Жорж Сименон

Три комнаты на Манхэттене

1

К трем часам утра, вконец измучившись, он резко встал, оделся, чуть было не вышел на улицу, как был, без галстука и в домашних шлепанцах. Он приподнял воротник пальто, стал совсем похожим на тех людей, что прогуливают своих собак по вечерам или рано утром. Затем, очутившись во дворе дома, который он за два месяца так и не смог ощутить своим, машинально взглянув наверх, обнаружил, что забыл погасить свет. Но у него не хватило духу вернуться.

Что там сейчас у них происходит наверху, у Ж.К.С.? Началась ли рвота у Винни? Вполне вероятно. Обычно она при этом стонет, сначала глухо, потом все громче, пока не разражается истеричными, нескончаемыми рыданиями.

Его шаги гулко звучали на почти пустынных улицах Гринвич-Вилэджа. Он продолжал думать об этих двух людях, которые опять помешали ему спать. Он их никогда не видел и даже не знал, что означают эти начертанные зеленой краской буквы Ж.К.С., которые можно было прочесть на двери его соседа. Ему было также известно, поскольку проходил однажды мимо приоткрытой двери, что пол там был черный и блестящий, очевидно покрытый лаком и полированный. Его это шокировало, потому что мебель в квартире была красного цвета.

Ему было известно уже немало, но все как-то отрывочно, не связано между собой, ну, например, что Ж.К.С. был художником и что Винни жила в Бостоне.

Чем она занималась? Почему она оказывалась в Нью-Йорке всегда только в пятницу вечером, а не на неделе или, скажем, не в уик-энд. В некоторых профессиях так бывает, что отдыхают не по воскресеньям, а в какой-либо другой день. Она приезжала на такси, кажется, с вокзала, около восьми часов вечера. Очевидно, что прибывала в Нью-Йорк на поезде.

Поначалу она говорила резко, громко. Казалось, что у нее два разных голоса. Было слышно, как она прохаживается по комнате, оживленно разговаривает, как человек, пришедший в гости.

Парочка ужинала в ателье. Регулярно из итальянского ресторана, расположенного в этом же квартале, приносили еду за четверть часа до прихода молодой женщины.

Ж.К.С. говорил мало, глухим голосом. Несмотря на незначительную плотность перегородки, все же речь было трудно разобрать. Зато в другие вечера отчетливо слышались обрывки фраз, когда он звонил в Бостон.

Интересно, почему он никогда не начинал звонить раньше полуночи, а иногда даже и в час ночи?

— Алло?.. Междугородная?

И Комб знал, что это надолго. Если и удавалось расслышать слово Бостон, он никогда не мог уловить название учреждения. Затем упоминалось имя Винни и ее фамилия, которая начиналась на букву П, потом шли О и Л, но окончание так и оставалось ему неизвестным.

А потом следовало долгое приглушенное бормотание.

Это его раздражало. Но все же меньше, чем то, что происходило по пятницам. Что они за ужином пили? Должно быть, немало разных напитков. Во всяком случае, Винни в этом явно усердствовала, ибо ее голос очень скоро становился низким, и в нем начинали звучать металлические нотки.

Как она умудрялась столь стремительно напиваться и так терять голову? Подобной разнузданности и какого-то животного неистовства он не мог даже вообразить.

А сам Ж.К.С., чье лицо он никогда не видел, сохранял самообладание, говорил спокойно, чуть снисходительно.

После каждого взрыва страсти она снова пила и требовала еще выпивки. Чувствовалось, что в ателье все перевернуто вверх дном, и нередко слышался звон разбиваемых рюмок на злополучном черном полу.

Сегодня он вышел, не дожидаясь обычной резкой перемены в состоянии женщины, когда она принималась бегать в ванную и громко икать, потом ее начинало тошнить, раздавался ее плач, и все заканчивалось нескончаемым жалобным воем, который может издавать только раненое животное или самка в состоянии истерии.

Почему же он не перестает думать об этом и почему вообще он оказался на улице? Он ведь собирался как-нибудь утром разглядеть ее в коридоре или на лестнице, когда она будет выходить. Дело в том, что после таких ночей у нее все же хватало сил регулярно вставать в 7 часов утра. Ей даже не нужен был будильник. Она не беспокоила своего любовника, поскольку не слышно было, чтобы они разговаривали.

Повозившись немного в ванной и наверняка поцеловав в лоб спящего мужчину, она открывала дверь, выскальзывала наружу и четкими шагами направлялась на улицу в поисках такси, чтобы добраться до вокзала.

Как она при этом выглядела? Можно ли было обнаружить на ее лице, в ее устало опущенных плечах и в ее хриплом голосе следы проведенной ночи?

Ему бы хотелось увидеть именно эту женщину, а совсем не ту, которая прибывала на поезде и, преисполненная уверенности в себе, входила в ателье художника с таким видом, будто зашла в гости к знакомым.

Она привлекала его такой, какой уходила совсем одна, в утреннем тумане, в то время как мужчина с эгоистическим спокойствием продолжал спать, даже не почувствовав, что на его влажном лбу был запечатлен поцелуй.

Он очутился на каком-то перекрестке, который с трудом узнавал. Несколько последних клиентов только что закрывшегося кабаре тщетно ожидали такси. Два человека, изрядно выпившие, стояли на самом углу и никак не могли расстаться. Они пожимали друг другу руки, отходили на несколько шагов и тотчас же вновь сближались, чтобы излить друг другу душу или выразить дружеские чувства.

