой ешивы с поднятой ногой. Ученики оторвались от святых книг и смотрели на этого наглеца. Цемах подумал, что парень проявляет явные признаки безумия. Его речи казались еще более дикими, чем его поведение.

— Твоя мама? Из Аргентины? А твой отец знает о ее приезде?

— Знает. Мама приехала из Аргентины и поговорила с ним, чтобы он позволил мне уехать вместе с ней. Он не хочет меня отпускать. Мама едет сюда, а отец едет вслед за ней — Герцка опустил левую ногу и поднял правую, словно проверяя, достаточно ли крепки подошвы его башмаков для такой дальней дороги.

Глава 12

Конфрада въехала на валкеникский постоялый двор, и Вова Барбитолер поселился там же, в соседней комнатке. Он ни на минуту не оставлял свою неразведенную жену и присутствовал при ее первой встрече с Герцкой. Мать едва не упала в обморок, она плакала и целовала своего сыночка. Отец, весь растрепанный, бормотал и шептал:

— Он мой сын! Мой сын!

Герцка позволял матери обнимать себя и плакать, но сам держался как мужчина, не целовался и не плакал. На отца он даже не взглянул. Вова умолял его:

— Ведь я же тебя кормил!

Но Герцка отодвинулся от него и прорычал, как дикий зверек, не дающий себя приручить:

— Я ненавижу тебя и уеду в Аргентину!

Валкеники шумели. Люди не хотели верить, что мать оставила грудного младенца и что ее муж, набожный еврей, пятнадцать лет не посылал ей разводного письма. Компания Исроэла-Лейзера еще больше раздула эту историю. Эти уголовники чувствовали себя обманутыми. Они думали, что Исроэл-Лейзер на старости лет с покаянием вернулся к вере. Он хочет откупиться от Бога и поэтому приближает к себе ешиботника, каждую субботу бесплатно дает ему жрать и орет:

— Рубай, только не надо ржать, как лошадь.

Однако выяснилось, что старый ворюга делает все это отнюдь не с богобоязненными целями. Где двое, там он появляется третьим, чтобы обгрызть косточку. Он услышал от паренька историю о том, что его маменька собирается приехать за ним, и сообразил, что ему стоит быть причастным к этому делу. За зиму Исроэл-Лейзер несколько раз побывал в Вильне и встречался там с дядьями Герцки. Братья жили в Вильне, вверх по Новогрудковской улице[151]. Их называли толковыми ребятами. Они добивались толка, решая проблемы тех, кто сильнее. Толковые ребята договорились с Исроэлом-Лейзером, что тот будет присматривать за парнем, чтобы отец не увез его сам куда-нибудь. А когда его мать, эта аргентинская штучка, приедет, его щедро вознаградят.

Приятели каменщика клялись, что не завидуют заработкам старого вора, но почему еврей должен быть свиньей? Состоятельные обыватели из местечка спрашивали Исроэла-Лейзера, правду ли рассказывают о нем дружки, и он холодно отвечал им: да, правда, ему было жаль сироту. И что ему с этого? Может, ему причитается за это, чтобы его забросали кочанами, как Йойзла[152]?

Комната Конфрады в постоялом дворе была открыта для всех, и любопытные толклись там целый день. Хайкл-виленчанин тоже там был. В горячке событий он забыл, что сыну Торы не подобает находиться среди такого сброда и что он должен остерегаться встретиться лицом к лицу с табачником. Хайкл так и горел от любопытства, ему хотелось посмотреть на эту женщину со смазливой физиономией и русыми косами, у которой есть такая темная волшебная сила, что ее брошенный муж тоскует по ней пятнадцать лет подряд. Однако, впершись вместе с другими обитателями в эту комнату и увидев мать Герцки, он, как и все, остался стоять с вытянутым лицом и раскрытым ртом. Вот это она? Вот так она выглядит?

На табурете посреди комнаты сидела женщина с жирными складками на затылке и с ногами, похожими на бревна, под тяжестью которых искривлялись высокие каблуки ее туфель. Ее шерстяное коричневое платье с золотым шитьем вокруг коротких рукавов и с глубоким вырезом на шее открывало руки с крепкими мускулами и грудь с морщинистой кожей. Ее увядшие мягкие щеки были натерты розоватой пудрой, губы — жирно намазаны красной помадой. Лицо пыхало жаром, будто она только что вышла из горячей ванны. Ее глаза были большими и сияли по-прежнему ясно. У нее все еще был полный рот зубов. Однако вместо длинных русых, пшеничных локонов, о которых Хайкл слыхал от Вовы Барбитолера, он увидел жалкий пучок — темно-рыжий, словно ржавчина на пригоревшем горшке. Конфрада разговаривала тоном богобоязненной еврейки, и считала, загибая пальцы:

— Первую жену он молодой загнал в могилу. И от нее ему остались двое детей: мальчик и девочка. Я их воспитывала. Милые дети, очаровательные дети. Как я слышала, они не выдержали жизни с ним и убежали из дому. Так вот, когда он отделался от первой жены, то начал клеиться ко мне. Он красил бороду в черный цвет, подкручивал усы и обещал мне, что я буду жить у него как графиня, что мне пальцем о палец не придется ударять. Он говорил, что я прихожу на полные закрома, в настоящее имение, в котором каждой собаке достанется жирный кусок. И я, божья коровка, дала себя уговорить. Но когда я пришла к нему, для меня начался ад. Этот разбойник ни на минуту не выпускал меня из дому, ходил за мной по пятам, жилы из меня тянул. Тогда Бог подал мне мысль выпросить у него разрешение поехать к моему старшему брату в Аргентину. Только тогда я от него отделалась, хвала и благодарение Превечному. — Конфрада вытащила из большой черной сумочки, лежавшей у нее на коленях, носовой платочек и вытерла слезы. — И не спрашивайте, дорогие мои братья и сестры, как я от него настрадалась. А еще больше, чем я, настрадался от него мой сынок. Но жальче всего мне его третью жену. Он ведь снова женился, хоть и не прислал мне разводного письма. Я слышала от людей, что его третья жена — деликатная, добрая, тихая, набожная. Только один недостаток у нее есть. Говорят, что у бедняжки нет волос на голове и поэтому она постоянно носит парик. Он позорит ее перед людьми и проливает ее кровь ведрами. Не дай Бог иметь дело с таким мужем, дорогие братья и сестры, — закончила Конфрада с напевом, и обитатели местечка, находившиеся в комнате, переглянулись: и правда, не дай Бог иметь дело и с такой женщиной!

— Конфрада, побойся Бога! — выдвинулся из угла, в котором он стоял все время, Вова Барбитолер. — Ты оставила меня с грудным младенцем и сказала, что едешь всего на несколько месяцев к брату. Годами я ждал тебя, годами!

— Я понимаю тебя, понимаю, — покачала женщина головой, как будто сочувствуя его горю. — Меня совсем не удивляет, что ты меня ждал. Где еще на свете такой старый бабник, как ты, мог найти такую красивую молодую женщину? Кто бы еще стал терпеть от тебя так много страданий, как я? Я действительно должна была бросить в Аргентине моего доброго, молодого, красивого мужа и моих детей, чтоб они были здоровы, и мчаться сломя голову к какому-то старому еврею с завшивленной бородой! Хе-хе-хе, — оскалилась Конфрада, и Герцка, стоявший у окна безо всякого выражения на лице, тоже оскалил зубы, как будто показывая, насколько он похож на мать.

Вова Барбитолер не мог свыкнуться с мыслью, что из-за какой-то толстомясой бабы с блеклыми, крашеными волосами он мордовал себя полтора десятка лет. Вместе с внезапно исчезнувшим влечением к ней его покинула и застарелая ненависть. Он стыдился и раскаивался, что из-за своего дурацкого помешательства поссорился чуть ли не со всем светом. Он только хотел выпросить у нее Герцку, чтобы не оставаться одному на старости лет. Однако задорный и ядовитый смешок Конфрады снова пробудил в нем ненависть. Мозг его вскипел, глаза вылезли из орбит. Он кричал и топал ногами:

— Распутница! Ты осталась такой же, какой была. Ты уже стара и уродлива и все-таки смеешься тем же распутным издевательским смехом, как в те времена, когда, бывало, возвращалась за полночь от своих любовников. Я с ума сходил, а ты смеялась: хе-хе-хе! Чтоб тебя так переломало, как ты поломала мою жизнь!

— У евреев есть закон и есть раввин, — вмешался какой-то еврейчик с ощипанной бородкой и козлиным голосом. — Они идут к раввину и просят его вынести приговор или помочь достигнуть компромисса. Зачем вам обливать друг друга грязью и выставлять себя на смех?!

— К раввину! К раввину! — бросился Вова к Конфраде. Однако она залихватски уперла руки в боки и бесстрашно рассмеялась ему прямо в лицо:

— Хорошо бы я выглядела, если бы ждала, пока раввины дадут мне разрешение выйти замуж! Я бы уже давно лежала под каким-нибудь камнем в Аргентине или в могиле в Вильне, точно так же, как загнанная тобой в могилу первая жена. Но ты ведь каждый день бегал молиться, ты ведь заглядывал во все горшки, проверяя, кошерно ли я готовлю. Так почему же ты не послушался раввинов и не послал мне разводного письма? Сам-то ты снова женился безо всякого развода. А я теперь должна идти с тобой к раввину?

— Я дам тебе развод, — просопел Вова, смертельно уставший от этой ссоры. — Если Герцка останется со мной, я дам тебе развод. Он мой сын, я его воспитывал.

— Ты уже старый человек и скоро умрешь, так зачем мне твое разводное письмо? — Конфрада посмотрела на него с жалостливым выражением на лице и заговорила так нежно, как только могла. — И почему ты просишь меня? Спроси его самого. Скажи, сынок, ты хочешь остаться с отцом? — Мать заранее радовалась ответу Герцки, который услышат все в комнате.

— Я поеду в Аргентину, а оттуда еще дальше, в другие страны, нарисованные на моих марках, — и Герцка повернулся к Хайклу: — Ага! Я поплыву по морю, а ты будешь просиживать скамейку. Ну, чья взяла?

Табачник увидел среди присутствовавших сына меламеда реб Шлойме-Моты, и на мгновение в его глазах промелькнула хитроватая разбойничья радость. Он поднял обе руки вверх и рассмеялся:

— Хайкеле тоже тут? Ты и твой ребе, этот валкеникский глава ешивы с глазами ангела смерти, вы оба затащили Герцку сюда! Чтобы вас обоих переломало вместе с этой распутницей!

Хайкл попятился, хотел выйти из комнаты — и не мог протолкаться сквозь тесную толпу набежавших отовсюду евреев. Конфрада весело взглянула на паренька, которого на чем свет стоит ругал Вова.

— Люди, которые хотя бы на пару месяцев спасли его от твоих рук, сделали большое доброе дело, — вздохнула она, посмотрела долгим взглядом на Герцку и повернулась к собравшимся, храня обеспокоенное выражение на лице. — Он уже юноша шестнадцати лет, а играет, как маленький ребенок. Чтоб у его отца было такое счастье, как он его воспитывал. Он бил его смертным боем, пока его мысли не смешались. Идите себе, евреи, идите себе на здоровье. Ищите себе лучшие развлечения, чем радоваться чужим бедам.

Собравшиеся, толкаясь, вышли из комнаты. Хайкл вышел вместе со всеми.

— Тьфу на вас! — сплюнул какой-то еврей. Он был готов поклясться, что эта баба в Аргентине работает бандершей в веселом доме. Другой еврей пробурчал:

— Артистка! Достаточно только на нее взглянуть, чтобы понять, как она ему выедает печенки.

Третий вздохнул:

— Ой, какая нечестивица! Но и муж не лучше, не еврей, а просто убийца какой-то.

Валкеникские евреи разбежались по домам, на рынок, в лавки, а Хайкл ушел в синагогу. Однако он несколько раз оглядывался, словно опасаясь, что Вова Барбитолер погонится за ним с палкой.

Глава 13

Сцена на постоялом дворе взволновала Валкеники. Обыватели пожимали плечами: с таким типом глава ешивы завел войну? Из такого негодного сына он хотел сделать сына Торы? В дальних переулках смеялись: из свиного хвоста штраймл[153] не пошьешь. И этого босяка привез глава ешивы, чтобы мы его тут терпели? Однако Цемаха больше не интересовало, что о нем говорят. Он ждал, словно вынесения приговора, встречи с табачником — и дождался. Вова Барбитолер на час оставил Конфраду с Герцкой на постоялом дворе и разузнал, где живет глава ешивы. Он пришел утром и застал всех за завтраком. В доме воцарилась мертвая тишина. Хана-Лея обеспокоенно посмотрела на старого отца, а Роня напуганно — на директора ешивы, который посерел, как пепел. Однако табачник не стал устраивать скандала, как все ожидали. Он уселся на скамью у окна, и его налитые кровью глаза начали блуждать по людям, сидевшим за столом. Его взгляд остановился на старом резнике, и он рассмеялся тихим смешком безумца:

— Я умолял вашего главу ешивы, чтобы он не вмешивался в мою жизнь. У меня и без него хватает неприятностей. Однако он воевал со мной до тех пор, пока не заполучил моего мальчика. Я предупреждал его, что мать Герцки из Аргентины и ее братья из Вильны хотят его выкрасть. Он заверял меня, что будет его беречь как зеницу ока. Теперь я узнал, что мой сын захаживал к худшему из евреев этого местечка, к вору. Так вот этот вор вместе с дядьями Герцки все и устроил, чтобы мать Герцки приехала из Аргентины и забрала его. Вот так ваш глава ешивы его берег!

Реб Липа-Йося и члены его семьи ждали ответа реб Цемаха. Однако было похоже, что тот никак не может вспомнить, чем он был так занят, что забыл следить, с кем водит компанию его ученик. Роня смотрела на него со страхом, словно просила не вспоминать, чем он был занят. Ответил тихий реб Менахем-Мендл. Он сказал, что даже если бы за этим учеником следили в тысячу глаз, нельзя было гарантировать, что его мать не приедет. То же самое произошло бы и в Вильне.

— В Вильне она бы его не нашла. Если бы он был в Вильне, я бы узнал, что она приезжает забрать его, и она никогда в жизни его бы не нашла. — Вова Барбитолер вытер крупные капли пота со своего лица и с растрепанной бороды. — Вы, реб Менахем-Мендл, не виноваты. Виноват ваш товарищ. Бог послал его, чтобы он приносил мне неприятности, и он выполнил данное ему поручение.

Табачник встал и качнулся, направляясь к двери. Уже положив руку на задвижку, он снова повернулся и заговорил со старым резником:

— Я должен бы остаться в местечке и сделать так, чтобы ему пришлось бежать отсюда. Мне так и так незачем возвращаться домой. Мой дом для меня пуст и тосклив. Однако, хотя все добропорядочные евреи избегают меня, я не хочу разрушать ешиву, как он разрушил мою жизнь и как он разрушает все, к чему прикасается.

Вова Барбитолер вышел, и за столом стало так тихо, что было слышно, как из крана на кухне в жестяную раковину падают редкие капли воды. Роня смотрела на директора ешивы, широко распахнув глаза и испуганно дрожа всем телом, как будто холодные капли воды из крана на кухне капали ей на голову.

Около полудня Цемах вошел в синагогу. Младшие ученики стояли у окон и смотрели на улицу. Увидев входящего главу ешивы, они вернулись к своим томам Гемары, но продолжали посматривать за окно. Цемах уселся в углу у восточной стены и загородился книгой, поставленной на стендер. Разгоряченный мальчишка-ешиботник вбежал с криком:

— Уже едут!

Ученики, которые были родом из самих Валкеников, бросились наружу. Для них ешива была еще наполовину хедером. Ученики, происходившие из других местечек, и младшие, и старшие, остались на своих местах. Только Мейлахка-виленчанин не выдержал. С восторгом ребенка, который бежит за укатившимся обручем, он бросился на улицу вслед за ватагой местных мальчишек. Директор ешивы и Хайкл-виленчанин подняли головы над стендерами и, оба виновные в приезде Герцки в Валкеники, переглянулись.

По Синагогальной улице ехали сани. Сзади сидела женщина из Аргентины и ее виленский сын. Конфрада была в шляпе с пером и в каракулевом пальто с двумя большими серебристыми лисами на плечах. За санями шли Вова Барбитолер и каменщик Исроэл-Лейзер. За ними ехали еще одни сани, пустые. Эти сани нанял Вова Барбитолер до валкеникской железнодорожной станции, чтобы вернуться в Вильну на поезде в том же самом вагоне, в котором поедут Герцка с матерью. Однако через местечко отец шел пешком, не переставая говорить и упрашивать. На крылечках домов стояли и смотрели им вслед женщины, мужчины, дети.

— Он мой сын! — кричал Вова, обеими руками хватаясь за сани Конфрады.

— Ой, мне жаль его жену. — Аргентинская еврейка крутила головой, обращаясь к людям, стоявшим по обе стороны Синагогальной улицы. — Мы с сыночком уже избавились от него, но его третью жену ждет горькая печаль. Ой, как мне ее жалко!

Каменщик Исроэл-Лейзер, видимо, остался доволен вознаграждением, полученным за его помощь, потому что по-свойски хлопал табачника по спине и называл его мужчиной. Он, мол, действительно отец, но теленок бежит за коровой, а не за быком. Вова Барбитолер рванулся вперед, обогнал сани и загородил им дорогу. Возница едва успел остановить лошадей.

— Конфрада, я дам тебе развод, только не забирай у меня Герцку. — Он стоял, раскинув руки и широко расставив ноги, чтобы сани не могли проехать.

— Сам подумай, на что мне твой развод? Ты ведь уже старый человек и скоро умрешь, — исполнила она ту же издевательскую песню, что и на постоялом дворе. Каменщику Исроэлу-Лейзеру стало тошно оттого, что на него отовсюду смотрели как на пособника в грязном деле. Он крикнул извозчику, чтобы тот не стоял и не пялился, как придурок на свадьбе, а хорошенько хлестнул свою клячу и ехал дальше. Извозчик повернулся к нему, держа в поднятой руке кнут:

— Я ведь не ты. Я не буду наезжать на человека. Я от этой поездки не разбогатею.

Извозчик повернул свою лошадь в сторону, и Вова Барбитолер снова оказался позади саней.

Герцке уже надоела эта ссора между родителями. Его уже не интересовало, что все пялятся на них. Он хотел, чтобы ешиботники видели, как он уезжает. Только когда сани проехали синагогу, он увидел компанию мальчишек из ешивы и среди них Мейлахку. Обрадованный, он вскочил с сиденья и показал мальчишкам язык. Мейлахке он обеими руками сделал «нос». Вова Барбитолер все еще брел по снегу между двумя санями и кричал:

— Мой сын! Мой сын!

Сани повернули и проехали мимо рынка по дороге на железнодорожную станцию, и там из домов вышли новые любопытные. Обитатели местечка, собравшиеся на Синагогальной улице, начали расходиться, качая головами, вздыхая и сплевывая. Мейлахка вернулся в синагогу и подошел к главе ешивы:

— Ребе не должен огорчаться, что Герцка уезжает. Он невежда, и он плохой. Все время меня дразнил, говорил, что ребе нашел меня заснувшим над томом Гемары и унес на руках, как какой-то куль. — Глаза Мейлахки горели гневом. Он рассказал длинную историю, произошедшую в странноприимном доме.

Вчера ночью Герцка пришел забрать из-под своей лежанки корзину с вещами и сказал ему так: «На тебе мою большую корзину, а мне дай свой маленький чемоданчик». Он сказал Герцке: «Мой чемоданчик новенький, его мне купила мама перед отъездом в ешиву. Дай мне свой альбом с марками, и мы поменяемся». Герцка ему ответил: «Фигу! Марки я тебе не отдам, но если ты хочешь меняться, я могу добавить мои болячки тебе в бока и мои филактерии с арбоканфесом». Он сказал Герцке: «Зачем мне твои филактерии? Ведь у меня еще не было бар мицвы[154]. И как ты можешь отдать мне свои филактерии и свой арбоканфес? А как же ты сам будешь молиться и как будешь произносить благословение на заповедь о кистях видения? Невежда ты этакий, иноверец!» Герцка рассмеялся и ответил, что в Аргентине не молятся. Там не накладывают филактерии. И он больше никогда не будет произносить благословения на заповедь о кистях видения, потому что отец постоянно его бил, чтобы он надевал арбоканфес и потому что ребе вытащил его из дома Исроэла-Лейзера. Он не стал меняться с Герцкой, но Герцка все равно оставил свои филактерии и свой арбоканфес. Они лежат на подоконнике в странноприимном доме.

Цемах не ожидал, что и ему сын Конфрады станет врагом. Мейлахка видел, что глава ешивы сидит опечаленный и молчит. Он снова принялся утешать его, говоря, что это хорошо, что Герцка уехал. Он говорил мальчишкам в странноприимном доме гнусные вещи, которым научился в свои субботы в доме Исроэла-Лейзера. А ему самому сказал: «У меня веселая суббота, а у тебя унылая суббота».

— Почему у тебя унылая суббота? — спросил Цемах, едва пошевелив губами.

Мейлахка опустил голову, раскаиваясь, что выдал свою тайну. Цемах сразу же стал бодрым и собранным. Он не знал, в какой компании находился сын табачника, и не знает, к кому попал Мейлахка. Хотя и его семье он обещал беречь мальчика как зеницу ока.

— Расскажи мне, у кого ты ешь по субботам, — попросил он Мейлахку, и тот подумал, что можно это рассказать. Он ест по субботам у реб Залмана Калецкого — коробейника. Реб Залман — вдовец, и детей у него нет. В пятницу вечером он делает кидуш над двумя кусками черного хлеба, а потом они вдвоем едят этот хлеб с селедкой.

— Почему ты до сих пор не сказал этого мне или реб Исроэлу-портному, чтобы тебе нашли другой дом для субботних трапез, чтобы тебе не приходилось голодать? — спросил глава ешивы.

— Я не голодаю, — ответил Мейлахка. Реб Залман Калецкий не успевает поставить в печь чолнт на субботу. Он возвращается в субботу вечером поздно из села. Они едят в субботу днем тертую редьку со смальцем или холодный смальц, намазанный на хлеб и посыпанный солью. На третью трапезу они едят сваренные вкрутую яйца, которые хозяин приносит из села. Реб Залман к тому же набивает ему полные карманы яблоками, чтобы ему хватило на будние дни. Всегда перед тем, как Мейлахка уходит, реб Залман просит его не идти есть в другое место. Ему будет тоскливо сидеть по субботам одному за столом, и он не хочет, говорит он, чтобы люди знали о его бедности.

— Он гладит меня и говорит, что любит меня, как родного сына, — выдал наконец Мейлахка свою тайну, из-за которой он так привязался к коробейнику.

Он уже носил толстые пейсы, и из-под его пиджака выглядывали четыре пучка кистей видения. Но он все еще, как ребенок, тосковал по ласке. Он смотрел на главу ешивы с трепетом юного олененка с розоватыми глазами и с беспокойными проворными ножками. Цемах почувствовал теплоту в холодных, как лед, ладонях, и погладил Мейлахку по голове. Мальчик ждал этого и сразу прижался к коленям главы ешивы. Цемах продолжал гладить его по голове и думал о бедном коробейнике, который ест постную холодную еду, но в чьем домишке тихо. Он тоже охотно поселился бы в таком домишке и ел бы хлеб с солью и в субботу, и в будни, лишь бы вокруг было тихо, уныло и тихо.

Глава 14

Снег падал не переставая, стелился ослепительно-чистым одеялом, утолщающимся сутки за сутками. Он устал падать, словно человек, измучившийся от семидневного праздника с субботой посередине, да еще и с христианским праздником, который начинается на следующий день после окончания еврейского. Прошли две недели швата[155], должны были пройти еще много зимних дней. Обитатели местечка ходили скучные, с тоской на сердце. Тишина шумела в мозгу, молчание просторов оглушало. Долгими ночами в словно залепленные глиной уши проникала немота окрестных лесов. Вот и лежали люди в кроватях с открытыми глазами и ощущали ломоту в костях и тупое оцепенение в голове. Они обливались потом, а темнота давила, как давит одеяло на ноги горячечного больного, который не может вырваться из дурных снов. Днем местечко смотрело на улицу бельмастыми окнами. Крылечки были заметены снегом до самых порогов. Засунув рукав в рукав, на порогах своих лавок стояли осыпанные белым пухом лавочники и молча таращили глаза, будто забыли человеческий язык. В синагоге учеба и молитва тоже тянулись лениво, сонно. Молодые ешиботники стали усидчивей и набожней. В их памяти отложилось много выученных листов Гемары. Они отпустили длинные пейсы и не подрезали свои едва пробивавшиеся бородки. На их заросших набожных лицах посреди зимы расцвели юношеские прыщи.

Хайкл-виленчанин больше не думал о Чарне, единственной дочери реб Гирши Гордона. Он забил голову тяжелым арамейским языком, трактующим запретительные обеты в книге «Недарим». Однажды в четверг днем он раскачивался над томом Гемары и громко рассказывал сам себе изучаемый раздел. Ему надоело сидеть на скамье. Он принялся расхаживать по синагоге, пережевывая трудный кусок:

— Источник условия искажен, и в нем не хватает части, а потому следует повторить его иначе…

Погруженный в вопрос, чего же не хватает в источнике условия, он не заметил, как вышел в вестибюль синагоги, и продолжал разговаривать сам с собой, размахивая при этом руками, пока не наткнулся на стоящую в дверях синагоги молодую женщину, одетую в широкую черную шубу с полукруглым белым воротником и с муфтой на руке. Меховая плоская шапочка, как птица, угнездилась на ее русых волосах. Усыпанная снежинками котиковая шуба светилась голубоватым, словно водяным, отблеском. Ее волосы, брови и нос тоже были усыпаны серебристыми звездочками. Женщина спросила Хайкла, может ли она увидеть главу ешивы Цемаха Атласа.

— Скажите, что приехала его жена и ждет его снаружи.

Виленчанину казалось, что он спит и видит сон. Он, заикаясь, едва смог выдавить из себя, что глава ешивы ведет сейчас урок для младших учеников. Женщина улыбнулась, обнажив два ряда блестящих зубов за свеженакрашенными губами:

— Вы тоже ученик моего мужа?

Хайкл утвердительно кивнул и ушел во внутреннюю комнату. Цемах сидел во главе длинного узкого стола и слушал, как парнишки обсуждают фрагмент Гемары. С таким лицом, словно он сам не верил в то, что говорит, Хайкл шепнул директору ешивы, кто его ждет. Цемах посмотрел на него с недоверием и сразу же заволновался, даже испугался. Он снял с головы ермолку, надел шапку и вышел из комнаты.

Женщина улыбнулась навстречу главе ешивы своими большими сияющими глазами, полными голубого сияния. «Она действительно его жена!» — молча закричал Хайкл. Он слишком долго ждал, пока глава ешивы не буркнул ему «спасибо», ожидая, чтобы он убрался. Хайкл вернулся в синагогу с туманом в глазах. Он видел, как плывет золотое солнце и как брызжет серебряный фонтан. Он был так потрясен, что никому из учеников не рассказал о женщине там, на улице, как будто взглянуть на нее было неким тайным счастьем, которого он удостоился.

Цемах был так растерян, что начал быстро говорить, что у него как раз середина занятия с учениками.

— А тебе нельзя прерваться? — спросила Слава. Цемах спохватился: конечно, он может прерваться. Он хотел сказать, что не ожидал ее приезда, что она не писала ему об этом. Правда, и сам он писал мало, очень мало… Где она остановилась? Куда въехала?

— На постоялый двор, — ответила Слава и сухо добавила, что он ведь за ней не посылал, так почему же она должна была написать ему, что приезжает? Слава неожиданно рассмеялась:

— Цемах, ведь у тебя уже длинная борода и пейсы, как у настоящего раввина!

Он попросил ее подождать, пока он наденет пальто и скажет ученикам, что сегодня не будет с ними заниматься. В те минуты, что она, ожидая, оставалась на улице одна, ее лицо стало серьезным и даже разгневанным: он смотрел на нее спокойно и холодно. Он еще больше охладел к ней.

Цемах стоял рядом с ней в своем длинном раввинском пальто. Ее рука в замшевой перчатке легко проскользнула под его руку. Они еще не успели спуститься со ступенек, как из синагоги вырвался Шия-липнишкинец с развевающимися пейсами и с жидкой бородкой, с полотенцем на шее вместо верхней рубахи, в длинном желтом замызганном арбоканфесе, торчащим из-под его кургузого пиджачка. Он торопился в уборную по большой нужде с яростью илуя, которым управляет голова и в котором кипит Тора. Чтобы не потерять ни единой лишней секунды, он быстро расстегивал пиджак, распускал пояс на брюках и искал по всем карманам бумагу на подтирку. На ступеньках он увидел главу ешивы с какой-то женщиной в шубе из шкуры дикого зверя, и эта женщина держала главу ешивы под руку. Большие черные, чуть косящие глаза Шии вылезли из орбит, а зрачки сузились. Эта красавица в шубе казалось ему порождением темной стороны мира. На ее нечестивых губах он увидел усмешку. Илуй так растерялся, что сбежал со ступеней с такой поспешностью, словно перепрыгнул через порог ада. Слава целую минуту давилась смехом, пока в уголках ее рта не застыла гримаса отвращения.

Обитатели Валкеник прежде видели эту чужую женщину на дороге, ведущей к синагоге. Вскоре от хозяина постоялого двора обитатели местечка узнали, что она жена главы ешивы. От этого известия на лица легла каменная тишина, как летом вечер на поляну до тех пор, пока птицы не проснутся и солнце не покажет свой золотой палец. На обратном пути из синагоги Слава заметила, как смотрят ей вслед из окошек, покрытых морозными узорами. Ей было приятно, что ею восхищаются, ее смешило, что Цемах шел рядом такой напряженный и собранный. Он не осмеливался повернуть голову. Она ухватилась за него и второй рукой, как будто не могла вылезти из глубокого снега. Слава шла маленькими шажками, и Цемах тоже старался идти не слишком быстро, чтобы это не выглядело так, будто он старается вырваться из ее рук, а она бежит за ним. Говорить ей, что держаться как она, обеими руками, не подобает жене главы ешивы, он не стал. Он шел медленно, медленно, а Синагогальная улица была на этот раз особенно длинна и никак не хотела кончаться. Вместо того чтобы говорить, он несколько раз кашлянул, и его кашель повторился на тихой улице десятикратным эхо. Слава смотрела вверх, в небо, и вниз, на свои боты, отороченные мехом, и улыбалась направо и налево полузакрытым женским лицам в платках, высовывавшимся отовсюду и смотревшим им вслед. Искоса она бросала взгляды на мужа и на его разросшуюся бороду и думала: чужой человек. Однако она продолжала мило улыбаться и поправлять на голове свою плоскую круглую меховую шапочку.

Хозяин постоялого двора вышел им навстречу запыхавшийся, не зная, куда раньше броситься. Может быть, раввинша желает сметаны и сыра? Пару свежих яиц, только от курицы? Его жена сбила свежее масло, и он принесет печенье от пекаря. Может быть, раввинша желает хлеб домашней выпечки? Раввинша весело отвечала, что не голодна, и сразу же, как хозяин постоялого двора вышел, рассмеялась:

— Это я-то раввинша?

Она ожидала, что муж поможет ей снять шубу и покажет, как сильно рад ее приезду. Однако он стоял в стороне и смотрел со странным страхом на две кровати, стоявшие под двумя окнами. Слава не хотела, чтобы ею овладело такое же чувство. Она прижалась к нему и закинула голову назад с улыбкой опьянения на лице. Ей стало любопытно узнать, что она ощутит, целуя этого бородатого еврея после того, как они так долго не прикасались друг к другу. Мгновение она ждала, а потом сразу же отступила назад.

— Ты даже не хочешь поцеловать меня?

— Я хочу, почему это я не хочу? — На его лице появилась обида немого, чьих жестов не понимают. — Есть законы…

Он не закончил. Она долго смотрела на него, пока не поняла, что он имеет в виду. «Он стал святошей, он — хнек[156]», — подумала она и стала снимать шубу. Ее серое шерстяное платье, суженное в талии, подчеркивало ее узкие плечи и полные бедра. Она уселась за стол, закатала рукава и стала растирать руки до локтей, словно ее кожа задубела от мороза. По ее нижней губе, сильно выдвинувшейся вперед, как всегда, когда она сердилась, Цемах понял, что она сильно обижена. Он сел за стол напротив нее и заговорил. Он говорил, что скучал по ней. Может быть, он сам не хотел сознаваться себе в этом и потому не писал… Но ведь она знает, что он не двуличный человек. Он не может вести себя прямо противоположно тому, что написано в Торе, и тому, чему он учит своих учеников. Закон гласил, что если женщина не совершает ритуального омовения в микве или в реке, мужу нельзя к ней прикасаться.

Слава уже снова улыбалась голубизной своих глаз, своими зубами и уголками рта. Она не была настолько добра, чтобы легко все простить и забыть, но сейчас ей надо было запихнуть свою обиду куда-нибудь поглубже. Цемах казался ей намного более мягким, чем раньше. Он не хотел делать ей больно. В его глазах тоже появилась набожность.

— И как ты тут? — спросила она.

— Жил, — неохотно ответил он и посмотрел на ее прозрачные ушки, светившиеся под зачесанными вверх волосами. Ее высокая белая шея, ее точеный нос и крепкие округлые скулы не изменились. Щеки, словно светившиеся от внутреннего света, и тонкая улыбка придавали ее лицу выражение мудрости. Цемах смотрел на нее и словно не мог поверить, что она его жена и что она к нему приехала. Сейчас он не мог понять, как это он оставил такую женщину и мучается на чужбине. Из-под густых усов выдвинулись вожделеющие губы, кончик носа побледнел.

Слава заметила, что его глаза больше не набожны. Дикое желание охватило его, как в старые времена. Она ведь всегда знала, что по своей природе он аскет и ненавидит себя за свои страсти. Он не может не любить женщину и не может испытывать радость от того, что любит. Теперь она увидела, что он не изменился. Его лицо излучало вожделение и одновременно с этим злость. Он злился на самого себя за то, что желал ее. Однако и в ней тоже разгорелся гнев. В эту минуту она ненавидела его за его грубые мужские желания, за его бороду и пейсы, за его наморщенный лоб и мрачный взгляд. Ей был противен его горбатый нос, похожий на клюв хищной птицы, вытаскивающей рыбу на камень и пожирающей ее живьем. Он сейчас еще заорет: «Я больше не могу ждать!» Слава рассмеялась и устремила на него издевающийся взгляд.

— А желать женщину, которая не ходит в микву, можно?

Он молчал, задетый ее неожиданно жестким тоном и недобрым взглядом. Она завелась еще больше и стала насмехаться над ним: с одной стороны, он никогда не прекращал быть ешиботником. Он ходил по дому без головного убора и напевал наводящую тоску мелодию мусарников. С другой стороны, она не верила в его набожность даже тогда, когда он снова начал ходить в синагогу. Тогда он еще не задавал себе вопроса, кошерна ли ее кухня и кошерна ли она сама. Однако теперь он при первой же встрече пожелал знать, окунается ли она в микву. Похоже, что нежным и деликатным он может быть только по отношению к пришибленным, например к забеременевшей служанке.

— Стася нашлась? — Цемах не слушал упреков жены и говорил беспокойно, быстро. — Где она находится? Когда должна родить?

— Не знаю, — равнодушно ответила Слава.

Он стал еще беспокойнее, забормотал тихо и потрясенно: что значит, она не знает? Слава увидела, что в одно мгновение он перестал желать ее. Он был бледен. Из его глаз смотрел страх. Она рассказала, что свояченица Хана знает, где находится эта девица. Он не должен о ней беспокоиться. Стася служит у одного еврея в каком-то селе или в местечке.

— Значит, известно, где она находится. Ты ведь легко могла узнать больше подробностей о ее жизни, как с ней обходятся и что с ней будет потом, когда у нее на руках будет младенец и она не сможет работать? — пробормотал он с мольбой в голосе.

— Мне достаточно знать, что она нашлась и не наложила на себя руки. Больше я ничего не знаю и знать не хочу, — наклонилась к нему через стол жена, похожая на красивого разъяренного зверя, просовывающего свою голову через прутья клетки.

«Ей не хватает милосердия», — подумал с болью в сердце Цемах. Он встал и заговорил задумчиво, медленно. Он живет у здешнего резника. Это почтенная семья. Он должен известить их, что приехала жена. Кроме этого, он обязательно должен зайти на минутку в ешиву. Потом он вернется, и они вместе поужинают на постоялом дворе. Слава видела, что он осторожно выбирает слова, чтобы не раздражать ее, однако его глаза приобрели сухой, жесткий блеск, а губы плотно сжались.

Глава 15

Мейсегольский раввин реб Арье-Лейб Медовник был в Валкениках прошлым летом и очень понравился набожной стороне. Просвещенцам он тоже понравился своей ученостью, мудростью и тем, что не вмешивался в политику агудников. Правда, он немного старомоден и не знает польского. Однако, когда Эльцик Блох и его сторонники увидали, что выбрать главного раввина, который бы полностью соответствовал их вкусам, набожная сторона не позволит, тогда оба лагеря сговорились и привезли на субботу «Шира»[157] мейсегольского раввина. Со времен своего провала с мядельским раввином Эльцик Блох больше не относился с уважением к свояку и говорил громко, чтобы все обитатели местечка слышали:

— Реб Арье-Лейб Медовник не будет плясать под дудку Гирши Гордона.

Гость поселился на валкеникском постоялом дворе, Эльцик Блох прислуживал ему. В пятницу утром, когда глава ешивы хотел зайти в комнату к своей жене, в коридоре его встретил Блох с сияющим лицом и протянул ему руку.

— Поздравляю вас с такой гостьей. Когда у ученого и набожного еврея есть такая красивая жена, это честь для Торы. Заходите, прошу вас, к мейсегольскому раввину, поприветствуйте его.

Цемах понял, что он не должен отказывать этому богатому обывателю, который всегда был врагом ешивы, а теперь хочет примирения.

Реб Арье-Лейб Медовник, без лапсердака, в длинном шерстяном арбоканфесе, лежал на низеньком диване и обдумывал свое положение. Заработков главного раввина местечка Валкеники тоже не хватит на жизнь, на врачей и лекарства для его больной раввинши. Кроме того, старый местный раввин просит за свой дом слишком много, да к тому же еще и наличными. Ему нужны деньги, чтобы поехать в Эрец-Исроэл. Так где же взять столько наличных, чтобы откупить его дом? Община Мейсеголы не хочет, чтобы он уезжал, и не одолжит ему денег. Гость увидел, как в комнату вошли два еврея. Он встал с дивана и надел лапсердак.

Реб Арье-Лейб Медовник был выше главы валкеникской ешивы на голову. У него были длинные крученые пейсы и белая волнистая борода. Глаза смотрели из-под тяжелых бровей на вошедших евреев дружелюбно и в то же время печально. Он расспросил главу ешивы, как далеко продвинулись в учебе его ученики и достойно ли поддерживает их община местечка. На протяжении всей беседы его лицо оставалось затуманенным заботами, да и глава ешивы тоже выглядел сильно обеспокоенным. Один только Эльцик Блох так и сиял, так и светился радостью. Его словно подменили, он расхваливал ешиботников, главу ешивы и даже супругу главы ешивы.

— Валкеники ходят ходуном. Вчера приехала раввинша, супруга реб Цемаха. У нее лицо как у принцессы. Город доволен, что главе ешивы больше не придется быть одному.

— Дай Бог счастья, — пожелал пожилой раввин молодому главе ешивы, и они тепло распрощались. Каждый из них занялся путаницей своей собственной жизни.

Однако после того, как в синагоге были зажжены субботние свечи, на лице реб Арье-Лейба Медовника нельзя было разглядеть никаких признаков грусти. Его широкая мясистая физиономия была красной и свежей от горячей миквы, в которую он погружался в честь субботы. Обыватели не могли оторвать взглядов от его фигуры, осанки и силы, сквозившей в каждом движении. Сидевшие у восточной стены евреи, посвятившие себя изучению Торы, перешептывались, что мейсегольский раввин так и лучится здравым умом. Видно, что он не какой-нибудь крючкотвор, разум которого хромает. Он не сосредоточится на том, что не важно, не станет трактовать законы с особой жесткостью и не будет давить на людей. Он понравился и тем, кто был постоянно недоволен и вечно выступал с претензиями. Это был еврей, который не побоялся бы запретить продукцию мясника за малейшее нарушение. Даже евреи с задних скамей чувствовали, что в лице этого раввина они найдут друга, который выслушает их и даст им совет в трудную минуту. После встречи субботы прихожане смотрели, как мейсегольский раввин говорит с валкеникским раввином. Эти двое сидели в углу рядом с орн-койдешем, и серебро их бород сплеталось вместе. Они о чем-то шептались, и их лица светились, как у друзей юности, встречающихся на старости лет и рассказывающих друг другу о радости, которую доставляют им внуки.

Когда гость встал к вечерней молитве, все увидели: кедр[158]! Во время тихой молитвы «Шмоне эсре» в синагоге царили слияние со Всевышним и тихая радость, как в саду, полном спелых яблок. Только реб Гирша Гордон молился громко, суетливо, буднично, как будто бегал по ярмарке. Он даже не воздерживался от того, чтобы подмигивать младшему резнику, который вел молитву, чтобы тот поторапливался. Однако его свояка и соседа по месту у восточной стены Эльцика Блоха на сей раз это не волновало. Напротив, пусть Гирша проворачивает свои трюки и пусть он увидит, что ему ничто не поможет. На кандидатуру мейсегольского раввина согласились все.

В честь уважаемого гостя ешива молилась в большом зале синагоги вместе с обывателями. Молодые сыны Торы смотрели на мейсегольского раввина с почтением и завистью. Такой гений! Такая знаменитость! Только глава ешивы и ее директор реб Цемах стоял в углу с видом бедного гостя, которого никто не пригласил на субботу. Он видел, как все прихожане проталкивались после вечерней молитвы к двум раввинам, сидевшим у восточной стены, чтобы пожелать им доброй субботы, а реб Гирша Гордон проталкивался в это время в обратном направлении, к выходу. Он услышал, что Гордон говорит ему:

— Знайте, что этот мейселогец — противник мусарников. На этот раз вы не сможете остаться в стороне.

Однако гневные речи реб Гирши доходили до Цемаха словно откуда-то издалека, как будто сквозь туман с другого берега реки.

Цемах вышел из синагоги последним и медленно шагал, пока люди не разошлись по домам и Синагогальная улица не опустела. С ним остались покрытое звездами холодное небо, глубокий снег, фиолетовые тени вокруг крылечек и отблеск субботних свечей, падавший на улицу сквозь застывшие окна и выглядевший печальнее, чем в домах. Он остановился около своей квартиры и посмотрел через мост, в сторону леса. В доме резника его поздравили, а реб Липа-Йося сказал, что он, ради Бога, должен привести свою гостью на субботу. Но реб Цемаху Атласу хотелось уйти через мост, в темный лес, и идти без остановки день и ночь, пока он не выйдет в каком-то другом мире, где нет местечка Валкеники и спора из-за должности городского раввина, где он еще не женился и где ему не надо будет сидеть за одним столом со своей женой и с младшей дочерью резника.

Он сидел за столом среди мужчин и все еще видел перед глазами немой заснеженный лес за местечком. По другую сторону стола сидели Слава и Роня. Слава уговорила его позволить ей заглянуть к нему в комнату и увидела, что его содержат тут, как принца. Ее глаза сияли мудростью женщины, способной вписаться в любую среду, в которую она приходит. Она была одета в широкое платье из черной материи и в белую блузку с кружевами на рукавах и вокруг шеи. На голову она небрежно накинула белую шелковую шаль, чтобы не сидеть во время кидуша с непокрытыми волосами. Роня нарядилась в длинное темно-синее платье, будто для того, чтобы выглядеть старше, солиднее. Однако каждое ее движение трепетало молодостью, как тонкое деревце, которое дрожит и трепещет своими золотисто-зелеными листьями. После кидуша Роня поспешно сказала гостье, что теперь ей уже можно снять шаль. Слава точно так же торопливо ответила, что шаль ей не мешает. У стены сидели девочки Ханы-Леи с осунувшимися лицами и длинными носами, они смотрели на чужую тетю строго и мрачно. У Ханы-Леи, подававшей на стол, тоже было строгое выражение лица. Ее огорчало и пугало, что ее младшая сестра так взволнована. Жена главы ешивы выглядела очень легкомысленно и так же годилась в раввинши, как она, Хана-Лея, в докторши.