Казалось, что он тоже только что вышел из кабаре, а не встал с постели.

Но он ничего не пил и чувствовал себя озябшим, ибо провел вечер не там, где было тепло и звучала музыка, а в холодном одиночестве своей пустынной комнаты.

В центре перекрестка темнела металлическая станция наземного метро. У края тротуара появилось наконец такси желтого цвета. Примерно десяток желающих уехать повисли на нем. Но таксисту, правда не без труда, удалось удалиться, так и не взяв никого. Может, водителю было не по пути с этими людьми?

Два широких проспекта, почти пустынные. По обеим сторонам, словно гирлянды, над тротуаром свисают светящиеся шары.

Ближе к углу слепила глаза своей кричащей вульгарностью длинная яркая витрина сосисочной, похожая на большую застекленную клетку, где темными пятнами выделялись какие-то человеческие фигуры. И он вошел туда, чтобы больше не быть в одиночестве.

Вдоль длинной стойки, обитой холодным пластиком, тянулись высокие табуреты, намертво прикрепленные к полу. Два матроса стояли, пошатываясь. Один из них торжественно пожал ему руку и пробормотал нечто невнятное.

Он занял первое попавшееся место и оказался рядом с какой-то женщиной, но понял это не сразу, а только когда оглянулся в сторону негра в белой куртке, который застыл в ожидании заказа.

Во всей атмосфере чувствовалось нечто походившее на только что закончившуюся ярмарку, когда народ уже утомился, утихомирился, а вернее, напоминало такие ночи, когда шляешься и не можешь заставить себя идти спать, и, конечно же, тут ощущался Нью-Йорк с его спокойным и жестоким равнодушием.

Он что-то заказал, кажется, сосиски. Затем посмотрел на свою соседку, которая разглядывала его. Ей только что подали яичницу с салом, но она не ела, а курила сигарету, медленно, степенно. На бумаге отпечаталась красная линия ее губ.

— Вы француз?

Она спросила по-французски и, как ему показалось, без всякого акцента.

— Как вы угадали?

— Не знаю. Вы едва вошли и еще даже не заговорили, я уже подумала, что вы француз.

Она добавила с легким налетом ностальгии в улыбке:

— Парижанин?

— Стопроцентный парижанин.

— А из какого квартала?

Заметила ли она, что взгляд у него чуть затуманился?

— У меня была вилла в Сен-Клу. Вы это место знаете?

И она произнесла так, как обычно объявляют на парижских катерах:

— Севрский мост, Сен-Клу, Пуэнт дю Жур.

А затем более тихим голосом сказала:

— Я жила в Париже в течение шести лет… Вы помните церковь д’Отей?.. Моя квартира была совсем рядом, на улице Мирабо, буквально в двух шагах от бассейна Молитор…

Сколько же всего клиентов здесь, в этой сосисочной? Ну, от силы наберется десяток. Их отделяли друг от друга пустые табуреты и разделяла другая пустота, которую не выразить словами и еще труднее преодолеть — пустота как аура, окружающая каждого из них.

Единственным связующим звеном между ними были два негра в грязных куртках. Они отворачивались время от времени к своего рода трапу, где брали тарелку, наполненную чем-то горячим, и подталкивали ее затем по скользкой поверхности стойки в сторону того или иного клиента.

Почему, несмотря на такое яркое освещение, все казалось тусклым и серым? Создавалось впечатление, что даже ослепительный свет был не в состоянии рассеять мглу, которую принесли с собой эти люди, пришедшие из ночной тьмы.

— Что же вы не едите? — спросил он, прерывая затянувшуюся паузу.

— Я еще успею.

Курила она так, как курят американки, изображенные на обложках иллюстрированных журналов и на киноэкранах: те же жесты, та же манера надувать губы при курении. И позы она заимствовала оттуда же: слегка откинула на плечи свое меховое манто, открыв взорам черное шелковое платье, и сидела, скрестив длинные ноги, обтянутые тонкими чулками.

Он мог рассмотреть ее, даже не глядя в ее сторону. Вдоль всей задней стены сосисочной тянулось зеркало, и они видели друг друга сидящими рядом. Отражение было очень резким и, несомненно, немного искажало черты лица.

— Вы тоже не едите! — заметила она. — Вы недавно в Нью-Йорке?

— Почти шесть месяцев.

С чего это он вдруг решил ей представиться? Конечно, из-за желания произвести впечатление, о чем тотчас же пожалел.

— Франсуа Комб, — произнес он не без некоторой развязности.

Должна же была она слышать! Однако она никак не отреагировала. А ведь она жила какое-то время во Франции.

— А когда вы жили в Париже?

— Погодите… Последний раз три года тому назад… Я побывала там по возвращении из Швейцарии, но на этот раз я долго не задержалась.

Она добавила:

— Вы бывали в Швейцарии?

И не дожидаясь ответа:

— Я провела две зимы в санатории в Лейзине.

Любопытная вещь: именно эти слова побудили его впервые посмотреть на нее как на женщину. Она продолжала с наигранной веселостью, которая взволновала его:

— Это не так ужасно, как считают многие. Во всяком случае, для тех, кто благополучно выкарабкался оттуда… Меня заверили, что я окончательно вылечилась…

Она неторопливо раздавила сигарету в пепельнице, и он еще раз обратил внимание на этот кажущийся кровавым след, который оставили там ее губы. Почему-то в его мозгу мелькнула на секунду мысль о Винни, которую он так ни разу и не видел!

Он вдруг понял, что, наверное, из-за ее голоса. Он не знал ни имени, ни фамилии этой женщины, но она несомненно обладала одним из голосов Винни, тем ее голосом, в котором звучали трагические нотки и животная тоска.

Правда, здесь это было несколько приглушенно и напоминало плохо зарубцевавшуюся рану, когда уже не страдаешь от острой боли, но ощущаешь в себе ее постоянное присутствие, ставшее привычным.

Она стала заказывать что-то, обратившись к негру. Комб нахмурился, ибо в ее интонации и выражении лица он обнаружил точно такое же, еле приметное, но явное намерение понравиться, которое он почувствовал, когда она обращалась к нему.

— Ваша яичница совсем остыла, — сказал он с некоторым раздражением.

На что, собственно, он надеялся? Почему у него возникло желание оказаться вне этого зала, подальше уйти от их отражений в этом грязном зеркале?

Неужели он полагал, что они уйдут вот так просто, даже не познакомившись?

Она принялась есть яичницу с раздражающей медлительностью, отвлекаясь время от времени на то, чтобы подсыпать перцу в стакан томатного соку, который только что заказала.

Это было похоже на фильм, снятый замедленной съемкой. В углу один из моряков страдал от той же болезни, от которой именно в эти минуты должна была страдать Винни. Его спутник трогательно, по-братски заботился о нем, а негр взирал на них с полнейшим равнодушием.

Прошло не меньше часа. Они по-прежнему сидели там же, а он так ничего и не узнал о ней. Его раздражало, что она непрестанно искала повод продлить пребывание в этом заведении.

Он вбил себе в голову, как будто это само собой разумеющееся, что они уйдут вместе, а в таком случае она своим необъяснимым упрямством как бы отбирала у них часть того времени, которое им было отпущено судьбой.

Между тем его занимали разные мелочи. Например, акцент. Хотя она и говорила на безупречном французском, все же он различал какой-то легкий акцент, который никак не мог определить.

Только когда он ее спросил, американка ли она, и в ответ она сказала, что родилась в Вене, тогда он все понял.

— Здесь меня называют Кэй, но когда я была маленькой, меня звали Катрин. Вы бывали в Вене?

— Да, бывал.

— Ах!

Она посмотрела на него примерно так же, как он до этого смотрел на нее. В общем-то, она ничего не знала о нем, а он — о ней. Было уже больше четырех часов утра. Время от времени кто-нибудь входил, взявшись бог знает откуда, и усаживался на один из табуретов с усталым вздохом.

Она все продолжала есть, заказала какой-то ужасный на вид торт, покрытый бледноватым кремом, и кончиком чайной ложки стала отламывать от него маленькие кусочки. В тот момент, когда он решил, что наконец все кончено, она подозвала негра, чтобы заказать у него кофе. А поскольку ей подали его очень горячим, нужно было еще ждать.

— Дайте мне, пожалуйста, сигарету. У меня больше не осталось.

Он знал, что она не уйдет, пока не докурит, и не исключено, что попросит еще одну. Он сам изумлялся своему бессмысленному терпению.

А оказавшись на улице, разве она не может просто протянуть ему руку и попрощаться?

Когда же, в конце концов, они все-таки выбрались наружу, на перекрестке было пусто, только какой-то мужчина спал стоя, прислонившись к входу в метро. Она не предложила взять такси и самым естественным образом уверенно двинулась по тротуару, как будто этот тротуар должен был куда-то привести ее.

И только когда они прошли уже сотню метров и после того, как она два раза споткнулась из-за своих высоких каблуков, она взяла под руку своего спутника так непринужденно, как если бы они ходили всегда по улицам Нью-Йорка в пять часов утра.

* * *

Он, очевидно, будет помнить все самые мельчайшие подробности этой ночи. Но пока она длилась, он никак не мог отделаться от ощущения несуразности, странности всего происходящего; оно казалось ему каким-то ирреальным.

Только когда они прошли мимо десятка зданий, он вдруг понял, при виде маленькой церквушки, что они идут по нескончаемой 5-й авеню…

— Интересно знать, не открыта ли она? — сказала Кэй, остановившись.

Потом с неожиданной ностальгией добавила:

— Я так хотела бы, чтобы она была открыта!

Ему пришлось по ее настойчивой просьбе пойти и убедиться, что все двери церкви были закрыты.

— Тем хуже… — вздохнула она, снова взяв его под руку.

Потом, когда они чуть отошли:

— Мне больно ногу, жмет туфля.

— Может быть, стоит поискать такси?

— Нет, идем дальше.

Ему был неизвестен ее адрес, а спросить он не решался. Странным было это ощущение — так вот идти и идти по огромному городу, не имея ни малейшего представления ни о месте, где они находятся, ни об их самом ближайшем будущем. Он увидел их отражение в витрине. Не иначе как от усталости, она несколько склонилась к его плечу, и он подумал, что их можно принять за влюбленных, таких, какие еще вчера у него, в его одиночестве, вызывали раздражение.

Ему приходилось, особенно в последние недели, не раз сжимать зубы, когда мимо него проходила пара, от которой исходило почти физическое ощущение любовной близости.

И вот теперь в глазах других людей они тоже кажутся такой парой — странная пара!

— А вы не против выпить сейчас немного виски?

— Я думаю, что это запрещено в такое время.

Но она уже ухватилась за эту новую идею и потянула его в ближайшую улицу, пересекающую 5-ю авеню.