Рядом со Славой сидели два мальчика, и один из них хвастался, что папа приедет и привезет ему костюмчик с медными пуговицами и круглую шапочку с длинным хвостом, как у белки. Братишка старался перекричать его, говоря, что и ему папа тоже привезет костюмчик с отложным белым воротником и шапочку с хвостом еще длиннее. Их мать выглядела счастливой оттого, что ее мальчики помнят своего отца. Она рассказала гостье, что ее муж поехал за границу и обещал детям привезти им матроски.

— А вы уже бывали за границей? — спросила Роня на одном коротком горячем дыхании.

— Нет, еще не бывала, — ответила жена главы ешивы и посмотрела исподлобья на своего взволнованного мужа. Цемах ощутил взгляд Славы, как укол иглы, и стал прислушиваться к разговору за столом.

Реб Липа-Йося рассказывал, что Эльцик Блох ищет возможности помириться со всеми своими противниками, чтобы усилить свои позиции. Ему Эльцик Блох тоже громко пожелал доброй субботы и сказал так:

— Не беспокойтесь, реб Липа-Йося. Наш будущий раввин — просто гений и праведник, но при этом он не какой-нибудь дикарь, он никого не станет лишать заработка. Ваш зять всю жизнь будет у нас резником, а вы будете вести у нас «Мусаф»[159] до ста двадцати лет. Ваши дети и внуки сидят вокруг вашего стола, и вы еще доживете до правнуков, как сказано в «Песне ступеней»: «Сыновья твои, как молодые деревца масличные, вокруг стола твоего»[160].

Реб Липа-Йося видел, что Эльцик Блох хочет с ним подружиться, поэтому ответил ему дружелюбно и с изысканной вежливостью, что в первой половине этого стиха сказано: «Жена твоя — как виноградник плодоносный». Чтобы иметь радость от детей, надо, прежде всего, чтобы была жена. Однако ответить, что и он тоже поддерживает мейсегольского раввина, он побоялся, чтобы реб Гирша Гордон не стал его кровным врагом.

Хотя реб Менахем-Мендл не имел обыкновения смотреть на чужих женщин, его, тем не менее, так и подмывало взглянуть на жену реб Цемаха. Он еще в Вильне слыхал, что она происходит из богатой светской семьи. Он увидел, что на ней действительно лежит печать богатства и что по ней видно, что у себя дома она не покрывает голову. Коли так, то он действительно должен восхвалять и благодарить Бога, что сам он не клюнул на какую-нибудь современную. Ему только обидно, что его супруга, чтобы она была здорова, не может себе позволить приехать к нему посреди семестра. Его скромных заработков едва хватало для нее и их ребенка в Вильне. Реб Менахем-Мендл схватился за свою бородку, чтобы избавиться от зависти, прокравшейся в его сердце, как богобоязненный мальчик держится за кисти видения, чтобы черти не смогли причинить ему зла.

— Я не понимаю, — пробормотал реб Менахем-Мендл, — почему реб Гирша Гордон должен быть против? Валкеникам незачем искать раввина лучше, чем мейсегольский раввин. Он славится как большой ученый, как выдающийся проповедник и как человек, твердый в своих убеждениях. У меня нет сомнения и в том, что он будет поддерживать ешиву.

— Если бы мейсегольский раввин не славился как большой ученый, как выдающийся проповедник и не стоял бы на своем, реб Гирша Гордон как раз бы поддержал его, — вмешался реб Цемах с таким пылом, словно огонь, внезапно вырвавшийся через заслонку раскаленной печи.

— Ешива не должна вмешиваться, — снова завел реб Менахем-Мендл свою старую песню, обеспокоенный тем, не влезает ли снова его товарищ в спор. Младшая дочь резника тоже затрепетала от страха. Однако жена главы ешивы посмотрела на своего мужа с улыбкой, точно ей было приятно, что он кипятится. Но он так же быстро погас, как и загорелся.

— Реб Менахем-Мендл прав. Ешива не должна вмешиваться, — проворчал реб Цемах и бросил мрачный взгляд на скамейку у окна, где совсем недавно сидел Вова Барбитолер и говорил про него, что он, реб Цемах Атлас, разрушает все, к чему прикасается.

Глава 16

Спор между двумя свояками разгорелся с новой силой морозным утром после молитвы. Солнце светило сквозь окна синагоги. Около сухих горячих кирпичей печи у западной стены ремесленники грели спины и подставляли свои еще заспанные лица под солнечные лучи, ласкавшие их волосатые ноздри и уши. У восточной стены богатые обыватели в талесах молились на виду у всей общины. Вдруг оттуда донесся крик Эльцика Блоха, обращавшегося к своему свояку:

— Я брал деньги у мейсегольского раввина за оказание помощи в занятии должности валкеникского раввина? Я взял взятку?

— Я этого не говорил, — ответил реб Гирша, не поднимая глаз от тома Гемары, лежавшего на его стендере.

— Вы сказали, что поскольку просвещенцы сначала были против мейсегольского раввина, а теперь они за него, это знак того, что они взяли деньги, — заорал Эльцик Блох еще громче.

— Я этого не говорил. Я сказал, что поскольку мейсегольский раввин подходит свободомыслящим, то он не годится для богобоязненных, — снова спокойно, но громко ответил реб Гирша, чтобы окружающие обыватели хорошо его слышали.

Отзвук ссоры, произошедшей в синагоге с утра, раздался в доме резника за чолнтом. Чтец Торы Юдл-резник на этот раз читал хуже, чем обычно, и споткнулся во время чтения стиха «Тогда запел Моисей»[161], когда все молящиеся стояли на ногах. Евреи принялись ему подсказывать, стучать по стендерам и кричать:

— Калека!

Юдл еще сильнее растерялся и начал делать еще больше ошибок — даже в словах, а не только в мелодии и в ударениях. Реб Липа-Йося наябедничал на зятя дочери: обыватели кричали, что если резник режет так же, как он читает Тору, то они едят трефное мясо. Где была его голова? Ведь даже мальчишки из хедера знают слова и ударения стиха «Тогда запел Моисей». Ведь этот текст читают каждое утро перед молитвой. Юдл от страха сопел за столом, как будто он еще на биме, оправдывался, говоря, что реб Гирша Гордон сбил его с толку. Когда он вчера вечером вел молитву, реб Гирша подгонял его, чтобы он не затягивал. Хана-Лея, смущенная и разозленная тем, что и глава ешивы уже видит, что ее муж — недотепа, раскричалась на него:

— Из-за того, что было вчера вечером, тебе надо было пугаться сегодня утром? Про тебя никто не говорил, что ты брал у мейсегольского раввина деньги.

Дети, сидевшие вокруг стола, тоже спорили. В честь Пятнадцатого швата им заблаговременно раздали кусочки жесткого плода рожкового дерева[162]. Каждому из них казалось, что другой получил кусочек побольше. Чтобы утихомирить детей, дед рассказал им, что есть заповедь кормить в нынешнюю субботу птиц. Внуки выбежали во двор дома с хлебными крошками в руках, мужчины остались еще посидеть за столом, а младшая дочь резника пригласила жену директора ешивы в комнату. Они пили там вдвоем чай, ели фрукты и болтали. Слава рассказывала о своих братьях, а Роня — о своих подругах. Вдруг она покраснела и сказала по-детски искренне:

— Переезжайте к нам. У меня две большие комнаты. Одну я могу отдать.

Жена директора ешивы обрадовалась, как будто этот план ей очень понравился.

— А вам не будет тесно? Ведь ваш муж скоро возвращается, не так ли?

Роня улыбнулась жалко и виновато и ответила, что ее муж приезжает домой только на праздники.

Обе женщины видели через окно, как мужчины выходили их дома на дорогу, ведущую к синагоге. Старый реб Липа-Йося топтал снег меленькими шажками, Юдл лениво брел вслед за ним, реб Менахем-Мендл ежился в своем пальтишке. Только Цемах, в широкой раввинской шляпе и в длинном черном пальто, казался выше заснеженных местечковых домишек. Слава смотрела ему вслед с влажным блеском в глазах. «Его жена сильно любит его, гордится им», — подумала Роня, и ей захотелось полюбить Славу, чтобы не возненавидеть ее. Ее Азриэл — тоже высокий, широкоплечий, но только с рыжей бородой. Азриэл не принес бы в дом мальчика, заснувшего над томом Гемары. Его не волнует даже, что он не видит своих собственных детей по полгода.

— Знаете, что мне пришло в голову? — взяла Слава Роню за руку. — Давайте пойдем послушаем нового раввина. Мне любопытно взглянуть на людей вашего местечка.

В длинном полутемном женском отделении синагоги с низким потолком стояли вдоль узких окошек несколько женщин. Раввин уже говорил, и женщины не заметили двух только что вошедших. Те пристроились у незанятого окошка и стали смотреть вниз, в мужское отделение синагоги. Точно напротив них, у восточной стены, стоял Цемах, опершись на стендер, и слушал, повернув голову к проповеднику. На скамье рядом с ним сидел реб Менахем-Мендл. Проповедника, стоявшего у орн-койдеша, не видно было из-за множества евреев, столпившихся на высокой биме, но отчетливо слышалась его напевная речь.

Мейсегольский раввин рассказывал, что благодаря тому, что праотец Авраам расколол полено, чтобы принести в жертву всесожжения своего единственного сына, колена Израилевы удостоились, чтобы для них расступилось Чермное море. Однако море не расступилось, пока евреи не вошли в воду глубже, чем по шею, чтобы они научились полагаться на Всевышнего. А когда сыны Израиля перешли море и запели песнь, дети тоже пели в чревах своих матерей, потому что все видели Шхину. Вот отсюда и происходит обычай кормить птиц в субботу Шира[163], ибо все твари тогда пели вместе о чуде исхода из Египта. Другие говорят, что этот обычай был установлен, чтобы напоминать нам, что Бог, да будет благословенно Имя Его, кормил евреев в пустыне, как пернатых, которые повсюду находят для себя зернышки.

Через окошки женского отделения синагоги высовывались головы в париках и в старомодных шляпках, украшенных перьями. Они были похожи на птиц, рассевшихся на заборе. Однако раввин тут же перестал напевать и принялся произносить запутанный комментарий относительно Пятнадцатого швата. Дом Шамая утверждает, что Новый год деревьев — это первый день месяца шват, а Дом Гилеля[164] упоминает такие слова, как «трума», «маасер-ришон» и «маасер-шейни»[165]. Женщины понимали все меньше. Торчащие из женского отделения синагоги головы начали втягиваться назад, как будто сидевшие на заборе птицы стали разлетаться, когда солнце скрылось за облаком.

Слава услыхала, как резкий, крикливый голос какого-то еврея на биме прервал раввина посреди речи. Когда еврей на биме замолчал, раввин у орн-койдеша ответил ему очень медленно. Он начал снова сначала. Он говорил, что на третий и на шестой год после субботнего года[166] отделяют «маасер-ришон» и «маасер-шейни». Еврей на биме снова перебил его:

— В этом нет ничего нового!

Голос раввина становился все слабее. Сколько раз он ни пытался ответить, еврей на биме перекрикивал его. Слава видела, что мужчины вокруг бимы не понимают, в чем суть спора, потому что они переспрашивали друг друга, по поводу чего там препирательство. От скамей, стоявших у восточной стены, доносились голоса:

— Наглость! Позор! Дайте ребе говорить!

Однако компания, окружавшая крикуна, стоявшего на биме, кричала еще громче:

— Дайте говорить зятю раввина! Реб Гирша ученее десяти раввинов.

Казалось, что синагога раскачивается. В одно из окон падал солнечный луч и рассекал, словно саблей, волосатые раздраженные лица, заливал их медным закатным светом. Слава увидела, что Цемах больше не находится на своем прежнем месте. Он выдвинулся вперед и устремил свой взгляд на еврея, мешавшего раввину говорить. Рядом стоял реб Менахем-Мендл и пытался оттащить его за рукав назад.

— Ваш муж не должен вмешиваться, — громко сказала Роня.

Слава не ответила, в уголках ее рта дрожала победная улыбка. Она уже соскучилась по безумству Цемаха, по его яростному мужеству и силе. Она хотела, чтобы он бросился в огонь и хорошенько обгорел. Тогда он вернется к ней и будет жить только для нее.

Эльцик Блох подбежал к обоим главам ешивы, оттолкнул реб Менахем-Мендла и стал тянуть реб Цемаха за рукав. Цемах дал себя увлечь и стоял уже у ступенек бимы, но каменщик Исроэл-Лейзер загородил ему дорогу. Теперь Исроэл-Лейзер мог выдавать себя за достойного обывателя, а заодно и рассчитаться с главой ешивы, вытащившим из его дома Герцку Барбитолера.

— Может быть, вы думаете, что можете и зятя раввина стащить с бимы? — заорал Исроэл-Лейзер на всю синагогу. — Вы здесь чужой, вы у нас в местечке распоряжаться не будете!

Со всех сторон каменщику кричали:

— Вор! Проходимец!

Цемах двинулся на него, как свинцовая туча, нависающая над головой человека. Роня вскрикнула:

— Ой!

Она совсем забыла, что жена квартиранта стоит рядом. Реб Гирша Гордон обеими руками стал стучать по столу на биме и стучал, пока на минуту не стало тихо. Гордон перегнулся через поручни бимы и тыкал пальцем в директора ешивы.

— В нынешние времена нельзя быть раввином или главой ешивы и стоять в стороне! Тот, кто не выступает против преступников из стана Израилева, тот помогает им. Мейсегольский раввин стоит в стороне в святой войне, которую богобоязненные ведут против светских. И вы тоже, новогрудковский мусарник и руководитель ешивы! У вас тоже есть свои дела с этими греховодниками!

Эльцик Блох махал из-за бимы на свояка кулаками и кричал изо всех сил:

— Поджигатель!

Прихожане пялились на директора ешивы и ждали, что он ответит. Но он смотрел на реб Гиршу Гордона и молчал. Слава хотела, чтобы Цемах бросился на творивших беспорядок крикунов, как он бросался на покупателей в их магазине и на ее братьев, как он ссорился с ней и разрушил их совместную жизнь ради служанки. Однако он не бросался на этого еврея с помятой бородой. Его он боялся. Он боялся, что ему придется покинуть это местечко и вернуться домой. Слава отодвинулась от окошка и сказала Роне с отвращением, что с нее достаточно, она уже устала от этого. Она уходит к себе на постоялый двор отдохнуть. Если Роня хочет, она может тут еще остаться и посмотреть. И Слава вышла из женского отделения синагоги быстрым шагом. Местечковые евреи ссорятся из-за раввина. Разве это ее дело? Пусть дочка резника радуется своему квартиранту Цемаху Атласу…

Реб Гирша Гордон видел, что директор ешивы не отвечает ему, тогда он еще сильнее перегнулся через перила бимы и закричал:

— Реб Йосеф-Йойзл Гурвиц из Новогрудка всегда преследовал каждого раввина, если относительно него имелось подозрение, что он не горит огнем гнева против просвещенцев. Так что если вы не ревнитель веры, вы не ученик реб Йосефа-Йойзла. Вы не настоящий новогрудковский мусарник.

Цемах снова смолчал и не тронулся с места, как будто ждал, чтобы реб Гирша Гордон обругал его еще больше. Только когда реб Гирша отвернулся от него, Цемах вернулся на свое место рядом с реб Менахем-Мендлом, который был растерян и потрясен «сдержанностью» своего товарища.

Гордон и его приверженцы спустились с бимы и протолкались наружу. В синагоге вдруг стало тихо. Эльцик Блох подбежал к биме и крикнул вверх, обращаясь к проповеднику с мольбой и в то же время с гневом:

— Продолжайте, ребе, продолжайте!

Раввин послушался его и снова заговорил, но каким-то болезненным голосом. Он закончил свой прерванный комментарий и вернулся к недельному разделу Торы. Однако его речь падала, словно в пустое пространство. Состоятельные обыватели смотрели на пустую биму, и тишина в синагоге становилась все тяжелее, как будто на скамьях сидели мрачные скорбящие.

После гавдалы Цемах зашел к Славе на постоялый двор. В ее комнате было сумеречно. Отсвет снега с улицы освещал стол, выкрашенную в зеленый цвет стену и два медных набалдашника кровати, на которой лежала, съежившись, Слава. Она не спала и слышала, как тяжело он дышит. Она повернула голову и увидела, как он садится на стул. Цемах скрипел зубами и говорил в темноту: все внутренности переворачивались в нем, когда он сдерживался и не отвечал крикуну. Он и сейчас еще ощущает судорогу внутри, камень под сердцем. Но у него не было выбора, он был обязан промолчать. Этот Гирша Гордон — опасный человек именно потому, что уговаривает других и себя самого, что спорит с богобоязненной целью. Такой ложный праведник может разрушить целый мир.

Слава поспешно села на кровати. Мгновение ее нога качалась туда-сюда на краю постели, и вдруг Слава соскочила с нее. Она включила свет и осталась стоять у зеркала, трогая свою правую щеку, помятую и раскрасневшуюся от того, что она лежала, уткнувшись в подушку. Она драла расческой свои растрепанные волосы и говорила в зеркало, что сегодня в синагоге видела, что Цемах умеет смолчать. Он может даже позволить плевать себе в лицо и при этом молчать. Но с ней и ее братьями он вел войну, потому что искал повода уйти из дома.

— Ты говоришь как ребенок, — раздался за ее спиной его усталый голос. — Ты же сама видела, что реб Менахем-Мендл дрожал, как бы мы не вмешались в ссору. Реб Менахем-Мендл закрыл свою лавку в Вильне и оставил там свою семью, чтобы здесь быть главой ешивы. Я несу ответственность за него, за его жену и ребенка, за всех учеников и их родителей, пославших их сюда учиться. Как я могу разрушить ешиву из-за ссоры с каким-то обывателем? Ведь твои братья не закрыли из-за меня свою мучную торговлю.

Постучали в дверь. Вошел Эльцик Блох, измученный и взволнованный. Он вытер пот со лба и заговорил о свояке. Ведь они были свояками много лет, и лишь сегодня он увидел, что все еще его не знает. Но тесть, старый валкеникский раввин, хорошо знает своего бывшего зятя. Тесть дал знать мейсегольскому раввину, что он неважно чувствует себя и потому не придет на его проповедь. Теперь ясно, что тесть догадался, что готовит Гирша Гордон, и не желал при этом присутствовать. Эльцик Блох рассказал, как он переговорил с обывателями, чтобы они собрались после гавдалы на собрание и обсудили условия назначения в раввины реб Арье-Лейба Медовника. Однако после спора в синагоге каждый состоятельный обыватель придумал какую-либо отговорку, чтобы не приходить на собрание.

— В нем есть какая-то темная мощь, в этом Гирше Гордоне, все дрожат перед ним, — вздохнул Эльцик Блох и тут же спохватился: — Да, что я болтаю? Мейсегольский раввин просит вас зайти в его комнату. Скажите ему, реб Цемах, слово утешения. Скажите ему, что он еще станет раввином в Валкениках.

Реб Арье-Лейб Медовник шагал по комнате, не задерживаясь ни на мгновение, даже когда Цемах Атлас и Эльцик Блох вошли в комнату. В расстегнутом лапсердаке, заложив руки за спину, он жестко говорил сам себе:

— Все, что сделал Милосердный Господь, Он сделал к добру![167]

По нескольким причинам ему все равно не стоит менять Мейсеголу на Валкеники. Поэтому он решил, что завтра утром, с Божьей помощью, уедет отсюда. Эльцик Блох начал бормотать, что никто не гарантирован от того, чтобы не выскочил какой-нибудь наглец. Нападали даже на учителя нашего Моисея. Ведь мир говорит, что кроме того, что мейсегольский раввин гений, он еще и человек, который не изумляется никем, а изумляется только тем, кто сеет раздор. Однако реб Арье-Лейб нетерпеливо махнул рукой: он стоит на своем, когда должен вступиться за честь Торы, а за его честь должны были вступиться другие, и он повернулся к главе ешивы.

— Вы, конечно, ответите мне, что вам нельзя ссориться с состоятельными обывателями, чтобы не повредить ешиве. А я вас спрашиваю: почему ваши ученики должны вырасти богобоязненными учеными евреями, если они такие же, как вы, их наставник, который позволяет позорить старого раввина, посвятившего всю свою жизнь изучению Торы? Вашего ответа я не желаю слушать. То, что вы видели, как меня унижали, и смолчали, я вам прощаю. Однако то, что вы видели, как унижают Тору, и не вмешались, да не будет вам прощено!

Эльцик Блох испуганно молчал, как будто был уверен, что проклятие раввина немедленно исполнится. Но Цемах плотно сжал челюсти и молча вышел. Слава стояла посреди своей комнаты обеспокоенная, словно ожидая чего-то дурного.

— Мейсегольский раввин проклял меня за то, что я не вступился за его честь. Я не боюсь его проклятия. Он останется раввином, где бы он ни был. Но если ешива развалится, многие ученики не поедут учиться в какое-то другое место. Поэтому мои ученики дороже мне, чем мейсегольский раввин, — брызнул Цемах злым смешком, и в его глазах горело недоверие старого, испытанного мусарника, который подозревает даже гения в том, что, когда в нем кипит гнев якобы по поводу чести Торы, тот имеет в виду свою собственную честь.

Глава 17

На постоялом дворе у жены директора ешивы в воскресенье сидела Лейча-кухарка. Чтобы выглядеть городской, она посреди зимы нарядилась в короткое черное платьице с фалдами, белую блузку в крупный черный горох и в короткий узкий летний жакетик. Она сидела, положив ногу на ногу, и говорила без умолку. При этом жевала сушеные сливы и шумно прихлебывала из стакана чай. Она уже успела рассказать все про большого варшавского жулика с обделанной физиономией, ее бывшего жениха, и про маленького Виленского жулика, Герцку Барбитолера. Слава ужаснулась истории о том, как табачник шел пешком за санями и умолял свою аргентинскую жену вернуть ему сына. Цемах слеп, он видит только свою мысль и не видит ничего вокруг себя. Однако в последнее время он, вероятно, уже понимает, сколько неприятностей приносит, вмешиваясь в чужие дела. Поэтому он не захотел ссориться из-за раввина. Слава чувствовала, что обязательно должна дать голове отдохнуть от всего, чего она наслушалась с самого утра. Однако Лейча все продолжала щелкать сливовые косточки и молоть языком:

— Мой бывший жених с обделанной физиономией, прошу прощения, рассказывал мне о вас еще до того, как кто-нибудь вас здесь увидел. Пусть он вместе со своей невестой так будет жив, как правда то, что он говорил о вас и о вашем муже. Ваш муж человек благородный. Он относился ко мне как к родной сестре. После этой истории с большим варшавским жуликом и с маленьким виленским жуликом моя мама отказалась работать на кухне. Только ради вашего мужа, чтобы его не обидеть, мы продолжаем готовить для ешиботников. Вы можете зайти и посмотреть, где ест ваш муж и его ученики. Ведь вы наша раввинша. Многие женщины вам завидуют. Такого человека, такого благородного человека непросто найти. У Рони, дочери резника, муж с огромным брюхом и с рыжей бородой. Он приезжает домой два раза в год на большие праздники. Весь год проводит за границей и, говорят, даже не постится в дни постов. У меня такой муж открыл бы головой дверь. А вот Роня деликатная и какая-то странная, она страдает и молчит.

Жена директора ешивы стиснула руками виски и пробормотала, что должна прилечь, она встала с головной болью. Лейча спохватилась: что же она сидит и болтает? Ей ведь надо на рынок закупаться для ешивного котла на обед. Как хорошая хозяйка, она собрала на чайное блюдечко осколки разгрызенных сливовых косточек, продолжая при этом говорить. Она слышала, что эта мразь, Гедалия Зондак, и его дочь, этот кусок мяса с телячьими глазами, требуют от жениха привести главу ешивы на церемонию бракосочетания, чтобы тот произносил благословения. Чтоб они глотнули яду, прежде чем глотнуть вина из свадебного кубка! Пусть реб Цемах идет на первую свадьбу варшавянина, а через пару лет — на вторую свадьбу варшавянина, а через четыре года — на его третью свадьбу, — подвела итог Лейча и, стоя одной ногой уже по ту сторону двери, снова напомнила жене директора ешивы, что той неплохо зайти в дом, где едят ученики ее мужа.

Слава ощутила, что волосы на ее голове стали влажными. Она не забыла, что муж всю субботу за столом резника избегал смотреть туда, где сидели она и Роня. И как эта Роня в синагоге трепетала, боясь, как бы Цемах не вмешался в спор из-за раввина! Ее муж находится целый год за границей, и, говорят, у него есть там другая. Ведь она может любить квартиранта, жена которого тоже живет где-то далеко!

Едва прошел час с момента ухода кухарки, и в дверь постучал новый гость, Йосеф-варшавянин.

Он вошел мягким шагом, со злой улыбкой в красивых холодных глазах и подал жене директора ешивы прозрачную тонкую руку. Одновременно левой рукой он приподнял свою шляпу, приветствуя ее на манер светских.

— Я тот самый, кого оговаривала перед вами кухарка, утверждая, что я обманул ее, — сказал он с презрительной гримаской в уголках рта, усаживаясь за стол в шляпе и в подогнанном по фигуре пальто с поднятым бархатным воротничком. Увидев, что жена директора ешивы поражена тем, что он знает, кто у нее был, он снова презрительно скривился и сказал, что в маленьком местечке знают все. Тем не менее никто, кроме него, не знает, что реб Цемах Атлас был когда-то женихом одной девушки из Амдура и отменил это сватовство. Слава, потрясенная его наглостью, сухо спросила, что ему угодно.

— Что мне угодно? — враждебно блеснули его глаза сквозь узкое полукруглое пенсне, и в его голосе задрожал гнев злобного человечишки, никогда не забывающего обид. — Мне самому ничего не угодно. Однако моему будущему тестю угодно, чтобы директор ешивы провел церемонию бракосочетания, чтобы Валкеники увидели, что ешива не считает меня обманщиком. Так что передайте это вашему мужу, чтобы мне не надо было с ним ссориться.

— Что вы можете ему сделать? Вы расскажете, что мой муж отменил сватовство? Это все? — Наглость этого человека потрясала Славу все больше.

— Я не подписывал предварительного брачного договора с кухаркой, а ваш муж отменил подписанный предварительный брачный договор с дочерью достойного обывателя, — сказал Йосеф, грызя ноготь. — И я не оставлял жены через полгода после свадьбы.

Последние слова он прошипел словно через стеклянную трубочку. Слава почувствовала, что у нее дрожит веко. Она бы охотно плюнула ему в лицо и крикнула бы: «Вон отсюда, подлец!» Но, может быть, Цемах действительно боится этого гнусного молодого человека и не следует его дразнить.

— Насколько я понимаю, вы очень довольны своим нынешним сватовством, — обаятельно улыбнулась ему она.

Жених даже вздрогнул. Доволен? Невеста довольно красивая, но местечковая, и будущий тесть — простой человек. Гедалия Зондак хочет знать, что он будет делать после свадьбы. Для него сошло бы, даже если бы он стал местечковым раввинчиком, потому что он ученый. Может, стать кантором, потому что у него хороший голос? Слава видела, что парень нервничает. И она нарочно еще больше раздразнила его своим наивным удивлением: а почему бы ему действительно не стать резником или кантором, как местный резник и кантор реб Липа-Йося или его зять?

— Я стану местечковым резником? Я буду вести молитву в деревянной синагоге? — Жених дрожал от возбуждения и оглядывался вокруг, не подслушивает ли кто-нибудь. Поскольку она из большого города и не фанатичка, он скажет ей правду. Ему нравится разъезжать по миру и собирать деньги для какого-нибудь учреждения, как делает это младший зять резника, Азриэл Вайншток. Говорят, что этот Азриэл распрекрасно живет за границей, — нагловато рассмеялся парень и сразу же снова разозлился: если бы он не оказался заброшенным в этот медвежий угол, то мог бы, как все, найти себе в невесты богатую образованную наследницу.

— Я бы даже мог жениться на студентке! — воскликнул Йосеф-варшавянин с сердечной болью, уже прощаясь, и вышел на морозную улицу, дрожа в своем тонком пальтишке от холода и волнения.

«Этот отвратительный молодой человек страдает оттого, что у него нет возможности стать еще отвратительнее», — подумала Слава, и вдруг ей что-то стало понятно. С тех пор как они поженились, Цемах никогда не упоминал о своей первой невесте. Она думала, что это так же мало волнует его, как ее саму и ее братьев. Теперь она поняла, что он не упоминает о ней, потому что чувствует себя виноватым. Она должна постараться, чтобы кухарки остались друзьями Цемаха и чтобы обитатели местечка не могли сказать, что жена главы ешивы не поинтересовалась взглянуть на то, как живут ешиботники. Слава вытащила из своих чемоданов платьице, блузку, комбинацию, чулки и собрала все это в сверток. Она вышла с постоялого двора и расспросила людей, где находится кухня ешиботников.

Гитл встретила неожиданную гостью с большой деревянной поварешкой в руках. Ее замызганные и потные дочери стояли у исходивших паром полных горшков. Слава по-свойски сказала, что зашла познакомиться с матерью Лейчи и ее сестрой. Однако Рохча, с надутыми щеками и черными волосиками над верхней губой, совсем не обрадовалась гостье. У Лейчи физиономия тоже изменилась. Земляной пол в прихожей был размокшим от воды, пролитой ешиботниками во время омовения рук перед едой. На кухонном столике в плоских облитых тарелках лежали куски требухи с картошкой. Гитл начала оправдываться, что именно сегодня постная среда, и тем временем разглядывала расстегнутое Славино котиковое пальто и мягкий шерстяной костюм.

— Я не инспектор, я понимаю, что вы готовите то, что вам дают, — попыталась быть дружелюбной с хозяйкой Слава. Однако она видела, что мешает. Она вышла из прихожей и попала в столовую старших.

Йоэл-уздинец и Шия-липнишкинец вели горячий спор. Первый кричал громко, во весь голос, а второй спорил с ним, размахивая обеими руками. Как только вошла жена директора ешивы, Йоэл-уздинец замолчал. Шия-липнишкинец, с куском мяса в зубах, крутил своими косыми глазами и злобно ворчал, как зверь, у которого хотят вырвать добычу из пасти. Гитл вошла с порциями мяса. Она уже надела белый фартук, но еду раздавала неловко. Она стеснялась грязной скатерти, набросанных на столе кусков черного хлеба и щербатых тарелок. Ешиботники сидели с опущенными головами и жевали без аппетита. По их молчанию Слава ощутила, как чужда им. Ей тоже было неприятно смотреть на их желтоватые лица, некоторые бородатые и все без исключения с толстыми пейсами.

Она прошла во вторую комнату, где ели младшие ученики и где работали дочери Гитл. Мальчишки сидели в измятых шапках и растрепанных пиджачках. Скатерть на столе была еще грязнее. Для младших не хватало тарелок, и они ели из глиняных мисок. Старший в компании, Хайкл-виленчанин, не сводил глаз с жены директора ешивы. Слава вспомнила, что это тот самый ученик, которого она просила вызвать из синагоги главу ешивы, когда только приехала в местечко. Он тоже носил длинные пейсы, заложенные за уши. Но он смотрел на нее так, что она ощущала его взгляд на своих руках и ногах, на своей шее и затылке, до самых волос под шелковой сеткой, которой покрыла голову. Лицо Славы густо покраснело. Она беспокойно улыбнулась. Ей было неприятно и в то же время любопытно видеть, что она пробуждает чувства в молодом парне.

Мейлахка смотрел на нее розоватыми глазами, и его личико горело. По своей природе он был разборчив и чистоплотен. Лейча всегда должна была уговаривать его, прежде чем он соглашался есть из глиняной миски. Вот он и сидел, подперев подбородок кулачком, и ждал. Однако на этот раз у Лейчи не было настроения упрашивать его, и она еще даже прикрикнула, что единственный сынок он у своей маменьки, а не у нее. Если он не хочет есть, то и не надо. Мейлахка вспыхнул. Чтобы не расплакаться, он стал указательным пальчиком бренчать на своих губах. Один мальчик заметил это и посмеялся над ним:

— Мейлахка-виленчанин уже играет на губах, как на пианино.

А Лейча еще и добавила:

— Этот чистюля хочет показать, как деликатно он испечен.

Слава подождала, пока ученики не разошлись. Гитл вытирала тряпкой мокрый пол в прихожей, ее дочери убрали со столов. Лейча с обидой отметила, что Мейлахка ушел, так и не поев. Кроме того что он единственный сынок у своей матери, он еще и пользуется особым вниманием у главы ешивы и в доме резника. Ведь реб Цемах однажды нашел его ночью в синагоге заснувшим над томом Гемары и принес на руках в этот дом, чтобы Роня положила его спать со своими детьми. «Опять Роня!» — подумала Слава. Лейча прервала ее мысли:

— А чего от вас хотел мой бывший жених, этот варшавский жулик?

Теперь Слава поняла, почему ее сначала приняли недружелюбно. Маленькое местечко, здесь за четверть часа все узнают, кто у кого был. И в эту мышиную нору Цемах хочет ее затащить? Слава ответила, что варшавянин действительно заходил к ней, чтобы она повлияла на своего мужа, с тем чтобы тот пришел на свадьбу. Однако Лейчу это не должно волновать. Парень не производит хорошего впечатления. Его жена не будет с ним счастлива. Гитл просияла и протянула обе руки к жене директора ешивы, как к ангелу.

— Я ведь это же и говорю все время, что это чудо с небес, что мы своевременно от него отделались. Но моя дочь не может позабыть его смазливую физиономию.

— Я не могу забыть его обделанную физиономию?

Лейча злобно сорвала со стола скатерть. Голый стол она покрыла клеенкой и рассмеялась: напротив, пусть реб Цемах идет на свадьбу варшавянина не раздумывая. Кого это волнует?

Слава развязала принесенный ею сверток и попросила Лейчу взять его содержимое. Девушка с жадным любопытством рассматривала платье и блузку и была готова сразу же надеть их. Ее мать вытирала глаза и желала жене главы ешивы, чтобы она состарилась со своим мужем в богатстве и почете. Раввинша может быть уверена, что они из-за этого типа, бывшего жениха, не откажутся работать на кухне. Однако лицо Рохчи запылало. Она подняла на младшую сестру свои постоянно опущенные глаза:

— Я все время говорю, что ты больше не должна упоминать его имени. Но почему ты должна принимать эти подарки?

Жена главы ешивы начала оправдываться: она никого не хотела обидеть. Лейча была у нее в гостях, вот и она тоже пришла в гости и принесла с собой маленький подарок.

— Я благодарю вас, и я охотно приму подарок. Я не пустая гордячка! — вспыхнула Лейча, устремив горящий взгляд на Рохчу. Та испугалась гнева младшей сестры и пошла на попятную: она ведь не говорила, что вещи негодные. Она имела в виду только, что Лейча выше и худее. Но если ушить это платье и эту блузку по ширине и отпустить в длину, они в точности ей подойдут.

Глава 18

В понедельник утром, зайдя к жене, Цемах увидел, как она укладывает свою одежду из платяного шкафа в два пустых чемодана, стоявщих на двух стульях. Он присел на край кровати и печально спросил:

— Все-таки уезжаешь?

Она стояла, склонившись над чемоданом, складывая в него вещи, и заговорила, обращаясь, скорее, к себе самой, чем к нему. Разве он не ожидал, что она уедет? Разве подобает ему притворяться? Цемах ответил печальным голосом из-за ее спины, что не притворяется. За эту пару дней, с тех пор как она приехала в Валкеники, он увидел, что она может ужиться с кем угодно. Слава снова ответила через плечо, что он ошибается. Только пару дней она могла подыгрывать ему и изображать из себя праведницу. Она повернулась к нему и сказала через комнату, что он сменил ботинок на лапоть. С такими типами, как виленский табачник, его мальчишка со своей аргентинской матерью, в Ломже ему не приходилось иметь дела. Ведь местный уважаемый еврей, этот зять раввина, в тысячу раз хуже, чем ее брат Володя. Володя никогда в жизни не осмелился бы мешать выступать в синагоге старому раввину. И этот варшавянин тоже ведь намного хуже ее племянника Лолы. Варшавянин готов совершить еще худшие дела, чем соблазнить служанку, а Цемаху еще придется идти на свадьбу своего ученика.

— Я уже вчера вечером сказал тебе, что не пойду на его свадьбу. И он не мой ученик. Учеников надо воспитывать долго, с того времени, когда они еще дети, — вздохнул он, и его лицо затуманилось от тоски. — Мои ученики — это те парни, которых я привел через границу из России и оставил в Нареве.

За прошедшую ночь Слава додумалась до мысли, что если бы муж любил ее по-настоящему, он бы не страдал оттого, что расстался со своей первой невестой и не дрожал бы при мысли, что об этом узнают.

— А ты совсем не боишься угрозы варшавянина, что он расскажет о твоем отмененном сватовстве? — спросила она, следя за каждым его движением.

— Его угроз и наговоров я уж точно не боюсь, — ответил Цемах после долгого и тяжелого молчания.

Слава снова принялась возиться со своими чемоданами и одновременно говорила, что если бы она заранее об этом знала, она бы не была так терпелива к этому дурацкому жениху. И все-таки она довольна, что познакомилась с обитателями местечка, и теперь видит, что они ей не компания. Цемах должен быть даже доволен тем, что она уезжает. Ему не нужна жена, отличающаяся от состоятельных обывательниц-святош, которые поддерживают его ешиву.

Цемах вскочил: пусть она напряжется, она сможет поладить с местными женщинами, как он поладил с местными мужчинами! Местные обыватели хорошо знают, что Гирша Гордон совершил против мейсегольского раввина ужасную несправедливость. Тем не менее они относятся к нему еще дружелюбнее, чем прежде, и проявляют по отношению к нему еще больше уважения. Им даже приятно то, что они могут притворяться так, чтобы Гордон не узнал, что они на самом деле думают о нем, или, по крайней мере, чтобы он не мог бы иметь к ним претензий. При этом состоятельные обыватели ничуть не зависят от него. Они делают это просто так. Зачем им с ним ссориться? Но те годы, в которые он, Цемах, учился и учил других говорить только правду, те годы теперь мстят ему, и его молчание отравляет ему кровь. Тем не менее он готов продолжать молчать, лишь бы не разрушить ешиву.

— Но от того, чтобы вмешиваться в чужие дела и разрушать нашу совместную жизнь, ты не мог удержаться, — снова ответила ему она старой претензией, которую уже выдвигала в ответ на его речи. — Не знаю, сможешь ли ты себя в дальнейшем заставить быть иным, чем ты есть. Я бы этого наверняка не смогла. Местные поняли бы рано или поздно, что они мне противны, и возненавидели бы меня. Но ты — служитель культа, а у служителя культа не должно быть жены, которую ненавидят его наниматели.

Слава держала на плече белую шелковую комбинацию с бахромой и гладила ее, как мягкую теплую шкурку животного.

— Поедем со мной домой, и я буду вести себя так, как ты хочешь. Я буду соблюдать законы, касающиеся женщин.

Цемах тяжело вздохнул и сел, понурившись. Он видел, что жена занята только собой. Она не хочет понять того, что ей не по сердцу. Слава изобразила на мгновение на своем лице измученную улыбку, потому что забыла, что ничего не может от него добиться. Она упаковала комбинацию с пышной бахромой и сразу же подошла к нему.

— А где ты будешь жить, у резника?

— Ну да. Я ведь там и живу все время вместе с моим товарищем реб Менахем-Мендлом, — растерянно пробормотал он, запинаясь.

— Твой товарищ может жить у резника, а тебе нельзя. — Она положила руку на его плечо, и бледный свет засиял на коже ее лица. — Роня деликатная, добрая и даже довольно умная, но она не умеет скрывать своих чувств. У тебя еще могут быть из-за нее неприятности и неудобные ситуации.

Слава нарочно говорила об этом как о деле ясном и известном всем, чтобы Цемах даже не попытался ничего отрицать. По его лицу она видела, что не открыла ему никакого секрета, которого бы он прежде не знал. Доброжелательность и мягкость, с которой она дала ему этот совет, как будто была ему сестрой, а не женой, сняли его опасение, что она знает о Роне. Он начал вздыхать и с вполне будничной обеспокоенностью говорить о том, что не знает, какой предлог привести резнику в качестве причины переезда, а кроме того, ему некуда переезжать.

— А где мы жили бы с тобой, если бы я осталась? — спросила она. Цемах ответил, что общинный деятель, занимающийся ешивой, портной реб Исроэл, предлагал ему половину своей большой квартиры. Портной думал, что она приехала, чтобы остаться в местечке надолго или даже насовсем.

— Когда ты не герой, ты слабенький человечек. Переезжай к портному и скажи ему, что я скоро вернусь. Ты всегда сможешь сказать: «Она вот-вот приезжает!» — надтреснуто рассмеялась Слава.

Цемах не понял ее тона и настроения. Обрадованный, что она освободила его от путаницы, он воскликнул, что на Пейсах приедет домой. Ее глаза выстрелили голубым огнем:

— А после Пейсаха вернешься в свою ешиву?

Он молчал, а она смеялась: такой мудрый выход, а ей это совсем не пришло в голову! Почему бы ей не помочь ему, избавив его от груза, лежащего на его совести из-за того, что он оставил жену? Он будет приезжать на Пейсах, как это делает муж Рони. А у него будет и чистая совесть, и жена в постели. Она, конечно, сперва пойдет в микву, чтобы он мог ею пользоваться. Потом он снова приедет на праздник Кущей, когда она уже будет ходить с большим животом. У нее будет расти живот, а у него — борода.

— Уходи и дай мне паковать вещи! — Она вытолкала его из комнаты и заперла за ним дверь изнутри. — Иди! — крикнула она через дверь так громко и яростно, что он сразу же ушел из опасения, как бы она не начала стучать в дверь кулаками.

Вечером Слава зашла к резнику попрощаться. Реб Липа-Йося сидел в столовой один и почесывал верхнюю губу. Из-за рано наступившего зимнего вечера в доме уже горел огонь. Старик поднял голову и прикрыл глаза от света лампы, чтобы разглядеть, кто вошел.

— Хороший же вы человек, вы забираете у нас нашего квартиранта, — добродушно сердился резник. Слава удивилась тому, что Цемах так быстро и без колебаний выполнил ее желание. Он хочет, чтобы она до своего отъезда еще успела увидеть, что он и Роня больше не будут жить под одной крышей. Чтобы оправдать неожиданное и странное поведение Цемаха, Слава стала говорить со стариком доверительно, как с родным отцом. Доброжелательно-строгий глава семьи, державший себя с нею по-домашнему просто, он нравился ей больше, чем все его родственники.

— Вы ведь понимаете, что это не жизнь, чтобы муж и жена все время были врозь. Я попросила мужа, чтобы он сразу же переехал к портному. Ведь могут найтись и другие охотники на такие чудесные комнаты. Но когда я вернусь, я сама точно не знаю. Я должна сначала выйти из дела, которое вместе с братьями унаследовала от отца.

Реб Липа-Йося вздохнул: он прекрасно понимает, что это никуда не годится, чтобы муж и жена жили отдельно друг от друга. То, что его старший зять Юдл — недотепа, может увидеть даже слепой. Когда Юдл на бойне, он сидит и дрожит, как бы этот недотепа не сделал там трефным целого быка. Но его младший зять — отнюдь не недотепа, он, напротив, даже слишком хорошо умеет устраиваться. Он, этот гултай, живет круглый год за границей, а его молодая жена сохнет. Так разве удивительно, что Роня за последнее время уже во второй раз заболела? Она ложится с тяжелой головой, как теленок, не получивший ни глотка молока. И позвать врача не разрешает. «Со мной ничего страшного», — говорит она. Но ведь он ее отец, он понимает, что при таком муже жена не может не болеть и не худеть, как рассохшаяся деревянная кадушка на солнце. И реб Липа-Йося почесал подбородок через свою густую бороду с такой яростью, словно все его беды происходили оттуда.

Вошла Хана-Лея. Всю субботу она была холодна с женой квартиранта и как будто даже дулась на нее. Теперь она заговорила с ней очень любезно, сказав, что Цемах получил самую хорошую квартиру и самого достойного еврея. Женатые сыновья и замужние дочери портного живут сами. Так что у них в доме тихо, а жена портного хорошо готовит.