— Нет, погодите… Это не здесь… Это на следующей…

Она дважды от волнения ошибалась, не могла найти нужный дом, пока наконец ее нервные усилия не увенчались успехом: открылась запертая дверь маленького бара, откуда просачивалась небольшая полоска света. На них с изумлением уставился мойщик посуды. Но это ее не остановило. Она принялась его настойчиво расспрашивать, и в конце концов, после примерно четверти часа каких-то хождений, они очутились в подвальном помещении, где трое мужчин с сумрачным видом пили у стойки. Место было явно ей знакомо. Она назвала бармена по имени — Джимми, правда, вскоре вспомнила, что его звали Тедди. Тогда она подробно принялась разъяснять свою ошибку равнодушному бармену. Она также стала говорить о людях, с которыми приходила сюда однажды, но тот продолжал смотреть на нее пустым, ничего не выражающим взглядом.

Ей понадобилось примерно полчаса, чтобы выпить стакан виски, и она захотела еще один, а затем закурила сигарету, как всегда якобы последнюю.

— Вот докурю эту сигарету, — обещала она, — и мы пойдем…

Она стала более словоохотливой. На улице ее рука сильнее сжала локоть Комба, она едва не упала, выходя на тротуар.

Вдруг она заговорила о своей дочери. Ее дочь жила где-то в Европе, но он так и не смог выяснить, где и почему она с ней рассталась.

Они оказались в районе 52-й стрит и теперь могли видеть в глубине каждой из ее пересекающих улиц огни Бродвея и темную подвижную массу людей на его тротуарах.

Было уже почти шесть часов. Они проделали большой путь. Оба изрядно устали. И Комб наконец решился спросить:

— А где вы живете?

Она резко остановилась и посмотрела на него, как ему показалось, очень сердито. Но вскоре он понял, что ошибся. Сильное волнение и, может быть, неподдельное отчаянье отразились в ее глазах, о которых он пока не мог даже сказать, какого они цвета.

Она оторвалась от него, сделала несколько быстрых шагов, будто собиралась убежать. Потом остановилась и подождала, пока он подойдет.

— Начиная с сегодняшнего утра, — сказала она, обратив к нему свое лицо, ставшее вдруг неподвижным, — я нигде не живу.

Почему он вдруг разволновался настолько, что чуть не заплакал? Они стояли около витрины, шатаясь от усталости, ощущая утреннюю сухость во рту и легкое головокружение.

Неужели два стакана виски так взвинтили их нервы?

Это было просто смешно. У них обоих повлажнели глаза, они, казалось, следят друг за другом. И мужчина в порыве чувств неловким жестом схватил спутницу за запястья.

— Пойдемте… — сказал он.

Потом добавил после небольшой заминки:

— Пойдемте, Кэй.

Впервые он произнес ее имя. Она задала ему вопрос уже покорным голосом:

— А куда мы идем?

Он и сам не знал. Но не мог он привести ее к себе, в это неуютное здание, которое он не выносил, в эту комнату, где он не убирал больше недели и оставил в ужасном беспорядке свою незастеленную постель…

Они снова тронулись в путь. И теперь, после того как она призналась ему, что ей даже негде было жить, он стал бояться потерять ее.

Она принялась рассказывать свою историю, полную разных имен и фамилий, которые ничего ему не говорили, но она произносила их так, будто все должны были их знать.

— Я жила в одной квартире вместе с Джесси… Я так хотела бы, чтобы вы познакомились с Джесси!.. Это самая соблазнительная женщина, которую я когда-либо встречала… Ее муж, Рональд, три года тому назад получил солидный пост в Панаме… Джесси попыталась там жить вместе с ним, но не смогла из-за здоровья… Она вернулась в Нью-Йорк с согласия Рональда, и мы сняли с ней квартиру на двоих… Она находится в Гринвич-Вилэдж, недалеко от того места, где мы встретились…

Он слушал ее и одновременно искал глазами вывеску какого-нибудь подходящего отеля. Они не прекращали шагать, и их усталость была до того велика, что они даже уже не чувствовали ее.

— У Джесси был любовник, Энрико, чилиец, женатый, с двумя детьми. Но он собирался разводиться… Вы понимаете?

Он, конечно, понимал. Но очень вяло следил за ходом этой истории.

— Рональда, должно быть, кто-то известил, я даже не знаю кто… В это утро, едва я вышла, как он неожиданно нагрянул… Еще висели пижама и халат Энрико в шкафу. Разыгралась, по-видимому, ужасная сцена… Рональд принадлежит к тому типу людей, которые обычно сохраняют спокойствие в самых трудных обстоятельствах, но я даже не берусь описать, каким он бывает в минуты гнева… Когда я вернулась в два часа дня, дверь была заперта… Один сосед услышал, что я стучу… Джесси до отъезда сумела оставить для меня письмо… Оно у меня с собой.

Она хотела открыть свою сумочку, достать письмо, показать ему. Но они только что пересекли 6-ю авеню, и Комб остановился под ярко освещенной вывеской гостиницы. Вывеска была неоновой, с резким, вульгарным фиолетовым отсветом.

Отель «Лотос».

Он подтолкнул Кэй к вестибюлю, и еще сильнее, чем прежде, казалось, что он чего-то боится. Он заговорил вполголоса с ночным портье, склонившись к нему. В конце концов ему вручили ключ с медной планкой.

Тот же портье вызвал для них маленький лифт, в котором пахло уборной. Кэй ущипнула руку своего спутника и сказала ему тихим голосом:

— Попробуй достать виски… могу держать пари, что у него есть…

Только позже он осознал, что она обратилась к нему на «ты».