— Пока приедет жена реб Цемаха, он ведь может столоваться у нас, — заговорил старый резник с дочерью. Однако она накричала на него, как на мальчишку: реб Цемах будет жить у портного, а бегать несколько раз в день есть у них?

— Я слышала, что вашей сестре нездоровится. Что с ней? — спросила Слава.

— Я не знаю, да и она сама тоже не знает, — еще больше рассердилась дочь резника.

— Я хочу посмотреть, как дела у Рони, и попрощаться с ней. — Слава встала из-за стола. Хана-Лея явно была очень недовольна, но смолчала.

Роня лежала в постели, укрытая одеялом. Как только Слава вошла, Роня села и быстро начала говорить, что с ней ничего страшного. У нее просто болит голова и небольшой жар.

— Благодарю вас, что зашли. Вы действительно уезжаете одна? А я была уверена, что ваш муж уедет вместе с вами, — горячее дыхание вырывалось из ее полудетских, потрескавшихся от жара губ.

— Как вам могло прийти в голову, что мой муж оставит ешиву и уедет? — удивленно рассмеялась Слава.

— Я думала, что реб Менахем-Мендл останется руководить ешивой, а ваш муж вернется вместе с вами домой. — Роня тоже рассмеялась и покраснела. — Я понимаю, что было глупо с моей стороны так думать. Но почему бы вам не остаться в Валкениках? Вы бы могли жить у нас, я вам уже говорила. Но у портного действительно лучше. Там есть большие светлые комнаты и нет маленьких детей. А зачем вам уезжать?

— Я скоро вернусь, — ответила Слава, и ее холодное белое лицо стало похожим на фарфор, а глаза заискрились злобой к этой женщине, желающей занять ее место. Однако глаза Рони улыбались в ответ с мягкой обидой на то, что она не говорит правды, не признается, что не вернется в Валкеники.

Обе женщины замолчали. Слава была уверена, что дочь резника заболела от тоски из-за того, что уезжает Цемах. Она склонна к депрессии, и нервы у нее слабоваты. От сильной обиды она заболевает и впадает в меланхолию. Обитатели местечка и ее домашние тоже не понимают ее. Единственная, кто ее понимает, это та злая баба, ее старшая сестра. Слава смотрела на тонкие плечи Рони с голубыми жилками, пронизывавшими кожу. Острые ключицы были хорошо заметны. Груди под рубашкой выглядели плоскими и обвисшими. Бледное лицо и опущенная голова с собранными на макушке в пучок волосами делали Роню похожей на какую-то тонкую изогнутую свечу, горящую тускло и печально в холодной и пустой ночной комнате. «Муж сидит за границей, а она исходит от тоски по любви», — подумала Слава, и на нее напала ненависть к собственному мужу. Он еще доведет до того, что и она будет выглядеть как дочь резника. С тех пор как Цемах оставил свою первую невесту, он заботится обо всех страдающих женщинах, кроме собственной жены.

В комнату с шумом вбежали двое мальчиков Рони. Один из них тащил сшитую из тряпок лошадку, а другой толкал перед собой коляску на колесиках. Мать протянула руки к детям и прижала их к себе. Глаза ее сияли. Слава тоже была довольна тем, что зашли эти мальчики. В своем совместном сидении и молчании женщины уже дошли до того момента, когда должны были довериться друг другу или же, наоборот, поругаться. Слава смотрела, как Роня целует своих детей и не дает им отойти от своей постели, будто их присутствие утешало ее и она хотела показать, что у нее еще есть, кого любить. Через минуту зашла Хана-Лея, чтобы разнюхать, не наговорила ли ее сестра слишком много этой нагловатой женщине.

Мальчишки спорили между собой, кто из них будет играть с лошадкой, а кто — с тележкой. Хана-Лея накричала на них и стала ждать, что жена директора ешивы уйдет. Слава спросила, где она может найти в местечке плод рожкового дерева и другие фрукты. Сегодня Пятнадцатое швата, и она хочет перед отъездом принести подарок Мейлахке, которого его муж нашел ночью в синагоге и принес на руках в их дом, чтобы Роня положила его спать со своими детьми.

— Мейлехка спал у нас только одну ночь. Ох, какой это мальчик, какой птенчик! Ваш муж любит его, реб Менахем-Мендл его любит, и я тоже его люблю. — Роня гладила своих мальчиков, словно для того, чтобы показать, что их она, тем не менее, любит больше всех.

— Очень мило с вашей стороны, что вы интересуетесь учениками вашего мужа, — наконец сказала доброе слово Хана-Лея и принялась расписывать лавку на рынке, где можно купить самые лучшие фрукты. Жена резника добавила еще, что рада, что жена директора ешивы скоро вернется назад в местечко. Больше Хане-Лее сказать было нечего. Она не умела притворяться и не выносила хитрых городских штучек. Поэтому она была поражена, когда увидела, как Роня и жена директора ешивы прощаются будто родные сестры. Роня смотрела со странной, какой-то полуслепой и напуганной улыбкой, не уезжает ли жена реб Цемаха с ненавистью к ней, а потом две женщины расцеловались.

Глава 19

Соя-Этл, служительница, работавшая в странноприимном доме, занималась одновременно и похоронами. Она шила саваны для скончавшихся евреек и омывала их. Соя-Этл, видимо, была когда-то высокой, но теперь уже согнулась втрое. Желтоватая, пергаментная кожа на ее высоком выпуклом лбу была сморщенной. Руки были покрыты густой разветвленной сетью вен. Старушка пережила мужа и всех своих детей. У нее не было родных, которые помогали бы ей. С обитателями местечка, принадлежавшими к младшим поколениям, она почти не была знакома. Зато хорошо знала всех покойников с кладбища. В йорцайт[168], Девятого ава или накануне Грозных дней[169], когда обитатели местечка интересовались, где лежит какой-нибудь их двоюродный дедушка, Соя-Этл показывала, где находится его заросшая могила. Она разговаривала редко. Казалось даже, она разучилась думать, как будто кладбищенская трава проросла у нее в мозгу. Когда она все-таки произносила слово, то пищала, как птичка, кукарекала, как петушок, и посмеивалась добродушным смешком выжившей из ума старухи. Валкеники считали ее доброй душой. И все-таки от нее держались подальше. Боялись брать что-либо из ее рук, как будто таким образом можно было прикоснуться к ангелу смерти. Однако старуху это не волновало. Она жила среди надгробий. Когда она расхаживала по кладбищу, ее лицо светилось и улыбалось, как будто она без слов разговаривала с усопшими, лежавшими под земляными холмиками. Ее глаза сияли от счастья и тогда, когда в странноприимном доме ночевали бедняки из других местечек. Однако зимой кладбище заметал снег, а бедняки из других местечек не приезжали. Вот и стояла Соя-Этл целыми днями у окна и смотрела на надгробия по ту сторону реки, как будто утешала усопших издалека, давая им понять, что из ее памяти они еще не исчезли.

Странноприимный дом был разделен деревянной стенкой до самого потолка. На большую половину — для гостей, и меньшую — для прислужницы. Посредине стены была построена большая русская печь, выходящая заслонками на сторону старухи. С тех пор как в странноприимном доме поселились мальчишки из ешивы, Соя-Этл перестала смотреть через окно на кладбище и начала поглядывать через щели в стене на сторону ешиботников. Каждое утро после их ухода на молитву она входила в большую половину дома прибрать, подмести, перестелить постели. Потом уходила назад, в свою квартиру, и ждала, пока ешиботники вернутся ночью. В странноприимном доме стоял большой стол со святыми книгами, и те, кто старался никогда не прерывать учебы, вечерами сидели за ним и занимались. Старуха из своего убежища смотрела, как они раскачиваются над книгами, и прислушивалась к их сладостным напевам.

Недавно один мальчик зашел к служительнице спросить, нет ли у нее чашки чаю. С тех пор Соя-Этл держала наготове для своих квартирантов чайник с горячей водой и глиняные кружки. Мальчишки из ешивы, в отличие от взрослых, совсем не боялись брать что-либо из рук этой кладбищенской еврейки. Но угощения они от нее не получали. У нее не было ни чаю, ни сахару. Только заваренный кипятком цикорий. Как-то раз один мальчишка посмотрел через щель в стене и встретился взглядом со старухой. Ребята начали сторожить у стенки и обнаружили, что служительница подсматривает за ними. Некоторые ученики не хотели, чтобы женщина видела, как они раздеваются, другие просто хотели пошалить. Жильцы заткнули щели ватой, тряпками и соломой. Они воображали, что, когда они будут в ешиве, Соя-Этл вытащит эти тряпки. Тогда они снова заткнут дырки. И так, пока Соя-Этл не устанет. А если это все-таки не поможет, они забьют щели дощечками.

Ночью ученики нашли дом убранным, а тряпки в щелях — нетронутыми. Двое мальчишек зашли к служительнице под предлогом, что хотят горячей воды. Они были уверены, что на этот раз она их выгонит. Однако именно в этот раз старуха угостила их свежезаваренным чаем и дала по четвертинке сахарной палочки каждому, кто пил чай. Мальчишки вернулись к товарищам смущенные, потому что им стало жаль старушку. Однако самые упорные из ешиботников продолжали утверждать, что нельзя позволить подкупить себя кусочком сахара. Ведь это все-таки неприлично, если женщина заходит к мужчинам. Мейлахка-виленчанин сообщил об этой истории директору ешивы. Реб Цемах велел, чтобы тряпки из щелей немедленно вытащили, и сказал, что нельзя лишать старуху удовольствия слышать, как сыны Торы изучают святые книги. На утверждавших, что они стесняются, директор ешивы накричал, что служительница годится им в прабабки.

— Мейлахке-виленчанину даже нравится, что кладбищенская еврейка следит за ним, — говорили между собой мальчишки, вытаскивая тряпки из щелей, как велел директор ешивы.

Однако с тех пор, как начались большие холода и у Сои-Этл не хватало дров, чтобы хорошенько топить, ученики стали оставаться в теплой синагоге как можно дольше и больше не занимались по вечерам за столом в странноприимном доме. Приходили только ночевать. Старуха стала снова смотреть в окно на заснеженное кладбище, тоскуя по сладким голосам изучающих Тору. Как раз Пятнадцатого швата было не так холодно, а служительница в честь Нового года деревьев получила несколько связок дров, чтобы получше протопить печь. В честь праздника не соблюдался и порядок занятий в ешиве. На этот раз обитатели странноприимного дома собрались раньше, чем обычно.

Хайкл-виленчанин зашел к старухе попросить иголку и нитку. Старушка довольно покивала своей усохшей головкой и дала ему иголку и моток белых ниток.

— Мне нужны черные нитки, чтобы починить одежду, а не белые, чтобы шить саван, — крикнул виленчанин ей прямо в ухо.

Соя-Этл снова доброжелательно покивала головой и дала ему черные нитки. Хайкл вернулся во вторую половину дома и уселся за стол чинить свой пиджак. С тех пор как он увидел жену директора ешивы, он стал обращать внимание на свою одежду и сердился на реб Цемаха Атласа, который пренебрегал внешней стороной этого мира, но, тем не менее, носил красивую одежду и имел жену-красавицу. Сколько Хайкл ни говорил себе, что эта красавица старше его, может быть, лет на двенадцать и что она тоже когда-нибудь расплывется, как это случилось с матерью Герцки Барбитолера, — ничего не помогало. Он думал о ней беспрестанно, хотя знал, что его грех несравнимо больше, чем когда он думал о Чарне, дочери Гирши Гордона, ведь сейчас его мысли заняты замужней женщиной.

Напротив Хайкла сидел Мейлахка-виленчанин с трактатом «Недарим» и считал, сколько страниц он уже выучил. Мейлахку тоже что-то сильно беспокоило. Когда он в пятницу пришел к извозчику, чтобы забрать свою еженедельную посылку со съестным из дома, тот сказал ему, что на этот раз ничего ему не привез. Мейлахка понял, что мать и сестры совсем забегались, закупая большие партии фруктов перед Пятнадцатым швата. Мать Герцки Барбитолера приехала, чтобы забрать его аж из-за моря. А у его мамы и сестер нет времени принести посылку для него с Мясницкой на Стефановскую улицу[170], куда заезжают валкеникские извозчики.

За столом сидел и оранец[171], который подрезал маленьким ножичком ногти на руках. Ешиботники валялись на лежанках и читали или разговаривали между собой. Подброзинец[172], крепкий паренек с подростковыми прыщами на лице, бегал по узкому проходу между лежанками и вслух читал книгу мусара.

Слова застряли в горле у подброзинца. Оранец перестал отрезать от столешницы кусочки дерева, которые надо было сжечь вместе с ногтями, а другие пареньки слезли с лежанок. Мейлахка вытянул голову вперед, как зайчик, который раздувает свои влажные ноздри и поднимает длинные уши, услышав шорох среди ветвей. Только Хайкл ничего не замечал вокруг себя, так он был зол и так погружен в починку платья. Чем больше он штопал свой пиджак, тем больше дырок в нем находил. Локти и манжеты были потрепаны, воротник — наполовину оторван, а пуговицы болтались на отдельных ниточках. Только услыхав звонкий женский голос, он поднял голову. В комнате странноприимного дома стояла жена директора ешивы и протягивала Мейлахке большой бумажный пакет:

— Я принесла тебе и твоим товарищам плод рожкового дерева и разные фрукты в честь Пятнадцатого швата.

Позднее Мейлахке пришлось оправдываться за свое поведение, потому что все его упрекали. Он забыл о всяческих приличиях и схватил пакет обеими руками.

— Это для тебя, но и для твоих товарищей тоже, — нежным голосом сделала ему замечание жена директора ешивы. Он вспыхнул и покраснел, а потом обеими руками отодвинул от себя пакет. Вокруг стояли ешиботники, заложив руки за спину, а пейсы — за уши, и улыбались, глядя на такое детское поведение Мейлахки. Хайкл остался сидеть с иголкой в руке и, остолбенев, смотрел на происходящее. Даже потом у него пылало лицо каждый раз, когда он вспоминал, как жена директора ешивы застала его за починкой пиджака, как какого-нибудь портняжку, ставящего заплаты.

Слава смотрела на два ряда лежанок, выстроившихся вдоль стен. Лежанки были покрыты потертыми одеялами, а подушки в их изголовьях — грязными наволочками. На части подушек наволочек не было вообще. Перья так и лезли из красных наперников. На полу валялась солома, вывалившаяся из матрасов. Над кроватями, на гвоздиках, вбитых в стены, висели мешочки с филактериями и полотняные свертки. Чтобы жена директора ешивы не удивлялась, что они не держат свои вещи в сундучках и чемоданах, подброзинец рассказал ей, что в странноприимном доме есть мыши. Мейлахке было что рассказать поинтереснее, и пусть про него не говорят, что он кляузничает на товарищей.

— Перед тем как мы читаем «Слушай, Израиль» и ложимся спать, мы просим друг у друга прощения. Мы не хотим, чтобы кто-то лег спать с обидой на товарища, и поэтому миримся.

Стоявшие вокруг ешиботники снова по-взрослому улыбнулись, слушая похвальбу Мейлахки. Жена директора ешивы подошла к печи и потрогала кирпичи, из которых та была сложена.

— Печь натоплена, но в доме холодно. Надо заткнуть дыры, — сказала она, наклонившись, чтобы заглянуть в щели, пропускавшие свет с той стороны. Однако тут же испуганно отскочила назад. Она увидала чьи-то глаза прямо напротив своих глаз. Подброзинец снова откликнулся и сказал, что раввинше незачем пугаться. Служительница странноприимного дома имеет обыкновение подсматривать через щели в стене. Однако директор ешивы велел, чтобы щели не затыкали, потому что нельзя лишать старуху удовольствия слышать голоса ешиботников, изучающих Гемару. Слава вернулась к паренькам, стоявшим вокруг стола.

— Будьте здоровы! Завтра утром я уезжаю.

Она увидела на их лицах печаль и обиду.

— А когда вы вернетесь? — спросил Мейлахка таким тоном, будто она его обманула. Тронутая тем, что ученики сожалеют о ее отъезде, она вдруг почувствовала, что у нее сжалось горло. Она не хотела лгать этим юным сынам Торы, как солгала в доме резника, сказав, что вернется.

— Я не знаю, Мейлахка, когда я вернусь. Не знаю. — Слава сделала движение рукой, чтобы погладить мальчика, и сдержалась, чтобы не выделять его из остальных. Однако Хайклу она подарила потаенную последнюю улыбку, полную соблазнительного очарования и в то же время — печали, как будто знала, что делается у него на сердце, и как будто сама тоже от чего-то страдала. Хайкл увидел в ее глазах слезы. Ее улыбка еще долго светила ему, как золотые языки свечей через замерзшие окна, как зеленые иголки сосен из-под снега.

Как только Слава вышла, Мейлахкой снова овладел соблазн, и он ухватился обеими руками за бумажный пакет.

— Рожок! Фиги, целая коробка фиг! Связка фиников! — воскликнул он. Однако остальные все еще стояли, опечаленные тем, что молодая красивая раввинша уезжает, и у них даже не было желания заглянуть в пакет с фруктами. Мейлахка понял, что его, чего доброго, еще могут заподозрить в том, что он просто обжора. Он принялся разъяснять причину своего поведения: по правде говоря, его очень расстроило, что семья не прислала ему посылки в честь Пятнадцатого швата. Вот Небеса и прислали ему замену той посылке. Провидение послало ему через жену директора ешивы плод рожкового дерева, чтобы он «услышал», что к Торе ничего не добавляют, как говорит реб Менахем-Мендл, и что правильная жизненная стезя — это путь Новогрудка: способность полагаться на Бога без приложения усилий! Он обрадовался тому, что «услыхал» это, а не самому плоду рожкового дерева.

Хайкл сидел, опустив руки. Ему больше не хотелось чинить свою потрепанную одежду. Теперь ему не будет мешать, что он ходит в рванине. Другие пареньки в полном молчании смотрели на деревянную щелястую стену. Теперь только теплые, добрые и преданные глаза старушки Сои-Этл будут беречь их на протяжении всей зимы, до тех самых пор, когда они вернутся на Пейсах по домам.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1

За неделю до Пейсаха Хайкл-виленчанин приехал домой на праздник. Он боялся встречи с Вовой Барбитолером и расспрашивал о нем у матери.

— Лучше не спрашивай, — вздохнула Веля. Она сидела во фруктовой лавке на своей низенькой скамеечке, смотрела вниз, на свой фартук, и рассказывала о табачнике: — Он стал нищим. Из-за постоянного пьянства и скандалов растерял клиентов и задолжал оптовикам. С тех пор как его прежняя жена приехала из Аргентины и увезла с собой их мальчика, он еще больше потерял голову и полностью отключился от своей торговли. Он даже перестал заходить в шинок. Реб Вова стал зарабатывать на жизнь продажей талесов, арбоканфесов и кистей видения. Прежде он дарил эти вещи сиротам ради доброго дела; теперь он упрашивает старост, отвечающих за талмуд тору, чтобы они покупали их у него. Его Миндл говорит, что он ищет возможности унизиться именно перед теми евреями, которым когда-то сам давал пожертвования. Миндл плачет и говорит, что лучше бы он пил и буянил, как прежде, чем расхаживал, как теперь, живым мертвецом. Его сын и дочь от первой жены хотят ему теперь помочь. Однако он дал им знать, чтобы они жили своей жизнью, а о нем не думали. Даже не пригласил своих детей на пасхальную трапезу. Ясно, что он хочет от них отделаться. Но вот Герцку понять невозможно. Перед отъездом в Аргентину он даже не попрощался с Миндл, хотя она, мачеха, обращалась с ним лучше, чем его родная мать, и достаточно натерпелась от его отца, заступаясь за пасынка. Не напрасно люди говорят, что яблоко падает недалеко от яблони. Этому Герцке было в кого уродиться. Но что об этом говорить…

Веля посмотрела на улицу и встала со своей табуретки взволнованная:

— У Зельды-жестянщицы нашествие покупателей, а я стою и болтаю! Обыватели из молельни реб Шоелки говорят, что и ты причастен к бедам реб Вовы. Ты помог Герцке бежать в Валкеники?

Хайкл отвечал зло и горячо, что те же самые обыватели, которые теперь якобы жалеют табачника, годами преследовали его, и они полопались бы от зависти, если бы Герцка вырос ученым евреем. Они завидуют даже бедной торговке фруктами, сын которой — сын Торы, потому что их собственные дети — невежды и даже не возлагают филактерий. Веля посмотрела на Хайкла с испугом и прошептала, что не могла даже подумать, что полгода на чужбине так остепенят его. Теперь она уже может сказать ему правду. Она боялась, как бы он там с кем-нибудь не разругался или не вернулся посреди зимы, если ему что-то там не понравится.

В праздник вечером в молельне реб Шоелки ближе к вечерней молитве Хайкл забрался на биму и следил за Вовой Барбитолером, стоявшим у восточной стены. На священном орн-койдеше переливалась золотым шитьем занавесь. Свет от свечей в подсвечниках и электрических ламп боязливо и загадочно подрагивал в стеклах книжных шкафов. Лица обывателей были залиты царственным покоем сидения за пасхальной трапезой в белых китлах[173]. Глаза и щеки сияли и играли, как темно-красное вино еще не выпитых четырех бокалов[174]. Однако на лице бывшего торговца табаком лежала мрачность банкрота, переставшего делать вид, что у него все в порядке. Он выглядел буднично и измученно, его седая клочковатая борода была растрепана. После вечерней молитвы Хайкл хотел выйти из синагоги первым — ему надо было подождать отца. Прошло немало времени, пока реб Шлойме-Мота встал, надел пальто и направился к выходу, опираясь на палку. Тем временем обыватели поспешно выходили. Последним тащился Вова Барбитолер. Реб Шлойме-Мота пожелал ему доброго праздника, Вова ответил молчаливым кивком. Он увидел Хайкла и сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться.

— Как дела у твоего главы ешивы, реб Цемаха Атласа? Он поехал на Пейсах домой?

От страха и из-за чувства вины Хайкл поспешно заговорил. Он сказал, что директор ешивы не поехал на Пейсах домой, потому что семья его жены не набожна. Его жена посреди зимы приезжала в Валкеники, а через пару дней уехала. В местечке говорят, что она не хочет становиться раввиншей и что они между собой плохо уживаются. Реб Шлойме-Мота и Вова Барбитолер переглянулись. Хайкл прикусил язык. Он не должен был этого рассказывать. Однако на лице Вовы не было заметно никаких признаков мстительной радости. С минуту он стоял с видом глухого, который видит мир, но не слышит ни единого его звука. Он заговорил плачущим голосом, а его глаза при этом блуждали, словно он продолжал искать своего сына.

— Когда Герцка с матерью уже были в поезде, я бежал за ним с книжечкой Псалмов: «Возьми Псалмы и прочитай в пути псалом за своего несчастного отца!» Так знаете, что мой сын мне ответил? Что даже свои филактерии и арбоканфес он оставил в валкеникском странноприимном доме, назло мне, назло главе ешивы и назло всем святошам. И при этом смеялся, и его мать смеялась вместе с ним, как дьяволица. За то, что натворил валкеникский глава ешивы, Бог ему еще отплатит. Но и я сам тоже виноват. Я не должен был жениться на такой женщине и не должен был заводить от нее ребенка. До свидания. Доброго праздника.

Он вытер ладонью потное лицо и вышел из молельни на своих кривоватых подгибающихся ногах. Реб Шлойме-Мота кашлянул и вытянул шею, глотая слезы.

— Я всегда думал, что без въевшейся в него тоски по этой плохой женщине и без удовлетворения его жажды мести он не сможет жить. И все же я не представлял себе, что он так быстро сломается, — прошептал старый меламед, спускаясь по лестнице. Хайкл шел за ним следом, со страхом глядя на нижнюю дверь, ведущую на улицу. Ему пришло в голову, что Вова Барбитолер наскоро выпил целую бутылку водки, которую прятал в кармане, и теперь ждет его с пустой бутылкой в руке, чтобы рассчитаться… Однако внизу у выхода на улице никто не стоял, и Хайкл вздохнул с облегчением. Реб Шлойме-Мота велел ему не рассказывать матери ни слова о разговоре с отцом Герцки, потому что мама проплачет весь вечер и пасхальная трапеза будет испорчена.

Их пасхальная трапеза была все равно испорчена. Старый меламед прочитал кидуш, отпил вина — и почувствовал себя плохо. Он смотрел в отчаянии на блюдо с мацой и на книжную полку, как будто уже прощался с ними. Торговка фруктами тоже смотрела на праздничные свечи с немым упреком Богу за то, что Он разрушает ей праздник. Она вместе с сыном помогла старику раздеться и уложила его в постель. Хайкл уселся за стол, чтобы вести пасхальную трапезу. Он едва успел сказать «Вот скудный хлеб…»[175], как мать заснула, уронив голову на стол. Реб Шлойме-Мота открыл глаза и подмигнул сыну, давая понять, чтобы он не затягивал чтение пасхального предания. Мама смертельно устала от тяжелого предпразничного труда[176]. Хайкл стал читать быстро и буднично. Торговка фруктами пробудилась ото сна рассерженная:

— Что ты гонишь, как на ярмарке? Я не сплю. — С мужем она обычно тоже разговаривала строго, словно клянясь. — Какая у нас сегодня первая пасхальная трапеза[177], так ты поедешь этим летом на дачу в Валкеники!

Приехав из ешивы, Хайкл рассказал, что Валкеники окружены сосновыми лесами и что летом люди приезжают туда на дачу. Веля пристала к мужу, требуя, чтобы он поехал вместе с сыном в Валкеники подышать свежим воздухом, как велел ему доктор. Муж ответил, что изучающих Тору содержит весь еврейский народ, а ему приходится довольствоваться тем содержанием, которое дает ему ее работа с кошелками, полными фруктов. И к тому же он не хочет оставлять ее одну, потому что когда он в городе, то сам приходит к ней в лавку и гонит ее домой поесть. Кто же будет это делать, если он уедет? Однако на этот раз, за пасхальной трапезой, реб Шлойме-Мота покорно молчал. Он понял, что ему обязательно придется согласиться. Веля не помнила, на каком месте пасхального предания она задремала, и снова начала с фразы «Вот скудный хлеб…».

Глава 2

Мейлахка-виленчанин, как и Хайкл, приехал на Пейсах домой. Однако и у его матери и всей его семьи праздник был испорчен: своим сестрам он даже не позволил к себе прикоснуться, как будто они были посторонними женщинами. В молельне реб Шоелки перед молитвой он бегал между скамеек, хлопал в ладоши и громко читал книгу мусара:

— Ай-ай-ай!

Обыватели были поражены, котельщик реб Сендерл спросил, почему он так кричит, отвечая «аминь» ведущему молитву. Мейлахка-виленчанин в ответ перевел из Гемары на идиш, что перед тем, кто отвечает «аминь» во всю силу, открываются врата рая. А реб Исроэл Салантер сказал, что, крича, люди приходят в состояние восторга. Реб Сендерл сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на этого мальчика, заблаговременно заботящегося, чтобы перед ним открылись врата рая.

— Ты, малявка, ты рассказываешь мне о реб Исроэле Салантере? Я слышал, как он выступал на виленском Синагогальном дворе, когда твоей матери с ее большим ртом еще не было на свете! Реб Исроэл Салантер, да будет благословенна память о нем, был евреем с белой бородой, большим ученым и человеком, мягким, как шелк!

Мейлахка посмотрел на старика с пренебрежением, не ответил ни слова и вышел из синагоги, заложив руки за спину. Мать и сестры потом спрашивали его, прослушивали ли евреи в синагоге, как он учит Тору. Мейлахка посмотрел на женщин с большим удивлением: да разве он позволит каким-то обывателям прослушивать его? Что знают обыватели о том, что такое «разрушение прирожденных качеств[178]»? Зельда и ее дочери растерялись, они не понимали ни его древнееврейского языка, ни его поведения.

Муж Зельды, Касриэлка-жестянщик, был с Пурима и до Пейсаха, в период, когда выпекали мацу, пекарем. За эти четыре недели он не заглядывал в шинок, и дома к нему относились лучше. Простояв целый день у раскаленной печи, он каждый вечер возвращался смертельно усталый и сразу же валился спать. Тем не менее в ночь кануна Пейсаха он разложил хлебные крошки, а потом ходил со свечой, с деревянной ложкой и с гусиным пером, собирал эти крошки и таким образом выполнял заповедь об уничтожении квасного. Однако Мейлахка перевернул весь дом и искал квасное в шкафчиках, в комодах, под кроватями. На следующее утро отцу перед тем, как отправиться на подряд, пришлось еще бежать в синагогу гаона продавать квасное[179]. Маленький ребе убежал на синагогальный двор, чтобы сжечь деревянную ложку с хлебными крошками, завязанную в кусок полотна. Перед тем как уйти в лавку в предвкушении большой предпраздничной выручки, Зельда и дочери присели с краешка стола для последней трапезы с квасным. Мейлахка стоял над ними как надзиратель, следя за тем, как бы со стола, не дай Бог, не упало ни крошки на пол. Мать и сестры светились счастьем оттого, что их младшенький — прямо настоящий раввин. С другой стороны, им несколько докучало его святошеское давление. Но настоящие неприятности начались за пасхальной трапезой.

Касриэлка до вечера стоял у печи и даже не успел сходить в баню. Он ввалился в дом разгоряченный, обсыпанный мукой, голодный. Зельда и ее дочери тоже вернулись из своей фруктовой лавки без сил, едва держась на ногах. Тем не менее семье пришлось терпеливо ждать, пока Мейлахка вдоволь нараскачивался за молитвой в уголке, чтобы можно было сесть за стол. Однако сразу же, как они уселись, Мейлахка с горящими глазами напомнил отцу, что на пасхальную трапезу нужно надеть китл. Касриэлка громко рассмеялся: он не надевает китла даже в Йом Кипур, так неужели он будет сходить с ума на пасхальной трапезе? И он свалил все символы праздника в праздничное блюдо. Но маленький ребе с набожным выражением лица заглянул в Пасхальное предание и начал все перекладывать. Обожженное куриное крылышко должно лежать на тарелке с правой стороны, вареное яйцо — с левой стороны, а хрен — точно посредине. Тогда отец по-свойски сказал своему маленькому святоше, что главное — быть хорошем парнем, а не слюнтяем и что где бы ни лежал хрен, он все равно горький. Однако Мейлахка сидел с ермолкой на макушке и молчал, закусив губу. Касриэлка поднял бокал с вином, по-быстрому прочитал кидуш, выпил до дна, выдохнул и облизнулся. Мальчик аж подпрыгнул на месте:

— По закону, надо опереться на левый локоть и пить очень медленно.

— Ладно, значит, я пью не по закону, — ответил отец. Он взял пригоршню зеленых листьев, имевших вкус его горестей, и, обмакнув их в соленую воду, произнес благословение «Сотворяющий плод земли».

— А омовение рук?! — вскричал Мейлахка. — Надо сначала омыть руки и не произносить благословения на омовение рук.

— Тьфу на тебя! — отец выплюнул разжеванные зеленые листья. — Меня тошнит от твоей набожности. Пусть черти справляют с тобой пасхальную трапезу.

— Делай, что он тебе говорит! — заорали женщины на хозяина.

Жестянщик был привычен к тому, что жена и дочери, эти санхеривы, покрикивали на него и воевали с ним. Теперь он видел, что и мнение одиннадцатилетнего ешиботника имеет в доме больше веса, чем его мнение. Это его возмутило, и он начал ругать всех просиживающих штаны в ешиве, все эти ссутуленные спины. Мать и сестры тоже раскричались на Мейлахку, что он портит им тяжелым трудом заработанный праздник. Он не ответил ни слова, но в его молчании и напрягшихся плечах было так много упрямства, что было видно как на ладони, что он готов испортить всем Пейсах, но не уступить. Вся семья сразу же сдалась и сделала все, как он требовал.

Утром первого же из пасхальных будней Зельда и ее девицы открыли свою лавку. Сразу же набежало множество покупателей, толпившихся вокруг корзин с фруктами, ящиков с копченой рыбой, бочонков с селедкой. У отдохнувших за два праздничных дня и изголодавшихся по заработку торговок товар так и горел в руках. Вдруг в лавке появился Мейлахка, посмотрел на все происходящее с миной инспектора и громко известил всех, что в товар могли случайно попасть крошки квасного. Ничего из этого нельзя продавать до окончания Пейсаха, пусть даже фрукты сгниют. Клиенты переглядывались и пожимали плечами, глядя на этого странного мальчика. Его мать и сестры больше не могли сдержаться. Одетые по-зимнему, в шерстяных платках на головах и в валенках с калошами, они выбежали из лавки на улицу, встали, расставив ноги над сточной канавой, полной воды, и начали кричать, разрывая на себе одежду:

— Караул! Мусарники свели его с ума!

Клиенты не верили собственным глазам и ушам: такой маленький и такой праведничек! А кто виноват? Все Виленские раввины! Зельда показала на свою ладонь: как здесь растут волосы, так ее мальчик вернется к этим сумасшедшим мусарникам! Мейлахка слушал и печально качал головой. Его мать и сестры готовы продавать несомненное квасное, лишь бы подзаработать деньжат. Это квасной мир, и его надо отменить, как прах земной[180]. Он вышел из лавки с поднятой головой, чтобы все окружающие видели, как мало они его волнуют. Он сразу же вспомнил, что тот, кто хочет стать настоящим новогрудковским мусарником, должен беречься как огня, не оставаться лицом к лицу с этим миром и его соблазнами. Он выпустил кисти видения из-под своего короткого пиджачка, чтобы арбоканфес стал оградой между ним и суетным миром Мясницкой улицы. Пусть все смотрят на его кисти видения и насмехаются над ним! Однако уставшие от работы прохожие даже не замечали его, и это было ужасно обидно.

Еще больше обижало его, что у него нет младшего братишки. Ему хотелось бы привезти с собой в Валкеники еще одного ученика, чтобы глава ешивы видел, что он дает возможность многим удостоиться выполнения заповедей. Мейлахка начал слоняться по дворам и искать, не встретится ли ему мальчик, который хочет стать сыном Торы. И вот в одном дворе на Шауляйской улице[181] навстречу ему бросился Йоселе в больших разваливающихся отцовских башмаках и в разорванной шапке старшего брата. У Йоселе были влажные глазенки, горбатый нос и оттопыренные уши. Он был похож на кролика, привезенного из деревни в город и вылезшего из ящика, выстеленного соломой, чтобы посмотреть на окружающий мир. Низкие залатанные домишки с кривыми крышами выпаривали из себя зиму. Над серыми каменными зданиями поднимался туман. Оставшийся еще снег, пожелтевший и ноздреватый, утекал в мутные ручейки. Йоселе тоже проветривался, освобождаясь от зеленоватой плесени сырых стен подвала, от тесноты и темноты, в которых жил он с сестрами. С Мейлахкой он был знаком еще по прошлому году. Йоселе дернул носиком, спрашивая, как делишки, и сам рассказал, как он сегодня перелез через высокий каменный забор.

— Человек должен знать, для чего он живет на свете. — Мейлахка разгладил свои пейсы по щекам. — Вы рассказываете мне, что перелезли через высокий каменный забор. Но что вы сделали для того, чтобы поднять выше свою духовность?

— Мы с мальчишками со двора перелезли и через железный забор, окружающий церковь на Рудницкой улице. Иноверец из церкви гнался за нами с палкой и не смог поймать. — Йоселе показал на выпущенные наружу кисти видения Мейлахки и снова дернул носом. — Почему ты носишь такие длинные кисти видения, как старые евреи с седыми бородами? Ведь мальчишки на улице будут над тобой смеяться.

Мейлахка отвернулся от Йоселе с презрением:

— Вы еще совсем мальчишка, а не разумный человек, — и отправился искать разумного человека, достойного стать сыном Торы. На углу Шауляйской и Мясницкой навстречу ему вышел Хайкл. За четверть часа до этого Хайкл проходил мимо фруктовой лавки Зельды. Она пальцем указала на него своим дочерям:

— Вот он идет, этот милый человек, который помог затащить туда мальчишку табачника и свести с ума нашего Мейлахку!

Зельда и ее девицы снова поклялись, что их мальчик больше не поедет к этим сумасшедшим мусарникам.

— Вы сделали что-то ради общественных интересов? — спросил Мейлахка своего старшего земляка и рассказал ему с обидой, что он пока еще ничего не сделал, чтобы помочь многим удостоиться выполнения заповедей. Хайкл разозлился:

— Что за дикие вещи ты устраиваешь? Твоя мама и сестры проклинали меня, говоря, что я тебя свел с ума. Они говорят, что ты больше не поедешь в ешиву.

— Разве удивительно, что они так говорят? — проговорил себе под нос Мейлахка, выражая таким образом глубокое презрение к собственной семье. — Кто их спрашивает? На следующий день после Пейсаха я возвращаюсь, с Божьей помощью, назад. А вы когда едете?

Хайкл не ответил. Он не планировал искать новых учеников для ешивы. Он знал, что должен привезти в Валкеники на дачу своего больного отца. Однако не мог придумать, где и у какого обывателя найти комнату с ночлегом и питанием за те гроши, которые может заплатить его мать.

Глава 3

Фрейда Воробей жила на те деньги, которые ей каждый месяц присылала из Америки старшая дочь. Однако «американка», как ее называли, не могла рассчитать, насколько широко она может позволить себе жить. В Валкениках говорили, что она транжира. Она любила сладости, дорогие фрукты. Когда летом в жару, в дождь или зимой в снег видели бегущую по улице длинную тощую Фрейду в белом платке на голове и в черных чулках, люди смеялись, что она бежит в пекарню с плачем выпрашивать имберлех, штрудель, пирожки и другие лакомства. Она никогда не могла рассчитаться до конца, и лавочники все реже давали ей в долг. А если и находился добросердечный лавочник, по поводу него ворчали, что когда «американка» получает свои десять-пятнадцать долларов и приходит расплатиться, то он забирает у нее все.

Нохемка, ее сынок, расхаживал одетый в тряпье и грязный, как будто кормился на торфяниках. А вообще-то он был тихим мальчиком и любил крутиться в синагоге. Он помогал синагогальному служке подмести пол, натаскать воду в кадушку, расставить стендеры. За работой он любил напевать. Хайкл-виленчанин слышал, как сладко поет мальчик, будто в его голосе оживали деревянные резные птицы из холодной синагоги. Хайкл спросил его, почему он слоняется без дела и никогда не открывает святой книги. Нохемка ответил, что он даже не молится по молитвеннику.

Хайкл начал его учить еврейской грамоте. Это было еще зимой. Они забирались каждый вечер в уголок в синагоге и занимались при свете прилепленной к стендеру свечки. Обыватели глазели на них с изумлением. Им никогда прежде не приходило в голову подумать, знает ли сынок Фрейды Воробей грамоту. Ешиботники смотрели и улыбались. Вместо того чтобы разговаривать с товарищами и заниматься, Хайкл стал меламедом для начинающих. Но виленчанин не забыл, с каким пренебрежением относились к нему обыватели из молельни реб Шоелки и как они не верили, что он может стать сыном Торы. Поэтому он занимался с бедным мальчишкой, на которого никто бы даже и не взглянул.

Однажды Хайкл вынул из кармана ножичек и подстриг Нохемке грязные ногти. Ученик дико хохотал и вопил от щекотки, потому что никогда прежде ему не подстригали ногтей. На следующий день рядом со стендером Хайкла стояла Фрейда Воробей и говорила с ним с большим почтением: за то, что аскет обучает ее сына, она должна мыть его и воду пить. Зачем аскету мучиться в странноприимном доме? Пусть он переедет к ней. Будет спать на чистой и мягкой постели.

Хайклу уже давно надоело валяться на лежанке в странноприимном доме. Он зашел к матери Нохемки взглянуть, сможет ли он у нее жить. Дом был просторный, с занавесью на двери, ведущей во вторую комнату. Но штукатурка отваливалась со стен, а между бревен был виден высохший мох. В комнате стояли две узкие кровати, простого дерева хромой стол и разваливающийся старый комод. В кухоньке на холодной плите сиротливо стояли пустые горшки. На полках шкафчика чистые кастрюльки сверкали нищетой. У окна сидела девушка с острым лицом и угольно-черными глазами. По ее чертам было сразу заметно, что она дочь хозяйки. Хайкл удивился, что мать постоянно видно в переулках местечка, в то время как дочери он прежде не встречал. Фрейда снова принялась уговаривать его, чтобы он к ней переехал.

— А где я буду спать? — спросил он, заглянув во вторую комнатку, чтобы увидеть, как там. Девушка сразу же вошла вслед за ним.

— Здесь моя комната, переезжайте к нам, — быстро прошептала она, как будто едва смогла дождаться мгновения, чтобы сказать ему это.

Ее горячий шепот зажег воображение Хайкла. Комнатка выглядела как приготовленная для молодой парочки: большая деревянная постель с высокой грудой постельного белья и окошко, выходившее на засыпанный глубоким снегом дворик. Девушка ждала его ответа, гордая и злая, с глазами, горящими от тоски. Чтобы не надо было сразу же отвечать, будет ли он переезжать, ешиботник сказал просто так:

— Ваш братишка скоро достигнет возраста бар мицвы, но все еще не обучен грамоте.

— Если вы будете жить у нас, вы станете с ним заниматься. Хотите у нас жить? — спросила она, затаив дыхание.

Хайкл проворчал, что подумает, и сразу же вышел из дома. Он боялся испытания этой девицей, сжигавшей его своим взглядом. Однако хозяйка, уверенная, что юный аскет переедет к ней, рассказала об этом знакомым, и новость дошла до портного реб Исроэла. Тот завел с виленчанином долгий разговор. Обучать еврейской грамоте бедного ребенка — это, конечно, очень доброе дело, но жить у Воробьев не подобает сыну Торы. Мужа Фрейды, он работает на картонной фабрике за лесом, зовут Бенця-болван, другие называют его Бенця-выкрест. Правда, он не крестился. Он живет с одной крестьянкой из соседней деревни без брака. Отдает ей свои заработки, ест у нее, спит у нее и пьянствует вместе с деревенскими мужиками. Обыватели пробовали говорить с ним, чтобы он вернулся домой и вел себя как еврей. Он отвечает, что не хочет вкалывать на жену, которая пренебрегает его трудом и дает ему кусок черствого хлеба без сала. У крестьянки, говорит он, он ест свинину, сваренную с капустой. Она чинит ему подштанники, и он спит на теплой печи. Этот невежественный человек вообще не любит евреев. Однажды он помог каменщику Исроэлу-Лейзеру увести корову из стойла у одного из обывателей. Евреи узнали, где находится украденная корова, но Исроэл-Лейзер выкрутился. Всю вину он взвалил на Бенцю-болвана, и тот едва не попал в тюрьму. Так вот от злости на каменщика он еще больше отдалился от евреев, от жены и детей. Он живет у этой дочери необрезанных и рассказывает крестьянам, что все евреи — воры.

— Бедняга, — вздохнул реб Исроэл и как бы против воли улыбнулся в свою серебристую бороду. С одной стороны, ему было жаль еврея с павшей душой. С другой стороны, ему все-таки хотелось рассмеяться: этот урод Бенця-болван еще и других попрекает!

Только тогда Хайкл понял, почему никто в местечке не смотрит на сына Фрейды Воробей и почему ее дочь всегда сидит дома. Она стыдится показаться на улице из-за поведения отца. Хотя о переезде к этой семье Хайкл больше не думал, он хотел продолжать заниматься с мальчиком. Однако Нохемка перестал заходить в синагогу и избегал молодого отшельника на улице. Однажды отшельник схватил его за руку, чтобы тот не мог убежать, и спросил, почему он не приходит учиться. Нохемка отвернулся и ответил, что сестра не пускает его. Хайкл рассмеялся про себя, ему стало приятно оттого, что он не переехал к Воробьям. Девица точно думала, что он станет ее женихом.

Зимой, когда все это происходило, он не представлял себе, что после Пейсаха будет молить Бога, чтобы Воробьи захотели принять его и его отца. После его возвращения из Вильны в Валкеники он целыми днями искал квартиру на летние месяцы. Однако у владельцев домов и квартир, расположенных у леса, были из года в год одни и те же дачники. И в самом местечке тоже никто не хотел иметь дело с тяжелобольным бедным евреем, ищущим жилье с полным пансионом как можно дешевле. Поэтому Хайкл пошел к матери Нохемки с дрожью в сердце, опасаясь, что и она откажет ему. Ему стало еще печальнее, когда он увидал, что хозяйки нет, а ее дочь сидит у окна, как и месяцы назад.