* * *

В этот час Винни обычно бесшумно вставала, вылезала из влажной постели Ж.К.С. и проскальзывала в ванную.

Комната в «Лотосе» казалась такой же серой, как и полоска света, который начал просачиваться сквозь занавеси.

Кэй села в кресло, кинув на его спинку меховое манто, и машинальным движением сбросила замшевые черные туфли на высоких каблуках. Они лежали теперь на ковре.

В руках она держала стакан и пила мелкими глотками, уставившись взглядом в одну точку. На коленях у нее лежала раскрытая сумочка. Спустившаяся петля на чулке стрелочкой прочертила ногу так, что казалось, будто это длинный шрам от раны.

— Налей мне еще стакан, пожалуйста. Клянусь, это последний.

У нее явно кружилась голова. Она выпила этот стакан быстрее, чем предыдущие, и на какой-то момент застыла, замкнулась в себе, как будто унеслась мысленно куда-то далеко, очень далеко и от комнаты, и от мужчины, который ожидал, не зная еще толком, чего именно он ожидает. Наконец она встала. Сквозь тонкую материю чулок просвечивали розовые пальцы ее ног. Поначалу она буквально на секунду повернула голову в сторону, а потом совсем просто так, будто уже давно это задумала, шагнула в сторону своего спутника, широко расставила руки, чтобы обхватить его за плечи, приподнялась на цыпочках и прижалась ртом к его рту.

В коридорах служащие приступили к уборке, включили пылесосы, а ночной портье внизу уже стал собираться уходить домой.

2

Самым нелепым было то, что он даже почти обрадовался, не обнаружив ее рядом с собой, тогда как чуть позже, примерно через час или даже через несколько минут, подобное чувство ему казалось уже немыслимым, а то и чудовищным. Это не было, впрочем, вполне осознанной мыслью, так что он мог отрицать почти с чистой совестью, хотя бы даже и перед самим собой, это первое предательство.

Когда он проснулся, комната была погружена в темноту, которую прорезали пучки красноватого света от вывесок, проникающего сквозь щели занавесей.

Он протянул руку, которая наткнулась на холодную простыню.

Неужели он в самом деле обрадовался и подумал, сознательно подумал, что это упрощает и облегчает дело?

Нет, конечно нет, потому что, увидев свет под дверью ванной, он ощутил легкий шок в груди.

Как затем развивались события, он с трудом может вспомнить, настолько все пошло как-то легко и естественно.

Он встал, это он помнил, поскольку сильно хотел курить. Она, должно быть, услышала, что он ходит, и открыла дверь, хотя еще стояла под душем.

— Ты знаешь, который час? — говорила она весело.

Он же, стыдясь своей наготы, принялся искать трусы.

— Я не знаю.

— Половина восьмого вечера, старина Фрэнк.

Когда она его назвала именем, которым никто прежде его не называл, он почувствовал вдруг необычайную легкость. И легкость эта не покидала его еще долго. Все стало вдруг таким простым и ясным, что у него родилось чудесное ощущение, будто он жонглирует жизнью.

Что же еще произошло? Это уже было не важно. И вообще, ничто больше не казалось ему важным.

Он сказал:

— Интересно, а как же я побреюсь?

И она ответила ему слегка иронически, но, пожалуй, скорее, все-таки с нежностью в голосе:

— Нет ничего проще: позвони вниз дежурному, пусть пошлют купить тебе бритву и крем. Хочешь, позвоню?

Это явно забавляло ее. Она проснулась в безоблачном настроении, в то время как он чувствовал себя еще неловко в той реальности, настолько новой для него, что он даже и не очень был уверен, что все это происходит на самом деле.

Всплывали в памяти некоторые ее интонации, когда она, например, отметила с оттенком удовлетворения:

— Да ты совсем не толстый…

Он ответил самым серьезным образом:

— Я всегда занимаюсь спортом.

Он был готов выпятить грудь и напружинить бицепсы.

Казалось странным, что они в этой комнате ложились спать в темноте, а когда проснулись — в ней снова было темно. Он почти боялся ее покинуть, как если бы опасался оставить в ней частицу самого себя, которую он рискует никогда больше не обрести.

И еще одна любопытная деталь: они и не думали больше целоваться. Оба одевались, не стесняясь друг друга. Она произнесла задумчиво:

— Мне придется покупать новые чулки.

И провела пальцем, смочив его слюной, по спущенной дорожке, которую он заметил накануне.

Со своей стороны он попросил ее с некоторой неловкостью:

— Одолжи, пожалуйста, гребень.

Пустынная улица, на которую они вчера пришли, оказалась шумной, полной народу, на ней было множество баров, ресторанов, небольших магазинов. И все было так густо расположено, что почти не оставалось темных пустот между зданиями.

В такой сутолоке было особенно приятно ощутить, что им удалось вырвать себя из этой толпы, заполнившей Бродвей, и свою относительную независимость и обретенную легкость чувств.

— Ты ничего не забыл?

Они вызвали лифт. Его обслуживала девушка в форме с равнодушным и угрюмым видом, а не тот добряк, которого они видели ночью. Выйди они часом позже, они снова встретили бы его, и он наверняка бы все понял.

Спустившись, Комб направился сдавать ключ дежурному, а Кэй очень спокойно и уверенно ожидала его, как ждут обычно мужа или постоянного любовника.

— Вы сохраняете за собой комнату?

На всякий случай он сказал «да» поспешно и очень тихо не только из-за нее, но в гораздо большей степени из-за своего рода суеверия, дабы не спугнуть судьбу, делая вид, что все, мол, уже известно заранее.

А что, собственно, было ему известно? Да ровным счетом ничего. Они по-прежнему так и не знали ничего друг о друге, во всяком случае, не больше, чем накануне. И тем не менее, наверное, не было еще на свете двух существ, двух человеческих тел, которые бросились бы друг к другу так вот, не раздумывая, в безнадежном отчаянье.

Как именно, в какой момент они погрузились в сон? Он этого не мог припомнить. Один раз он проснулся, когда было еще совсем светло. Он увидел ее лицо, с которого еще не сошла печаль, а тело ее казалось распятым: рука и нога свисали с кровати до пола. Он уложил ее поудобнее, она даже не открыла глаз.

Теперь, оказавшись на улице, они повернулись спиной к фиолетовой вывеске «Лотоса», а Кэй держала его под руку, как ночью во время их долгого марша.

Почему ему сейчас стало немного досадно, что вчера она взяла его под руку слишком рано и слишком уж естественно, — совершенно незнакомого ей человека, каким он был для нее тогда?

Она сказала с веселой ноткой в голосе:

— А не поесть ли нам чего-нибудь?

С веселой ноткой потому, что все их сейчас веселило, потому что они шли стремительно, отталкиваясь от толпы, с легкостью пинг-понговых шариков.

— Что это будет — ужин? — спросил он.

И она расхохоталась:

— А может быть, начнем с утреннего завтрака?

Он перестал вроде бы даже понимать, кто он такой и сколько ему лет. И не узнавал больше этот город, который горестно и раздраженно измерил шагами за шесть с лишним месяцев. А теперь вдруг пришел в восторг от его огромных размеров и несуразной застройки.

На этот раз она совершенно непринужденно повела его за собой. Покорно следуя за ней, он спросил:

— Куда же мы идем?

— Чего-нибудь перекусить в кафетерии Рокфеллеровского центра.

Они уже подошли к главному зданию Центра. Кэй уверенно зашагала по просторным коридорам, облицованным серым мрамором. Впервые он почувствовал, что ревнует, понимая прекрасно, как это нелепо.

И все же задал вопрос, волнуясь как школьник:

— Ты… часто сюда приходишь?

— Иногда, когда бываю в этом районе.

— С кем?

— Дурак!

Казалось, что каким-то чудом, за одну ночь, даже меньше, чем за ночь, они прошли путь, на который обычно любовники тратят недели, а то и месяцы.

Он поймал себя на том, что внимательно следит за официантом, принимающим у них заказ, желая убедиться, что тот с ней не знаком, что она не приходила сюда часто с кем-нибудь другим и не кивнет ли ей официант в знак того, что узнал ее?

Но он ведь при этом явно не любил ее. Был уверен, что не любит. Например, его передергивало, когда она манерным жестом вынимала сигарету из своей сумки, подносила ее ко рту, измазав губной помадой, потом лихорадочно принималась искать зажигалку.

Курить она не прекращала, даже когда перед ней стоял принесенный заказ. Закончив одну сигарету, она тут же принималась за другую. Пока дойдет до последней капли своего кофе с молоком, она выкурит их несколько штук. А последнюю на прощание перед уходом, перед тем как подкрасить губы, выпячивая их с раздражающей его серьезностью.

Несмотря ни на что, он оставался на месте, никуда не уходил. Ему даже в голову не приходило, что он может перестать ждать и куда-то уйти. Он видел в зеркале свою улыбку одновременно и напряженную, и детскую, напоминавшую ему его школьные годы, когда все представлялось в трагическом свете, когда было неизвестно, чем закончится очередное приключение.

А сейчас ему было сорок восемь лет.

Он ей еще об этом не говорил. Они совсем не затрагивали тему возраста. Скажет ли он ей правду? Или объявит, что ему сорок лет? Или сорок два?

Впрочем, кто знает, будут ли они вообще считать себя знакомыми через час, через полчаса?

А не потому ли они всякий раз тянут время, не спешат уйти, что не видят ничего, что позволяло бы им быть уверенными в их ближайшем будущем?

И снова улица. Право же, только на улице они чувствуют себя вроде как бы на месте. Надо сказать, что и их настроение здесь сразу же меняется к лучшему. Автоматически к ним возвращается та чудесная легкость, которую они обрели, даже не понимая, как это получилось.

Перед кинотеатром толпилась очередь. Кое-где у обитых войлоком дверей стояли люди в форме, охранявшие двери дансингов, которые должны были к вечеру открыться.

Они никуда не входили и даже не думали об этом. Неровной, зигзагообразной бороздой они прокладывали себе путь сквозь толпу, пока вдруг Кэй не повернула к нему свое лицо, озаренное уже известной ему ее совершенно особой улыбкой.

А по сути дела, не с этой ли улыбки все и началось?

Ему хотелось сказать ей как ребенку, прежде чем она заговорила:

— Да…

Ибо он знал, чего она хочет, и она это хорошо понимала. Потому-то и обещала:

— Только один, не больше, ну пожалуйста. А?

На первом же углу они толкнули дверь маленького бара. Он был таким уютным, что казался отгороженным от всего мира и специально предназначенным для влюбленных. Как будто бар нарочно поставили на их пути. Кэй посмотрела на своего спутника выразительно, как бы говоря взглядом:

— Ну, вот видишь?

Потом, протянув руку, она попросила:

— Дай мне пять центов.

Не понимая, чего она хочет, он протянул ей никелевую монетку. Он увидел, как она переместилась к краю стойки, к огромной машине с округлыми формами. Это был автоматический проигрыватель, заряженный пластинками.