— Почему ни в синагоге, ни на улице не видно твоего братишки? — спросил Хайкл.

— Он пошел работать на картонную фабрику, на которой трудится его отец. А почему вы прошлой зимой больше не заходили к нам? — спросила девушка, и ее глаза загорелись. — Я понимаю, почему! Нас оговорили, сказали, что аскету не подобает жить у таких людей, как мы.

Хайкл стал оправдываться: зимой он жил в странноприимном доме и ему не нужна была другая квартира. А почему она не позволила Нохемке учиться у него? Девушка отвечала с кривой усмешкой крикливым, как у ночной птицы, голосом, что, поскольку аскет не счел возможным у них жить, она сочла, что нельзя, чтобы Нохемка у него учился.

В этот момент вошла хозяйка, нагруженная свертками с провизией. Фрейда как раз в тот день получила деньги из Америки. Она выплатила часть своих старых долгов и наделала новых. Ей было хорошо на сердце, и она обрадовалась гостю. Хайклу тоже стало веселее. Он видел, что эта неразумная женщина по своей природе добра, и рассказал ей, зачем пришел.

— Ваш отец будет жить и есть у нас, — воскликнула Фрейда, счастливая от того, что она сможет бегать по лавкам и закупаться.

— А сколько это будет стоить в неделю? — озабоченно спросил Хайкл.

— Я еще не знаю, сколько это будет стоить в неделю. Я на вас зарабатывать не стану, — ответила хозяйка безо всякой обиды, но ее дочь скривилась:

— Мы не воры. А разве вам не подобает жить у нас вместе с вашим отцом?

— Конечно, я тоже буду у вас жить.

Мгновение Хайкл молчал, а потом сказал, что должен их кое о чем попросить: пока его отец не приедет, никто не должен об этом знать. Фрейда посмотрела на него растерянным взглядом разбуженной курицы. Она не понимала, почему она не должна об этом рассказывать. Однако ее дочь догадалась, что ешиботник не хочет, чтобы его снова начали отговаривать переезжать к ним.

— Она будет молчать, — сказала девушка, бросив на мать огненный взгляд своих злых глаз.

Хайкл описал все в письме к родителям. В один солнечный ветреный день, после полудня, местечковый извозчик привез с валкеникской железнодорожной станции пассажира в домишко Фрейды Воробей. Из домов, стоявших на Синагогальной улице, и из открытых окон синагоги высовывались головы в ермолках. Обитатели Валкеников увидели широкоплечего еврея среднего роста, который медленно слез с телеги и расплатился с извозчиком. Никто из жителей местечка не знал, кто этот гость в пальто, наброшенном на плечи, в шапке, сдвинутой набок, и с подстриженной четырехугольной седой бородой, который прибыл к «императорской семье». Только директор и глава ешивы реб Цемах помнил виленского меламеда реб Шлойме-Моту. Долго директор ешивы удивлялся, что Хайкл даже словом не упомянул о том, что приезжает его отец. Потом он вернулся к святой книге и подумал, закрыв глаза, что точно так же, как он ничего не добился с сыном табачника, он не уверен, что сын этого старого меламеда и приверженца Просвещения останется с Торой и учением мусара.

Глава 4

Азриэл Вайншток, младший зять резника, приехал домой на Пейсах и оставался после праздника дольше обычного из-за денежного конфликта с той ешивой, за средствами для которой он и разъезжал. Каждый день директор валкеникской ешивы видел в синагоге широкоплечего зятя резника с жирным складчатым затылком. С тех пор как Цемах поселился у портного реб Исроэла, он не заходил на свою прежнюю квартиру. Однако он не забыл женщины, которая там так хлопотала ради него и чью преданность он так грубо оттолкнул. Именно потому, что он больше не видел Роню, дочь резника, она стала в его воображении еще нежнее и деликатнее. Он хотел ее помнить скромной, а доходил в своих мыслях до того, что он был для нее испытанием в ее постоянном одиночестве. Он должен что-то сделать, чтобы она снова не осталась одна и не тосковала бы по кому-то, о ком можно было бы заботиться.

Утром после молитвы, когда Азриэл Вайншток сдвинул с головы на плечи талес с золотым воротником, к нему подошел директор и глава валкеникской ешивы, тоже еще с талесом на плечах, и шепнул, что ему надо переговорить с ним по одному делу. Усыпанное веснушками и блестящее от жира лицо Азриэла Вайнштока сразу же застыло. Этот новый обитатель Валкеников, конечно, хочет расспросить его, на какую ешиву он работает, сколько процентов получает. Поэтому он был поражен, услышав, что вместо того, чтобы расспрашивать его, Цемах Атлас предлагает ему вести урок для учеников среднего класса валкеникской начальной ешивы.

Азриэлу Вайнштоку пришлось сдерживаться, чтобы не рассмеяться и не вспылить. Его белая, холеная шея покраснела, а щетина на подбородке встала дыбом и торчала, как проволока. Чтобы он остался в местечке и проводил урок для ешиботников? Это казалось ему издевательством. Тем не менее он не рассмеялся. Он задрал голову к потолку и пощупал колючие волоски у себя на шее.

— Ну а содержание? Откуда я буду получать на хлеб для жены и деток? — сделал он озабоченное выражение лица, как будто разъезжать по заграницам было для него чистым мучением.

— Местные обыватели платят содержание мне и реб Менахем-Мендлу. Вы, конечно, слышали от вашего тестя о его квартиранте, о нашем главе ешивы реб Менахем-Мендле Сегале? Он поехал домой на праздник еще прежде вас. Я уверен, что и он обрадуется третьему главе ешивы. Мы попросим местных обывателей добавить денег на содержание, а я к тому же съезжу в Вильну потребовать от Комитета ешив[182], чтобы нам выделили финансовую помощь.

— Очень сомневаюсь, что валкеникские обыватели дадут взнос на третьего главу ешивы. Комитет в Вильне опять же поддерживает только большие ешивы, где учатся взрослые ешиботники, а не начальные ешивы в маленьких местечках. — Азриэл Вайншток вынул из левого кармана своего жилета жесткую щеточку и расчесал свои усы. — Сколько вы получаете в неделю?

— Содержание глав ешивы еще не установилось как следует, — ответил Цемах, раздраженный тем, что зять резника расспрашивает прежде всего о заработке. — Я и реб Менахем-Мендл получаем иной раз по пятнадцать, иной раз по двадцать злотых в неделю.

— Этого мне не хватило бы даже на воду для варки каши, — сказал через плечо Азриэл Вайншток, пряча в уголке рта презрительную скуку. — Даже мой свояк Юдл-резник получает больше.

Вороной, как смоль, и бледный, как черно-белый талес, директор ешивы из маленького местечка смотрел на разъезжающего по всему миру сборщика пожертвований с подстриженной бородой, медно-желтоватыми белками глаз и жирными вывороченными губами. Цемаха поразила внезапная мысль, что Роня не слишком привязана к своему мужу. Может быть, даже и совсем его не любит. Она, конечно, не должна оставаться одна на все лето.

— К еженедельному содержанию от местных обывателей и от Комитета ешив, которое я рассчитываю получить, я готов доплачивать вам половину своих доходов.

— Правда? А для чего вы это делаете? — зевнув, спросил Вайншток.

Директор ешивы ответил, что прошлой зимой в ешиве было достаточно учеников, чтобы открыть четыре отдельных класса, но он и реб Менахем-Мендл не успевали бы проводить так много уроков. Его младшие и старшие ученики сидели вместе и не имели надлежащих условий для учебы. На летний семестр следует ожидать еще большее число сынов Торы. Ученики, разъехавшиеся на праздник по домам, привезут с собой своих друзей. Ешива стала более известной среди евреев в окрестных местечках, и они теперь будут посылать в нее своих сыновей. Нужен третий глава ешивы так же, как еврею нужна пара филактерий.

Голос директора ешивы становился все раздраженнее, а его глаза загорелись, как будто ему хотелось разговаривать совсем другим тоном и сказать что-то совсем иное. Тертый, трезвый сборщик пожертвований решил, что ему не стоит вступать в слишком пространные разговоры с этим новогрудковским мусарником. Он холодно покачал головой: нет, ему бы не хотелось становиться главой ешивы. Из правого кармана жилета он вытащил табакерку с круглой зеленой крышечкой, набил табаку в левую ноздрю и с огромным удовольствием чихнул. Потом набил табаком правую ноздрю и снова чихнул со свистом.

— Апчхи! — При этом его лицо вспотело, как будто он после жаркой бани пил чай с малиной. — У меня насморк, — сказал он, вытирая носовым платком лицо, шею и затылок и пододвигая свою табакерку директору ешивы.

— Спасибо, я не нюхаю табака, — ответил Цемах. Он смотрел на выпуклое брюхо толстяка и тосковал по младшей дочери резника.

Это только казалось, что Азриэл Вайншток разговаривал с директором ешивы спокойно. Когда он пришел домой после молитвы, красное пламя гнева заливало его шею и затылок. Он подозревал, что это старый хрыч, его тесть, подсунул мусарника, чтобы он уговорил его остаться в местечке. Однако, чтобы не испортить завтрака, Азриэл Вайншток сначала поел и только потом рассказал о своем разговоре с директором ешивы.

— Как это получается, что вашему бывшему квартиранту пришла в голову такая дикая мысль? — спросил он, ковыряя деревянной зубочисткой в зубах и вращая своими желтоватыми белками.

— Что ты смотришь на меня? — заорал реб Липа-Йося. — Я не просил этого главу ешивы, чтобы он уговаривал тебя остаться. Я не настолько глуп. Я прекрасно знаю, что если бы тебе даже отдали должность валкеникского раввина, ты бы не остался в местечке.

— Человек предлагает мне в качестве добавки половину своих заработков, лишь бы я остался в местечке и проводил уроки в начальной ешиве. Ума не приложу, как я должен это понимать, — сказал муж Рони, очищая кончиком языка свой рот от остатков трапезы.

Когда преуспевающий Азриэл Вайншток бывал дома, Юдл-резник сидел за столом еще более подавленный, а Хана-Лея ходила рассерженная. Она злилась на своего мужа-неудачника и пылала ненавистью к свояку, который сразу же после праздника снова оставит ее сестру с детьми. Однако от страха, как бы Азриэл Вайншток, этот проходимец и бабник, не догадался бы о чем-нибудь, Хана на этот раз, вопреки своему обыкновению, разговаривала с ним очень дружелюбно: этот Цемах Атлас — богатый зять, и дома у него ни в чем не было бы недостатка, кроме птичьего молока. Тем не менее он скитается в чужих краях. И все ради того, чтобы управлять ешивой. Так что не удивительно, что он готов даже отдать половину своего заработка, чтобы у мальчишек был еще один ребе.

— Он ведь мусарник, — словно подвела черту дочь резника, бросая косые взгляды на Роню, как бы она, Боже упаси, ни словом не отозвалась.

— Удивительно, что в нынешние времена еще нашлась девушка, и притом богатая, которая взяла в мужья такого странного человека, — лениво пробормотал Вайншток уголком рта, и больше мусарник его не интересовал.

Сидя между своими мальчиками по другую сторону стола, Роня смотрела на мужа, сидевшего на том же месте, где зимой сидел Цемах. С тех пор как он переехал от них и никогда больше не появлялся, в сердце Рони все болезненнее и болезненнее врезалась мысль, что он забыл о ней. Теперь она поняла, что Цемах хочет, чтобы ее муж остался в местечке, чтобы она не была одна. Он заботится о ней, но сам даже на Пейсах не поехал домой. Жена портного рассказывает, что он ест мало и всегда сидит погруженный в свои мысли. Роня почувствовала, что готова вскочить и помчаться разузнать, что происходит с директором ешивы, хотя бы взглянуть на него. Однако ради своих мальчиков, сидевших по обе стороны от нее, заставила себя сидеть спокойно. Она посмотрела на своего мужа, как он ковыряется в зубах, как он рыгает и икает, и на ее губах невольно появилась победная улыбка. Ей было приятно обманывать мужа хотя бы в мыслях, хотя бы в сердце, и она была довольна тем, что Цемах не добился, чтобы тот остался дома.

Глава 5

Похожий на клюв хищной птицы, горбатый нос Цемаха все более заострялся на его осунувшемся лице. Борода разрасталась, как мох, густые усы прикрывали его губы, мохнатые брови нависали над глазами. Он уже выглядел как лесной отшельник и все же в глубине души знал, что все еще не видит смысла в том, чтобы возлагать филактерии и носить кисти видения, точно так же, как он не испытывал от этого радости в молодые годы. Ему стало ясно, что все обрушивавшиеся на него испытания происходили из одного корня: ему не хватает веры.

От постоянной суматохи в доме резника он переехал в тихую квартиру, в просторную светлую комнату. Его новый хозяин, портной реб Исроэл, прожил со своей старухой больше полувека, и им больше нечего было сказать друг другу. Когда он говорил, она с беспокойством ощущала, сколько жизненной силы в нем еще осталось. Когда говорила она, он слушал и мучился, пока не замолкал отзвук ее дребезжащего голоса, напоминавшего полученную в наследство старинную посуду с выцветшими рисунками. Лишь изредка престарелую пару навещали дети и шумные внуки. Никто не мешал директору ешивы сидеть целыми днями в своей комнате в уединении. Хозяин не спрашивал его, когда приедет его жена, чтобы поселиться в Валкениках. Обитатели местечка наконец догадались, что между главой ешивы и его супругой происходит тихая ссора. Даже по ее лицу и обхождению было понятно, что она не хочет быть раввиншей.

Когда на улице потеплело, Цемах снова стал заходить наверх, в комнату изучения мусара. Он чувствовал большее уединение в этой комнатке с жесткой скамьей и голым столом, чем у портного в большой светлой комнате с двумя окнами и двумя широкими кроватями, застеленными чистым бельем. В эти весенние дни после Пейсаха мысли Цемаха навевали на него осеннюю печаль, раскачивали его, как ветер раскачивает дерево с опавшими листьями. Он аскет без радости, по необходимости. Реб Исроэл Салантер видел перед своими большими, мрачными и наивными глазами ад и хотел спасти евреев от наказания. В своем нравоучительном послании он писал: «И строгим наказанием будут искупаться грехи… Даже человеку, исполненному правды, придется отдавать отчет за свои деяния в этом мире». Нынешние мусарники и каждый честный сын Торы тоже верят в воздаяние и наказание. Хотя они мало или даже совсем ничего не говорят об этом, они говорят о страхе перед Небесами и страхе перед грехом, потому что это более высокая ступень, чем страх перед наказанием. Однако он, Цемах Атлас, никогда не думал о каре, ждущей на том свете, словно считал ад выдумкой. Он верил в совершенного человека, он сам хотел стать небесным человеком, но его небо было пустым, без Бога, как священный орн-койдеш без свитка Торы. Если бы он даже согласился с исследователями, доказывающими существование Бога доводами разума, он все равно не был бы настоящим верующим. Настоящий верующий ложится и встает с Творцом мира. Он ощущает всеми чувствами присутствие Творца в своем сердце. Значит, если он, Цемах, не уверен в самом главном, то он не только лжец с бородой и пейсами, притворяющийся верующим, он к тому же несомненный глупец, настоящий дурак. Зачем ему мучиться и жить аскетом, пока все его силы еще при нем?

Даже когда он стоял в синагоге среди учеников, накрывшись с головой талесом, и молился, его не отпускала жажда копаться в себе, безумное стремление клясть себя снова и снова. Он ушел от светских, наслаждающихся радостями этого мира, потому что они — люди без Торы. Однако только для того, кто верит, что Тора дана с Небес на горе Синайской, она является высшей и глубочайшей мудростью. Для того, кто не верит в Тору с Небес, человеческий разум намного божественнее, чем законы, смысла которых никто не понимает. Цемах выглянул в окно синагоги, и ему показалось, что из взошедшего ослепительного солнца вырывается черный огонь, поджигающий его бороду и пейсы, и талес, которым он накрылся с головой. Он остался стоять, как голый, дочерна обгоревший ствол. В его черепе щелкала какая-то мысль, грозящая разразиться раскатами грома. Он думал, что тоскует по миру человеческих добродетелей и жаждет именно его, а не мира с закатившимися от напускной набожности глазами.

В воскресенье утром он выглянул из чердачной комнатки и увидел, как со всех сторон люди идут к дому раввина. От синагоги, стоявшей на холме, спускались ешиботники. Из переулков вокруг Синагогального двора шли состоятельные обыватели. Извозчики и ремесленники подходили от домишек, располагавшихся на берегу реки. По песчаному шляху шагали сельские евреи из Декшни и Лейпунов. Все Валкеники и все сельские евреи из окрестностей пришли провожать старого раввина и его раввиншу, дождавшихся счастливого дня отъезда в Эрец-Исроэл. Утро было солнечным и светлым. Вдруг подул ветер и пригнал тучи, как будто и тучи пришли проститься со старым раввином.

Из Синагогального переулка вышли Азриэл Вайншток и Йосеф-варшавянин. Скучающий оттого, что из-за денежного конфликта со своей ешивой он все еще вынужден сидеть в местечке, зять резника приблизил к себе юного зятя Гедалии Зондака. Йосеф льстиво и заискивающе приплясывал вокруг сборщика пожертвований, разъезжающего по всему миру, заглядывал ему в глаза с завистью и мольбой. Может быть, он может что-то сделать для него, чтобы не заплесневеть в этом маленьком местечке? Через месяц после свадьбы варшавянина его тесть Гедалия Зондак уже всем говорил, что он бездельник. Он не встает вовремя на молитву и тратит целый день на прогулки и болтовню вместо того, чтобы сидеть и учиться. Он не хочет быть священнослужителем, но и лавочником он тоже не хочет быть.

— Нашел подобный подобного себе[183]. Азриэлы Вайнштоки и Йосефы-варшавяне всегда находят друг друга, — рассмеялся Цемах собственным мыслям в пустой чердачной комнате. И этот рыжебородый пузатый сборщик пожертвований, несомненно, верит в Бога Израилева. Он придумал себе такого Бога Израилева, который не запрещает ему быть денежным человеком и грешить. Наверняка он даже собрал целую сокровищницу высказываний талмудических мудрецов, подтверждающих, что все, что он делает, он делает по закону и ради служения Господу.

Цемах отошел от окошка с сердитой улыбкой человека, решившего для себя, что он больше не ждет никакого счастья, и поэтому завидующего каждому счастливчику. А он считал этого Азриэла Вайнштока очень везучим человеком. Если бы тот больше интересовался своей женой и детьми, она была бы ему предана душой и телом. Роня — не Слава. После Пурима он написал Славе, что хочет на Пейсах приехать в Ломжу. Она даже не ответила. Она думает, что своим приездом домой на праздник он хочет успокоить свою совесть в отношении нее, как она это говорила в Валкениках, и она не хочет, чтобы его совесть была спокойна. С другой стороны, она не желает приезжать к нему и приспосабливаться к его образу жизни. А Роня не гонит от себя мужа, приезжающего раз в полгода. Если бы муж предложил ей приехать к нему и был бы с ней деликатен, она бы поехала с ним куда угодно. Так бы поступила бы и Двойреле Намет из Амдура… Цемах видел буквально избавление в том, что он должен был спуститься и пойти попрощаться со старым раввином. У него не было больше сил оставаться одному и разговаривать с самим собой.

Вокруг дома раввина стояло множество людей и готовые запряженные телеги для престарелых обывателей, которые поедут восемь километров до железнодорожной станции провожать раввина. Прихожая раввинского дома была завалена большими набитыми мешками, чемоданами, корзинами и деревянными ящиками, в которые были сложены святые книги. Вокруг раввинши сидели ее родственницы и состоятельные обывательницы. Две еврейки зашивали в мешок постельное белье, на котором раввинша и ее муж спали последнюю ночь в Валкениках. В большой комнате, где заседал раввинский суд, вдоль стен стояли пустые книжные полки. Старый раввин реб Янкев а-Коэн Лев сидел во главе стола, как будто должен был вынести последний приговор, прежде чем покинуть местечко. По обе стороны стола сидели валкеникские старики, а за ними стояли ешиботники. Директор ешивы реб Цемах Атлас протолкался в угол и вдохнул в себя окружившую его атмосферу плача и печального молчания. Среди сынов Торы стоял и Хайкл-виленчанин, потрясенный, онемевший и немного напуганный. Он еще никогда не видел целой общины евреев, проливающей настоящий ливень слез из-за того, что их старый ребе покидает их.

Первым среди проливавших слезы был сам раввин. Он смотрел в окно на синагогу, в которой более пятидесяти лет молился и изучал Тору, и всхлипывал. Седые обыватели, сидевшие вокруг него, тоже оплакивали прошедшие тяжелые годы и свою нынешнюю нежданно подкравшуюся старость, свои убогие заработки. Они плакали о том, что множатся беды евреев, и о том, что молодое поколение становится все более чужим. Раввин на пару минут успокоился. Сидевшие вокруг него евреи тоже застыли с опущенными головами. Потом раввин посмотрел на пустые книжные полки и снова расплакался. Старики вспомнили, сколько раз они бывали на собраниях в комнате раввинского суда, когда проводился суд Торы, советуясь с раввином, или просто сидели с ним за стаканом чая, — и тоже расплакались.

Эльцик Блох, старший зять раввина, дергал свою подстриженную седую бородку и не мог выдавить из себя ни единой слезы. Однако он стоял опечаленный и думал, что его нынешнее положение описывается стихом «И вышел Иаков из Беер-Шевы»[184]. Раши по поводу этого стиха сказал: «Вместе с праведником из города уходят его свет и красота». Уезжает его тесть, реб Янкев а-Коэн Лев, и на него, Эльцика Блоха, больше не распространяется аристократизм отъезжающего. Еще печальнее был старый резник реб Липа-Йося. Он и раввин были знакомы, еще будучи холостяками. Если бы не старая дружба с раввином, его зятю Юдлу отказали бы от места резника, а он сам не вел бы общественной молитвы, потому что слишком стар и голос у него хриплый, — так говорят его враги. Реб Липа-Йося с трудом сдерживал рыдания. Его губы надулись, а красное лицо взмокло. Разбойничьим взглядом он искал кого-то и не находил. Его зять-недотепа, Юдл-резник, сидел за столом, но младший зять, Азриэл Вайншток, даже не соизволил зайти в дом раввина, чтобы попрощаться. Он прогуливается на улице, этот заморский праведник! От злости реб Липа-Йося не мог позволить себе удовольствия выплакаться, и он издал тонкий и хриплый стон, похожий на неудачное трубление шофара. Раввин, пробудившийся было от своей горестной задумчивости, снова расплакался.

— Берегите силы, ребе, — просили его евреи.

— Пятьдесят один год, пятьдесят один год я был здесь раввином, — всхлипывал старичок.

Прижатый к стене, стоял бывший младший зять Лева, реб Гирша Гордон, а рядом с ним — его сын от первой жены, покойной дочери раввина, Бейниш. Этот высокий, худой парень лет семнадцати приехал домой из каменецкой ешивы и остался в местечке до отъезда деда. В руке он держал сделанную из деревца трость с кольцами, прорезанными по свежей коре, и смотрел на всех с растерянностью. Люди знали, что настоящие рыдания будут на вокзале, когда раввин и раввинша станут прощаться с единственным сыном своей умершей молодой дочери. Однако реб Янкев не захотел ждать отхода поезда.

— Подойди сюда, Бейниш, встань рядом со мной, — позвал он внука, и его длинная седая борода задрожала. Отец Бейниша, реб Гирша Гордон, стоял прямой и онемевший. Из-под очков на его бороду скатывались большие горячие слезы, от них будто несло жаром, но он молчал, стиснув зубы. Увидев, как ведет себя отец сироты, обыватели тоже не осмеливались всхлипывать. Только каменщик Исроэл-Лейзер громко причитал и во весь голос говорил:

— Держитесь, ребе, держитесь. Бог вам поможет, — и вытирал ладонями свои щеки, залитые слезами.

Зажатый в угол людьми Цемах смотрел на каменщика и думал: «Даже этот вор и доносчик Исроэл-Лейзер плачет и разговаривает с Богом. Но у него есть свой Бог Израилев, не запрещающий ему быть вором и доносчиком. И даже если он понимает, что делает то, чего нельзя делать, он уверен, что выполнением своих, воровских, заповедей он, Исроэл-Лейзер, откупится от ада. Валкеникские евреи и все остальные богобоязненные евреи думали, что у них один и тот же Владыка мира, одна и та же Тора и один и тот же ад. Правда же состоит в том, что у каждого свой собственный Владыка мира, своя собственная Тора и свой собственный ад.»[185]

Глава 6

В Лаг ба-омер, через неделю после проводов старого раввина, уехавшего в Эрец-Исраэль, Валкеники принимали нового главу раввинского суда, реб Мордхе-Арона Шапиро из Шишлевица[186].

В первый раз шишлевичанин приехал в Валкеники на субботу перед Пуримом, никем не приглашенный. Он рассказал, что ехал в Вильну, чтобы купить книги и посетить врача. А будучи на валкеникской железнодорожной станции, подумал: почему бы ему не заехать на субботу в еврейское местечко, чтобы произнести проповедь? Поскольку ни одна из сторон его не приглашала, никто и не был против. Реб Мордхе-Арон Шапиро проповедовал с согласия всех и очень понравился присутствующим своим острым языком. Он не забыл сказать и доброе слово про старого раввина, сидевшего во время проповеди в синагоге.

— Господин всех пророков просил: «Дай перейду я и посмотрю на эту землю добрую, которая за Иорданом»[187], — однако молитва учителя нашего Моисея не была услышана. И ваш раввин, учителя мои и господа мои, тоже просил в своих молитвах: «Дай перейду я! Я был тем, кто указывал Валкеникам путь пятьдесят один год. Впусти меня в нашу святую страну». И молитва вашего раввина была услышана. Вскорости, учителя мои и господа мои, ваш раввин едет, с Божьей помощью, в Эрец-Исроэл.

Слова «дай перейду я» понравились и простым людям, и даже состоятельным обывателям. Правда, гость не производил впечатление человека терпеливого и обладающего хорошим характером. Когда он не выступал перед публикой, говоря со сладкой проповеднической интонацией, у него был резкий писклявый голос и маленькие бегающие глазки человека, легко выходящего из себя. Однако Эльцик Блох и его сторонники-просвещенцы поняли, что этот шишлевчанин слишком умен, чтобы быть сторонником Агуды. А реб Гирша Гордон и его фанатики поняли, что шишлевчанин слишком легкомыслен, чтобы быть сторонником Мизрахи. Обе стороны стали спрашивать его, не заинтересован ли он в месте валкеникского раввина. Реб Мордхе-Арон отвечал, используя арамейские слова из Талмуда и скромно ссутулившись, что ему ведь предлагали место главы раввинского суда в Гродно, а Гродно, как известно, раз в двадцать или тридцать больше Валкеников. Однако там он будет раввином всего одной улицы и одной синагоги. Ему больше нравится маленькое местечко, в котором он будет главным раввином. Кидуш можно произнести даже над маленькой халой, лишь бы она была целой, но нельзя над большой, если она разрезана.

Особенно понравилось обоим зятьям старого раввина, что шишлевчанин готов купить раввинский дом и заплатить наличными. Сколько бы Эльцик Блох и реб Гирша Гордон ни спорили по поводу кандидатов, оба они заботились о тесте и теще, чтобы у них не было нехватки в деньгах в дороге и по прибытии в Эрец-Исроэл. Основная сумма должна была поступить от продажи дома. Однако до тех пор, пока не появился шишлевчанин, ни один претендент на место раввина Валкеников не имел достаточно денег, чтобы заплатить всю сумму сразу. Оба свояка согласились на него. Согласились и другие состоятельные обыватели, уставшие от долгих споров.

Утром Лаг ба-омера Валкеники проснулись от того, что гремели барабаны и трубили трубы. Это духовой оркестр пожарной команды начал день с исполнения марша в честь праздника. Молодых людей обижало, что старый раввин уехал в дни отсчета омера и не было возможности проводить его с музыкой[188]. Поэтому теперь они вдвойне старались в честь нового раввина. Состоятельные обыватели ворчали: что еще за трубы ни с того ни с сего? Но молодежь не спрашивала мнения стариков и вывела оркестры на синагогальный двор. Поскольку музыканты были пожарными, они носили голубую униформу с аксельбантами, медные каски, широкие кожаные ремни и высокие начищенные сапоги. Медные трубы, как змеи, извивались вокруг их шей. Капельмейстер взмахнул руками, и музыканты пустили в ход сразу все духовые инструменты со всеми их кнопками и кнопочками.

В честь нового раввина посреди синагогального двора выстроили деревянные ворота и повесили наверху транспарант, на котором большими буквами было начертано: «Это ворота Господни, праведники войдут в них»[189]. Извозчики выпрягли из своих телег лошадей и сели на них верхом. В лошадиные гривы вплели цветы, а на шеи лошадям надели колокольчики, чтобы в городе было слышно, когда в него въедет его новый главный раввин; как сказано в Пятикнижии о первосвященнике: «Дабы слышан был звук его при входе его в святилище»[190]. Клячи, сонные и уставшие от тяжелой работы, с тощими боками и раздувшимися животами, стояли, опустив свои мрачные морды. Но извозчики сидели в седлах, высоко подняв головы, как будто скакали верхом на горячих рыцарских конях с раздувающимися ноздрями, роющих копытами землю и рвущихся в битву. Во главе всадников стоял каменщик Исроэл-Лейзер. Хоть был уже не молод, он сидел на лошади прямо, сдвинув шапку набок, и командовал валкеникскими всадниками, словно сотней казаков в папахах. Не удивительно, что обитатели шутили: это потому, что у Исроэл-Лейзера большие познания и опыт в уводе лошадей с чужих конюшен. На синагогальном дворе собрались и меламеды со своими хедерами. Мальчишки из хедеров не получили луков и стрел, как подобает в честь праздника Лаг ба-омер, они несли флажки, как на Симхастойре, а на флажках было написано по-древнееврейски: «Да здравствует наш раввин!»

Владельцы валкеникской картонной фабрики, виленские еврейские фабриканты, выделили свою карету с богато украшенной упряжью, чтобы встретить и привезти столь важного гостя, когда он сойдет с поезда. Миньян лучших людей местечка выехал на другой подводе к вокзалу, чтобы приветствовать нового главного раввина. Все Валкеники устремились от синагогального двора к рынку, а оттуда — на широкий шлях, за местечко, чтобы ждать раввина и его сопровождающих. Впереди шел оркестр, гремя барабанами, звеня металлическими тарелками и дуя в трубы изо всех сил. Глаза музыкантов прямо выскакивали из орбит от напряжения. Медные инструменты, каски на головах и пуговицы кителей ослепительно сияли на солнце, пылали огнем и сверкали, как молнии. За оркестром ехали всадники на лошадях с колокольчиками. За ними шли мальчишки из хедеров с флажками, на которых было написано: «Да здравствует наш раввин!» И только потом — все местечко: состоятельные обыватели в жестких шляпах и подрубленных лапсердаках, ремесленники в высоких суконных шапках, пожилые еврейки в субботних париках, молодки в белых шелковых шалях, и множество молодежи — парней и девиц. Несколько в стороне от местечковых мягкой поступью шли ешиботники и радовались почету, оказываемому Торе. Не один младший ученик думал при этом, что он еще, с Божьей помощью, станет великим раввином и въедет в город с таким же парадом.

В синагоге остались только старики с ослабевшими ногами, заранее занявшие места вокруг священного орн-койдеша, чтобы лучше слышать проповедь раввина. И в чердачной комнате изучения мусара остался один человек — глава ешивы и ее директор реб Цемах Атлас. Внезапная тишина на пустом синагогальном дворе отдавалась в его висках еще сильнее, чем предшествовавший ей барабанный бой. Он видел, как ветерок колышет бурьян вокруг синагоги, и ему казалось, что слышно, как травы шепчут ему: «Мы знаем, почему ты не пошел встречать нового раввина».

Сын и зять реб Мордхе-Арона Шапиро были ломжинцами, товарищами Цемаха еще по новогрудковской ешиве. В годы войны в Белоруссии они вместе учились в Гомеле. После возвращения в Польшу оба молодых человека женились и стали директорами маленьких местечковых ешив под эгидой большой ешивы в Нарове, где Цемах Атлас тогда еще сидел холостяком. Он знал, что друзья еще не простили ему ухода в светский мир и не верили в его покаянное возвращение к вере. До сих пор никто из видных новогрудковских мусарников не посещал Валкеники. Однако поскольку теперь сюда переезжает шишлевичский раввин, летом к нему наверняка будут наведываться его сын и зять. В отношениях с обывателями, пусть даже и богобоязненными, Цемах мог демонстрировать пренебрежение; в отношениях же со старыми товарищами, которые никогда не оступались, он чувствовал себя падшим. Сын и зять раввина могут рассказать валкеникским обывателям и то, что в Нареве его не считают достойным воспитывать молодых сынов Торы.

Со стороны рынка приближалась весело гомонящая толпа. Синагогальный двор и вестибюль синагоги в считанные минуты наполнились людьми. Со всех сторон кричали:

— Дорогу! Пропустите!

Пара местных парней внесли в синагогу на своих крепких плечах раввина — еврея с телом, тонким, как иголка, с большой сивой бородой и длинными кудрявыми пейсами, похожими на тяжелые гирьки настенных часов. Реб Мордхе-Арон Шапиро сидел на широких плечах парней растерянный и тронутый оказываемыми ему царскими почестями. Однако он уже не мог дождаться, когда его наконец спустят на пол.

Желтоватые лучи проникали в синагогу через окна и пересекались с полосами света от зажженных в честь праздника ламп. В пыльном тумане, подсвеченном смесью дневного и электрического света, плавали головы, лица. От великой радости мужчины и женщины перемешались вместе. Женское отделение синагоги было полно мужчинами, рассчитывавшими, что сверху они будут видеть и слышать лучше, а в мужское отделение протолкались и женщины. На ступеньках, ведших к священному орн-койдешу, стоял реб Мордхе-Арон Шапиро. Напротив него, на биме, в окружении членов правления общины стоял реб Гирша Гордон, который должен был зачитать письмо о назначении нового раввина, прежде чем тот начнет свою проповедь. Духовой оркестр на улице все еще играл без остановки так, что можно было оглохнуть. Из синагоги начали орать:

— Тихо, тут не деревенская гулянка!

Музыканты затихли, и реб Гирша Гордон начал зачитывать письмо о назначении раввина:

— В сей день собрались князья и господа, руководители и повелители, главы и кормильцы святой общины Валкеников…

Лицо его пылало, голос был хриплым, и чем дольше реб Гирша говорил, тем более надтреснутым и хриплым становился его голос. На выспреннем раввинском святом языке, состоящем из отрывков библейских стихов, в письме говорилось о святой общине Валкеников, долго искавшей того, кто будет указывать ей путь, поведет вперед и соединит разрывы в теле дома Израилева. Главы общины скитались, страдая от жажды, в поисках источника света и мудрости, пока Пребывающий в высотах не сжалился над ними, ибо на Него они уповали. И Небеса повели их верным путем, и они еще издалека узрели гения, выделяющегося своей возвышенностью и мудростью, солнце, освещающее землю и ее обитателей, гору Синайскую и сокрушающего горы, каковым является не кто иной, как учитель и раввин наш, могучий молот, опора десницы нашей, да восхвалено будет имя его… И реб Гирша Гордон громко, во весь голос расплакался, злобно хрипя, как будто он сам на себя был полон гнева и ярости из-за того, что плачет, как женщина. Было видно, что он изо всех сил старается справиться с рыданиями. Он откашлялся раз, другой, но слезы душили его и не давали продолжить чтение.

В первый момент всеми овладел страх. Люди были потрясены. Через мгновение по толпе прокатился удивленный шепот, а сразу же за ним — шепот осуждения: реб Гирша портил праздник! Новый раввин стоял на ступеньках, ведших к священному орн-койдешу, ссутулившись и дрожа. Он смотрел на биму со страхом, как будто в том, что чтение прервалось именно на том месте, где упоминалось его имя и имя его отца, был дурной знак на будущее. Неожиданно кто-то крикнул:

— Мазл тов[191]!

Мертвая тишина лопнула, и все собравшиеся закричали:

— Мазл тов, ребе, мазл тов!

Толпа на улице подхватил этот веселый вопль, а оркестр на синагогальном дворе грянул с такой силой, что окна синагоги задребезжали, висячие светильники закачались, и отовсюду донеслось эхом:

— Мазл тов! Мазл тов!

Жители Валкеников еще недели спустя спорили, почему же реб Гирша Гордон расплакался, читая письмо о назначении раввина. Друзья и солидные обыватели считали, что из него вырвался плач, который он сдержал в себе, когда старый раввин, его бывший тесть и дед его сиротки Бейнуша, уезжал в Эрец-Исраэль. Однако насмешники и просто тупоголовые говорили, что реб Гирша не мог вынести того, что другой становится главным раввином Валкеников, а ему к тому же пришлось зачитывать письмо о назначении этого другого раввином с присовокуплением всех титулов.

Глава 7

По окольной дороге, ведшей от железнодорожной станции через поля и огибавшей местечко, на крестьянской телеге приехал на двор смолокурни, что напротив соснового леса, первый дачник. На высокой белой трубе разрушенной фабрики аисты, постоянные летние гости, замахали и застучали своими сухими крыльями — так они приветствовали их давнего, многолетнего соседа. Гигантское дерево с вылезшими из земли корнями, стоявшее на холме рядом с двором, качало своими длинными ветвями, передавая добрую весть дальше по дороге, в глубь леса. Сосны в бору качались и дрожали от тихой радости, что их старый друг, частенько гулявший по утрам, накинув талес на голову, уже приехал. Шорох, шепот и бормотание хвои распространялись все дальше и дальше, пока зеленая лесная чаща не кончилась и не начались ржаные поля, сенокосные луга и огороды с однолетними растениями, не знавшими этого дачника, ежегодно приезжавшего на смолокурню. И все же даже юные растения богобоязненно раскачивались вместе со старыми кустами и деревьями, как будто понимали, что этот приезжий должен быть человеком высокого полета. От засеянных полей шум дошел до дальней стороны моста, туда, где жил один еврей-кузнец. Тот принес эту весть в синагогу к первому утреннему миньяну. Почтенные обыватели еще были оглушены духовым оркестром, пьяны от празднества, устроенного в честь нового раввина. Однако новость о госте повеяла на них ощущением святой субботы в обычную среду.

— Если он, дай ему Бог долгих лет жизни, приехал, то уже действительно наступило лето, — говорили между собой молящиеся первого утреннего миньяна.

— Кто приехал? — переспросил кто-то, и другой еврей ответил ему:

— Махазе-Авром[192].

Реб Авром-Шая-коссовчанин[193] не подписывал свои сочинения, тем не менее все знали, что этот тихий еврей, жена которого держит в Вильне мануфактурную лавку, и есть автор книг «Махазе Авром ал ейрувин»[194] и «Махазе Авром ал шабос»[195]. Знатоки Торы говорили о нем с величайшим почтением. Однако иной раз какой-нибудь служитель культа хватался за бороду и обиженно говорил:

— Раввином он быть не хочет, главой ешивы — тоже. Будничными делами, уж конечно, не занимается. Еврей сидит и всю свою жизнь занимается изучением Торы. Так разве удивительно, что он — гений?

— Мы тоже, слава Богу, занимаемся изучением Торы, — улыбался еще какой-нибудь ученый еврей, чтобы показать, что его все это совсем не волнует, — и все же был не в силах скрыть свою зависть. — Что знает кто-то, то знают все, а чего люди не знают, того не знает никто. Так в чем же его сила?

Приближенные говорили о нем тихими голосами, как будто его желание оставаться незаметным заставляло их говорить шепотом. Они рассказывали, что люди, бывало, просили Махазе-Аврома, чтобы он провел урок в колеле[196] для женатых молодых людей. Он отвечал, что даже благословлять так, чтобы еще два еврея слышали, как он произносит вслух благословение, для него наказание. Люди наводили на него страх. Но сколько он ни скрывался от людей, его имя росло все выше и больше, как дерево под солнцем: медленно, тихо, таинственно и радостно.

В Валкеники он всегда приезжал раньше остальных дачников, сразу же после Лаг ба-омера, и уезжал последним, накануне Новолетия. В первое лето его пребывания в Валкениках лучшие обыватели местечка во главе с зятем раввина явились к нему с визитом. Реб Гирша, по своему обыкновению, клял сионистов, а Махазе-Авром, по своему обыкновению, молчал. Кто-то из визитеров пошутил, и Махазе-Авром рассмеялся так весело, так по-мальчишески, что почтенные обыватели просто остолбенели. Потом он снова замолчал и сидел, опустив глаза, до тех пор, пока гости не поняли, что им уже надо уходить. Однако желание узнать, что же он за человек, привело лучших евреев Валкеников к коссовчанину во второй раз, и теперь уже с делом: с просьбой, чтобы он вмешался в местный спор между богобоязненными и светскими. Позднее реб Гирша Гордон кипятился и говорил валкеникским ревнителям веры, что знаток Торы несет ответственность за все свое поколение и что он обязан вмешиваться. Больше зять раввина не ходил к дачнику, жившему на смолокурне. Другие состоятельные обыватели еще пару раз посещали его в течение лета, но так и не застали. Домашние реб Аврома-Шаи-коссовчанина говорили, что он ушел в лес на прогулку или на реку купаться. Когда посетители рассказывали об этом зятю раввина, тот смеялся им в лицо:

— Разве вы не понимаете, что он от вас скрывается? Он диковатый тип.

Люди с характером помягче, чем у реб Гирши Гордона, находили оправдания этому отшельнику: ему тяжело с гостями, потому что он, бедняга, болен. Валкеникские почтенные обыватели слыхали, что у него с самого детства был сердечный порок. Его постоянно заставали в лесной избушке лежащим на железной лежанке с маленьким томиком Гемары в руках, или же он лежал на деревянной скамейке за длинным столом, стоявшим посреди двора смолокурни.

Старик и общинный функционер, занимавшийся делами ешивы, портной реб Исроэл был родом из Сморгони[197]. Он рассказал, что когда жил в Сморгони и был уже отцом, в тамошней синагоге учил Тору Авром-Шаеле-коссовчанин, нынешний Махазе-Авром. Ничего такого по нему не было тогда видно. Просто деликатный, скромный мальчик, который постоянно занимался. Он день и ночь стоял за стендером спиной к прихожанам и учил Тору. Однажды один аскет услыхал в сморгоньской синагоге утром после молитвы громкий плач. Аскет огляделся и увидел, что Авром-Шаеле-коссовчанин стоит у открытого священного орн-койдеша и молится с рыданиями. В синагоге никого не было, а аскет сидел в уголке между печкой и западной стеной. Авром-Шаеле не видел его и продолжал молиться у открытого священного орн-койдеша:

— Владыка мира, открой глаза мои, чтобы я увидел чудесное из Торы Твоей[198]. Я принимаю на себя обет все дни жизни моей изучать Тору ради Торы, только ради Торы, исключительно ради Торы. Пришелец я на земле — не скрывай от меня заповедей Твоих![199]

Невольно подслушавший эти слова аскет поспешно вышел из синагоги, чтобы Авром-Шая-коссовчанин не увидел его и не смутился, и не испугался.

— И я своими собственными ушами слышал, как аскет рассказывал об этом группке обывателей, собравшихся в сморгоньской синагоге, — свидетельствовал портной реб Исроэл.

Валкеникские евреи немного даже похолодели от этой истории. Мальчик в возрасте бар мицвы плачет у открытого священного орн-койдеша: «Пришелец я на земле». Ведь прекрасно видно, что еще мальчишкой он был тяжело болен и сам не верил, что останется жить.

Богобоязненные дачники, приезжавшие на лето, молились в лесной избушке рядом с картонной фабрикой. Махазе-Авром тоже там молился и поэтому редко приходил в местечко: иной раз в субботу к предвечерней молитве, на Девятое ава днем, чтобы прогуляться вокруг кладбища[200], и в воскресенье вечером, на первые покаянные молитвы. Он также нанес два визита старому валкеникскому раввину, реб Янкеву а-Коэну Леву — сразу, как приехал, и перед отъездом. Поскольку реб Янкев Лев тоже не был разговорчив, они помолчали вместе четверть часа или полчаса и распрощались.

Однажды валкеникский раввин вел запутанный суд Торы между двумя лесоторговцами. Он отправил извозчика с телегой и синагогального служку к дачнику со смолокурни с просьбой, чтобы тот приехал помочь. Извозчик и служка вернулись с отказом. Тогда раввин сам поехал просить его. Однако Махазе-Авром в ответ так умолял, чтобы от него этого не просили, что реб Янкев Лев больше к нему не приставал. Он только отказался выносить приговор в этом суде Торы между лесоторговцами, потому что в одиночку не мог разобраться в их деле. Однако эта история очень обидела раввина, а еще больше он обиделся на реб Аврома-Шаю-коссовчанина в другой раз.

Однажды в четверг утром к Махазе-Аврому прибежал мясник и рассказал ему, что зарезал быка, а у быка дырка в легком[201]. Валкеникский раввин был склонен вынести постановление, что бык кошерный, но боялся взять всю ответственность на себя, а готов был вынести такое постановление, только если ребе со смолокурни согласится с ним. Реб Авром-Шая видел, как мясник сопит от беготни и как у него дрожат руки и ноги от страха перед возможным убытком. Он сразу же ответил, что идет. День выдался пасмурный. Прежде чем он надел пальто и отыскал свой посох, брызнул дождь.

— Может быть, мы переждем? — спросил мясник. Однако ребе ответил, что они будут идти под деревьями и не промокнут. Дождь легкий и скоро кончится. Часть пути они прошли молча. Только когда дождь перестал идти так же неожиданно, как начался, дачник сказал обеспокоенному еврею:

— Видите? Надо уметь полагаться на Бога. Вот сияет солнце, а пока мы дойдем до местечка, и наша одежда высохнет.

Увидев, что идет сам Махазе-Авром, идет пешком, валкеникский раввин не поверил собственным глазам. Уперев подбородок в рукоять своего посоха, реб Авром-Шая-коссовчанин посидел пару минут молча, слушая соображения раввина относительно дырки в легком быка.

— Кошерно, — шепнул он, как будто отвечая «аминь» на чье-то благословение.

Реб Янкев а-Коэн Лев думал, что этот Махазе-Авром вместе с ним заглянет в святые книги, будет детально, пространно и всесторонне обсуждать спорный вопрос и искать выход — а он вынес свой приговор коротко и однозначно, безо всяких колебаний и экивоков.

— Мне тоже дороги еврейские деньги, особенно деньги бедного еврея, но вы еще не выслушали все мои сомнения, а я не хочу кормить некошерным мясом целый город евреев, — рассердился старый раввин. Реб Авром-Шая встал и ответил мягким, но несколько громковатым голосом, совсем не так, как он говорил обычно, а словно бы он думал, что старый реб Янкев а-Коэн Лев может его не расслышать как следует:

— Главный раввин Валкеников может полагаться на собственное мнение даже в более сложных делах. Однако поскольку вы говорите, что у вас есть сомнения, вы можете присоединить меня к вашему постановлению о том, что бык этот кошерен, согласно всем мнениям.

Счастливый, что спасся от большого убытка, мясник провожал ребе через все местечко и уговаривал подождать минутку, чтобы он привел извозчика с телегой и отвез его на дачу. Этот еврей рассказал, что перед тем, как он пошел в лес, валкеникский раввин сказал ему:

— Попытай своего счастья, если хочешь. Насколько я знаю этого дачника со смолокурни, он не захочет вмешиваться.

Поэтому он пошел почти безо всякой надежды и поэтому не взял с собой извозчика с телегой. Так пусть ребе позволит отвезти его хотя бы назад. Реб Авром-Шая-коссовчанин улыбнулся, а когда он улыбался, у него дрожали уголки рта, усы и верхняя челюсть.

— Я делаю это не от показной праведности и не от гордыни. Тому, как надо себя вести, мы должны учиться у наших праотцев и пророков. Пророк Самуил заклинал евреев, чтобы они свидетельствовали: «взял ли я у кого вола и взял ли я у кого осла»[202], — сказав это по-древнееврейски, реб Авром-Шая перевел слова пророка мяснику на простой еврейский язык. — Разве пророк Самуил хотел, чтобы его хвалили за то, что он не взломал ночью стойло и не увел оттуда вола или осла? — звонко и весело рассмеялся Махазе-Авром. — Но пророк Самуил, наверное, не раз сталкивался с вопросом о дырке в легком.

Ребе со смолокуренной фабрики поблагодарил еврея за то, что тот проводил его, и ушел. Мясник остался стоять, опустив свои тяжелые руки, и смотрел вслед Махазе-Аврому, пока тот не пропал за деревьями, а золотистый песчаный шлях не остался лежать пустой в солнечной тишине.

Глава 8

Изучавшие Тору в начальной ешиве находились в местечке первое лето и не знали Махазе-Аврома. Они думали: то, что было раньше, их не касается. С обывателями ему не о чем говорить, но с сынами Торы он будет разговаривать. Первым охотником встретиться с ним оказался Шия-липнишкинец. Шия перевернул в синагоге все книжные шкафы, но не нашел сочинений Махазе-Аврома. Тогда он сразу же задал неудобный вопрос: если в месте, где изучают Тору, где есть Вавилонский Талмуд, Иерусалимский Талмуд, Маймонид, Тур[203] и «Шулхан орух», но нет Махазе-Аврома, это ведь знак того, что можно без него обойтись? Так в чем же он законодатель нашего поколения, потрясающий основы мира? Илуй помчался из синагоги на рынок и ввалился к лавку реб Гирши Гордона с криком:

— У вас есть книги Махазе-Аврома?

Зять раввина тоже хотел в свое время узнать, в чем состоит величие реб Аврома-Шаи-коссовчанина. Будучи в Вильне для закупки мануфактурных товаров, он купил себе и эти сочинения. Шия-липнишкинец вернулся с целой стопкой одолженных книг в синагогу и погрузился в них. Время от времени он перелистывал страницы, слюнявя пальцы, а потом бросился через местечко к лесу. Своими кривоватыми желтыми зубами он кусал губы, размахивал руками и ругал себя самого: «Придурок, сын Дятла! Глупец, сын Недоумка!» В его мозгу кипели по двадцать доводов по поводу каждой проблемы. Он наизусть барабанил чуть не всего Махазе-Аврома, сам себя переспрашивал, выкручивался из всех его ловушек, смешивал все его новшества с прахом земным, пока не заблудился в лесной чаще. Он упал, споткнувшись о торчавшие из земли корни. Наконец он, скорее чутьем знатока Торы, чем своими полузакатившимися чернильно-черными глазами, все-таки отыскал смолокурню и стремительно ворвался во двор.

Вернувшись в синагогу, он бушевал и кричал окружившим его ученикам:

— Я разговариваю с ним десять минут, двадцать минут, двадцать пять минут, я критикую его учение с помощью всех трактатов Талмуда, с помощью Маймонида, с помощью всего «Шулхан оруха». Он меня выслушивает, долго молчит и отвечает так: «Может быть, вы правы. Я не помню наизусть, что написано в Гемаре, и не помню, что я сам писал. Мне вообще трудно разговаривать об учении».

Ешиботники были удивлены. Один Йоэл-уздинец смеялся про себя: «Этот Махазе-Авром — умный человек. Он не хочет иметь дела с сумасшедшим».

— Со мной он будет заниматься, — шепнул парням Йоэл и отправился на смолокурню разодетый, как когда-то, идя на встречу с невестой. Тросточку он держал за середину, чуть на отлете, как носят этрог с лулавом. Шагал медленно и следил за тем, чтобы не запылить ботинки. При этом он потихоньку обдумывал, что должен спрашивать и что отвечать, как подобает взрослому солидному парню. Так же он и вернулся со смолокурни в синагогу: без единой пылинки на одежде, без единой морщинки, без единого пятнышка на шляпе, только на лбу у него выступил пот.

Как не мог уздинец повернуть голову, не повернувшись при этом всем телом, так же он не мог придумать лжи. Йоэл рассказал чистую правду, что Махазе-Авром позволил ему говорить до тех пор, пока он сам не перестал. Ответил он ему так же, как и липнишкинцу: он не помнит наизусть, что написано в Гемаре, и даже того, что писал в своих собственных книгах. Тем не менее Махазе-Авром и молчал с ним, и беседовал с ним о делах этого мира. Расспрашивал, как долго он учился к Клецке, почему оттуда уехал и как долго собирается оставаться в Валкениках.

— Я все-таки умею делать выводы, я знаю, что он имел в виду, — воскликнул уздинец.

— Может быть, он хотел одолжить у вас пару злотых? — стали шутить ешиботники.

— Он имел в виду узнать, почему я еще не женился. — Старый холостяк приложил палец к виску, сморщил лоб, подняв брови вверх, а потом, опустив их вниз, как он обычно делал, когда раздумывал, давать или не давать ссуду товарищу.

Третьим визитером, посетившим смолокурню, был реб Менахем-Мендл Сегал, который вернулся в Валкеники поздно, уже после начала нового семестра, после Лаг ба-омера. В Вильне он много слыхал о Махазе-Авроме и даже несколько раз видел его. Правда, они никогда не разговаривали. Теперь реб Менахем-Мендл пошел к нему не для того, чтобы разговаривать или изучать Тору. Он шел за советом.

Под высокими соснами низенький меламед из начальной ешивы выглядел еще ниже. Крохотный еврейчик. Глубже в лесу, на темной зелени у подножий хвойных деревьев, лежали мягкие голубоватые тени, как будто там пряталась ночь. Там, где шел реб Менахем-Мендл, раскаленные на солнце стволы выдыхали в духоте острый запах смолы. За лесом тянулся песчаный шлях, пахший сухой пылью. За дорогой светились белые, выкрашенные мелом крестьянские хаты, окруженные маленькими зелеными огородами. На голой площадке, где лежали пиломатериалы, стояла хата. На ее крыше крестьянин заколачивал гвозди. Сухие удары гулко отдавались в окрестностях и будили их от ленивой полуденной дремы. Свежеструганые доски новой хаты пахли и сияли в солнечных лучах. Однако реб Менахем-Мендл ничего не слышал и ничего не видел на этой лесной тропинке за дорогой. Если бы даже кто-нибудь и рассказал ему, что нашли шестую часть света, где живут удивительные животные и происходят чудеса, он бы вздохнул: «Зачем мне это знать? Это отнимает время от изучения Торы. Мне достаточно мира Гемары». К тому же реб Менахем-Мендл был так обеспокоен своим положением, что тем более не замечал ни леса, ни шляха, ни крестьянских хат.

Посреди двора смолокурни стоял большой стол с двумя длинными скамейками по обеим сторонам. Полуразвалившись на жесткой скамейке и упершись подбородком о край стола, реб Авром-Шая грел лицо на солнце. На столе не лежало никакой святой книги. Глаза реб Аврома-Шаи были прикрыты. Только его наморщенный бугристый лоб и улыбка на лице свидетельствовали, что он напряженно думает об учении. Он почувствовал, что на него упала тень, кто-то загородил ему солнце. Открыл глаза и увидел низенького визитера. Тот приблизился к нему бочком и так же робко, как воробышек, который подбирается к рассыпанным крошкам. На мгновение лицо Махазе-Аврома дрогнуло, он недовольно вздохнул и встал, чтобы поздороваться с гостем.

Они стояли друг напротив друга, и реб Менахем-Мендл рассказывал, кто он такой, где учился, будучи холостяком, как он страдал после свадьбы из-за того, что был вынужден стать лавочником и продавать сапожные принадлежности, пока его старый товарищ по Новогрудку, реб Цемах Атлас, не спас его и не привез в Валкеники, чтобы преподавать в местной начальной ешиве. Однако его жалованья за прошлую зиму не хватало, чтобы самому жить в местечке да еще и содержать жену с ребенком в Вильне. Не говоря уже о том, что он не мог привезти сюда своих домашних, как реб Цемах ему в свое время обещал. Так вот, когда он приехал домой на Пейсах, жена потребовала, чтобы он остался и снова стал лавочником. Однако свою прежнюю лавку он закрыл еще в начале зимы. Ему бы пришлось начинать все сначала с сапожными принадлежностями или заводить какую-то совсем новую торговлю. Он, во-первых, плохой торговец, во-вторых, у него нет денег, чтобы с нуля начать торговлю, а в-третьих, ему не хочется снова становиться лавочником и не иметь возможности вырвать хотя бы пару часов в день для учебы. Он долго уговаривал жену, что, может быть, летом ситуация в ешиве улучшится и он сможет привезти в Валкеники ее с ребенком, уговаривал до тех пор, пока она не согласилась, чтобы он поехал. Поэтому он и вернулся в ешиву так поздно, после начала семестра, только после Лаг ба-омера. Однако он нашел ешиву в еще худшем положении, чем она была зимой. С одной стороны, прибавились новые ученики, а с другой — обыватели платят меньше на содержание и учеников, и глав ешивы. Он не знает, что делать, оставаться в Валкениках или возвращаться в Вильну…

Все то время, что реб Менахем-Мендл, невзрачный и подавленный, бормотал, как во время понедельничной и четверговой молитвы[204], реб Авром-Шая тихо слушал, направив на реб Менахема-Мендла взгляд своих небесно-голубых глаз. Потом он снова вытянулся на скамейке, опершись подбородком о край стола, и указал гостю на скамейку напротив, предложив ему присесть.

— Если бы вы вернулись в Вильну, нашелся бы кто-то другой, кто вел бы ваш урок в местной начальной ешиве?

Реб Менахем-Мендл действительно пришел за советом, но в глубине души он ожидал, что этот еврей, славящийся как гений и праведник, прочтет ему нотацию за его сомнения и укрепит его с тем, чтобы он остался при изучении Торы. А тот спросил его вдруг, есть ли кто-то, кто заменит его в ешиве, если он вернется в Вильну и снова станет лавочником.

— В настоящее время я не вижу никого другого, кто бы вел вместо меня мой урок. Правда в том, что был бы нужен еще и третий глава ешивы, но Валкеники не хотят или не могут содержать даже двоих. Так что не до мечтаний о третьем.

— Я слышал, что местная начальная ешива — новогрудковская, а, как мне известно, из больших новогрудковских ешив посылают старших учеников проводить уроки в малых. Так почему же они не приезжают и сюда тоже, чтобы помочь?

— Наш директор ешивы, реб Цемах Атлас, не в таких отношениях с центральной ешивой в Нареве, где он раньше учился, чтобы нам оттуда посылали подмогу, — ответил реб Менахем-Мендл и подумал при этом: «Мудрец! Сразу спрашивает о деле».

— А почему у него не такие отношения с наревской центральной ешивой?

Реб Менахем-Мендл волей-неволей вынужден был рассказать, что реб Цемах Атлас женился на девушке из светской семьи и на какое-то время отошел от учения мусара. Поэтому на него обижены в новогрудковской ешиве, хотя он потом оставил свой богатый дом и превратил Валкеники в место изучения Торы. Реб Менахем-Мендл понимал, что он ничего не объяснил Махазе-Аврому, да ему и самому было непонятно, как это мусарники могут не простить вернувшегося с покаянием? Так почему же Нарев не хочет помириться с реб Цемахом Атласом?

— Я знаю, что в Валкениках долгое время шел спор относительно места главного раввина. Этот спор не отрывал сынов Торы от учебы? — спросил реб Авром-Шая.

Реб Менахем-Мендлу снова пришлось удивляться, как быстро этот Махазе-Авром уловил суть ситуации. Глава ешивы заговорил, изливая то, что тяжелым грузом лежало у него на сердце. Он говорил, что прошлым летом часть ешиботников действительно отвлекались от учебы. Они бегали слушать проповеди кандидатов на место раввина. Даже те, кто имел обыкновение не прерывать учебы, не могли найти в синагоге спокойного уголка, где обыватели не стояли бы и не спорили между собой по поводу должности раввина. Может быть, было ошибкой основывать ешиву в местечке, где идет такой спор. Реб Менахем-Мендл вздохнул и даже застонал. От злости на директора ешивы, который заставил его бросить торговлю и затащил в это местечко, у него в миг, когда он не владел собой, вырвался намек на то, что, еще основывая ешиву, ее директор не проявил надлежащей ответственности.

— Я буду завтра в местечке с визитом к новому раввину и зайду в ешиву, — сказал реб Авром-Шая, вставая со скамейки. Потом он попросил гостя не обижаться на него, что он все время лежал. Он уж так привык за много лет. Лежа ему легче дышать. Сложив руки на груди и закинув голову назад, он проводил гостя до ворот смолокуренного двора.

— Слышите, как мои соседи точат клювы и хлопают крыльями? У них нет забот, — сказал он, показывая на гнездо аистов на высокой белой трубе бывшей смолокурни. При этом он так весело рассмеялся, что реб Менахем-Мендл посмотрел на него с удивлением и тоской: никто ему не поверит, если он расскажет такое. Махазе-Авром думает об аистах? А вот на вопрос, возвращаться ли в Вильну или же оставаться в Валкениках, Махазе-Авром ему так и не ответил.

Глава 9

— Махазе-Aвpoм завтра будет в синагоге и, конечно, проведет урок с ешиботниками. Это поднимет престиж ешивы в глазах валкеникских евреев, они, может быть, из-за этого увеличат свою финансовую поддержку или хотя бы будут делать выплаты аккуратнее, — сообщил реб Менахем-Мендл добрую весть директору ешивы. Однако директор нахмурился и гневно ответил, что его совершенно не волнует, понравится ли уровень учености ешиботников Махазе-Аврому или нет. Он не верит и в то, что валкеникские лавочники дадут хотя бы на грош больше, чем прежде, из-за того, что большой знаток Торы посетит их ешиву. Он намного больше обеспокоен, что ученики, как младшие, так и старшие, бегают к дачнику на смолокурню изучать Тору и обсуждать сложные темы, как будто это и есть самое главное.

— А что должно быть самым главным для сынов Торы, если не изучение Торы и не обсуждение изучаемых тем? — удивился реб Менахем-Мендл.

— Главное — чтобы ученики работали над тем, как вырасти в возвышенных людей. Хойвос-Левовойс[205] и Месилас-Ешорим[206] тоже против пустых мудрствований, — гневно взорвался Цемах. — Вы, реб Менахем-Мендл, еще холостяком в Новогрудке были наивно набожны. Однако в войне с соблазном зла надо быть сообразительным. Вы ведь знаете, что говорят мусарники: набожен поп! Я принадлежу еще к тому поколению новогрудковцев, которые истязали себя, пытаясь исправить свои природные качества. И не для того я скитаюсь на чужбине, чтобы мои ученики показывали остроту своего ума в комментировании путем пшатов[207].

Руки у реб Менахем-Мендла тряслись от волнения из-за того, что директор ешивы с таким пренебрежением говорит об изучении Торы и об изучающих ее. Он хотел сказать директору, что зависть говорит из его горла! Директору больно, что он не вырос в учебе и даже в начальной ешиве не может вести урок для старших учеников. Реб Менахем-Мендл к тому же хотел спросить его, почему изучения мусара на протяжении столь многих лет и всего его новогрудковского кипения не хватило, чтобы уберечь его от недостойного желания жениться на красавице из богатой светской семьи. Однако именно «обывательски задавленный» реб Менахем-Мендл, как называл его в глубине души Цемах, умел лучше испытанных мусарников справляться со своим гневом и не говорить всего, что думал. И все равно он говорил резко и сурово, полностью против своего обыкновения:

— Я еще не вижу более высоких моральных понятий и доброты у ваших местных учеников и ищущих пути. Во всяком случае, вы знали еще по тем временам, когда мы учились вместе в Новогрудке, что, как вы сами об этом только что упомянули, я ценю, когда трудятся день и ночь над изучением Талмуда и Танаха. В больших новогрудковских ешивах Нарева, Мезрича[208] и Пинска — повсюду нынче уважают тех, кто сидит и учит Тору. И если ваш путь иной, вы не должны были привозить меня в вашу ешиву. А поскольку мы дошли до этого, я хочу сказать вам, что вы прежде всего не должны были уговаривать меня закрывать мою лавку и приезжать сюда, если вы не были уверены, что я смогу привезти свою семью. В каком это «Шулхан орухе» вы видели, что вам позволено бросать на произвол судьбы мою жену и ребенка, потому что вам нужен глава ешивы?

— Я действительно был уверен, что местные обыватели выполнят свое обещание и обеспечат глав ешивы. Поэтому я вас и уговаривал, — ответил Цемах с горячностью и добавил с кривой улыбкой: — Может быть, если бы вы сбегали сперва посоветоваться с Махазе-Авромом, он бы вам отсоветовал становиться главой ешивы. Он держит всю свою ученость для себя самого, и вам бы он, наверное, посоветовал делать то же самое.

— Так вы говорите о гении и праведнике? — спросил реб Менахем-Мендл, все больше раздражаясь. — Вы говорите, что Махазе-Авром держит всю свою ученость для себя самого? А его книги? Ведь каждый может учиться по ним! И он на них не зарабатывает. Если покупатель посылает ему больше денег, чем книга обошлась ему самому, он отсылает излишек назад. Почета он тоже не ищет. Ни на одном из его сочинений не стоит его имя.

— Мир все равно знает, кто автор, и почет, которым он пользуется, ничуть не становится меньше из-за того, что имя не стоит на книгах. Напротив, помимо своей гениальности, он пользуется почетом и за свою скромность, — рассмеялся Цемах, злобно скривив лицо. — Книги — это не ученики, реб Менахем-Мендл. Обучение учеников дорого обходится. И ученик никогда не научится по книге тому, чему научится от учителя. Кстати, я хочу вас спросить: вы считаете, что человек, который называет свои книги «Махазе-Авром» и позволяет называть себя этим именем, скромен? Вы действительно верите, что этот реб Авром-Шая-коссовчанин узрел истину Торы так же ясно, как праотец наш Авраам узрел в видении Божественное провидение?

Эта беседа между двумя главами ешивы происходила в синагоге на биме. Реб Менахем-Мендл все время стоял, опершись локтем правой руки на перила, и правое плечо у него уже начало побаливать. Однако он не мог оторвать глаз от своего товарища и смотрел на него с ужасом, как будто вдруг оказался перед вратами ада. Цемах все время переставлял свои длинные ноги, изливая свой гнев, выплескивал то, о чем уже не мог молчать, — и раскаивался в открытости своих речей.

— С другой стороны, я не имею ничего против того, чтобы Махазе-Авром посетил ешиву. Надо сказать ученикам, чтобы все были завтра утром в синагоге, чтобы он увидел их всех. Может быть, из этого, как вы говорите, даже будет польза, — сказал Цемах, кусая губы от злости на самого себя, что ему приходится вести такие гладенькие разговорчики. — Что же касается вашей семьи, я ничего не могу поделать, чтобы местные обыватели выполняли свое обещание. Однако я охотно стану отдавать вам половину своего жалованья, чтобы у вас было больше денег, чтобы посылать их вашей жене и ребенку. Я не должен посылать денег домой. Мне хватит и половины.

— Боже упаси! Я не возьму ни гроша из вашего жалованья, — содрогнулся реб Менахем-Мендл, и два старых товарища расстались с ощущением отчуждения в сердцах.

Весть о том, что Махазе-Авром придет в ешиву, внесла ощущение праздника в будний день. Все скамьи были заняты. Шляпы, ермолки и шапки бойко раскачивались над томами Гемары. Йоэл-уздинец на этот раз отступил от правила не иметь дела с младшими. Он стоял между двумя сдвинутыми стендерами, упершись ногами в нижние планки обоих, и размахивал своими лапами, как медведь, не рядом будь упомянут, когда свора собак нападает на него. Младшие ученики лезли к нему со своими вопросами по поводу изучаемых ими тем, но Йоэл отталкивал их всех, выкрикивая на талмудическом арамейском:

— В основе своей неверно!

Шия-липнишкинец бегал по синагоге вдоль и поперек, разговаривал сам с собой, крутя большим пальцем руки:

— Этот пшат — прямая противоположность тому, что говорит Махазе-Авром. Ах, он говорит? Да мало ли что он говорит!

Мейлахка-виленчанин ходил по следам за реб Менахем-Мендлом с десятками вопросов по изучаемым темам и очень расстраивался, что глава ешивы ему не отвечал. Реб Менахем-Мендлу было сейчас не до Мейлахки. Он слонялся по синагоге, как жених перед венчанием, и поминутно бросал победные взгляды в тот угол, где сидел директор ешивы: пусть он, реб Цемах, увидит, с каким пылом учатся сыны Торы, когда они ждут великого мудреца.

Цемах за своим стендером ощущал застывшую в уголках рта улыбку, как человек, ощущающий, что на его усах повисли сосульки. Он видел, что не только ешиботники, но и взрослые валкеникские евреи сидят вокруг стола у западной стены и ждут Махазе-Аврома. Обыватели утром за молитвой слышали, что ребе со смолокурни придет в ешиву, и они оставили свои лавки, пожелав присутствовать при том, как он будет беседовать с ешиботниками об изучении Торы. Человек скрывается от всего света, и весь свет бежит вслед за ним. А вот вслед за ним, за директором ешивы, не бегут даже его ученики. Для этого он и ведет жизнь аскета и отшельника на чужбине, чтобы его ученики падали ниц перед автором новых книг, как будто им мало старых? В Ломже он не побоялся сказать в лицо крупным торговцам, братьям своей жены, и их клиентам, что он о них думал; здесь он не может сказать даже жалкому реб Менахем-Мендлу, что он думает о заносчивых ученых. И ему придется к тому же следить за тем, что он говорит, этому якобы ламед-вавнику[209] со смолокурни.

Едва кто-то в синагоге сказал, что Махазе-Авром уже на Синагогальной улице, Хайкл-виленчанин вышел в вестибюль. С тех пор как он и его отец переехали к Воробьям, он больше не сидел, как дома, в ешиве из-за дочери обывателя… И он остался позади, отстал от своих товарищей в изучении трактата «Кидушин», который все они изучали в этом семестре. Он не хотел присутствовать при том, как ешиботники будут обсуждать тонкости толкования этого трактата с гостем, чтобы никто не заметил, как сильно он отстал.

Из вестибюля он вошел во внутреннюю комнату и выглянул в окно на Махазе-Аврома, который неторопливо шел по пустой Синагогальной улице. Он был одет в легкий серый лапсердак до колен, держа в руке палку, и шел, закинув голову назад и так медленно, будто пересчитывал своей палкой камни мостовой. Местечковый пекарь, без верхней одежды, в длинном арбоканфесе, сидел на крыльце, поставив обе ноги на скамейку, и отдыхал после ночи тяжелой работы, когда он месил и пек. Увидев, кто идет, пекарь опустил ноги и встал. Махазе-Авром не заметил его и пошел дальше с благостным, сияющим лицом, как будто он радовался солнечным лучам и мелодии Гемары, доносившейся из открытых окон синагоги. Однако Хайкл увидел, что вместо того, чтобы зайти в синагогу, Махазе-Авром спускается с холма к дому раввина, а новый раввин, реб Мордхе-Арон Шапиро, выходит на крыльцо, чтобы встретить его.

«Он еще не стар, ему лет сорок пять, а может быть, не больше сорока. А мне казалось, что гений обязательно должен быть стариком с седой бородой», — думал Хайкл, и ему казалось обидным и то, что он из-за девицы хозяйки отстал в учебе, и то, что стыдится присутствовать на уроке Махазе-Аврома, потому что не сможет показать своей учености.

Пустая Синагогальная улица парила в полуденной дреме, солнечные струны дрожали на ее выбеленных стенах, на крытых гонтом[210] крышах и на крылечках домов. Хайкл смотрел на окно с полузакрытой ставней и с цветной занавеской на второй темно-голубой половине окна. Он пялился на выкрашенный зеленой краской забор, окружавший домишко, и на два глиняных молочных кувшина, сушившихся на острых кольях забора. Какой-то еврей вышел из дома и остановился посреди улицы, как будто оцепенение солнечного полудня усыпило его мозг и он никак не мог вспомнить, куда собрался идти. Из ворот напротив корова высунула свою коричневую с белыми пятнами голову и тупо глазела на этого еврея. На другом конце Синагогальной улицы, где проходил широкий шлях, проехала крестьянская телега, оставив после себя облако пыли. Виленчанин снова посмотрел на четырехгранную трубу с маленькой круглой крышей сверху. Он пялился на высокое дерево, подмигивавшее ему из-за дома своими свежими зелеными листьями на тонких ветвях. Из-за всех этих удивительных вещей он не заметил, как Махазе-Авром вышел из дома раввина, и увидел его только, когда его борода и шляпа тенью промелькнули мимо окна внутренней комнаты.

Хайкл подождал пару минут, больше, чем потребовалось гостю, чтобы войти в синагогу, и вышел из внутренней комнаты рассерженный на самого себя за то, что убежал, как какой-то мальчишка из хедера. Однако из вестибюля он увидел, что Махазе-Авром еще стоит снаружи, около нижней ступеньки, и смотрит вниз, на свою палку. По обе стороны от входа стояли женщины местечка. Они узнали от мужчин, что ребе со смолокурни приходит в синагогу, и побежали посмотреть на него. Однако и женщины выглядели растерянными и удивленными тем, что ребе не входил внутрь. Хайкл сразу же сообразил, что Махазе-Авром не хочет проходить между женщинами. Одним прыжком он оказался на улице и встал плечом к плечу с гостем. Вместе они прошли между двумя рядами женщин и остановились в вестибюле.

У Махазе-Аврома были загоревшие на солнце щеки и похожий на птичий клюв нос, как у директора ешивы реб Цемаха Атласа, но все-таки не такой горбатый, острый и большой. Его борода, немного волнистая и с мягким золотистым отливом, росла кривовато и больше на шее, чем в длину и ширину. Казалось, что и его борода пряталась от людей и не хотела выглядеть бородой мудреца.

— Вы из ешивы? — улыбнулся он, и из-под его губ блеснули здоровые зубы.

— Из ешивы, — ответил Хайкл, не спуская с него глаз. Гость был несколько ниже среднего роста, широкоплечий, с крепкими руками и толстыми пальцами.

— Эти парни учат Тору с таким наслаждением, что грех их отвлекать. В каком классе вы занимаетесь?

Виленчанин ответил, что учится у реб Менахем-Мендла. Вдруг на него напало желание довериться ребе со смолокурни:

— Нынешним летом я не открыл ничего нового, я не делал Торы, — заикаясь, сказал он.

— Не обязательно нужно открывать что-то новое, не обязательно делать Тору, — рассмеялся гость, как будто против собственного желания.

«Странно, он автор книг, но не считает обязательным делать Тору», — удивился Хайкл и заговорил еще более чистосердечно. Нынешним летом он вообще мало учился. Его товарищи знают намного больше него.

— Если вы не учились, то не удивительно, что вы не знаете, — пошутил с ним Махазе-Авром и сразу же стал серьезным. — Вы ведь, наверное, знаете слова из Гемары о том, что когда Господь сотворял этот мир, Он заглядывал в Тору, как ее сотворить. Истина Торы — это единственная истина во всех мирах. Так почему же вы не учились?

— Я привез моего больного отца на дачу и должен его обслуживать, — с трудом проговорил виленчанин. Однако он знал, что лжет. Он отвлекается от изучения Торы из-за чего-то другого. Ему вообще не хотелось оправдываться. Он нетерпеливо завертел головой и сказал, как подобает истинному новогрудковцу: — Хотя истина Торы — единственная, можно знать эту истину и все же не придерживаться ее. Понять истину можно за один час; чтобы придерживаться ее, надо бороться всю жизнь.

— Это ваша собственная мысль? — спросил Хайкла пораженный Махазе-Авром.

— Я слышал это от директора нашей ешивы реб Цемаха Атласа.

— Понять истину можно за один час; чтобы придерживаться ее, надо бороться всю жизнь. Хорошо сказано, — прошептал реб Авром-Шая-коссовчанин. Вдруг юношеская свежесть расцвела на его щеках, и он сияющим взглядом посмотрел на ешиботника. — Это хорошо сказано, но для того, чтобы сидеть и учить Тору, это не подходит. Если вы не торопитесь к отцу, входите в синагогу!

Он медленно направился вперед, к двери, и Хайкл последовал за ним.

Глава 10

Короткий визит к новому валкеникском раввину огорчил Махазе-Аврома, хотя он не показал этого, войдя в синагогу. Реб Мордхе-Арон Шапиро пригласил его в залу, сказал пару подобающих слов и предложил чаю с печеньем. Махазе-Авром от угощения отказался, сказал, что его ждут в ешиве, поэтому он не может долго задерживаться у раввина. И сразу же заговорил о том, что надо потребовать от обывателей, чтобы они платили обещанное ешиве содержание. Главам ешивы не хватает на жизнь, и они не могут привезти свои семьи. Реб Мордхе-Арон схватил в горсть свою бороду и ответил:

— Об одном из двух глав ешивы, реб Цемахе Атласе, я много наслушался. Он вместе с моим сыном и зятем учился в Новогрудке. Если бы я был тут раввином в то время, когда он приехал сюда основывать начальную ешиву, он бы не стал здесь главой и директором ешивы. Цемах-ломжинец, как его называют новогрудковцы, не уважает ни Торы, ни людей, изучающих Тору.

Гость посмотрел на раввина, спрашивая его без слов: как может глава и директор ешивы не уважать Тору?

— Вы ведь торопитесь в ешиву, так что сейчас нет времени для этого разговора. Когда я буду с визитом у вас на даче, я расскажу больше, — ответил реб Мордхе-Арон и проводил гостя на крыльцо. То, что беседа началась с оговаривания директора ешивы, очень не понравилось Махазе-Аврому. Ему не понравилось и то, что при прощании раввин неожиданно с ним расцеловался. Реб Авром-Шая не любил, когда люди целовались и обнимались при каждой встрече и каждом расставании, как это было заведено у раввинов. Даже руку он подавал человеку, только если долго его не видел. Он стыдился показывать свои чувства и терялся, когда другие показывали свои чувства к нему. Особенно учитывая, что нового валкеникского раввина он никогда прежде не встречал, а тот уже пообещал ему визит со злословием.

У входа в синагогу навстречу реб Аврому-Шае бросился обрадованный реб Менахем-Мендл Сегал. Через минуту подошел высокий, крепко сбитый директор ешивы и подал ему руку. Реб Авром-Шая посмотрел на него снизу вверх с дружелюбным любопытством. Ему хотелось, чтобы директор ешивы уже самим своим видом опроверг бы злословие раввина. Однако сердитый взгляд директора сразу же кольнул его в сердце. Он почувствовал, что ладонь реб Цемаха, в которой оказалась его ладонь, жесткая и принуждающая, сильная, горячая и сухая. По лицу реб Аврома-Шаи пробежала тень, его ноздри затрепетали, в глазах мелькнул страх, и он резко вынул свою руку из ладони реб Цемаха, как будто притронулся к раскаленному железу или уколол палец.

Ешиботники, уверенные, что гость проведет урок, приготовили для него стендер между бимой и святым орн-койдешем. Сразу же, как гость вошел, они бросились со всех сторон, чтобы занять место как можно ближе к этому стендеру. Между священным орн-койдешем и бимой было не протолкнуться от парней. Они уже заранее навострили уши и морщили лбы под сдвинутыми наверх шляпами, готовые услышать замысловатые новые комментарии и принять участие в уроке, задавая вопросы. Вперед выдвинулись двое старших ешиботников — Йоэл-уздинец и Шия-липнишкинец, илуй, а между ними просунулся один из младших учеников, Мейлахка-виленчанин. Жадно и увлеченно, как волчонок, он точил зубы, чтобы первым принять участие в уроке. Однако реб Менахем-Мендл подошел быстрыми шажками и объявил, что гость просит всех вернуться к своим томам Гемары и не отвлекаться от занятий. Он вообще не собирается проводить урок.

Ешиботники сидели за своими стендерами и смотрели, как Махазе-Авром бочком двигается вперед, сопровождаемый главами ешивы. Реб Авром-Шая остановился у скамьи, на которой сидели мальчишки, которым, казалось, место было еще в хедере, и уселся рядом с бледненьким учеником с большими черными глазами. Ученики, сидевшие вокруг, затихли и смотрели, как пришлый ребе посмотрел в том Гемары и велел мальчику сказать, в каком месте тот остановился. Увидев, что ребе низенького роста и что ему приходится засовывать в книгу свои близорукие глаза, бороду и даже нос, чтобы разглядеть написанное, мальчик перестал пугаться и начал отвечать, читая по-древнееврейски и сразу же кое-как переводя на простой еврейский язык:

— Мудрецы учили так. Мужчина говорит женщине: «Будь повенчана мне через этот динар». Если она взяла и бросила перед ним, или в море, или в огонь, или в другое место, где динар потерялся, то она не повенчана ему[211], — мальчик читал с напевом и при этом так быстро, точно он поспорил с каким-то другим мальчишкой, что перегонит его.

— Ты учен и умеешь красиво петь, но надо истолковывать каждое слов отдельно, а не торопиться, — рассмеялся Махазе-Авром, поднимаясь. Ущипнуть ученика за щеку, погладить его по головке — было не в его обычае. Однако его лицо сияло, губы улыбались, даже его усы не могли скрыть эту улыбку.

Он прошел вдоль ряда юных головок, украшенных пейсами, и остановился рядом с Мейлахкой-виленчанином, который пролез со своим стендером вперед.

— А, Мейлахка, как у тебя дела? — обрадовался ему реб Авром-Шая, как будто они были приятелями.

— Слава Богу, — ответил Мейлахка и посмотрел на окружающих искрящимися глазами, желая, чтобы и они увидели, что он и Махазе-Авром, благодарение Всевышнему, старые друзья. От удивления реб Менахем-Мендл заморгал и спросил гостя, откуда он знает Мейлахку.

— Что значит, откуда я знаю Мейлахку? Он ведь был у меня и засыпал меня вопросами. Я еле упросил его перестать. — Голубые глаза реб Аврома-Шаи брызнули смехом, и все окружающие улыбнулись. Один лишь реб Цемах Атлас, стоявший позади всех, стал еще сердитее и мрачнее.

Сразу же после того, как гость и сопровождавшие его удалились, юные ученики окружили Мейлахку. Хотя он немного подрос и уже мог устроить «прочтение» по Гемаре, его все еще считали писклявым единственным сынком и хвастунишкой, который пропихивается к старшим, чтобы его погладили по головке. Его товарищи не могли понять, как это Мейлахка не рассказал им, что ходил к Махазе-Аврому. Мейлахка ответил, что действительно ходил к реб Аврому-Шае-коссовчанину, чтобы поговорить с ним и поучиться у него, и что он, конечно, задал ему десяток вопросов по первому же листу трактата «Кидушин». Реб Авром-Шая сказал ему: «Заходи вместе со мной в дом, там у меня есть нужный трактат. Мы вместе изучим эту тему, а потом ты спросишь то, что хотел спросить». Они вместе изучили лист Гемары, и вопросы Мейлахки сами собой решились. Выходя из комнаты, реб Авром-Шая подвел его к низкому окну, выходившему в сторону леса, и сказал ему: «Лезь! Посмотрим, сможешь ли ты вылезти через окно так же хорошо и проворно, как ставишь вопросы». Мейлахка развел руками, как старый ученый еврей, и подвел итог:

— Ничего нового я от него не услышал. Так что же мне было рассказывать? О том, как я вылез через окно в лес, и о том, как он полез вслед за мной?

Старшие ешиботники ожидали, что после того, как Махазе-Авром закончит с мальчишками, он подойдет к ним, к взрослым. Реб Авром-Шая действительно хотел еще побыть с ешиботниками. Однако с каждой минутой он все острее ощущал, что директор ешивы не доволен его визитом. Поэтому он неожиданно сказал обоим главам ешивы, что зашел только на минутку и уже уходит. Директор, который все время шел за гостем и молчал, внезапно заговорил с холодным блеском в глазах и с недоброй улыбкой на лице:

— Ешиботники должны были бы пойти на смолокурню, чтобы детально обсуждать темы из Талмуда и заниматься группами, младшие отдельно, старшие отдельно. Тогда в их визите был бы больший смысл.

— Хождение туда-сюда на смолокурню станет для парней, в первую очередь, перерывом в изучении Торы, который не компенсируется тем, чему они смогут у меня научиться, — сказал Махазе-Авром, посмотрев вниз, на свою палку.

— А может быть, вы бы могли раз в неделю приходить в ешиву? — снова спросил директор со странной улыбкой на лице, прорезанном множеством глубоких морщинок вдоль щек. — Чтобы вам не ходить так далеко из леса в местечко и обратно, мы могли бы договориться с извозчиком, чтобы он привозил и увозил вас на своей телеге.

— Что с вами происходит, реб Цемах? — воскликнул реб Менахем-Мендл. Он понимал, что директор хочет показать ему, что этот дачник со смолокурни держит свою Тору лишь для самого себя. — А разве когда едут на телеге в жаркий солнечный день, не потеют? Разве не глотают пыль? Разве вы не знаете, что реб Авром-Шая слаб здоровьем?

— Мне действительно тяжело приезжать каждую неделю в местечко, — ответил Махазе-Авром с пылающим от смущения лицом, что происходило всегда, когда упоминали о его пороке сердца.

Директор ешивы больше ничего не сказал. Однако в его позе, в том, как он молча стоял, заложив руки за спину, было еще больше наглости, чем в его речах. Уголки рта, нос, челюсти и даже веки реб Аврома-Шаи дрожали. С минуту он стоял с опущенной головой, как будто прислушивался к черным и тайным глубинам молчания директора ешивы. Однако когда он поднял голову, на его лице уже снова лежал покой леса на рассвете, как будто он прогуливался среди деревьев с талесом на плече.

— Доброго дня, — поклонился он директору. Его голос и движения были мягкими, податливыми и продуманными, словно он отходил от постели больного, которому не следует возражать, чтобы он не разволновался.

На биме Махазе-Авром ненадолго остановился рядом с виленчанином и сказал ему, что забыл раньше спросить, как его зовут.

— Хайклом, Хайклом-виленчанином меня зовут, — заикаясь, пробормотал тот и с тоской смотрел, как гость выходит из синагоги. Через пару минут рядом с Хайклом уже стоял реб Цемах и говорил с ним таким умоляющим голосом, как будто этот ученик должен спасти его от большой беды:

— Господи, виленчанин, что с вами стало? Прошлой зимой вы искали истину и были образцом для других, а теперь вдруг распустились. Вы опаздываете на урок или вообще на него не приходите, опаздываете даже на молитву и вы больше не изучаете мусар с восторгом.

— Я не могу изучать мусар с восторгом, потому что я больше не верю, что мусар помогает человеку увидеть свой путь в жизни, — с болью в сердце ответил Хайкл и пошел к своему стендеру, на котором лежал том Гемары. Он видел, что реб Цемах стоит посреди синагоги с видом человека, оказавшегося в пустыне и не знающего, куда ему идти дальше. Ученик почувствовал, что его директор и глава ешивы не нашел в самом себе покоя и мудрости, чтобы стать наставником для других. Хайкл закрыл лицо руками и стал думать о Махазе-Авроме, который околдовал его своими простыми словами, своей теплой улыбкой. Однако сколько он ни пытался зацепиться за богобоязненные мысли, сколько ни закрывал глаза, его прожигали насквозь горячие черные глаза хозяйской дочери, и он знал, что именно это оторвало его от Торы и от мусара.

Махазе-Авром был уже на другом конце Синагогальной улицы и все еще расспрашивал сопровождавшего его главу ешивы о Хайкле-виленчанине. У реб Менахем-Мендла было что рассказать об этом ученике: он парень очень горячий и с гонором, прямо петух с красным гребнем. Может ответить резко и даже грубо. Он еще не изгнал из себя виленскую Мясницкую улицу. Правда, он способный, понимает дело основательно, но временами его что-то так захватывает, что он не слышит и не понимает, что ему говорят. Прошлой зимой он учился с прилежанием и занимался мусаром. Этим летом в нем не осталось никакого пыла в изучении Гемары, никакого пыла в изучении мусара.

— Вы правы, он очень чувствителен к своему достоинству, — тихо рассмеялся реб Авром-Шая и зашагал медленной поступью, опираясь на свою палку.