Такой сосредоточенной и серьезной он еще ее не видел. Сдвинув брови, она изучала названия пластинок, указанные рядом с металлическими клавишами. Найдя наконец то, что ей было нужно, она включила машину и вновь взгромоздилась на свой табурет:

— Два скотча.

Она ждала с застывшей улыбкой на губах. При первых же звуках он ощутил укол ревности. С кем, интересно, слушала она эту пластинку, которую с такой серьезностью выбирала?

Он с глупым видом уставился на совершенно равнодушного бармена.

— Послушай… Не делай такого лица, дорогой…

А из музыкального аппарата, светившегося оранжевым светом, лилась негромкая мелодия, очень приятная на слух и будто только тебе адресованная, одна из тех, которые за полгода, а то и год нежного нашептывания вкрадчивыми голосами убаюкивают тысячи влюбленных пар.

Она схватила его за руку, сильно сжала ее и улыбнулась ему. Впервые в этой улыбке он разглядел ее зубы, какой-то удивительной белизны, настолько белые, что казались очень хрупкими.

Разве он собирался что-то сказать?

Она приложила палец к губам:

— Тсс!..

А чуть позже попросила:

— Дай мне еще никелевую монетку, пожалуйста.

И так, попивая виски и почти не разговаривая, они в тот вечер непрерывно слушали эту пластинку, прокручивая ее семь или восемь раз.

— Тебе это не наскучило?

Совсем нет. Скуки он не чувствовал. И тем не менее с ним происходило что-то странное. Ему хотелось все время быть около нее. Казалось, что хорошо ему может быть только тогда, когда она рядом. Его охватывал смертельный страх при мысли о том, что настанет момент, когда им придется расстаться. И в то же время здесь, как и в кафетерии, как и тогда ночью в сосисочной или в баре, куда они заходили, он постоянно находился во власти острого нетерпения, которое почти физически мешало ему долго оставаться на месте.

Музыка в конце концов вызвала у него такой прилив нежности, что он почувствовал, как по коже пошли мурашки. И все же его не покидало желание поскорее уйти. Как-то помимо своей воли он произнес:

— Послушаем еще один раз и пойдем.

Он был недоволен тем, что Кэй способна прерывать их стремительное шествие по городу без цели и смысла.

Она спросила:

— Что ты собираешься делать?

Он не знал. Он давно уже утратил чувство времени и повседневной реальности, да и не хотелось ему снова возвращаться. Хотя какая-то смутная неудовлетворенность мешала ему бездумно наслаждаться моментом.

— Давай пройдемся по Гринвич-Вилэдж, — сказала она.

Не все ли равно? Он был одновременно и очень счастлив, и очень несчастлив. Когда они вышли на улицу, он понял, что она хочет что-то сказать, но не решается. Просто удивительно, как они оба улавливали малейшие перемены в настроении друг друга.

Она же мысленно задавалась вопросом, смогут ли они взять такси. Ведь у них совсем не было речи о деньгах. Ей было вообще неизвестно, богат он или нет. Потому-то она ужаснулась, услышав сумму, которую пришлось заплатить за выпитое виски.

Он поднял руку. Желтая машина остановилась у края тротуара, и они очутились в мягком сумраке автомобиля, как тысячи и тысячи пар в это же самое время. А с двух сторон мелькали разноцветные огни.

Он заметил, что она сняла перчатку. Оказалось, что она сделала это только для того, чтобы вложить свою руку в его, и вот так, не двигаясь, они сидели молча до самой Вашингтон-сквер. Теперь это был уже не тот шумный и безликий Нью-Йорк, который они только что покинули, а квартал города, скорее похожий на деревню или на небольшой городок, каких можно найти множество в самых разных странах мира.

На тротуарах было безлюдно. Почти не видно магазинов и лавочек. Какая-то пара вышла из-за угла. Мужчина неумело толкал детскую коляску.

— Я очень рада, что ты согласился сюда прийти. Я была здесь так счастлива.

Он испугался, что, наверное, пришло время им рассказать друг другу о себе. Похоже, что она собирается именно этим заняться. Конечно, настанет момент, она заговорит, тогда и ему придется рассказывать.

Но нет. Она замолчала. Была у нее особо нежная манера опираться на его руку, а сейчас она прикоснулась к нему так, как никогда прежде этого не делала. Ничего особенного в этом вроде бы и не произошло: просто, не останавливаясь, на ходу она слегка коснулась его щеки своей щекой, буквально на секунду задержавшись в этом движении.

— Давай повернем налево.

Они находились в пяти минутах ходьбы от его дома. Вспомнив, что не погасил там свет, он внутренне усмехнулся. Она тут же это почувствовала: они уже ничего не могли скрывать друг от друга.

— А почему ты смеешься?

Он чуть не сказал ей, в чем дело, но вовремя удержался, решив, что она непременно захочет подняться к нему.

— Да так просто. Сам не знаю почему.

Она остановилась у края тротуара на какой-то улице, застроенной только трех- и четырехэтажными домами.

— Посмотри… — сказала она.

Она указала на один из домов с белым фасадом, где видны были четыре или пять освещенных окон.

— Здесь я жила вместе с Джесси.

Чуть подальше, в полуподвальном помещении, сразу вслед за китайской прачечной, виднелся небольшой итальянский ресторанчик, окна которого были прикрыты занавесками с белыми и красными клетками.

— Сюда мы чаще всего приходили с ней ужинать.