Они вышли с Синагогальной улицы и свернули на широкий шлях к лесу. В домах по обе стороны дороги окна были наполовину закрыты ставнями, чтобы защититься от слепящих лучей солнца. По ту сторону моста через извилистую реку Меречанку[212] на пороге своей кузницы сидел кузнец, отдыхая от тяжелого труда. Увидев главу ешивы в сереньком подрубленном лапсердаке и ребе со смолокурни в потертом одеянии до колен, широкоплечий ремесленник с закопченным лицом встал и стал смотреть вслед двум этим низеньким еврейчикам. Реб Менахем-Мендл кивнул кузнецу, и реб Авром-Шая понял, что кто-то приветствует их.

— Я очень близорук, прямо калека. Без очков не вижу, кто идет мне навстречу, и не знаю, кому отвечать на приветствие, — огорченно сказал он, остановившись посреди дороги, чтобы попрощаться. — Надо было бы попросить Шию-липнишкинца, чтобы он каждый день выходил на прогулку. Его упорство в занятиях может плохо отразиться на здоровье. Да и для самой его учебы было бы лучше, если бы он оставлял себе больше времени на размышления.

— Я не представляю себе, как этого можно от него добиться, — ответил реб Менахем-Мендл. Он понял, что Махазе-Авром не ценит диких запутанных рассуждений липнишкинца. Однако и реб Менахем-Мендла волновал тот же самый вопрос, что и валкеникских ешиботников. — Шия-липнишкинец и Йоэл-уздинец рассказывали, что вы выслушали их замечания по поводу ваших книг и ответили, что, может быть, они правы.

— Ведь они пришли опровергать, а не спрашивать. Поэтому я и отдал им правоту, — улыбнулся реб Авром-Шая. — Йоэл-уздинец действительно ученый еврей. Это, правда, так. Просто стыд и позор, что он все еще холостяк. Надо бы найти ему пару. Ну, вы проводили меня достаточно далеко и, несомненно, уже выполнили заповедь.

— Не обижайтесь, но вы все еще не ответили на мой вопрос: остаться ли мне в Валкениках, чтобы вести уроки, или вернуться к семье в Вильну и снова стать лавочником? — Реб Менахем-Мендл остановился, печально опустив голову.

Реб Авром-Шая тоже остановился и долго смотрел на песчаный шлях, словно искал в песке ответ. Его не беспокоил почет, но он знал свое место среди литовских мудрецов Торы и еще не встречал сына Торы, который разговаривал бы с ним так неуважительно, как этот директор ешивы реб Цемах Атлас. Он вообще выглядит тяжелым человеком, который умеет и любит ссориться. Так если он на самом деле такой сумасшедший, фанатичный мусарник, не ценящий изучения Торы, то реб Менахем-Мендл не должен уезжать. Без него местная начальная ешива развалится или будет выпускать еретиков. С другой стороны, впечатление относительно директора ешивы может оказаться ложным, сложившимся под влиянием услышанного злоязычия. В общем, надо подождать, пока новый главный раввин города не нанесет ему обещанного визита на смолокурню и не расскажет, как обещал, больше и подробнее об этом реб Цемахе Атласе.

— Нелегко посоветовать семейному человеку, чтобы он оставил своих домашних. Но нелегко и посоветовать сыну Торы, чтобы он оставил место изучения Торы. Я об этом еще подумаю, — ответил реб Авром-Шая после долгого молчания, в течение которого он ковырял своей палкой песок. — Пришлите ко мне в четверг вашего ученика Хайкла-виленчанина. Вам самому незачем утруждать себя новым визитом ко мне, а ученику ничего не надо рассказывать. Я отвечу ему так, что он не узнает, о чем идет речь, а вы поймете мой ответ.

И он пошел прочь по узкой зеленой лесной тропинке между высокими соснами.

Глава 11

Реб Мордхе-Арон Шапиро провел на даче у Махазе-Аврома много времени. Он пил чай, произносил всякие словечки и талмудические высказывания, демонстрирующие его ученость, рассказывал о своих молодых годах, проведенных в Воложине[213], и разъяснял хозяину, почему ему стоило сменить Шишлевичи на Валкеники. Только перед самым своим уходом он заговорил о том, что слыхал от сына и зятя о реб Цемахе Атласе: с невестой из набожного дома тот разорвал помолвку и женился на девушке из светской семьи. Товарищи приехали к нему, чтобы убедить вернуться на путь истинный, а он ответил, что придерживается только заповедей между человеком и ближним его[214], однако добрым можно быть и на основании доводов разума, для этого не нужна Тора. Короче говоря, в Нареве, где он учился, про реб Цемаха Атласа рассказывают, что он никогда не был особенно тщателен в соблюдении заповедей и всегда вел со своими учениками разговоры о том, что надо быть добрым, а не о том, что надо молиться с тщанием и упорно изучать Тору. Короче говоря, в Нареве говорят про него, что ему просто-напросто не хватает веры в Бога Израилева. И там не верят в его покаянное возвращение к вере. Ай, но реб Цемах Атлас ведь все-таки оставил богатый дом и стал директором ешивы в маленьком местечке? На это в Нареве отвечают: ничего удивительного! Он так долго занимался изучением мусара, что больше просто не способен наслаждаться радостями этого мира.

Реб Мордхе-Арон Шапиро всеми пальцами копался в своей сивой бороде, пытаясь обнаружить в ней подходящее к случаю высказывание талмудических мудрецов, достойное того, чтобы наилучшим образом завершить этот визит. Однако сколько реб Мордхе-Арон ни дергал себя за бороду, он так и не смог извлечь из нее никаких слов Торы, и сколько бы раз он ни повторял «короче говоря», он не мог сократить своих пространных речей о директоре ешивы.

— Мои сын и зять знают его много лет. Они накануне моего переезда сюда, в Валкеники, сказали мне: «Будьте очень осторожны!» Они просили, чтобы я держался от него подальше, потому что, с одной стороны, он способен на самопожертвование, но, с другой стороны, он очень жесткий человек и может стать кровным врагом. Я боюсь, как бы он не начал меня преследовать, особенно учитывая, что он в Валкениках уже старожил, а я сюда только приехал. По этой же причине я считал, что должен вам про него рассказать, чтобы вы поняли, почему я не хочу лезть в дела местной начальной ешивы, а также, чтобы вы знали, как с ним обходиться. Я надеюсь, что вы будете держать в секрете все, что я тут говорил, потому что для меня это очень важно.

Реб Авром-Шая после этого еще долго расхаживал по двору и разговаривал сам с собой. Что этот реб Цемах Атлас тяжелый человек — это и так ясно видно. Точно так же ясно видно, что он честный человек, то есть человек, который делает только то, что, по его мнению, обязан сделать. Его товарищи по Новогрудковской ешиве, сын и зять раввина, признают, что он способен на самопожертвование. Так зачем же такому человеку притворяться богобоязненным евреем, носящим бороду и пейсы, и к тому же руководить ешивой, если у него нет веры в Творца и в Его Тору? Тем не менее можно себе представить, что даже порядочный человек придерживался бы того, во что он больше не верит, потому что он многим жертвовал на протяжении многих лет ради своей веры и потому что ему некуда уйти.

Подбежал мальчик с пухлыми щечками, с длинными пейсами и с Пятикнижием в руке. Махазе-Авром всегда ездил на дачу вместе со своей сестрой и ее детьми. Мальчик подошел к дяде, чтобы повторить с ним недельный раздел Торы. Реб Авром-Шая, по своему обыкновению, растянулся на скамейке за столом посреди двора, а его племянник сел на скамейку напротив и запел сладким голоском, читая по-древнееврейски и тут же переводя прочитанное на простой еврейский язык:

— И сказал Господь Авраму: иди себе[215]…

Опершись подбородком о край стола, реб Авром-Шая слушал серебряный голосок племянника, напевавший стихи из Торы, а перед его закрытыми глазами стоял образ директора ешивы реб Цемаха Атласа, его горящий взгляд, его движения, манера говорить. Что реб Цемах Атлас склонен к конфликтам и что в глубине души он не уважает труда над Гемарой и библейскими стихами, похоже, правда. Однако если бы он в своих беседах с учениками давал бы им понять, что не ценит изучения Торы, и уж тем более, если бы он высказывал перед ними сомнения в существовании Творца, то и старшие, и младшие ученики во главе с главой ешивы реб Менахем-Мендлом не стали бы молчать.

Мальчик вдруг прервался посреди пения стихов из недельного раздела «Лех-лехо». Реб Авром-Шая открыл глаза и увидел гостя — Хайкла-виленчанина.

— Доброе утро, реб Менахем-Мендл сказал мне, что вы должны ему через меня что-то передать, — Хайкл говорил и при этом удивлялся, что такой гений занимается с маленьким мальчиком Пятикнижием, прямо как меламед в хедере.

— Иди, Береле, в дом, мы с тобой закончим недельный раздел потом, — сказал дядя племяннику. Береле схватил свое Пятикнижие и бросился бежать к дому.

Чтобы его посланец захотел пойти на смолокурню, реб Менахем-Мендл рассказал ему, что Махазе-Авром велел послать именно его, Хайкла. Однако реб Менахем-Мендл попросил, чтобы сразу же после получения ответа он ушел, чтобы не отвлекать Махазе-Аврома от изучения Торы. Несмотря на это, реб Авром-Шая велел посланнику сесть:

— Отдохните немного, вы же устали с дороги.

Хайкл присел на скамейку напротив Махазе-Аврома и, как во время их первой встречи в вестибюле синагоги, снова ощутил потребность поговорить с ребе со смолокурни открыто и доверительно. Он совсем не устал. Даже не заметил, как прошел всю дорогу. Он еще никогда не бывал в здешнем лесу и не знал, как здесь красиво. Он шел и думал: ведь можно себе представить, что он бы никогда не побывал в Валкеникском лесу и никогда не узнал, как тут красиво. Есть густые леса и высокие горы, покрытые снегом и льдом, куда люди никак не могут добраться. Говорят, есть звезды, которые мы не видим даже в телескоп, мы не знаем, как они выглядят, не знаем их числа. И как же мы можем говорить, что все создано для человека, чтобы он пользовался всем и во всем видел чудеса Господни? Если человек ничего не знает об этих мириадах звезд, о покрытых льдом горных вершинах и о непроходимых лесных чащобах! Значит, прав Рамбам, говорящий, что этот мир не был сотворен для человека, что Высшая Мудрость сотворила каждую вещь ради существования самой этой вещи.

— Вы слышали это от вашего директора ешивы или сами видели это у Рамбама? — спросил реб Авром-Шая.

Хайкла-виленчанина это обидело: почему он обязательно все должен слышать от директора ешивы? Шия-липнишкинец и Йоэл-уздинец бегали на смолокурню, чтобы показать свои познания в Торе и остроту ума. Он покажет свои знания в философии. Хайкл ответил, что прочитал это собственными глазами в «Море невухим»[216]. Эта книга есть в книжном шкафу его отца. Он знает, что до сорока лет нельзя изучать философию, потому что от этого можно испортиться. Но ему можно, ему это не повредит. Директор же ешивы говорит, главным образом, против философии. Он всегда говорит о человеке и его недостатках. У директора ешивы мир делится на малое число великих людей и на всех остальных — маленьких людей. Он, Хайкл, не согласен с этим. Конечно, есть великие люди. Однако то, что мир делится на великих и маленьких людей, как лес состоит из больших и маленьких деревьев, с этим он не согласен.

— Ваш директор ешивы прав. Не вы, — улыбнулся в усы реб Авром-Шая. — Люди делятся не только как деревья в лесу. Они делятся по размеру, на большие и маленькие номера, как калоши.

Это сравнение людей с калошами не понравилось Хайклу. Однако ему очень понравилось, что Махазе-Авром прислушивается к его словам, и он заговорил с еще большим пылом. Мир говорит, что даже великий человек часто делает маленькие ошибки. Директор ешивы реб Цемах говорит, что большой человек может делать только большие ошибки, а не маленькие и что и по ошибкам можно распознать великого человека. Кто был большим грешником, чем Иеравам бен Неват[217]? Он уговорил десять колен поклоняться золотым тельцам, которых он воздвиг в Бейт-Эле и в Дане. Мудрецы Талмуда рассказывают, что Всевышний сказал ему: «Покайся! Я, ты и сын Ишая[218] будем вместе прогуливаться по саду Эдемскому». Спросил Иеравам бен Неват: «Кто во главе?» А когда Всевышний ответил ему, что первым будет сын Ишая, Иеравам отказался вернуться с покаянием, потому что не хотел быть вторым после царя Давида. Директор ешивы реб Цемах говорит на это: «Ерунда». Каждый, кто знает начала счета, каждый лавочник понял бы, что ему лучше быть вторым в раю, в одной компании со Всевышним и с царем Давидом, чем в аду. Иеравам бен Неват понимал это не хуже самых умных из лавочников. Тем не менее он предпочел пропасть в аду, лишь бы не быть вторым на том свете точно так же, как он не хотел быть вторым на этом свете. «Великий человек, — говорит директор ешивы, — это прежде всего человек с великими чувствами, и в своих недостатках он тоже велик и силен, а не мелок и слаб».

— Это же говорит Гемара. «У всякого, кто больше ближнего своего, соблазн зла тоже больше, чем у ближнего»[219]. Ваш директор прав, — медленно проговорил реб Авром-Шая через стол и сразу же замолчал. Он видел, что ему не надо слишком напрягаться, чтобы гость продолжал говорить.

— Тем не менее я не понимаю нашего директора. С одной стороны, Иеравам бен Неват в его глазах великий человек именно потому, что он был таким ужасным гордецом и сластолюбцем. А с другой стороны, директор ешивы считает полным ничтожеством любого обывателя, любого лавочника и просто еврея, которые совершают добрые дела, если они при этом надеются получить немного почета или если у них есть какая-то другая корысть. Реб Цемах не перестает говорить, что величайшим свершением Новогрудка является требование, чтобы в наши добрые деяния не вползал червь нечистого постороннего интереса. Самая опасная чесотка, как говорит реб Цемах, — это чесотка своекорыстия.

— Люди высокого полета остерегаются, как бы их добрые деяния не оказались запятнаны посторонними интересами, но добрые деяния не отменяются из-за сторонних интересов. В этом ваш директор и Новогрудок неправы, — сказал Махазе-Авром. — Кому мешает, что обыватель жертвует синагоге дрова на зиму и хочет за это быть вызванным к чтению Торы?

— В принципе я понимаю директора нашей ешивы. Он считает, что человек должен быть великим в своих добрых деяниях, как Иеравам бен Неват был велик в дурных. Тем не менее я не могу относиться с пренебрежением к своим родителям из-за того, что они лавочники. — Хайкл перегнулся через стол, обращаясь к ребе со смолокурни, поднимавшему голову все выше, слушая, что говорил Хайкл-виленчанин. — Мой отец прежде был меламедом, но, с тех пор как заболел, он перестал держать хедер, а мама стала торговкой фруктами. Когда маме надо куда-нибудь уйти и отец должен заменить ее, он продает больше товару и по более высоким ценам, чем она. Мама говорит, что хозяйки относятся с почтением к седой бороде отца, покупают больше и меньше торгуются. Мама любит, чтобы отец по пути в синагогу остановился бы ненадолго рядом с ее лавчонкой, чтобы прохожие увидели, что, хотя она всего лишь бедная торговка фруктами, ее муж — настоящий ученый еврей. Но когда какая-нибудь женщина спрашивает ее: «Это ваш отец?», и мама отвечает ей: «Это мой муж», — отец очень сердится из-за того, что она говорит правду. Он стыдится того, что мама намного моложе его, — Хайкл перешел на шепот и вскоре совсем замолчал, взволнованный, обиженный на себя самого. Что он здесь наплел? Махазе-Авром может, чего доброго, еще высмеять его и спросить, какое отношение все рассказанное имеет к делу.

Однако вместо того, чтобы посмеяться или отнестись к нему с пренебрежением, реб Авром-Шая вынул из кармана своего лапсердака жестяную коробочку, в которой были очки с большими стеклами. Он медленно надел очки и посмотрел через них на паренька с мягкой, едва заметной улыбкой. Хайкл не понял, зачем Махазе-Авром надел очки, но чувствовал, что ему можно продолжать говорить о том, что он думает, даже если в его словах нет никакой глубокой мысли.

— Когда старый валкеникский раввин уезжал в Эрец-Исраэль, я был в его доме, а потом пошел вместе со всем местечком проводить его до поезда. Всю дорогу старые седые обыватели не переставали плакать. Когда я вспоминаю об этом, я до сих пор ощущаю дрожь во всех членах. Я думал тогда и думаю еще и сейчас, что в плаче стариков кроется какая-то тайна, которую человек узнает только на старости лет. Хотя я и не знаю, в чем она состоит, но знаю, что тайна есть. Поэтому мне не нравится, что директор ешивы постоянно говорит о великих людях духа и с пренебрежением относится к миру обывателей.

— Сколько вам лет? — спросил реб Авром-Шая, все еще рассматривая круглую физиономию паренька, его голубые, подернутые туманной дымкой глаза и его широкие плечи.

— Шестнадцать, но я знаю, что выгляжу старше. Люди не верят, что мне шестнадцать.

— Люди правы, ты старше. Возможно, твоя мама записала тебя в метрические книги через пару лет после твоего рождения, — сказал реб Авром-Шая, снимая очки и кладя их в жестяную коробочку. — Пойдем со мной в дом, Хайкл. Я угощу тебя чаем с печеньем.

Виленчанину понравилось, что Махазе-Авром шутит с ним, обращается к нему на «ты» и по-домашнему называет по имени. Через столовую дачи они прошли в отдельную комнату с длинным столом посредине, на котором лежало множество книг. У стен стояли две железные кровати. Окно выходило на подножие холма, поросшего соснами. Из-за этого холма и из-за густых зарослей на ее склонах в комнате царил полумрак. Шорох ветвей хвойных деревьев снаружи и узкая полоска неба между ними навели на Хайкла трепет. Ему показалось, что он находится в потаенной пещере какого-то скрытого праведника. Богобоязненная тишина висела во всех уголках комнаты. Однако реб Авром-Шая-коссовчанин отнюдь не выглядел фанатичным каббалистом, прячущимся в пещере. Он пригласил своего юного гостя сесть за стол и спросил, принести ему чаю с сахарным песком или же с кусковым сахаром. Хайкл вскочил: нет-нет, он не дачник и не хочет чаю! Он не хочет больше отвлекать ребе от изучения Торы. Он сразу же, прямо сейчас, уйдет. Однако Махазе-Авром велел ему сесть, а сам вышел.

Виленчанин осмотрелся вокруг и увидел сеть солнечных лучей, растянувшуюся по комнате. Перемежаемые тенями от зеленых колючих веток, солнечные лучи дрожали и трепетали на стене потусторонне и загадочно и попрекали его на языке своих немых струн: этот гений и праведник, принимающий его, даже не представляет себе, что он сидит каждый вечер с хозяйской дочерью в садике около дома и что они целуются… Хайкл отвернулся от стены и начал поспешно перелистывать книги, лежавшие на столе. В эту минуту он был готов украдкой выбраться из дома и убежать. Но скоро вернулся хозяин и встал над ним со стаканом чаю в одной руке и с тарелкой сахарного печенья в другой.

— Чай из термоса, так что он не слишком горячий, — сказал реб Авром-Шая, ставя угощение на стол, и отошел, чтобы прилечь на низенькую кровать, стоявшую у окна.

Глава 12

Реб Авром-Шая улегся на бок и ладонью подпер подбородок. Его щеки ввалились, у основания носа и через весь лоб пролегли две глубокие морщины. Его брови сдвинулись теснее, строже. Хайклу не лезли в рот сахарное печенье и чай. У ребе со смолокурни вдруг изменилось лицо. Он заговорил медленно, ясно, а острый, пронзительный взгляд его глаз был устремлен куда-то вдаль:

— Ты раньше рассказывал мне, что ваш директор ешивы постоянно говорит о недостатках людей. Однако именно тем, что постоянно ищут недостатки в себе и ближних, иной раз и создают недостатки. Дурные качества порой лежат в нас и дремлют. А когда их трогают, они раздражаются, высовывают наружу свои головы и начинают кусаться, как злобные зверушки. Иногда на человека положительно влияет то, что о нем думают лучше, чем он есть. Он старается показать, что он действительно лучше. Однако если раздражительный сластолюбец видит, что ты знаешь, каков он, не говоря уже о том, если ты дразнишь его, он больше не старается исправить свои ошибки и не старается выглядеть лучше, чем он есть. Часто люди положительно влияют даже сами на себя тем, что ищут в себе достоинства, а не недостатки. Каждый — это целое местечко с плохими и хорошими евреями, со множеством дурных соблазнов и множеством добрых качеств. Мы должны сперва подумать, когда можно заводить спор с самим собой, а когда нельзя. Иной раз самый большой недостаток — это поиски недостатков.

У низкого окна, выходившего на подножие холма, вдруг вырос Береле со своими пухлыми щечками. По другую сторону окна остановился другой мальчик с жирным широким подбородком. Через секунду подошел третий проказник, самый маленький, с мягкими красными губками и с ямочкой под носиком. Все трое, с ермолками на стриженых головках и с длинными толстыми пейсами, с любопытством рассматривали чужака. Реб Авром-Шая с кровати, стоявшей у стены, не мог видеть своих племянничков. Однако заметил, что в полутемной комнате стало еще темнее, и услышал их тихое шушуканье. Он звонко рассмеялся, и все три шалуна с визгом убежали от окна, как вылетают из своих гнезд ласточки, крутящиеся под высокой крышей старой валкеникской синагоги.

Реб Авром-Шая оперся спиной о стену и тяжело вздохнул. Сначала тихо, а потом со стоном.

— Временами я ощущаю в сердце какое-то давление и обязательно должен застонать, — сказал он, словно оправдываясь, и снова заговорил с болью в голосе: — Точно так же, как человек впадает в гордыню, вдумываясь в свои истинные или выдуманные достоинства, так же он впадает в отчаяние и подавленность от того, что постоянно размышляет о своих истинных или выдуманных недостатках. Сила, способная вознести человека, кроется в обретении мудрости. Мир — это накрытый праздничный стол, и тот, кто обладает разумом, жаждет отведать расставленные на нем яства. Однако нечистые наслаждения отодвигают в сторону радость обретения мудрости. Поэтому изучение Торы является единственным испытанным и надежным путем к тому, чтобы одержать победу над нашими земными желаниями. Любовь к самому себе и погоня за всякого рода удовольствиями, в том числе за запретными удовольствиями, глубоко коренятся в человеческой природе. Их нельзя вырвать полностью, чтобы не разрушить при этом человека. Путь исправления человеческих качеств не состоит в том, чтобы вырвать из себя прирожденные устремления, а в том, чтобы исправлять и улучшать их. Мудрец не истязает себя попытками умерщвлять в себе жажду почестей, а просто не ищет почестей у толпы. Вместо суетливых искателей почестей и чествователей, он хочет быть замеченным людьми духа, даже такими, которых давно нет в живых. Он хочет, чтобы они с того света согласились с тем, как он мыслит и какие принимает решения на этом свете. Человек не должен кричать самому себе день и ночь, что не следует любить самого себя. Пусть он себя любит, но по-умному — через любовь к мудрости и Торе. Перед великим морем человек чувствует себя маленьким. А вот перед Торой, которая больше моря, человек не чувствует себя маленьким, потому что насколько он постигает Тору, настолько он и велик. Тора очищает человека душевного, разумного, чтобы он был скромен и не был гордецом, чтобы был терпеливым, а не гневливым, чтобы он искал вознесенности, а не грубых, земных удовольствий. Попытки искоренить из себя низменные желания одной лишь силой собственной воли и изучением книг мусара в темноте могут привести к противоположному результату, к тому, что низменные желания только усилятся, как тени от синагоги становятся все больше по мере того, как гаснет все больше ламп. Криками и чтением книг мусара вслух так же можно изгнать соблазн зла, как прогнать тени веником. Однако когда в мозгу зажигаются лампы Торы и мудрости, тени разбегаются сами собой. Творец и Его Тора дают человеку намного больше, чем новогрудковские мусарники дают человеку, — рассмеялся Махазе-Авром собственным словам, одновременно напряженно разглядывая свои ногти, как будто ему надо было омыть руки перед едой, и он рассматривал, как полагается по закону, не попали ли под кожу на кончиках пальцев занозы.

— Это прямая противоположность тому, что говорит наш директор ешивы, — по-мальчишески радостно воскликнул Хайкл. — Директор ешивы говорит, что не улучшать и не приукрашивать надо дурные качества, а вырывать их с корнем. А если не изучать мусара, то ни в коем случае нельзя быть уверенным в том, что соблазн зла не проникнет даже в наш труд по изучению Торы, как червь забирается в сердцевину красивого яблока. Именно об этом директор ешивы лишь позавчера проводил беседу. Он говорил о человеке, находящемся на высочайшей ступени, который изучает Тору ради нее самой и бежит от почестей. Однако хотя он и бежит от почестей и хотя его совершенно не интересует, что будет говорить о нем мир, он видит, что мир тем не менее понимает, чего он стоит, и относится к нему с большим почтением. И дальше этот праведник будет бежать от почестей, жить в бедности и все делать ради Царствия Небесного. Однако потихоньку, может быть, даже украдкой от себя самого, он будет помнить, что ему не следует портить свое имя большого праведника. Начал он целиком ради самой Торы, начал он потаенно, в уединении и втайне от всего мира, начал с того, что служил Господу. Однако поскольку мир против его воли подобрался к его двери и он стал знаменит, он помнит, что должен хранить свою славу и не выходить за пределы привычной святой ограды, чтобы его имя великого и скромного человека, святого и чистого, не понесло ущерба.

Юный мусарник сам не заметил, что указывает пальцем на Махазе-Аврома, так он кипел и горел огнем реб Цемаха, говорил на его языке и с его жестикуляцией. Он даже представления не имел, кого имел в виду директор ешивы. Ему просто нравилось это кипение и горение, умение извлечь и поднять душевные силы человека.

— Когда, говоришь, ваш директор ешивы проводил эту беседу? — спросил реб Авром-Шая, и лицо его пошло красными пятнами.

— Позавчера он провел эту беседу, через день после того, как вы посетили ешиву, — с пылом ответил Хайкл и еще больше загорелся, заговорил, размахивая обеими руками: — Намедни реб Цемах провел глубокую беседу о вере. Как бы плохо мы ни думали о еретике, он сказал, что еретик все-таки не такое ничтожество, которое недостойно называться человеком, он не так ничтожен и мелок, как сластолюбец, которому нужен Бог, чтобы получать удовольствие от греха. Такой сластолюбец не получал бы удовольствие от этого мира, если бы не верил, что есть и тот свет. Когда он грешит, он дрожит от страха, как бы ему не потерять свою долю на том свете, но он утешает себя тем, что еще выкрутится, еще все исправит, что, мол, ничего страшного, он еще покается. А когда он кается, он получает большое наслаждение от того, что кается, и наслаждается даже тем, что проливает при этом грязные слезы. Сластолюбец получает наслаждение и от того, что постится. Он даже доволен тем, что его будут пытать на том свете, лишь бы у него не отобрали надежду, что после того, как он получит полагающееся ему число ударов палками и другие наказания, он все-таки урвет кусок мяса шорабора[220], глотнет старого вина[221]…

— Хватит! У меня сил больше нет! — неожиданно крикнул реб Авром-Шая с болезненной резкостью и сразу же рассмеялся тихим, печальным смехом.

Он прикрыл глаза и подумал: «Этот реб Цемах Атлас, гордый, прямой, с заостренным умом, несомненно, сломленный человек. Он мучает себя и делает горькой жизнь других, потому что ему не хватает веры. Но он мучает себя мысленно, чтобы никто не узнал; в беседах с учениками он не выдает своих сомнений. Во всяком случае, попытка удалить его из ешивы, которую он основал, может, не дай Бог, убить его. Однако доверить ему управлять местом, где изучают Тору, нельзя. Реб Менахем-Мендл должен остаться вместе с ним. Этот реб Менахем-Мендл настолько наивен, что, кажется, совсем не понимает, каков его товарищ».

— Ты сказал мне, Хайкл, что, когда прежний валкеникский раввин уезжал в Эрец-Исраэль, старые обыватели сильно плакали, и ты понял, что есть какая-то тайна, которую люди узнают только на старости лет. Так вот, поскольку я намного старше тебя, я открою тебе эту тайну, — заговорил Махазе-Авром со странно сияющими счастливыми глазами. — Эти обыватели плакали от большой любви к Торе, от горя, что уезжает ребе, изучавший с ними Тору. Ты, конечно, видел евреев, обливающихся слезами на похоронах или во время надгробной речи, когда хоронят большого знатока Торы, хотя они никогда его не знали, а он умер глубоким стариком, иной раз за восемьдесят, а то и за девяносто. Эти евреи плачут от любви к Торе. Евреи любят сидящего в шатре Торы, непорочного человека, который сидит и изучает Тору, а не того, кто им строго выговаривает. Не все, что мы знаем о каком-либо человеке, мы должны ему говорить.

Реб Авром-Шая поправил подушку в головах и вытянулся на спине, утомленный долгим разговором.

— Твой глава ешивы реб Менахем-Мендл послал тебя ко мне с поручением. Передай ему от моего имени, что пусть остается, как он того желает и как было до сих пор. «Лучше сиди и ничего не делай», — сказал он по-древнееврейски словами талмудических мудрецов. — Так ему и передай. Запомнишь?

— Запомню, — ответил Хайкл. Он помнит целые куски философии из третьей части «Море невухим» и много страниц Гемары. Так разве же он не запомнит пары слов? Само дело, о котором спрашивал реб Менахем-Мендл, и значение ответа совсем его не интересовали.

— Любишь купаться? — спросил реб Авром-Шая.

— Да, но сейчас вода слишком холодная.

— Когда вода станет теплее, приходи ко мне около часу дня. Мы вместе пойдем купаться. Сейчас иди, я уже устал.

На обратной дороге через лес Хайкл больше не приходил в восторг от деревьев, не искал красных ягод земляники в низкой зеленой траве, не слушал пения птиц. Он думал о ребе со смолокурни и о том, что он действительно прав, говоря, что евреи любят Тору. Хайкл не раз видел, как невежи и блатные парни с Мясницкой улицы с почтением уступали дорогу изучающему Тору еврею; как крикливые торговки делали набожные лица, увидев, что мимо них проходит еврей в раввинском лапсердаке. Зимними вечерами в синагоге сидели над святыми книгами старики и разговаривали о мудрецах Торы. Хотя он и не любил этих старых обывателей из синагоги реб Шоелки за то, что они относились к нему с пренебрежением и злобой из-за его отца-просвещенца, он прислушивался к их речам о гениях и к их волшебным сказкам о скрытых праведниках. Этот священный трепет перед Торой седобородых евреев в очках в медной оправе и с колючей щетиной в носу, их шепот и их набожные гримасы сплетались в памяти Хайкла с тенями висячих светильников и с золотисто-тусклым огоньком неугасимой лампады, горевшей над ковчегом у темной восточной стены, как будто солнце вдруг взошло посреди ночи… Теперь Хайкл ощутил в своей встрече с Махазе-Авромом те радость и простоту, которые ощущал когда-то в шушуканье старых обывателей о каком-нибудь великом мудреце Торы.

Исполненный радости от полученного им ответа, реб Менахем-Мендл не мог надивиться, откуда Махазе-Авром знал, что он сам тоже предпочитает остаться в Валкениках, а не ехать назад в Вильну, чтобы снова стать там лавочником.

— Он прямо так тебе и сказал? Этими самыми словами? «Пусть остается, как он того желает и как было до сих пор»?

— Именно этими словами и сказал минуты за две до того, как я ушел, но до этого он со мной разговаривал пару часов подряд. И еще он меня пригласил к себе в комнату и принес мне чай с печеньем. Видите?! — победоносно объявил Хайкл перед всей ешивой.

— А кто из вас двоих говорил больше, ты или он? — задал дурацкий вопрос реб Менахем-Мендл с деланной наивностью.

— Сперва я говорил, а он слушал, потом он говорил точно так же долго, а я его слушал, — ответил Хайкл и победоносно смотрел на то, как реб Менахем-Мендл аж онемел, потрясенный и напуганный от того, с кем беседовал молчун и отшельник со смолокурни два часа подряд.

Глава 13

Крейндл, дочь Фрейды Воробей, имела обыкновение постоянно сидеть у окна и смотреть на Валкеники со злобой и издевкой. Работать на швейной машинке она не умела, а быть служанкой ей не хотелось. Вот она и мечтала, и ждала своего кузена из Америки, воображая, как он приедет, чтобы увезти ее на ту сторону моря. Со своей матерью Крейндл постоянно ссорилась, говоря Фрейде, что та сластена. Из тех жалких десяти-пятнадцати долларов, что они получают в месяц, большую часть мать тратит на сахарное печенье и шоколад. Она, Крейндл, не может на эти сладости даже смотреть. Фрейда отвечала дочери, что та не любит сладостей, потому что она злючка, — и от самого синагогального двора и до берега реки было слышно, как мать и дочь кричат друг на друга.

Однако с тех пор, как виленский меламед и его сын поселились в доме Воробьев, мать и дочь перестали громко ссориться. Крейндл теперь уже больше не сидела в большой комнате у окна и не смотрела на Валкеники своими быстрыми глазами. Она торчала в алькове и следила через красные занавески за отцом Хайкла, смотревшим в святую книгу. По его внешности Крейндл хотела угадать, не будет ли реб Шлойме-Мота против того, чтобы его сын на ней женился.

Реб Шлойме-Мота любил выходить рано утром прогуливаться за местечком. Поэтому он имел обыкновение рано ложиться спать, часов в десять вечера, когда все еще бодрствовали. В домишке становилось тихо. Фрейда не позволяла своему сынку Нохемке и слова громкого сказать. Она давала ему поесть на кухне и там же ему стелила. Нохемка тоже должен был вставать рано и идти на работу, на картонную фабрику, через лес. Фрейда оставалась сидеть на кухне, на глиняной лежанке, пристроенной к печке. Одним глазом и одним ухом она дремала, а другим глазом и другим ухом бодрствовала. Мать следила за тем, чтобы какая-нибудь соседка не вошла и не обнаружила бы, что молодой ешиботник находится в алькове у ее дочери.

Сразу же после того, как реб Шлойме-Мота засыпал, Крейндл просовывала голову между занавесок и обжигала Хайкла взглядом. Каждый вечер Хайкл сначала отворачивал голову и смотрел на керосиновую лампочку с подкрученным наполовину фитильком. В тенях на стене он видел черных ангелов-обвинителей, родившихся из его грешных мыслей и деяний, которые будут свидетельствовать против него. Он ругал себя за то, что сидит дома, а не идет в синагогу изучать Тору. Однако потом его взгляд снова натыкался на неуютную, лихорадочную искру в глазах Крейндл, которая одновременно и умоляла, и злилась. Он бросал взгляд на снежно-белую бороду заснувшего отца и проскальзывал в альков Крейндл, ворча:

— Оставь меня в покое! — но уже не мог перевести дыхания. Вокруг его шеи обвивались длинные обнаженные руки, крепкие кривоватые зубы впивались в его губы. Девушка, которая была выше его на голову и старше на два года, прижималась к нему всем телом — горячая и сухая, как пустынное растение, раскаленное солнцем и песком.

Разгоряченный ее поцелуями и тем, что она к нему прижималась, он тащил ее к широкой деревянной кровати, занимавшей половину алькова. Крейндл позволяла себя тащить. Она только шипела:

— Помни, у тебя голова болеть будет! — и Хайкл сразу же отпускал ее. Со вздувшимися от разбуженного желания жилками в висках, он был готов сию же минуту жениться на этой «принцессе из императорской семьи», как называли Крейндл в местечке. Какое ему было дело до того, из какой семьи она происходит?! Но ее простоватое, достойное примитивной местечковой енты[222] замечание по поводу того, что если с ней что-то случится, то голова будет болеть у него, приводило его в себя. Он даже кривился от отвращения. Ему казалось, что на ее деревянной кровати в темном углу сидит на одеяле большая черная чердачная кошка, смотрит на него дикими глазами и зевает, высовывая красный язык. Хайкл хотел выйти в другую комнату и лечь спать, но Крейндл требовала, чтобы он забрался с нею в ее «сад».

Окошко алькова выходило на площадку, ограниченную невзрачными стенами скотных стойл, складов, амбаров, задней стеной бани и углом странноприимного дома. Баня принадлежала общине и была завалена подгнившими кусками дерева, железным ломом, и заросла бурьяном. Только одна сиротливая ива с искривленным стволом и свисающими вниз ветвями словно приблудилась туда с близлежащего берега реки. Крейндл поставила под деревом скамейку и просиживала там по полночи. Она могла пробираться на эту площадку через узкие проходы между домишками снаружи, однако ей больше нравилось вылезать через окно, так выглядело таинственнее. С тех пор как она начала играть в любовь с ешиботником, она требовала от него, чтобы он сидел с ней на скамейке. Хайкл пугал ее, что их могут там увидеть. Крейндл смеялась над ним: обитатели местечка не знают даже, что во дворике между складами растет ива и что она, Крейндл, поставила там скамейку. Ее длинное узкое тело проворно и гибко, как змея, проскальзывало через окошко. Широкоплечий, полноватый ешиботник тяжело карабкался за ней. Ему едва-едва удавалось пропихнуться в узкое окошко. Понемногу он перестал пугаться того, что их там увидят. Хайкл на улице уже чувствовал себя увереннее, чем в доме, где спал и мог каждую минуту проснуться отец.

Где-то у реки гуляла молодежь, громко смеялась и пела в цветущей ночи. Холодная синагога смотрела сквозь все стены и заборы в огороженный дворик, где сидела парочка. Полукруглые, треугольные и четырехугольные окна синагоги сияли загадочным голубым светом горних сфер. Громоздившиеся друг над другом крыши из обшарпанных гонт зеленовато светились, как отблеск воды, в которой полно водорослей. Чем дольше Хайкл смотрел на синагогу, тем более чужой становилась эта девушка, сидевшая рядом с ним. Когда он не целовался с ней горячо и лихорадочно, она была ему противна. Ну что она от него хочет? Ее гладко зачесанные волосы были жирными и пахли керосином. Это ж надо, чтобы в наше время девушка еще мыла волосы керосином! Над верхней губой у нее щетинились волоски. Грубая кожа шелушилась, и сама она была тощая и жесткая, как доска.

— Что ты от меня отодвигаешься? — шипела она, и он придвигался к ней от страха, как будто был ее пленником. Она принималась сердито ворчать, что сестра ее матери из Америки обманула ее. Вместо того чтобы прислать своего сына, чтобы он забрал ее в Америку, тетка посылает дурацкие письма и десять-пятнадцать долларов в месяц.

— Так чем же твоя тетка тебя обманула? Она же не обещала, что заберет тебя в Америку?

— Обманула, обманула! — топала ногами Крейндл о мягкую замусоренную землю своего сада. Если бы она, Крейндл, не рассчитывала на эту дурацкую тетку и на кузена, она бы уехала в Вильну или в Варшаву. Она бы там стала продавщицей в большом модном магазине, носила бы туфли на высоких каблуках, шляпку с пером и гуляла бы с городскими кавалерами. С парнями из вонючего местечка она даже разговаривать не хочет. А в Америке ей было бы еще лучше, чем в Вильне или в Варшаве. В Америке, говорят, не хватает женщин. Восемнадцатилетних девушек там ищут со свечами. Но тетка ее обманула, обманула!

Они оба возвращались через окошко назад, в дом, и парень смотрел на девичью кровать с таким страхом, как будто она была сделана из досок от виселицы… Он на цыпочках выходил из ее алькова и оглядывался, прислушиваясь. Отец спал, а хозяйка дома все еще бодрствовала, сидя на глиняной скамье у печи на кухне. Фрейда крутилась и ойкала, как будто у нее больше не было сил ждать радости от своей девицы. Из того, что хозяйка сидела у дверей на стреме, Хайкл понял, что она тоже ждет, чтобы он женился на ее дочери. Он совсем не на шутку испугался. Крейндл еще скажет, что он ее обманул, как она говорит это про свою тетку из Америки. А что скажет отец? Сын никак не мог решить, то ли отец знает о том, что происходит по ночам, но не хочет вмешиваться, то ли спит так крепко, что ни о чем не знает.

С каждым днем Хайкл все больше ненавидел Крейндл. Она что, с ума сошла? Ему шестнадцать лет, и он станет женихом? Единственный выход — переехать отсюда! Однако если он переедет, девица откажет от квартиры его отцу. Ведь тут отец платит только за еду. Но если им придется снимать квартиру в каком-то другом месте, то, во-первых, не у кого, у каждого хозяина есть свой постоянный дачник. А во-вторых, у отца нет таких денег. Так что же делать? Хайкл мучился, но не находил выхода. После долгого разговора с дачником со смолокурни на него напал стыд: как он мог смотреть Махазе-Аврому прямо в глаза и вести с ним спор о высоких материях, когда он делает по ночам такие неподобающие вещи?! Стыд за то, что он обманывал гения и праведника, превратился в страх: а может быть, Махазе-Авром обо всем знает? В этом еврее есть дух святости… От страха перед таким позором, что реб Аврому-Шае-коссовчанину, возможно, известно о его гнусном, грешном секрете, Хайкл был готов покинуть своего больного отца и сбежать хоть на край света.

Глава 14

Женщины местечка первыми догадались, что Крейндл крутит любовь с ешиботником, который живет у нее в доме. А что, разве дочь Бенци-выкреста будет держать у себя ешиботника и его больного отца просто так? Фрейда Воробей ходила по лавкам и за наличные делала покупки для своего квартиранта. Ее лицо сияло от счастья, что она может готовить, хозяйничать, и она беспрестанно предупреждала лавочниц:

— Сахарный песок обязательно должен быть мелким и мягким, это для дачника. Сыр должен быть хорошо просушенным, жестким и соленым, как любит дачник.

— Что вы так надрываетесь из-за вашего дачника, разве вам от него есть какая-то выгода? — спрашивали лавочницы.

— Какая мне может быть от него выгода? Я делаю это ради доброго дела, — придурковато моргала глазами Фрейда от страха перед дочерью, называвшей ее треплом.

Продавщицы потом пересмеивались между собой:

— Видали, как эта «американка» испугалась? Ясно, как Божий день, что она позарилась на ешиботника! Точно так же, как она ничего не понимает в длинной узкой расчетной книге, когда лавочник показывает пальцем, сколько она набрала в долг, и устраивает ей фальшивый счет; точно так же, как она не может подсчитать, сколько же злотых стоят ее десять долларов, — точно так же она, Воробеиха, не понимает, что квартирант — это еще не зять.

Хозяйки смеялись добродушно, швеи и служанки говорили со злобой:

— Ведь Крейндл не нравятся извозчики! Она же ждет своего кузена из Америки! Однако если кузен не приезжает, то и ешиботник сгодится, лишь бы не извозчик.

Девушки начали вечерами чаще прогуливаться вокруг дома Фрейды Воробей и заметили, что в десять часов вечера там становится темно. Однако одна длинноногая шалунья в шуршащем платьице заскочила к ним в дом:

— Фрейда, дай вам Бог здоровья, моей мамы у вас нет? А я-то думала, что мама тут сидит и болтает.

Всегда добродушная Фрейда на этот раз вскочила разозленная и замахала руками, как будто тушила загоревшийся горшок с салом:

— Ш-ш-ша! Не буди дачника!

Шалунья выскочила назад, на улицу, и рассказала подругам, что фитилек керосиновой лампы там наполовину подкручен. Дачник с белой бородой лежит и спит. Ешиботника не видно. Наверное, он в комнате у Крейндл. А Фрейда-Воробеиха сидит на кухне и сторожит, видно, от дурного глаза.

В темно-синей ночи, полной пьяных голосов из близлежащего села и далеких потаенных звуков, полной белого цветения деревьев и острых запахов с окружающих полей, парни и девушки зашли в огороженный дворик. Они послали впереди себя разведчика к окошку Крейндл. Тот вернулся с радостной вестью: парочка сидит в алькове и милуется! Компания начала подкрадываться к окну со всех сторон, каждый хотел взглянуть. Холодная синагога на холме тоже заглядывала через все стены во дворик. Хайкл ощущал исходивший от нее запах запыленного дерева. Он сердцем слышал, как стонет старая синагога, как она предостерегает его: берегись, паренек! Но юная колдунья снова затащила его в свой альков и зажгла своими поцелуями. Вдруг он услыхал тихие крадущиеся шаги и шепот.