Она сосчитала окна и добавила:

— На четвертом этаже, второе и третье окно, если считать справа. Это совсем небольшая квартирка. Там только спальня, гостиная и ванная.

Казалось, он только и ожидал, чтобы услышать неприятные, раздражающие его вещи, и действительно, ему стало как-то нехорошо на душе. От этого он рассердился сам на себя и спросил почти сердито:

— Ну а что же вы делали, когда Энрико приходил к твоей подруге?

— Я спала на диване в гостиной.

— Всегда?

— А что ты имеешь в виду?

Он знал, что она что-то скрывает. Кэй немного неуверенно произнесла последнюю фразу. Когда она отвечала на его вопросы, заметно было ее смущение.

И он с яростью вспомнил тонкую перегородку, которая отделяла его от Винни и ее Ж.К.С.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я думаю…

— Не будем останавливаться, пойдем…

Они были совсем одни в пустынном квартале. Складывалось впечатление, что больше им нечего было сказать друг другу.

— Давай зайдем сюда…

Маленький бар, еще один маленький бар. Но этот-то она должна была хорошо знать, поскольку он находился на ее улице. Ну и пусть! Он сказал да, и вскоре они об этом пожалели, потому что здесь не было той атмосферы интимности, которую они ощущали в баре, где были недавно. Зал был слишком просторный, с пожелтевшей краской на стенах, с грязной стойкой и стаканами сомнительной чистоты.

— Два скотча.

И тут же добавила:

— Дай мне все же монету.

Была здесь такая же огромная музыкальная машина, но она тщетно пыталась найти свою любимую пластинку. Пока она нажимала на клавиши, отчего звучала самая разная музыка, какой-то мужчина, изрядно выпивший, пытался завести с ней беседу.

Они выпили свое виски, теплое и бледное.

— Пошли…

И вот они снова на улице.

— Ты знаешь, я никогда не спала с Риком.

Он чуть было не хмыкнул: вот теперь-то она называет его больше не Энрико, а Рик. Ему-то что за дело, в конце концов? Разве же она не спала с другими?

— Он попытался один раз, да и то я не совсем уверена.

Почему она не понимает, что лучше бы помолчать? Может быть, она делает это нарочно? У него появилось желание освободить руку, на которую она по-прежнему опиралась, какое-то время идти одному, засунув руки в карманы, зажав в зубах сигарету или, скорее, трубку, чего он еще ни разу не делал, находясь в ее обществе.

— Я хочу, чтобы ты все знал, иначе тебе всякая чушь полезет в голову. Рик — латиноамериканец, понимаешь? Однажды ночью… Это было два месяца тому назад, в августе… Было очень жарко… Ты ведь жил в Нью-Йорке в сезон жары… В квартире было как в парной.

Они вновь оказались на Вашингтон-сквер, медленно пошли по площади, но никак не налаживалось нарушившееся согласие между ними. Почему же она все продолжала говорить, а он делал вид, что не слышит ее?

Ну зачем она вызывала в его голове все эти образы, от которых он не может избавиться? У него было желание сурово приказать ей: «Замолчи!»

— И вы втроем приняли душ? — обронил он презрительно.

— Я пошла туда одна и заперла дверь. С тех пор я стала избегать выходить с ним без Джесси.

— Значит, вам случалось выходить вдвоем?

— А почему бы и нет?

И с видимым простодушием спросила:

— О чем ты подумал?

— Так, ни о чем и обо всем.

— Ты что, ревнуешь к Рику?

— Нет.

— Послушай, а ты бывал когда-нибудь в баре номер один?

Его вдруг охватила страшная усталость. На какое-то мгновение он почувствовал, что ему ужасно надоело таскаться с ней по улицам и он готов воспользоваться первым попавшимся предлогом и покинуть ее. Что же они делают вместе, что их так крепко связывает, будто они уже давно любят друг друга и будут любить вечно?

Какой-то Энрико… Рик… Этот душ втроем… Конечно же, она солгала, он это чувствовал, был в этом уверен… Она была явно не способна устоять перед таким дурацким предложением.

Она лгала не задумываясь, даже не для того, чтобы его обмануть, а просто из потребности лгать, подобно тому как она испытывает потребность останавливать свой взгляд на каждом проходящем мужчине, улыбаться, желая добиться благосклонности от какого-нибудь бармена, официанта в кафетерии или шофера такси.

— Ты видел, как он на меня посмотрел?

О ком это она недавно так сказала? О шофере, который их привез в Гринвич-Вилэдж. Он, вероятно, ее и не заметил, думая только о чаевых.

Но, несмотря ни на что, он прошел вслед за ней в зал, слабо освещенный нежно-розовым светом, где какой-то тип играл на пианино, лениво перебирая по клавишам своими длинными белыми пальцами, из-под которых медленно тянулись звуки, вызывая тягостную грусть.

Еще раньше она специально остановилась, чтобы напомнить:

— Оставь свое пальто в гардеробе.

Как будто он сам не знал этого! Она явно командовала им. Она пересекла зал, следуя за метрдотелем, сияющая, оживленно улыбаясь.

Должно быть, она считала себя красавицей. Он же не находил ее красивой, а любил в ней те следы ударов судьбы, которые различал на ее лице: тонкую, как прозрачная луковичная пленка, сетку морщинок на веках, иногда отливающих лиловым отблеском, и, конечно же, опущенные от усталости уголки рта.

— Два скотча.

Ей явно хотелось завязать беседу с метрдотелем, испытать на нем воздействие своих, как она воображала, неотразимых чар. И она