— Идут! За нами подсматривают! — прошептал он в ужасе.

— Тебе это только кажется, чего ты боишься? Это же надо, чтобы мужчина был таким трусом! — Крейндл на минуту перестала целоваться и заговорила громко, чтобы он понял, что дрожит понапрасну.

Через день уже и обыватели в синагоге качали головами: если ешиботник готов жениться на дочке Бенци-выкреста, то об этом пусть его отец беспокоится. Но сидеть с ней ночи напролет в темной комнате? Фу! С ума сойти! Очень возмущена была кухарка Лейча. С тех пор как Гедалия Зондак завел себе обыкновение орать на все Валкеники, что его зять никуда не годный лентяй, потому что ни учиться не хочет, ни торговать, Лейча стала говорить, что она Бога благодарит за то, что дочка Зондака увела у ее дочери это сокровище, этого Йосефа-варшавянина. Теперь молодая кухарка сыпала насмешками и кипела безумной злобой:

— Этот виленчанин точно такой же жулик, как ее бывший жених, варшавянин. Сразу же после того, как он приехал сюда, еще в начале зимы, я заметила, что этот Хайкл любит девушек. И что он в ней нашел? Эта Крейндл ведь просто какой-то солитер, тощая, облезлая.

Старшая сестра, Рохча, молча пожимала плечами: Лейча думает, что у нее монополия на всех ешиботников, которые питаются на кухне? И какое ей дело до виленчанина? Он ведь еще совсем мальчишка.

Самому Хайклу Лейча слова не сказала. Кухарки научились держаться от ешиботников немного на расстоянии и молчать. Товарищи тоже ничего не сказали виленчанину. Они только стали меньше с ним разговаривать и избегали смотреть ему в глаза. Однако он чувствовал перемену в отношении людей к нему, и у него сжималось горло, а во рту пересыхало, будто его засыпало песком. Притворяться, что он ни о чем не знает, было не в его натуре. Ходить с опущенной головой он уж точно не хотел, и именно потому, что чувствовал себя виноватым и смущенным. Поэтому в кухне за едой и в синагоге над томом Гемары он сидел с унылым лицом, словно давая всем понять: я знаю, что я грешник, но каяться — не хочу.

Только в пятницу вечером, на ужине у зятя раввина, Хайкл по-настоящему увидел, до какого позорища себя довел. Хозяйка приняла его дружелюбно, как всегда. Однако в ее глазах играло притворство женщины, видящей паренька голым. Чтобы не надо было смущаться, она делала равнодушное лицо, долженствующее показать, что для нее голый паренек — это только ребенок. Жене реб Гирши не нравилось, что ешиботник, который ест у них по субботам, имеет связь с девицей из семьи столь низкого пошиба. Сам реб Гирша, по своему обыкновению, заглядывал за едой в книгу и время от времени перебрасывался с ешиботником парой слов, спокойно и солидно, как всегда, как будто ничего не знал. Только Чарна весь вечер, не переставая, покатывалась со смеху.

Чарна уже давно не была для Хайкла соблазном и испытанием. Он даже удивлялся: вот он смотрит на ее высокий белый лоб, на ее рыжеватые волосы с красным отблеском, на ее большие светящиеся зеленоватые глаза — и ничего! Она интересует его не больше, чем девица с накрашенными щечками, напечатанная на обертках от конфет. Он радовался тому, что она так никогда и не узнала, что когда-то представлялась ему соблазном зла, загородившим священный орн-койдеш. Он смеялся в глубине души над ее низкой полной фигурой и называл ее «телкой». Однако теперь «телка» смеялась над ним смехом дьяволицы. Наконец ее мать тоже заулыбалась, опустив глаза. Отец бросил на дочь сердитый взгляд, давая понять, чтобы она утихла, — в ответ она рассмеялась еще громче. По тому, что реб Гирша даже не спросил у нее, отчего она ржет, субботний гость понял, что и он, хозяин, знает причину. Эта Чарна хохочет, потому что он имеет дело с тощей, сухой девицей с рябоватым лицом и быстрыми глазами. О, как Хайкл ненавидел в эту минуту и Чарну, и Крейндл! Он едва дождался, пока можно будет уйти домой. На этот раз он не стал ждать, пока колдунья заманит его к себе в альков, а стремительно вошел к ней и просопел:

— Видишь, все местечко уже знает!

— Ну и что, если знают? Ты меня стыдишься? — прошипела она, а от ее жирно блестящих волос, вымытых в честь святой субботы, пахло керосином. — Кривая Сарра сегодня меня поздравила. Я ей ответила, что пусть у нее за меня голова не болит. Я как раз довольна тем, что все знают. Пусть все мои враги узнают и лопнут от зависти.

От ненависти к ней он не мог найти слов для ответа. Прежде она говорила, чтобы он не боялся, она его не съест и не будет принуждать становиться ее женихом. Теперь же она разговаривала так, как будто они уже помолвлены. Да он больше в ее сторону даже не посмотрит! И Хайкл вышел из ее комнатки. Фрейда встала с глиняной кухонной скамьи и испуганно вытянула шею. Она поняла, что парочка поссорилась. Хайкл даже на добросердечную хозяйку дома смотрел теперь с ненавистью: экая дубина! Мать — дубина, а дочь — длинная, тощая жердь, пугало огородное! Он уселся на свою кровать, напротив отцовской лежанки, и разулся. Когда он снимал второй башмак, у него завязался узелок на шнурке. От злости он разорвал шнурок и швырнул башмак на пол. Точно так же он хотел бы порвать с дочерью Фрейды.

Наутро он не знал, куда деваться. Сидеть дома с отцом? Но он видеть не мог Крейндл. Сидеть в ешиве и изучать Тору? Но ему было стыдно перед товарищами. Поэтому он отправился в холодную синагогу, которую снова открыли на лето, чтобы молиться там. Однако между утренней и предвечерней молитвой в синагогу никто не заходил, а ее двери оставались открытыми.

Хайкл стоял в глубине синагоги и смотрел вверх, на узкие окна, располагавшиеся у высокого потолка, на священный орн-койдеш с резными львами, поддерживавшими передними лапами Скрижали Завета с заповедями. Эти львы с высунутыми из раскрытых пастей пламенно-красными языками и с детским любопытством в глазах казались ему такими знакомыми, как будто в детстве он учился вместе с ними в одном хедере. Из высоких окон в синагогу падали снопы света и освещали оживших орлов под потолком. Эти пернатые носили короны на головах. В когтях у них были лулавы и этроги. Солнечный луч попадал в рефлектор — в кованое медное блюдо — и в глубине металла зажигалась поминальная свеча. Хайклу казалось, что колонны вокруг бимы тянутся высоко вверх, до самых небес. Ему казалось, что ступени, которые вели из вестибюля в молитвенный зал, ведут еще глубже, в тайные подземные пещеры. Витая лесенка, которая вела из молитвенного зала к внутренней галерее, вела в его воображении еще дальше, к голубой бесконечности, туда, где бронзовые люстры и серебряные меноры искрились, как звезды! Скрытый потусторонний храм посреди густого леса, стоящего со времен Шести дней творения.

Его взгляд упал на решетку окна женского отделения синагоги, и он остолбенел от страха. Через решетку на него смотрели угольно-черные глаза на бледном лице с черной бородой: директор ешивы реб Цемах Атлас манил его пальцем, показывая, чтобы Хайкл поднялся в женское отделение синагоги. Хайкл бросился к выходу, готовый бежать, словно от покойника на кладбище, но путь к большой железной кованой двери вестибюля казался ему далеким, как путь на край света. Он не добежит…

— Виленчанин, заходите. Мне надо с вами кое о чем переговорить, — услыхал он голос директора ешивы. Хайкл заранее знал, о чем с ним будет разговаривать директор. Именно поэтому он так испугался, что хотел убежать.

Глава 15

У единение в комнате изучения мусара на чердаке было для директора ешивы наказанием, как заключение в тесной тюремной камере размером шаг в длину, шаг в ширину. К тому же в окно было видно половину местечка и слышно шум близлежащего рынка. Однако с приходом лета и с тех пор, как открыли холодную синагогу, Цемах осел в ее женском отделении — в длинном узком коридоре, тянувшемся вдоль всей северной стены синагоги. Там он мог часами шагать взад и вперед, взад и вперед. Иной раз он подолгу просиживал, словно окаменев, над книгами мусара или задремывал, упершись головой в стендер. Решетки на окнах женского отделения синагоги превращались на закате в переплетение золотых прутьев. Медленно темнело. Неуютный шорох опустившихся сумерек будил его. Цемах протирал глаза и всегда делал один и тот же вывод — что он не нашел своего пути в жизни.

Хотя он в своем уединении ни до чего не додумался, он каждый свободный час сидел там и наслаждался тем, что мучил себя. В то утро он зашел туда с утра. Он почти что бежал из ешивы, чтобы не встретиться с Хайклом-виленчанином и не разговаривать с ним. Реб Менахем-Мендл в который раз напомнил ему, что он, директор ешивы, должен строго поговорить с виленчанином, но с тех пор, как стала широко известна эта «страшная история», как реб Менахем-Мендл называл то, что Хайкл просиживал ночи напролет с дочерью своей квартирной хозяйки, Цемах тоже начал размышлять о своих встречах с Роней, дочерью резника, в темной столовой. И думал об этих встречах с такой тоской, с таким беспокойством и с такой обидой, как будто он раскаивался в том, что в те ночи выдержал испытание. Он не хотел читать нравоучения ученику по поводу греха, от которого и сам не был полностью свободен. Однако виленчанин как будто настиг его в его убежище, и Цемах ощутил огонь в своем сердце, желание начать войну и против своего ученика, и против себя самого.

— Вы здесь в одиночестве изучаете мусар? — спросил директор ешивы, усевшись на скамью и расправив полы своего сюртука, как будто готовясь к долгой беседе. Хайкл ответил, что зашел в синагогу, чтобы посмотреть на резьбу. Резчик, изготовивший этих львов и орлов, оленей и леопардов, — большой искусник. Директор ешивы лениво почесал шею и ответил: Тана[223] говорит: «Будь отважен, как леопард, и лети, как орел, и мчись, как олень, и могуч, как лев, торопясь исполнить волю Отца твоего Небесного»[224]. Именно из-за этого высказывания этих животных изображали на стенах синагог. Однако приходить в восторг от резчика из-за того, что он сумел вырезать из дерева игрушечных льва и оленя? Ну а обладал ли он хорошими человеческими качествами, этот резчик? Если нет, то все его фокусы и искусные поделки не имеют никакой ценности.

Директор ешивы говорил с пренебрежением, и Хайкл ответил ему с еще большим пренебрежением: во-первых, художник — это не фокусник, а во-вторых, не имеет никакого значения, обладал ли он хорошими человеческими качествами, лишь бы он был мастером в своем деле. Махазе-Авром вообще не считает нужным ломать прирожденные человеческие качества. Он считает, что надо исправлять и улучшать качества, а не искоренять их. Он не считает также нужным слишком много размышлять о собственных душевных силах, и еще меньше стоит, по его мнению, копаться в недостатках ближних. И вообще, он говорит, что мы не должны говорить человеку все, что мы он нем знаем.

— Так-так, вы тоже бегаете к дачнику со смолокурни? — Директор ешивы снова почесал шею, а заодно и подмышку, как какой-нибудь оборванный бедняк, который спит в одежде на жесткой скамье в синагоге. — Махазе-Авром говорит, что считает нужным не искоренять дурные качества, а улучшать их. И он не считает нужным слишком много размышлять о душевных силах и говорить всю правду. А что он еще не считает нужным, этот Махазе-Авром? Садитесь на скамью, виленчанин, присядьте и расскажите, что он еще не считает нужным.

Временами товарищи по ешиве насмехались над Хайклом, говоря, что он простак, потому что верит всему, что ему говорят. Однако если он терял к кому-то доверие и уважение, тогда вместо простака из него выскакивал черт, делающий все назло. И теперь он тоже ответил специально с намерением задеть директора ешивы:

— Махазе-Авром не считает, что добрые дела теряют свою ценность из-за того, что совершающий их рассчитывает на какую-то выгоду для себя. Он действительно не считает, что своекорыстный интерес или причастность, как это называют в Новогрудке, является страшной болячкой от чесотки, которую надо постоянно расчесывать. Кто так поступает, говорит он, тот расчесывает себе кожу и создает себе настоящие болячки.

— Как я вижу, вы вели беседу на возвышенные темы. — Директор ешивы закачался туда-сюда и вдруг обжег ученика взглядом своих огненных глаз. — Упомянули ли вы во время вашего разговора с ним о высоких материях о том, что вы просиживаете ночи напролет в темной комнате с дочерью хозяйки и что все Валкеники уже говорят об этом оскорблении Имени Господнего? Махазе-Авром знает об этом?

Неожиданный поворот беседы и резкие слова буквально оглушили Хайкла. Он почувствовал, что у него пересохли губы. Перед его глазами поплыл туман.

— Вы плачете? — победно воскликнул директор ешивы.

— Кто плачет? Я?! — крикнул ученик, разозленный тем, что не смог сдержать слез. Он закусил губы, чтобы не разрыдаться, как маленький ребенок. Однако директор ешивы, вместо того чтобы смириться, заговорил с гневом и жесткой издевкой, как будто получал удовольствие от того, что еще может сломать, довести до слез этого наглого ученика:

— Сластолюбец плачет от жалости к себе. Сластолюбец по своей природе добр, и он получает то, чего хочет. Другим он тоже желает добра. Однако если он не получает того, что ему хочется, то этот добрый сластолюбец становится злобным нечестивцем. И он слепнет и глохнет по отношению ко всему миру. Он слышит в тысячу ушей и видит в тысячу глаз только свое желание и оплакивает только свой провал. Тот, кто его не знает и не знает, почему он плачет, может подумать, что это еврей горько оплакивает изгнание Шхины или рыдает о разрушении Храма в Долине плача[225]. Кому придет в голову, что этот плакальщик — ненасытный обжора? А поскольку Провидение не дает ему еще, он сам берет себе еще, да к тому же плачет. Он оплакивает свои неосуществленные желания, как детей, умерших в колыбельках, Господи помилуй. И он плачет со злобой, он скрипит зубами, топает ногами и прямо заходится в рыданиях из-за того, что у него не получилось. По сути говоря, этот сластолюбец застрял в своих чувствах на уровне ребенка, ребенка и одновременно дикого зверя. Если бы даже Творец пришел к нему и сказал: сын Мой, дитя Мое, не плачь! В земле лежат черепа и кости неизмеримо большего числа людей, чем ходит сейчас по земле. И все эти умершие горели желаниями, но жизнь научила их отказываться, а смерть засыпала землей их расчеты. Поверь Мне, дитя Мое, — скажет ему Творец, — поверь Мне, знающему соблазн каждого из сотворенных, поверь Мне, что можно жить и без этого наслаждения, к которому ты так стремишься. Вытри слезы. Через день ты сам увидишь, что на свете есть еще много других наслаждений, и Я все их тебе дам, все! Кроме того наслаждения, которого тебе так хочется сейчас. В отношении этого наслаждения Я не могу тебе уступить. Так вот, даже если Провидение заговорило бы так с распущенным любителем радостей этого света, с этим плачущим сластолюбцем, тот бы стал жаловаться и вопить: дай мне именно то наслаждение, которого мне хочется сейчас, другого наслаждения я не желаю. Только то! Только то! Поскольку он не изучал мусара и не работал над тем, чтобы сломать свои дурные качества, он ничего не знает и не понимает, что можно отказаться от своих подлинных или надуманных желаний! — выкрикнул Цемах и прислушался к эху своего крика, которое разнеслось по пустой синагоге так, словно пришло из глубины его существа.

— Ну, виленчанин, вы переедете с этой квартиры? — улыбнулся директор ешивы, немного смущенно из-за того, что выплеснул на ученика осуждающие речи, предназначавшиеся себе самому. — Ваш отец может остаться там жить, а для вас мы подыщем другую квартиру.

Хайкл знал, что может унять гнев реб Цемаха, рассказав ему правду: он боялся переезжать с этой квартиры из опасения, что ему придется искать другую и для отца и что в последнее время он вообще больше не смотрит в сторону Крейндл. Однако он хотел отомстить директору ешивы за то, что тот довел его до слез да еще и сравнил его с плачущим сластолюбцем.

— Я и не думаю переезжать, — ответил он, горя холодной злобой, как лицо горит на морозе. — А почему я должен отказываться, если сам директор ешивы не отказался?

— От чего я не отказался? Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду то, что имею, — Хайкл на мгновение заколебался, говорить или не говорить. — Я имею в виду жену директора.

С минуту Цемах смотрел на него с немым удивлением. Он не мог поверить, что виленчанин проявляет по отношению к нему такую наглость. Его лицо стало серым, как пепел, и покрылось потом.

— В плоти моей увижу[226], о себе я действительно это знаю, — пробормотал он и печально покачал головой. — Видите ли, виленчанин, вы мне только что рассказывали, что, по словам Махазе-Авроме, не все, что мы знаем о человеке, мы должны ему говорить. Тем не менее вы не выдержали и сказали мне нечто такое, о чем сами знаете, что не должны были этого говорить. — Он замолчал и устремил оцепеневший взгляд на дверь женского отделения синагоги, как будто не мог больше переносить своего образа жизни и ждал, что некто невидимый придет, чтобы избавить его.

— Извините меня, — заикаясь, пробормотал Хайкл.

— Я прощаю вас. Сперва вы не нашли в себе сил, чтобы промолчать, а теперь у вас нет сил, чтобы нести ответственность за то, что вы не сумели промолчать. В Вильне я спас вас от пьяного табачника, который хотел вас избить. Теперь я хотел вас спасти от вашего собственного опьянения. Но если вы не можете слышать правды, то идите и ведите себя, как вам угодно.

Хайкл медленно направился к двери, слыша, как пол скрипит под его шагами. От этого деревянного постанывания досок у него щемило сердце, резало уши. Ему казалось, что чем дольше он шел, тем длиннее становилось женское отделение синагоги. Едва живой он вышел на улицу.

Цемах остался сидеть с закрытыми глазами и думал, что ошибки, совершенные им на протяжении его жизни, мстят ему устами его учеников. Прошлой зимой Йосеф-варшавянин попрекнул его тем, что он отменил помолвку со своей первой невестой из Амдура. Сегодня Хайкл-виленчанин потребовал от него ответа за то, что он уступил своему сластолюбию и женился на другой невесте, на той, что из Ломжи. А что там, действительно, со Славой? Он не слышит о ней, и она не слышит о нем, как будто они уже давным-давно разведены.

Он открыл глаза, и его взгляд упал на окошко пустой холодной синагоги, за которым до этого стоял виленский мечтатель и восхищался резьбой. Цемах вспомнил, что еще в первые месяцы их совместной жизни Слава говорила, что ему не хватает чувства прекрасного. У него весь мир делится на хорошее и плохое, на то, что можно, и то, чего нельзя.

«Я не работал над этим», — обыкновенно отвечал он. Он считал чувство прекрасного причудой, фантазией, удовольствием для пресытившихся бездельников. Теперь он медленно поднялся и подошел к окошку, чтобы бросить взгляд в мужское отделение синагоги, на резные фигурки. Может быть, ему действительно не хватает какого-то важного чувства, и это мешает ему понимать мир, людей, своих собственных учеников?

Напротив него на одной из колонн бимы висела большая картонная таблица с тринадцатью догматами веры. Откуда-то сверху, как копья, падали солнечные лучи и освещали большие, выведенные рукой профессионального писца буквы. В окружающем мертвом молчании эта освещенная таблица показалась Цемаху развернутым свитком, подаваемым ему с Небес. Широко распахнутыми глазами он всматривался через решетки окошка в непроницаемо-черные письмена и прочитал первый из тринадцати догматов веры:

— Я верю полной верой, что Творец, да будет благословенно Его Имя, творит и правит всеми творениями, и только Он один создавал, создает и будет создавать все существующее.

Он едва смог добраться назад, к своему стендеру, и остался сидеть на скамье, понурив голову. Слава когда-то говорила ему, что ему не хватает чувства прекрасного, позднее она упрекнула его, что он не может любить никакую женщину. Ученики жалуются, что он требует от других быть честнее и набожнее, чем он сам. Даже реб Менахем-Мендл уже наполовину поссорился с ним и попрекает, что ему не хватает почтения к гениям, любви к тем, кто неотрывно занимается изучением Торы. Однако правда состоит в том, что ему не хватает чего-то намного большего — простой веры в первый из догматов веры.

Глава 16

— Я ничего не добился от виленчанина, — рассказывал директор ешивы реб Менахем-Мендлу. Однако его вывод был таков, что больше виленчанину нельзя говорить ни слова, потому что он может обидеться и уйти из ешивы.

— Ну и пусть он уйдет поскорее и не портит других сынов Торы, — отвечал ему реб Менахем-Мендл.

— Я скорее соглашусь, чтобы вы уехали, чем виленчанин ушел из ешивы и его растер бы в порошок этот мир, — воскликнул Цемах и стремительно вышел из синагоги, как будто бежал от собственного гнева, чтобы не сказать товарищу чего-нибудь похуже.

Потрясенный такими нападками, реб Менахем-Мендл, тем не менее, быстро успокоился. «Мне в этой ешиве принадлежит не меньшее место, чем ее директору», — сказал он себе и оправился к Махазе-Аврому на смолокурню. Реб Авром-Шая встретил его в своей комнате в какой-то нелепой позе. Железная кровать, провисавшая посередине до самого пола, была завалена книгами. Реб Авром-Шая сидел на полу, подложив ноги под себя, и писал в толстой тетради, лежавшей на краю кровати. Увидев гостя, он поднялся, а его сморщенный лоб разгладился. Однако реб Менахем-Мендл, огорченный тем, что снова отрывает Махазе-Аврома от изучения Торы, с большой обидой рассказал ему страшную историю, как Хайкл-виленчанин сидит ночами с дочкой хозяйки в темной каморке и как все Валкеники уже только и говорят об этом. Реб Авром-Шая выглядел очень удивленным, как будто и представить себе не мог, что виленчанин способен совершить подобную глупость. Лицо реб Аврома-Шаи покрылось красными пятнами.

— Директор ешивы разговаривал с ним и ничего не добился. Тем не менее он не позволяет удалить этого дурного ученика из ешивы, — сказал, вздыхая, реб Менахем-Мендл.

— Он ведь великий человек, ваш директор, — воскликнул реб Авром-Шая так громко, как будто эти слова вырвались у него против его собственной воли. Реб Менахем-Мендл ответил несколько резковато и с обидой, что не видит в этом никакого величия. Он, по совету Махазе-Аврома, остался в Валкениках, чтобы вести уроки, а не поехал назад в Вильну к своей жене и ребенку. Поэтому он и пришел сейчас на смолокурню, чтобы рассказать, как было оценено то, что он остался в ешиве. Директор и бывший товарищ крикнул ему, что он скорее согласится, чтобы он, глава ешивы, уехал, чем отошлет этого ученика.

— Так он и сказал? — спросил реб Авром-Шая, покачивая головой, как будто в этом он увидел еще больше признаков величия.

Разобиженный тем, что Махазе-Авром, вопреки его ожиданиям, пришел в восторг от поведения директора ешивы, реб Менахем-Мендл заговорил с горечью. Он говорил о том, что еще в Вильне первым приблизил Хайкла к Торе. Каждый день он оставлял свою лавку и бежал в синагогу реб Шоел-ки учить с ним страницу Гемары, хотя и видел, что в этом ученике нет качеств, необходимых благородному еврею, посвящающему себя изучению Торы. Однако теперь речь идет не только о нем. Если оставить его и позволить ему вести себя, как он хочет, ведь и другие ученики могут начать подражать ему, говоря: «Нет царя у Израиля; каждый делает, что ему нравится»[227]! Это кончится тем, что обыватели перестанут поддерживать ешиву.

— Конечно, в местной ешиве для него больше нет места, но удалять его от изучения Торы не следует, — реб Авром-Шая несколько раз прошелся по комнате взад и вперед и остановился перед реб Менахем-Мендлом, сложив руки на груди. — Скажите ему, что я прошу его прийти. Пусть не подозревает, что я знаю о его поведении и хочу устроить ему за это выговор. Скажите ему правду, что я прошу его прийти, потому что он мне очень понравился.

На обратном пути в местечко реб Менахем-Мендл думал о том, что ему надо было оставаться продавцом сапожных принадлежностей. Он не понимает, как Хайкл-виленчанин может при таком поведении понравиться, не понимает он Махазе-Аврома. С одной стороны, тот согласен, что провинившийся ученик не должен больше находиться в валкеникской ешиве. С другой стороны, говорит, что нельзя его удалять. Кто же его примет, радуньская ешива[228]? Клецкая ешива[229]? Может быть, его с распростертыми объятиями примут в Мире[230]? Тем не менее реб Менахем-Мендл передал виленчанину слово в слово, что Махазе-Авром просит его прийти на смолокурню.

— Что это вдруг? Зачем я ему нужен? — даже вздрогнул Хайкл.

— Не знаю. Он сказал мне только, что ты ему сильно понравился.

Однако реб Менахем-Мендл видел, что ученик все еще смотрит на него с подозрением. Поэтому сказал, взявшись за свою бородку:

— Я готов поклясться, что он действительно сказал мне, что ты ему сильно понравился и что он просит тебя прийти на смолокурню. Ты все еще мне не веришь?

Хайкл знал, что реб Менахем-Мендл не станет давать ложной клятвы. Это значит, что ребе со смолокурни еще не знает про историю с этой колдуньей Крейндл. От нетерпения Хайкл не стал даже дожидаться завтрашнего дня, а сразу же отправился на смолокурню.

На дворе он встретил маленького племянника реб Аврома-Шаи. Береле сказал, что его дядя в большом лесу, и показал туда дорогу. Хайкл пересек шлях и вскарабкался в гору через высокие заросли папоротника. Он остановился на участке, полном пней от спиленных деревьев. Белые щепки блестели на солнце, как осколки стекла. Пахло смолой и сухой золой. Хайкл забрался глубже в чащу и увидел, как среди зеленых листьев ему шаловливо подмигивают красные точечки.

— Земляника! — воскликнул он и уселся на землю, чтобы собирать и бросать в рот эти красные ягоды — карликов в турецких фесках, обросших зелеными бородами. Вдруг он увидел между тонких деревьев молодого леска лежащего на земле еврея в ермолке.

Махазе-Авром лежал на расстеленном одеяле. Левой рукой он подпирал голову, а в правой держал на близком расстоянии от своих близоруких глаз маленький томик Гемары. С холма было с одной стороны видно и слышно картонную фабрику из красного кирпича. Было слышно, как она сопит всеми своими автоматическими пилами и колесами, как шумит вода в реке под деревянным мостом. С другой стороны леса за зеленой поляной стояла высокая и ровная стена древесных стволов. Солнце медленно садилось, и стволы светились темно-красным огнем, как медные колонны.

— Реб Менахем-Мендл передал мне от вашего имени, чтобы я пришел, — сказал Хайкл, и вдруг ему пришла в голову мальчишеская мысль по поводу того, зачем дачник послал за ним. — Когда я был у вас, вы сказали, чтобы я пришел и мы вместе пойдем купаться. Но сейчас вода еще слишком холодная.

— Да, вода еще слишком холодная. Кроме того, мы ведь оба не будем купаться в дни отсчета Омера[231] до Швуэса[232], — реб Авром-Шая оторвал близорукий взгляд от томика Гемары. — Что ты стоишь? Садись.

Хайкл уселся на одеяло и застыл с открытым ртом. Махазе-Авром смотрел на него с какой-то чуть ли не шаловливой улыбкой, как будто размышлял, пощекотать его или надрать ему уши. Только когда улыбка пропала в его подернутых сединой золотых усах, он сказал очень тихо, так, что едва можно было расслышать:

— Я хочу, чтобы мы изучали Тору вместе.

Еще много времени спустя после этого Хайкл помнил, как ему тогда показалось, что весь мир остановился и перестал двигаться. Эти короткие слова реб Аврома-Шаи-коссовчанина вошли в его душу и остались там навсегда, как озеро, отражающее в своем зеркале окружающие его берега. Над головой Хайкла нависало глубокое голубое небо в своей первозданной изумительности. Зеленая поляна, окруженная стройными соснами и залитая темно-красным огнем заката, показалась ему похожей на старую деревянную валкеникскую синагогу в пятницу вечером, когда там зажигают все люстры. Однако через мгновение Хайкл посмотрел в светлое небо со страхом, не прогремит ли оттуда гром, указывающий на то, что он заблудший грешник. Даже не требуется, чтобы гремел гром. Вот сейчас он сам расскажет всю правду о своей греховности. Взволнованный и смущенный тем, что у него все-таки не достает мужества рассказать о своем грехе, Хайкл схватил руку ребе самым грубым образом, как это делают рыночные торговцы, когда они бьют по рукам, договорившись о каком-либо деле. Реб Авром-Шая оттолкнул руку Хайкла и рассмеялся:

— Эй, ну ты и дикарь!

С минуту он напряженно смотрел на деревья, как будто искал прямой и короткий путь через лесную чащу.

— Если ты станешь каждый день приходить ко мне и возвращаться в местечко, то будешь тратить на ходьбу больше времени, чем на изучение Торы. Ты бы мог жить у меня и спать в моей комнате на второй кровати. Я это еще обдумаю. Во всяком случае, будущей зимой в Вильне мы будем, с Божьей помощью, изучать Тору вместе. — Он перелистал страницы своего томика Гемары и подал его Хайклу. — Еще достаточно светло, давай поучим одну мишну, чтобы не получилось, что ты пришел напрасно.

Первую главу трактата «Бава мециа», о двух людях, которые держат один талес, Хайкл изучал еще мальчишкой. Он прочитал эту мишну медленно и осторожно, ожидая, что ребе вот-вот задаст ему какой-то особо сложный вопрос. Реб Авром-Шая молча слушал и даже не заглядывал в Гемару берлинского издания, как будто хотел всего лишь послушать голос ученика.

— Хорошо, теперь иди домой. Пока ты доберешься до местечка, уже стемнеет.

Только когда Хайкл уже вышел из леса и увидел дома местечка, он словно пробудился ото сна и начал бормотать себе:

— Вместо того чтобы сказать, что он будет изучать Тору со мной, он сказал: «Я хочу, чтобы мы занимались изучением Торы вместе». Я и он — вместе?

Глава 17

Дочь хозяйки ожидала, что Хайкл попытается с ней помириться. Он будет говорить, а она не будет ему отвечать. Увидев, что он совсем не смотрит в ее сторону, Крейндл принялась крутиться вокруг Хайкла, пронзая его взглядами своих быстрых глаз, как глухонемая. Но Хайкл отворачивался и мысленно сравнивал ее с аистом с отломанным клювом. Он чувствовал себя немного виноватым, что прежде целовался, а теперь стыдился ее. Однако целоваться по обязанности он не хотел, тем более что и раньше ничего не обещал. Сплетни, ходившие по местечку, убили в нем всякое желание. После разговора с Махазе-Авромом в лесу он собирался вести себя, как подобает ученику гения и праведника. Он должен вести себя обдуманно и отвечать медленно, считанными словами, и только тогда, когда спрашивают. Он даже преодолел соблазн и никому не похвастался, что он будет изучать Тору с реб Авромом-Шаей-коссовчанином.

Набожно раскачиваясь, он в одиночестве помолился в уголке синагоги. Затем вошел в дом с видом посланника из Эрец-Исраэль, который не говорит по субботам о будничных вещах. Его отец уже спал, а хозяйка, по своему обыкновению, сидела на кухне, на скамейке у печки. В последнее время ее мальчик перестал приходить домой ночевать. Чтобы не опаздывать утром на работу, Нохемка оставался спать в домике при картонной фабрике. И все же Фрейда не ложилась спать. Она ждала квартиранта и смотрела на него с мольбой, безмолвно прося, чтобы он помирился с ее дочерью. Крейндл широко раздвинула занавески, высунула голову вместе с плечами, а ее постоянно искрившиеся злобой глаза на этот раз улыбались. Она кокетничала с ним и намекала, чтобы он зашел в ее альков. Увидев, что он отворачивает голову, она приставила ладони к уголкам рта рупором, как человек, пытающийся докричаться с противоположного берега реки, и что-то прошептала ему, что-то, чего он не разобрал и даже не хотел разобрать. Наконец ей надоело упрашивать его, и она с шумом задвинула занавески. Хайкл слышал, как она лезет через окошко во дворик, чтобы показать ему, что она может одна-одинешенька проводить время на скамейке под ивой. Он разделся под одеялом, чтобы хозяйка не увидела его в нижнем белье, и, как старый аскет, зажмурил глаза, произнося «Слушай, Израиль» перед сном.

Проснулся он со страхом и заметался, как дикий зверь в сети. Длинные голые руки обнимали его. Горячие сухие губы прижимались к его губам и не давали дышать. Крейндл уже легла было спать, но, опьяненная весенней ночью и взбешенная оскорблением, нанесенным ей тем, что возлюбленный больше не смотрит на нее, босиком, в одной рубашке, вышла из своей комнатки и бросилась его целовать, обнимать, кусать. Зубы ее клацали от страха, гнева и вымученной страсти. И все же она не забыла, что в той же комнате спал старый меламед, и прежде, чем броситься на кровать его сына, погасила лампу.

Через щели в закрытых ставнях сочился голубоватый свет. Хайкл видел возбужденное лицо Крейндл, ее черные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Он попытался оттолкнуть ее, но она притиснула его своими костлявыми локтями и прошипела сквозь стиснутые зубы:

— Молчи! Молчи!

Она вытянулась рядом с ним и прижалась к нему. Он чувствовал, как сердце бьется в ее груди. Ощущал ее жесткое, обжигающее тело. От страха, что отец может проснуться, его сопротивление становилось все слабее. Его тело уже горело вместе с телом девушки и дрожало в лихорадке вместе с ним. Опьянение смыло его разум, ее рассыпавшиеся волосы опутали его, как водоросли. Внезапно он услышал тихий голос. Фрейда стояла над дочерью, заламывая руки, и шептала:

— Сумасшедшая, что ты делаешь? Ведь его отец может проснуться.

Как молния вырывает на секунду из мрака покрытое тучами небо, так в мозгу Хайкла зажегся закат солнца в лесу, где он и Махазе-Авром беседовали и изучали первую мишну из «Бава мециа». Изо всех сил он спихнул Крейндл с кровати. Она встала на ноги и протянула к нему руки с искривленными пальцами, как будто хотела расцарапать ему физиономию.

— Обманщик! Просиживатель скамеек! — с горловым клокотанием прошипела она и выбежала в свою каморку.

— Лучше бы я уже лежала в земле, тогда моим глазам не пришлось бы видеть этих бед, — простонала Фрейда и выскочила на улицу.

Ешиботник сидел на своей кровати и прислушивался к тому, как Крейндл в своей каморке всхлипывала все сильнее, пока не зашлась громким, надрывным, визгливым плачем. Реб Шлойме-Мота сел на кровати и покачал головой. Чем громче плакала Крейндл, тем сильнее качал головой старик и тем сильнее он вздыхал от сочувствия к девушке и от позора, который обрушился на его голову из-за сына. Хайкл не мог этого больше выдержать. Он набросил на себя одежду, обулся, надел шапку, готовый бежать. Однако отец заворчал на него:

— Сын бунтующий и непокорный! Твоя мать должна была присутствовать при этом! Ей действительно стоит валиться с ног от тяжелой работы с корзинами, полными фруктов, чтобы содержать сына, изучающего Тору. Зайди к девушке и успокой ее!

Однако Хайкл выбежал на улицу и наткнулся на хозяйку, дрожавшую, стоя в легком платье. Он думал, что она тоже примется его ругать и требовать справедливости для своей дочери, но Фрейда протянула к нему руки с мольбой:

— Не переезжайте. Пока вы и ваш отец живете у нас, я такой же человек, как все остальные люди.

Он ничего не ответил и зашагал в гору, к синагогальному двору. Тоскливый и униженный плач Крейндл преследовал его, вырывая куски из его сердца. Он впервые слышал, как плачет эта злая девица. Хайкл остановился и оглянулся: куда деваться? В обеих синагогах темно. Если он отправится в странноприимный дом, где ночевал зимой, товарищи начнут расспрашивать его, почему он не ночует на съемной квартире. Хайкл присел на ступеньку синагоги и поднял воротник. Его клонило в сон, от холода судорогой сводило колени. Перед глазами в белом тумане качалась Синагогальная улица с двумя рядами домов.

Вокруг синагоги прогуливался Цемах Атлас. Сон к нему не шел: Хайкл-виленчанин попрекнул его, что он, директор ешивы и мусарник, не сумел отказаться от того, чтобы взять себе жену, которая ему не подходила. А теперь он уже может отказаться? Он не мог от себя отогнать мысль, что Азриэл Вайншток уже уехал собирать по всему миру пожертвования на ешиву, а его жена Роня, дочь резника, снова осталась одна… Цемах потер глаза, не привиделось ли это ему, не оборотень ли это, не черт ли. На ступеньке синагоги сидел виленчанин, скорчившись от холода. Увидев директора ешивы, он вскочил, и они уставились друг на друга. Цемах сразу же понял, что либо ученик убежал со своей съемной квартиры, либо он с самого начала не пошел туда спать, чтобы не сталкиваться с испытанием. Он обнял Хайкла за плечи и заговорил с ним с такой преданностью, словно отыскал своего младшего брата.

— Сегодня ночью вы переночуете у меня, а завтра мы найдем для вас другую квартиру. Если хотите, вы можете вообще переехать ко мне. В моей комнате у портного реб Исроэла стоят две большие кровати.

— Нет-нет, я не хочу, — ответил Хайкл, дрожа от холода, а поскольку он был в полусне, то рассказал директору ешивы то, чего не рассказал еще даже отцу. — Я все равно перееду с этой квартиры на смолокурню к Махазе-Аврому. Он сказал мне: «Я хочу, чтобы мы занимались изучением Торы вместе». Будущей зимой я тоже буду у него учиться.

Директор ешивы долго молчал. Затем снова обнял ученика за плечи и заговорил с ним доверительно: пока что он не нуждается в гениальном учителе, он нуждается в среде хороших и набожных товарищей в ешиве. Если он будет сидеть в большом городе, а не в окружении сынов Торы, он будет перемолот. Хайкл ощущал над собой бороду реб Цемаха, как кусок теплой шерсти. Однако он ответил по-мальчишески нетерпеливо, что Вильна его не перемелет. Он будет есть дома, а не за чужими столами, и учиться станет у Махазе-Аврома.

— Хорошо, хорошо, еще посмотрим. Во всяком случае, сегодня вы можете переночевать у меня? — попросил его директор ешивы.

— Нет-нет, я не хочу! — воскликнул ученик и пошел к берегу реки, как будто из страха оказаться в долгу перед директором ешивы за его гостеприимство, как он оказался в долгу перед своей квартирной хозяйкой и ее дочерью.

Глава 18

Хайкл лежал больной. Он простудился, потому что шлялся всю ночь по улице. Хозяйка напоила его чаем с малиной, чтобы сбить температуру, давала процеженный отвар ромашки, чтобы полоскать воспалившееся горло, и пихала ему в уши вату, смоченную в растительном масле. На третий день больной проснулся, обливаясь потом, но больше не чувствуя рези в ушах. Опухшее горло тоже пришло в порядок. Реб Шлойме-Мота сидел за столом, глядя в книгу. Он был все еще зол на сына, что тот целую ночь бродил по улице и простыл. Раньше он шалил с девушкой, а тут вдруг стал праведничком. Хайкл спустился с кровати, чтобы омыть руки и вернуться обратно помолиться. Он едва успел наложить филактерии, когда из соседней каморки, загороженной занавесками, донесся голос Крейндл:

— Он заболел, чтобы отделаться от меня!

Мать в алькове умоляла дочь говорить потише. Поэтому Крейндл нарочно говорила все громче, так, чтобы было слышно во второй комнате: старик может оставаться здесь жить, но его сынок должен съехать немедленно. А если старик не может обходиться без своего сыночка, тогда пусть оба убираются.

— Не дождешься! Пока я тут хозяйка! — набросилась Фрейда на дочь. Крейндл вбежала из алькова в комнату, чтобы поставить мать в неудобное положение перед квартирантами.

— Сластена! Ты тратишь присылаемые доллары на сахарное печенье, а сестре пишешь, что тебе денег на хлеб не хватает! Пусть его ноги здесь больше не будет! — крикнула она, ткнув пальцем в Хайкла, и выбежала на улицу.

— Пусть твой папенька, живущий с деревенской иноверкой, тебя содержит! Иди, нанимайся в служанки. Пока что я тут хозяйка! — стукнула себя Фрейда в сухую грудь и выбежала вслед за Крейндл на улицу.

Хайкл сидел в филактериях на голове и на руке, пришибленный тем, что ему пришлось услышать, да еще посреди молитвы. Из-за спины его пикой уколол отцовский голос:

— Ты должен был раньше думать, что делаешь. Видишь, что ты натворил?

Сын стремительно повернулся к отцу, придерживая филактерию на голове, чтобы она не упала:

— Ты виноват! Я переехал сюда, чтобы у тебя была бесплатная квартира. Теперь надо мною смеются все местечковые, а ешиботники даже не смотрят в мою сторону. Я больше не буду ходить есть по субботам в дом, в который мне назначено, а в будние дни — на кухню ешивы.

Реб Шлойме-Мота обоими локтями уперся в раскрытую книгу и издевательски пошлепал губами:

— Очень хорошо. Я всегда считал твою поездку в ешиву кривой, как кочерга. Поедешь назад домой и станешь ремесленником. Тогда у твоей матери будет больше радости от тебя, чем сейчас.

— Я останусь сыном Торы и к тому же стану учеником великого гения, Махазе-Аврома. Нынешним летом он будет со мной заниматься у себя на даче на смолокурне, а следующей зимой будет со мной заниматься в Вильне, — выдал Хайкл свою тайну, которую до сих пор скрывал от отца.

Старый меламед остался сидеть, ссутулившись и засунув руки в рукава, как будто на дворе все еще стояла зима. Его седая голова и борода выглядели при дневном свете, как снег, который смерзся и остался лежать в каком-то темном углу, когда повсюду уже текут весенние ручьи. От валкеникских обывателей в синагоге реб Шлойме-Мота много наслышался о дачнике со смолокурни. В его сердце было мало почтения к этому раввину, новому товарищу его сына: как будто хитроумных рассуждений из старых книг было мало! Теперь он слышит, что этот еврей, живущий обособленно от всего мира, станет новым наставником Хайкла на жизненном пути. У всех есть по поводу его сына свое мнение и влияние на него, только не у родного отца.

Хайкл тоже печально молчал. Махазе-Авром сказал ему, что должен еще обдумать, может ли он жить у него на даче. Крейндл отказала ему от квартиры. К реб Гирше Гордону и на кухню ешивы он стыдится заходить. Где же он будет есть по субботам и в будние дни? Единственный для него выход — уехать в Вильну и там ждать, пока его новый ребе не вернется из Валкеников и не начнет с ним заниматься. Но что скажет мама, когда увидит его посреди лета? И как он может оставить больного отца одного? Хайкл сложил филактерии и стал смотреть в окно над его кроватью.

В дали, слепившей глаза солнечным светом, золотом и зеленью, текла Меречанка, вздувшаяся и широко разлившаяся. Посреди реки поток искрился и дрожал серебряными струнами; у противоположного, тенистого берега вода переливалась темной синевой. Там отражалось местечковое кладбище, заросшее бурьяном, кустами и небольшими деревцами. Хайкл повернулся в сторону синагогального двора. На крышах синагоги, громоздившихся друг над другом домиками, перекликались птицы. Они слетали на землю искать зернышки и сразу же возвращались на крышу. Через открытые окна синагоги доносилась мелодия Гемары и сливалась с пением крылатого хора, с солнечным дрожанием солнечных лучей и с шумом деревьев по дороге к реке. Мелодия Гемары тронула сердце Хайкла. Он стал чужим для своих товарищей. Никто из них не пришел навестить больного. У него нет иного выхода, кроме как уехать из местечка. Вместо того чтобы сидеть в ешиве среди парней своего возраста, ему придется сидеть в Вильне в синагоге реб Шоелки среди злых, ворчливых стариков. Он вспоминал постоянный шум Мясницкой улицы, тесноту дворов, крики и проклятия торговок, удушающую потную жару горячих и влажных летних дней и запах сырого мяса вперемешку с грубыми, сырыми речами парней из мясных лавок. Тоскующими глазами, так, как будто он уже распрощался с Валкениками, Хайкл смотрел на зеленые просторы, на реку и снова — на старую деревянную синагогу.

Мимо окна пробежал реб Менахем-Мендл Сегал. Через минуту он распахнул дверь и потрясенно воскликнул, как будто сам не веря собственным словам:

— Махазе-Авром пришел тебя навестить!

Хайкл рванулся с кровати. Однако он сразу же сообразил, что не успеет одеться. Поэтому остался сидеть в постели и смотрел на дверь, как смотрел в детстве за пасхальным седером, когда открывали дверь, чтобы вошел Илия-пророк. Реб Шлойме-Мота поспешно встал и, быстро сняв фуражку с жестким козырьком, надел высокую ермолку. Каким бы упрямым приверженцем просвещения он ни был, его поразило и порадовало, что прославленный гений заинтересовался его сыном.

Сразу же после реб Менахем-Мендла в дом зашел Береле с болтающимися большими пейсами, а за ним — Махазе-Авром в своем сером суконном потертом лапсердаке, с палкой в руке.

— Я услыхал от реб Менахем-Мендла, что ты сильно простудился. Как же это ты, Хайкл? Я-то думал, что ты настоящий Самсон-богатырь, — и он подал руку еврею с седой бородой. — Вы, конечно, отец Хайкла? Наверное, он вам рассказывал, что я хочу, чтобы мы занимались изучением Торы вместе.

Реб Шлойме-Мота отвечал медленно, с сознанием собственной важности и с почтением к гостю: мать Хайкла очень обрадуется, что ее сын приобретает великого учителя. Но сам он, как старый меламед, знает, что, как бы велик ни был учитель, многое зависит и от ученика. Реб Авром-Шая рассмеялся и сразу же уселся на табуретку за стол, чтобы и старик присел.

— От ученика это зависит еще больше, чем от учителя, поэтому я беру вашего сына только на пробу. Он будет жить на нашей даче в одной комнате со мной.

Стены и потолок закачались перед глазами Хайкла. Он витал в небесах и едва сдерживался, чтобы не закричать от радости. Ему не придется возвращаться в Вильну и не надо будет крутиться по местечку отверженным и опозоренным. Однако реб Шлойме-Мота, сидя на краю своей постели, молчал с видом человека, погруженного в долгие и тяжелые раздумья. Тем временем на улице напротив домика Фрейды собралась компания младших учеников ешивы. Они прибежали из синагоги, чтобы взглянуть, действительно ли Махазе-Авром пришел навестить больного виленчанина. Хозяйка и ее дочь, тихо ссорившиеся между собой на улице, вернулись в дом и пялили глаза на гостя. По компании сбежавшихся младших ешиботников и по почтительной тишине в доме женщины поняли, что гость должен быть очень важной персоной. Хайкл остался сидеть, едва дыша от страха, как бы Крейндл не вылезла со своей болтовней…

— Если вы согласны, ваш сын может прийти ко мне на Швуэс, — снова начал реб Авром-Шая, и его щеки порозовели: это было против его правил — упрашивать и уговаривать. — Швуэс, время дарования Торы, — это удачное время для начала учебы.

Реб Шлойме-Мота отвечал, что согласен, только не понимает, как это получится. Целую неделю Хайкл питается на кухне при ешиве, а в субботу ест у одного из местечковых обывателей. Так что же, ему каждый день придется ходить из леса в местечко и обратно?

— Такого повода не изучать Тору я бы не допустил, — насмешливо ответил реб Авром-Шая. — Раз он будет жить у нас, то и есть будет у нас и в будни, и по субботам. Тем не менее я не стану его целиком себе присваивать. Я буду его отпускать увидеться с вами.

Реб Шлойме-Мота больше ничего не сказал, и гость с ним распрощался. Реб Авром-Шая направился к двери, сопровождаемый своим маленьким племянником и реб Менахем-Мендлом, молчавшим на протяжении всего визита. Хотя реб Менахем-Мендл питал доверие к мудрецам и считал, что гений знает, что делает, тем не менее он полагал, что Хайкл не достоин того, чтобы стать учеником Махазе-Аврома, и что гений не должен приходить навещать мальчишку. Это не приносит чести Торе. Однако Фрейда сияла от радости, что такой уважаемый еврей пришел к ее квартирантам.

— Благодарю вас, ребе, за то, что вы зашли в мой дом, — сказала она, чтобы гость знал, что именно она здесь хозяйка. Ее дочь тоже пялилась на Хайкла, как будто не могла себе представить, что он водит знакомство с таким большим человеком. Фрейда и Крейндл вышли вслед за гостем на улицу. Хайкл воспользовался этой минутой, когда он остался наедине с отцом, и спросил его с дрожью в голосе:

— А что будет, если он узнает, что говорят обо мне в местечке?

— Ты дурак, он уже знает. Поэтому-то он и пришел забрать тебя на дачу, чтобы ты не имел дела с этой девушкой и не бегал по ночам по улицам, чтобы заболеть.

Реб Шлойме-Мота остался сидеть, опершись обеими руками о кровать, и наконец вздохнул с облегчением. У него упал камень с сердца. Он останется жить у той же квартирной хозяйки, а Хайкл будет жить в лесу. И зимой ребе, наверное, о нем позаботится, чтобы матери не пришлось его содержать с заработков от ее корзин. Этот Махазе-Авром, должно быть, еще больший противник Просвещения, чем другие строго соблюдающие заповеди евреи. Однако он очень умен и благороден. Это человек совсем другого сорта, чем Цемах Атлас.

Глава 19

На дворе смолокурни за столом напротив Махазе-Аврома сидел директор ешивы и говорил, что даже раввины не полагаются в нынешние времена на заслуги отцов и держат детей не дома, а в ешиве, и причем в такой ешиве, которая расположена далеко от железнодорожной станции, далеко от мира. Это значит, что для Хайкла-виленчанина большой город — открытые двери в мир. Его отец из тех просвещенцев, которые еще и до сих пор не раскаялись в своем прежнем поведении. Даже его честная и набожная мать может позавидовать другим бедным женщинам, которым дети помогают зарабатывать на жизнь. В самом Хайкле-виленчанине бушуют дикие силы, которые надо выполоть, как сорняки, и оградить его высоким забором. Он должен постоянно находиться в окружении товарищей, которые могли бы служить ему примером в учебе, в благородном поведении, в положительных качествах.

— Но ведь в вашей-то ешиве он как-раз и был окружен сынами Торы и мусарниками, так почему же он вел себя не так, как подобает? — спросил реб Авром-Шая.

— Тем не менее в одну из ночей он убежал из квартиры, чтобы не оставаться наедине с девушкой. Однако если он не будет среди сынов Торы и ему не надо будет стыдиться, он не избежит искушения. Ведь реб Менахем-Мендл, наверное, вам рассказывал, что я встретил виленчанина сидящим на ступеньках синагоги?

Реб Авром-Шая кивнул в знак того, что он слышал об этой истории, и директор ешивы прыснул отрывистыми гневными словами:

— Я знаю, что реб Менахем-Мендл сообщает вам обо всем, что происходит в ешиве. Я говорил ему открыто, что из-за того, что он не хочет, чтобы виленчанин оставался и дальше в ешиве, он выхлопотал у вас, чтобы вы взяли его в ученики.

— Вы подозреваете невиновных[233]. Реб Менахем-Мендл действительно рассказал мне о поведении его ученика и о том, что тот заболел из-за того, что шлялся целую ночь по улице. Однако он никогда не просил меня, чтобы я взял Хайкла к себе, ему это даже в голову не приходило. Наоборот, я видел, что реб Менахем-Мендлу было не по душе, что я пошел в местечко навестить больного. Он считал, что это уже чересчур. — Реб Авром-Шая оперся подбородком с растрепанной бородой о край стола и слегка наморщил лоб, как будто заметив, что печатник допустил ошибку в комментариях Раши и тем самым запутал весь обсуждаемый им вопрос. — Не понимаю. Раз вы встретили вашего ученика ночью слоняющимся около синагоги и поняли, что он не хочет ночевать на съемной квартире, почему же вы оставили его на улице?

— Я попросил его пойти ко мне, но он ни за что не хотел. Мальчишка! А если он становится вашим учеником, ему нельзя у меня ночевать?

— Наверное, он боялся, что вы начнете читать ему мораль, — улыбнулся Махазе-Авром.

— И вы ничего ему не сказали? Ничего?

— Я? Боже упаси! — рассмеялся Махазе-Авром. — Если бы я дал ему почувствовать, что что-то знаю, он бы и от меня тоже убежал. Но вы ему, конечно, читали нотации, и что же он вам ответил?

— Он нагло ответил, что не съедет с квартиры… Понимаю! Это он из-за вас убежал из дома и от девушки. Но я вам предсказываю, что это только до тех пор, покуда он считает большой честью, что вы берете его в ученики. Потом он к вам привыкнет, и вы больше не будете стоять у него перед глазами во время искушения. Кипение крови не стихнет в нем от того, что его учитель — реб Авром-Шая-коссовчанин. Если даже он станет заниматься изучением Торы с постоянством, я не представляю себе, как Гемара и Тойсфойс смогут защитить его от соблазна зла во всех его обликах и воплощениях.

Махазе-Авром, сидевший на противоположной скамейке, слушал с горящим лицом, его ермолка сдвинулась на затылок, нос побледнел. Он заговорил крикливым голосом и тыкая пальцем в человека, сидевшего напротив него: директор и глава ешивы не представляет себе, как можно спастись от соблазна зла, благодаря изучению Торы? «Если ударил тебя этот мерзавец, тащи его в дом изучения Торы»[234], — говорит Гемара. Во время изучения Торы человек приводит себя прямо к учителю нашему Моисею на горе Синайской. Через Мишну человек связывается с танаями из Явне[235] и разговаривает с ними, как с живыми. Паренек сидит над Гемарой в Вильне, а в мыслях он находится на скамье в ешиве амораев[236] в Нагардее[237], в синагоге Раши и тосафистов. Тот, кто носит в своем сердце и в своем мозге так много эпох мудрецов, изучавших Тору, тому мир со всеми его наслаждениями кажется обиталищем нищеты.

Цемах больше не мог усидеть на месте. Он принялся шагать вокруг стола, как будто хотел, чтобы Махазе-Авром слышал его одновременно со всех сторон:

— Если бы человека по его природе тянуло к возвышенной жизни и к духовности, то хватало бы Талмуда и комментаторов. Однако материя тянет вниз всех, даже самого благородного сына Торы. Мудрец Торы может оказаться мудрецом во зло и казуистическими объяснениями разрешить все, что ему захочется. Так что когда нападают червивые вожделения, остается лишь одно спасение: сбросить с себя одежды, раздеться догола — изучать мусар. Только погрузившись глубоко в самого себя, можно узнать, изучаешь ли ты Тору ради нее самой или же это зараза, которая кидается цитатами из Талмуда и комментаторов и кричит: «Тебе позволено! Тебе позволено!» Соблазн зла может надеть на себя талес, который весь будет сиять священной голубизной, с кистями видения без изъяна, а на его золоченом воротнике будут вытканы слова талмудических мудрецов. Однако в набожно возведенных к небу глазах будет гореть нечестивый расчет корысти. И чем преданнее он будет раскачиваться в молитве, тем фальшивее он, этот богобоязненный дьявол, укутанный в нечистый талес корысти.

— Соблазн зла может укутаться и в талес, вытканный новогрудковскими лозунгами «услышать» и «высказать», — весело рассмеялся реб Авром-Шая. Он вспомнил, что именно с таким жаром и в таком же стиле Хайкл пересказывает речи своего директора ешивы. Однако эти горячие и резкие речи мусарника не уберегли ученика, и кто знает, уберегут ли они самого директора ешивы…

Реб Авром-Шая перестал смеяться и снова заговорил тихим, полным боли голосом. Женатый сын Торы вынужден заботиться о заработке и, как водится, обременен детьми. А что уж говорить, если он носится с мыслью, что ему не повезло с женой, с источником заработка и с местечком, в котором он живет, — кто тогда утешит его и кто сможет его поддержать? Холостяком он изучал мусар с восторгом и изо всех сил гнал от себя соблазн зла. Теперь он уже немолод и обременен семьей, и закинут в какой-то медвежий угол, и рядом с ним нет товарищей, находящихся на высокой ступени морали, — разве он может изучать мусар с восторгом? Он будет кричать в себя, как в подвал, выкрикивать из себя, как в пустыне. Ему придется греться воспоминаниями юных лет. И когда он станет вспоминать свои прежние победы над соблазном зла, ему будет становиться еще тяжелее на сердце. Борьба с большими вожделениями дает человеку ощущение величия и праздничности, даже если он споткнулся и упал. Однако когда сын Торы превращается после женитьбы в лавочника и торговца на рынке, испытания, выпадающие на его долю, становятся будничными. Он изо дня в день должен правильно отвешивать фунт крупы, не натягивать на мерку материал, отмеривая его, и знать, как обходиться с домашними, с местечковыми евреями, с крестьянами из сел. Так что, когда он сталкивается с испытанием в доме, в лавке или на рынке, тогда он не побежит в синагогу, чтобы заглянуть в «Шулхан орух» или в «Месилас яшорим». «Шулхан орух» и «Месилас яшорим» должны лежать раскрытыми в его сердце еще с того времени, когда он сидел в уголке синагоги и изучал их. Свет Торы, усвоенной им в молодые годы, проведенные в ешиве, должен светить ему и потом, в лавке, среди бочек с селедкой и крестьян. Холостяком он, возможно, и не был среди самых ярких мусарников, не было слышно о его свершениях и оригинальных идеях. Но огонек, горевший для него когда-то над томом Гемары, светит ему и позднее, когда его товарищи-мусарники, освещавшие весь мир, уже отгорели.

Директор ешивы не верил, что в Махазе-Авроме есть дух святости. Однако говорил тот так, как будто знал все, что директору ешивы уже пришлось пережить и что он переживает еще и сейчас. Цемах остановился, выпрямившись и заложив руки за спину. Он ответил громко, хотя и побледнел, а губы его дрожали:

— Таким сыном Торы, по вашему вкусу, был реб Менахем-Мендл Сегал, когда мы оба учились у нашего ребе, реб Йосефа-Йойзла Гурвица, старого главы новогрудковской ешивы. Тем не менее реб Менахем-Мендл предпочитает вести тяжелую жизнь в начальной ешиве в Валкениках, но не быть лавочником в Вильне. Он продавал сапожные принадлежности, пока не почувствовал, что светоч Торы в нем начинает гаснуть. Что же касается Хайкла-виленчанина — а из-за него я сюда и пришел! — то он вообще не из того сорта евреев, изучающих Тору, который вы описывали. Над ним витает, помимо прочего, еще и особая опасность: чувство прекрасного. Все, что ему нравится или же он сам убеждает себя, что оно ему нравится, он может так красиво выдумать и приукрасить, что он и сам окажется своей выдумкой околдован и обманут. Поэтому он еще больше, чем любой другой парень, должен находиться постоянно среди мусарников. А вы, реб Авром-Шая, простите, вы слишком доверяете людям.

— Поскольку я доверяю Творцу и Его Торе, я доверяю и людям, хотя и не всем людям.

— Это вы обо мне говорите? — Цемах ощутил, что у него на лбу выступают крупные капли пота.

— Вы проводите с вашими учениками беседы, которых они не должны слышать. Если даже они не понимают смысла ваших слов, они запоминают сами слова и со временем догадаются, что вы хотите от них скрыть.

— Что я хочу от них скрыть?

— Ваши собственные сомнения. Вы строги выше всякой меры, вы впадаете в крайность, потому что вас самого тянет к чужому берегу… Я понимаю, вы сами тоже страдаете, и страдаете очень сильно. Однако в разговорах с учениками вы должны остерегаться. Не обижайтесь, у меня больше нет сил ни говорить, ни слушать.

Реб Авром-Шая прилег на жесткую скамейку и глубоко вздохнул с прерывистым стоном. Цемах смотрел на Махазе-Аврома, и рот у него почему-то не открывался, чтобы ответить. Он немо покачал головой и вышел со двора смолокурни. На обратном пути в местечко он шел медленно и смотрел вниз, на дорогу, как будто потерял какой-то ценный предмет и знает наверняка, что где-то здесь он и валяется, но не может просеять так много песка и пыли, чтобы отыскать свою потерю.

Благотворительный фонд Розенблатта с радостью посвящает этот прекрасный новый перевод памяти

д-ра МОРИСА ШЛАНСКИ, z’l

Родившись в России, д-р Шлански в молодости эмигрировал в США, где стал врачом в районе Боро-Парк в Бруклине.

Истинный гуманитарий, исследователь еврейской истории и литературы, активно поддерживавший еврейскую жизнь в разных странах мира, д-р Шлански почти ежегодно приезжал в Израиль — и так на протяжении десятилетий.

Там он помогал нуждающимся и уезжал обратно с пустыми чемоданами и без пальто — почти всю одежду и пожитки он оставлял бедным евреям в Эрец Исраэль.

Почти в 90-летнем возрасте они с женой совершили алию в Израиль, чтобы участвовать в создании еврейского государства, ковать новую жизнь.

В нашем Фонде с любовью помнят д-ра Шлански: он для нас пример, учитель, друг.

Верность д-ра Шлански мицвот и еврейскому народу служит источником неисчерпаемого вдохновения.

The Rosenblatt Charitable Trust

is pleased to dedicate this wonderful new translation to the memory

Dr. MORRIS SHLANSKY, z’l

Born in Russia, he emigrated as a young man to the United States where he became a physician in the Boro Park section of Brooklyn. A true humanitarian, scholar of Jewish history and literature and an active supporter of Jewish life worldwide, for decades Dr. Shlansky traveled almost annually to Israel where he would help the needy, before returning to America with empty suitcases and no overcoat having given away almost all of his clothing and possessions to impoverished Jews in EretzYisrael.

At nearly 90 years of age, he and his wife made Aliyah to Israel to take part in building the Jewish nation, and to forge a new life.

He is lovingly remembered as a role model, mentor, and friend by our Trustee, for whom Dr. Shlansky s devotion to Mitzvot and to the Jewish people remains an ongoing inspiration.

Примечания

1

Приверженцы еврейского религиозного движения мусар (буквально — «мораль»). Было основано в середине XIX в. раввином Исраэлем Салантером в целях исправления нравов. — Здесь и далее примеч. перев.

2

«Восемнадцать благословений» — главная молитва в иудаизме. Первоначально состояла из 18 частей-благословений. Читается всегда стоя.

3

Талмуда.

4

Первые слова 13 догматов веры, сформулированных рабби Моше беи Маймоном, или Маймонидом (1135–1204) — выдающимся еврейским философом и богословом. Каждый из догматов начинается словами «ани маамин» («я верю» — древнееврейск.).

5

То есть в обход пограничных пропускных пунктов.

6

Бемидбар (Числа), 32:11.

7

Аллюзия на продолжение приведенной выше цитаты из Пятикнижия: «…простирает крылья свои, берет каждого, носит на крыле своем».

8

Село в Подлясском воеводстве современной Польши, в прошлом — еврейское местечко.

9

Современное украинское название — Великi Межирiчi.

10

Филактерии, или тфилин, — элемент молитвенного облачения иудея: две маленькие коробочки из выкрашенной черной краской кожи, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Торы.

11

Кивот в синагоге, в котором находятся свитки Торы. Расположен у восточной стены молельного зала.

12

Даниэль (Даниил), 12:3.

13

Ешива для юношей до 17 лет.

14

Согласно ашкеназскому обычаю, холостяки молятся без талеса.

15

Еврейская секция Всесоюзной коммунистической партии (большевиков).

16

Кисти видения, или цицит (древнееврейск.), — нитяные кисти на углах арбоканфеса — традиционного мужского одеяния, представляющего собой четырехугольное полотнище с отверстием для головы.

17

Аллюзия на стих о «сыне буйном и непокорном», заслуживающем смерти (Дварим, 21:18–21).

18

Последний месяц еврейского календаря. Примерно соответствует концу августа — началу сентября. В еврейской традиции именуется «месяцем милосердия и покаяния».

19

10 дней между Новолетием (Рош а-Шана) и Судным днем (Йом Кипур).

20

Рог.

21

Современное белорусское название — Iндура.

22

Традиционная начальная еврейская религиозная школа.

23

Судный день, или День искупления, — в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. Отмечается в десятый день месяца тишрей.

24

«Все обеты» — молитва об освобождении от обетов в начале синагогальной службы кануна Судного дня.

25

Праздник Кущей — еврейский осенний праздник, начинается 15-го числа месяца тишрей и продолжается семь дней. В это время по традиции следует выходить из дома и жить в сукке (шатре, куще), вспоминая о блуждании евреев по Синайской пустыне.

26

Буквально «время» (древнееврейск.) — традиционное наименование учебного семестра в ешиве.

27

Имеются в виду так называемые «эсн-тег», буквально: «дни столования» (идиш). В традиционных еврейских общинах бедные учащиеся ешив столовались поочередно («по дням») в домах членов общины, а нередко и ночевали у них.

28

Предвечерняя молитва.

29

Учитель начальной традиционной еврейской школы.

30

«Тарбут» — буквально «культура» (древнееврейск.) — сеть светских школ с преподаванием на иврите, действовавших в странах Центральной и Восточной Европы в период между двумя мировыми войнами.

31

Вечерняя молитва.

32

Рабби Элиягу бен Шлойме Залман (1720–1797) — один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства. Лидер литовского (нехасидского) направления в иудаизме.

33

Маскиль (древнееврейск.) — приверженец еврейского просветительского движения Гаскала, возникшего в XIX в. в Германии и распространившего свое влияние на еврейские общины Галиции и Российской империи.

34

Помолвка (древнееврейск.).

35

Вид пряника.

36

Ахитофель Гилонянин — советник царя Давида, а затем его мятежного сына Авшалома (Авессалома). Согласно библейскому тексту, Ахитофель был знающим и хорошим советником, однако в обиходной еврейской речи выражение «совет Ахитофеля» приобрело прямо противоположное значение — «неудачный совет».

37

Атрибуты осеннего праздника Суккес (Кущей). Сложенные вместе ветки пальмы, мирта и ивы (лулав) и плод цитрона (этрог).

38

Религиозное совершеннолетие, наступающее по достижении возраста 13 лет.

39

Радость Торы (древнееврейск.) — праздник, наступающий сразу же после праздника Кущей, знаменующий завершение годового цикла чтения Торы и начало нового цикла.

40

Сладкое блюдо.

41

Халуц — «первопроходец» (древнееврейск.), молодежное сионистское поселенческое движение.

42

В соответствии с еврейской традицией замужняя женщина должна покрывать свою голову.

43

Литваки — белорусско-литовские евреи, традиционно обладавшие целым рядом культурных и языковых особенностей.

44

Холм и архитектурный комплекс в Кракове, на левом берегу Вислы.

45

Граево — город на востоке современной Польши.

46

Местечко на востоке современной Польши.

47

В данном случае имеется в виду строго соблюдающая заповеди еврейка.

48

Рабби Исроэл Липкин из Саланта (совремеменное литовское название — Салантай), известный также под именем Исроэл Салантер (1810–1883), — выдающийся раввин, основоположник движения мусар.

49

Один из месяцев еврейского календаря, примерно соответствующий концу июня — началу июля.

50

Бритье бороды запрещено еврейской религиозной традицией.

51

Буквально «накрытый стол» (древнееврейск.) — кодекс практических положений повседневных заповедей иудаизма, составленный в XVI в. раввином Йосефом Каро.

52

Основные религиозные предписания иудаизма. 613 заповедей делятся на две главные категории. Первая содержит 248 обязывающих заповедей, вторая — 365 запрещающих.

53

Файнер ман — прекрасный человек (идиш).

54

Кидуш — обряд благословения на вино, совершаемый по субботам и праздникам.

55

Гавдола — буквально «разделение» (дневнееврейск.) — обряд отделения субботы и праздников от будней. На исходе субботы горящая свеча является обязательным атрибутом гавдолы.

56

Традиционная начальная религиозная школа для бедных, содержавшаяся, как правило, за счет общины.

57

Коробочка с пергаментным свитком с текстом из Пятикнижия внутри, прикрепляемая к косякам дверей в еврейских домах.

58

Купаться в субботу, согласно еврейской традиции, запрещено.

59

Эйха (Плач Иеремии), 3:38.

60

Буквально — «жрец», потомок жрецов Иерусалимского храма, возводящий свою родословную к первосвященнику Аарону, брату Моисея. Коэны выполняют определенные религиозные функции и в наше время.

61

Имеются в виду жены и дочери богачей. Аллюзия на книгу пророка Амоса, 4:1–6.

62

Цитата из нравоучительной книги «Хомат а-дат ве-а-эмуна» — «Стена религии и веры» (древнееврейск.) раввина Шломо Галеви Гальперина.

63

«Хойвес а-левовес» (древнееврейск.) — книга по этике иудаизма, написанная на арабском языке раввином Бахьей Ибн-Пакудой в XI веке. Существует канонический средневековый перевод книги «Обязанности сердец» на древнееврейский язык, сделанный Иегудой Ибн-Тибоном.

64

Элиша бен Авуйя (родился в Иерусалиме не позже 70 г. н. э.) — талмудический мудрец, ставший еретиком и отступником. В свое время считался одним из величайших законоучителей, однако впоследствии отверг иудаизм, из-за чего от него отвернулись все его бывшие сподвижники. Элиша бен Авуйя часто именуется «Ахер» («Другой» — древнееврейск.).

65

Йешаягу (Исайя), 31:6.

66

Шмот (Исход), 32:34.

67

Город в Мазовецком воеводстве Польши.

68

Острово — в прошлом еврейское местечко, в настоящее время деревня в Гродненском районе Гродненской области Белоруссии.

69

Аллюзия на цитату из философской книги «Месилат ешарим» («Путь праведных» — древнееврейск.), написанной рабби Моше-Хаимом Луццато (1707–1746) и оказавшей большое влияние на учение мусарников.

70

Трактат «Шабат», 33:2.

71

Имеются в виду «маскилим», приверженцы еврейского просветительского движения Таскала.

72

Моисей Мендельсон (1729–1786) — основоположник движения Гаскала.

73

Молитвенный кворум, состоящий как минимум из 10 еврейских мужчин старше 13 лет.

74

Около 1000 года н. э. ашкеназские еврейские общины приняли ряд ограничений, именуемых «херем де-рабейну Гершом» («запрет учителя нашего Гершома»). Одним из этих ограничений стал запрет на многоженство. С тех пор для того, чтобы взять вторую жену без развода с первой, требовалось разрешение не менее ста раввинов.

75

«Жизнь человека» (древнееврейск.) — галахическое сочинение, написанное в конце XVIII или начале XIX века рабби Авраамом Данцигом (1748–1820).

76

Судас-мицво (древнееврейск.) — трапеза, устраиваемая после исполнения таких заповедей, как обрезание, выкуп первенца и т. п.

77

Смешение шерстяных и льняных нитей, запрещенное иудаизмом.

78

Отлучение.

79

Сеть религиозных школ современного типа с преподаванием на иврите.

80

Рош а-Шана (букв. «глава года» — древнееврейск.) — еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей.

81

Длинное белое праздничное одеяние.

82

Чтение библейской книги Ионы (Йона) является важным элементом предвечерней службы Судного дня.

83

Завершающая молитва Судного дня.

84

Плод цитрона (этрог — древнееврейск.) является обязательным атрибутом осеннего праздника Кущей.

85

Мантл (идиш) — вышитый чехол, надеваемый на свиток Торы по ашкеназскому обычаю.

86

Вид пряника.

87

Мидраш (букв. изучение, толкование — ивр.) — раздел Устной Торы, которая входит в еврейскую традицию наряду с Торой Письменной и включает в себя толкование и разработку коренных положений еврейского учения, содержащегося в Письменной Торе.

88

Буквально «Добавление» (арамейск.) — сборник текстов мишнаитского периода, не включенных в канон Мишны, составленный рабби Иегудой а-Наси (ок. 135 г. — ок. 220 г.). Мишна — (букв. «повторение» — ивр.) — первый письменный текст, содержащий в себе основополагающие религиозные предписания ортодоксального иудаизма, часть Устного Закона, переданного, согласно традиции, Всевышним Моисею на горе Синай вместе с Пятикнижием, впоследствии записанная.

89

Вавилонский Талмуд, трактат «Гитин», глава 2.

90

Местечко в окрестностях Вильны. Старое польское и русское название — Олькеники. Современное литовское название — Валкининкай.

91

Трактат «Шабат», 33.

92

Трактат «Авода зара», 8.

93

Божественное присутствие.

94

Мишна, трактат «Авот», глава 1.

95

Трактат «Сукка», 52.

96

Танай (мн. ч. — танаи) — талмудические мудрецы I–II вв. н. э.

97

Дварим (Второзаконие), 2:17. Существует заповедь помнить о злодеянии Амалека.

98

Тишрей — первый осенний месяц еврейского календаря.

99

Поминальная молитва.

100

Санхерив — ассирийский царь (701–680 гг. до н. э.), вторгшийся в Иудею и безуспешно осаждавший Иерусалим. В данном случае упомянут как символ агрессии.

101

Буквально «Средние ворота» (арамейск.) — второй трактат раздела «Незикин» в Мишне.

102

Еврей, не проявляющий тщания в соблюдении заповедей (идиш).

103

«Гаон» — древнееврейск. «гений». Одновременно с этим слово «гаон» служит титулом выдающихся законоучителей.

104

Казенный раввин — выборная должность в еврейских общинах Российской империи. Кандидатом в казенные раввины мог быть выпускник раввинского училища или общих высших и средних учебных заведений. Казенный раввин представлял общину в правительственных учреждениях. В его обязанности входило принимать присягу у евреев-новобранцев, вести книги записи рождений, бракосочетаний и смертей.

105

Современное литовское название — Пилимо.

106

Современное литовское название — Руднинку.

107

Шмот (Исход), 2:13.

108

Пейсах (букв. «миновал, обошел» — ивр.) — центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта. Начинается на четырнадцатый день весеннего месяца нисан и празднуется в течение 7 дней в Израиле и 8 — вне Израиля.

109

То есть в могиле, поскольку изображение древа жизни с обрубленными ветвями имелось на еврейских надгробиях.

110

В соответствии с еврейским религиозным правом, ребенок, рожденный замужней еврейкой не от мужа, и все его потомки считаются незаконнорожденными (мамзер — древнееврейск.).

111

Мишна, трактат «Авот», 5:23.

112

Имеется в виду женское отделение синагоги.

113

Большая керосиновая лампа.

114

Один из месяцев еврейского календаря, примерно соответствует октябрю-ноябрю.

115

Декшня — еврейское земледельческое поселение Олькенской волости Трокского уезда Виленской губернии. Было основано в 1847 году. Современное литовское название — Дегснес.

116

Лейпуны — еврейское земледельческое поселение Олькенской волости Трокского уезда Виленской губернии. Было основано в 1847 году. Современное литовское название — Лейпалингис.

117

Тегилим (Псалмы), 15:8.

118

Липнишки — местечко в Иваньевском районе Гродненской области современной Белоруссии.

119

Человек, отличающийся выдающимся талантом к изучению Торы.

120

Обряд обручения невесты жениху.

121

Тегилим (Псалмы), 104:25.

122

Местечко Узда — ныне районный центр в Минской области Белоруссии.

123

Ныне город в Минской области Белоруссии.

124

Мир — ныне поселок в Кореличском районе Гродненской области Белоруссии.

125

Радунь — ныне поселок в Вороновском районе Гродненской области Белоруссии.

126

Белица — бывшее местечко, ныне деревня Лидского района Гродненской области Белоруссии.

127

Шмот (Исход), 23:3.

128

Имеется в виду город Каменец-Литовск — ныне Каменец, районный центр в Брестской области Белоруссии.

129

Рабби Моше Алшейх (1507–1600), известный также как «святой Алшейх», — выдающийся комментатор и законоучитель, ученик рабби Йосефа Каро, составителя книги «Шулхан орух». Одна из книг рабби Моше Алшейха — «Торат Моше» («Учение Моисея»), в основу которой были положены проповеди, которые он произносил в синагогах, известна также под названием «Алшейх».

130

Традиционное субботнее блюдо. Обычно подается после утренней субботней молитвы (вторая трапеза).

131

Вечерняя трапеза перед завершением субботы.

132

«Слушай, Израиль» — иудейский Символ веры.

133

Тефах — древняя мера длины, равняющаяся ширине четырех пальцев. Согласно одной из систем, определяется в современных мерах длины как 9,6 см, согласно другой — как 8 см. Упомянутое выражение означает, что человек скрывает больше, чем показывает.

134

Йешаягу (Исайя), 22:13.

135

Женщина-демон, первая жена Адама в каббалистической традиции.

136

Мядель — в прошлом местечко, ныне районный центр Минской области Белоруссии. До Второй мировой войны входил в состав Вилейского повета Польши.

137

Приверженец идеологии религиозного сионизма, основоположником которой был раввин Авраам-Ицхак Кук (1865–1935).

138

Мейсегола — польское и еврейское название местечка в Вильнюсском районе Литвы. Его литовское название — Maišiagala.

139

«Агудат Исраэль» («Агудас Исроэл») — ультраортодоксальная еврейская организация, созданная в 1912 году. Занималась переселением евреев в Эрец-Исраэль, однако отрицала идеи сионизма.

140

Жетл — еврейское название города Дятлово Гродненской области Белоруссии.

141

Буквально «первопроходцы» (древнееврейск.) — члены молодежной сионистской организации «Ге-халуц», готовившей еврейскую молодежь к поселенческой деятельности в Земле Израиля.

142

Аллюзия на приведенные в Мишне слова Бен-Зомы (трактат «Авот», 4.1): «Кто такой герой? — Тот, кто побеждает свой соблазн».

143

Имеется в виду псалом 126, который поют по субботам и праздникам перед благодарственной молитвой после трапезы.

144

Берешит (Бытие), 47:28.

145

Современное литовское название — Эйшишкес. Бывшее еврейское местечко, ныне город в Шальчиникском районе Литвы.

146

«Бен порат Йосеф» (древнееврейск.) — стих, в котором Иаков благословляет Иосифа (Берешит, 49:22).

147

Иешаягу (Исайя), 59:20. Смысл этого высказывания сводится к тому, что все пришло к благополучному концу.

148

Насмешливое наименование польских евреев, вызванное тем, что в польском диалекте идиша дифтонг, произносимый в литовском диалекте идиша, как «эй», произносится как «ай». Соответственно имя «Меер» произносится, как «Маер».

149

Акроним раби Моше бен Маймона (Маймонида) (1138–1204).

150

Брат-близнец праотца Иакова. В данном случае имеется в виду — нечестивец.

151

Современное литовское название — Наугардуко.

152

Презрительное наименование Иисуса из Назарета.

153

Круглая меховая шапка, являющаяся частью традиционной праздничной еврейской одежды.

154

После бар мицвы еврейский юноша обязан выполнять заповеди, в том числе заповедь о филактериях.

155

Шват — один из месяцев еврейского календаря. Соответствует примерно концу января — началу февраля.

156

Презрительное наименование еврея, тщательно соблюдающего заповеди (идиш).

157

Буквально «Песнь» (древнееврейск.) — традиционное наименование субботы, в которую в синагогах читают недельный раздел Торы «Бешалах», включающий в себя «Песнь на море».

158

Кедр символизирует в еврейской традиции стройность и силу.

159

Буквально «добавление» (древнееврейск.) — добавочная молитва, читаемая по субботам и праздникам.

160

Тегилим (Псалмы), 128:3.

161

Первые слова «Песни на море», Шмот, 15:1.

162

Ту би-шват (ивр., пятнадцатое число месяца шват) — «Новый год деревьев», праздник, знаменующий начало весны в Земле Израиля, приходится на начало февраля. В соответствии с традицией, в этот день принято есть плоды Земли Израиля. В прошлом в этом качестве обычно выступали сухие плоды рожкового дерева, способные сохраняться длительное время. Плоды, созревающие после этой даты, при отчислении десятины считаются урожаем следующего года.

163

Суббота, в которую в синагогах читают недельную главу Торы Бешалах («Когда отпустил»), называется Шабат Шира («суббота Песни»).

164

Дом Шамая и Дом Гилеля — две школы талмудических комментаторов, названные по именам их основателей, законоучителей Шамая и Гилеля, живших в I веке до н. э.

165

Трума, маасер-ришон, маасер-шейни — наименование части заповедей, связанной с обработкой земли в Земле Израиля.

166

Субботний год (шнат шмита — древнееврейск.) — каждый седьмой год семилетнего цикла. В субботний год евреям запрещена обработка земли в Земле Израиля.

167

Вавилонский Талмуд, трактат «Брахот», лист 60.

168

Годовщина смерти по еврейскому календарю (идиш).

169

В пост Девятого ава и накануне Грозных дней принято навещать могилы родных.

170

Именовалась также Рудницким трактом. Современное литовское название — Швянто Стяпано.

171

Ораны — местечко на юге Литвы. Современное литовское название — Варена.

172

Подброзье — местечко на юге Литвы. Современное литовское название — Пабраде.

173

Длинное праздничное верхнее одеяние.

174

Обязательным элементом пасхальной трапезы являются четыре бокала вина.

175

Фраза из начала пасхального предания, читаемого во время пасхальной трапезы.

176

Задолго до наступления праздника Пейсах начинается подготовка к нему, включающая в себя основательную уборку всего дома, смену посуды и прочее.

177

В странах Диаспоры, в отличие от Эрец-Исраэль, пасхальная трапеза (седер) справляется дважды.

178

«Швират а-мидот» (древнееврейск.) — понятие из учения мусар, подразумевающее преодоление собственных врожденных качеств, например стыдливости или трусости, путем целенаправленных действий, прямо противоречащих этим качествам.

179

Речь идет о символической продаже квасного нееврею на период Пейсаха.

180

Перефразировка выражения, произносимого во время обряда сожжения квасного перед наступлением Пейсаха.

181

Современное литовское название — Шаулю.

182

Комитет ешив, объединявший ешивы Польши и Литвы, был создан в 1924 году в Вильне по инициативе раввина Хаима-Озера Гродзинского и Хофец-Хаима (раввина Исроэла-Меера Кагана) с целью упорядочения отношений ешив с властями и организации финансовой поддержки ешивам. В 1941 году Комитет ешив был возрожден в Земле Израиля.

183

Трактат «Бехорот», 22:1.

184

Берешит (Бытие), 28:10.

185

В книге кавычки не закрыты (прим. верстальщика).

186

Город в Гродненской области. Современное русское название — Свислочь, современное белорусское название — Свислач.

187

Дварим (Второзаконие), 3:25.

188

Дни отсчета омера — семь недель между Пейсахом и Швуэсом (Пятидесятницей), считаются траурными днями, за исключением Тридцать третьего дня омера (Лаг ба-омер).

189

Тегилим (Псалмы), 118:20.

190

Шмот (Исход), 28:35.

191

Мазл тов (древнееврейск.) — «удачи». Фраза используется для поздравления по поводу того или иного счастливого события в жизни человека.

192

Видение Авраама (древнееврейск.).

193

Коссово (современное белорусское название — Косава) — местечко в Иванцевичском районе Брестской области Белоруссии.

194

Видение Авраама о субботних пределах (древнееврейск.).

195

Видение Авраама о субботе (древнееврейск.).

196

Ешива для старших учеников.

197

Сморгонь (белорусское название — Смаргонь) — местечко, расположенное в 75 км от Вильны. Ныне город в Гродненской области Белоруссии.

198

Тегилим (Псалмы), 119:18.

199

Тегилим, 119:19.

200

Существует обычай посещения кладбища в пост Девятого ава.

201

Признак того, что весь бык некошерен.

202

Шмуэль I (Первая книга пророка Самуила), 12:3.

203

Систематизированный сборник галахических постановлений, известный также под названием «Арба турим» («Четыре колонки» — древнееврейск.). Составлен рабби Яаковом бен Ашером (1270–1343).

204

Будни, в которые в синагогах читают Тору. Помимо субботы, публичное чтение недельного раздела Торы происходит в синагогах по понедельникам и четвергам.

205

Обязанности сердца (древнееврейск.). Имеется в виду автор сочинения, носящего это название, средневековый еврейский философ Бахья Ибн-Пакуда (1050–1120 гг.).

206

Имеется в виду автор сочинения, носящего это название, рабби Моше Хаим Луццато (1707–1746 гг.).

207

Пшат — один из способов комментирования библейских текстов, базирующийся на стремлении выяснить прямой смысл первоначального текста.

208

Местечко (ныне село). Современное украинское название — Великi Mежирiчi. Расположено в Корецком районе Ровенской области Украины.

209

Один из тридцати шести скрытых праведников (идиш).

210

Гонт — тонкие и недлинные деревянные пластинки или дощечки, употребляемые на покрытие крыш.

211

Талмуд, Кидушин.

212

Правый приток Немана.

213

Имеется в виду знаменитая воложинская ешива, действовавшая с 1803 по 1939 год в городе Воложин (ныне в Минской области Белоруссии). Стала прототипом всех литовских ешив. Именовалась также матерью ешив.

214

Заповеди подразделяются на две группы: «Между человеком и Всевышним» (соблюдение субботы, пищевые запреты и т. д.) и «Между человеком и ближним его» (почтение к родителям, посещение больных и т. п.).

215

Берешит (Бытие), 12:1.

216

«Путеводитель растерянных» (древнееврейск.) — философское сочинение Маймонида (Рамбама).

217

Иеровоам, сын Невата (в синодальном переводе Библии) считается виновником раскола единого Израильского царства на Иудею (Южное царство) и Израиль (Северное царство), а также инициатором установки идолов золотых тельцов в Дане и Бейт-Эле (Вефиле). Первый царь Северного царства (928–907 гг. до н. э.).

218

Царь Давид.

219

Трактат «Сукка», 54.

220

Гигантский шорабор (дикий бык — древнееврейск.), согласно традиции, будет съеден во время трапезы праведников в раю после прихода Мессии.

221

Яин а-мешумор (древнееврейск.) — один из атрибутов трапезы праведников в раю после прихода Мессии.

222

Ента — широко распространенное в прошлом женское еврейское имя. В разговорном еврейском языке служило как нарицательное для обозначения малокультурной женщины.

223

Титул законоучителей в Эрец-Исраэль в I–II вв. н. э.

224

Слова Иегуды бен Теймы из трактата «Авот», 5, 18.

225

«Эмек а-баха» (древнееврейск.) — выражение из псалма 83. В традиционном славянском переводе Библии — «юдоль плачевна».

226

Иов, 19:26.

227

Шофтим (Книга Судей), 21:25.

228

Радунь (Радин) — местечко, ныне поселок в Вороновском районе Гродненской области Белоруссии. В Радуни существовала знаменитая ешива, основанная в 1869 г. Хофец-Хаимом (рабби Исроэлом-Меиром Пупко, 1838–1933), выдающимся духовным лидером восточно-европейского еврейства.

229

Клецк — город в Минской области Белоруссии. В 1921 г. в Хлецк переехала ешива «Эц Хаим», основанная в 1897 г. в городе Слуцке (ныне в составе Минской области Белоруссии) раввином Исером-Залманом Мельцером (1870–1953). Ешива действовала в городе до его аннексии СССР в 1939 г.

230

Мир — местечко, ныне поселок в Кареличском районе Гродненской области Белоруссии. В 1815–1939 гг. в местечке действовала знаменитая мирская ешива.

231

Дни отсчета Омера считаются днями траура, в течение которых, в частности, запрещается купаться в открытых водоемах.

232

Пятидесятница — праздник в иудаизме, отмечаемый 6 сивана, на 50-й день омера. Основной религиозный смысл праздника — дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта.

233

Цитата из трактата «Шабат», 97:1.

234

Слова рабби Ишмаэля из трактата «Кидушин» 30, 2. Под мерзавцем подразумевается соблазн зла.

235

Город Явне стал первой резиденцией Синедриона после разрушения Иерусалима в 70 г. н. э.

236

Талмудические мудрецы III–V вв. н. э.

237

Нагардея — древний город в Вавилонии (на территории современного Ирака), являвшийся важнейшим центром талмудической учености в эпоху Второго Храма и вплоть до середины III в. н. э.

Content

Хаим Граде
Цемах Атлас (ешива)
ТОМ ПЕРВЫЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания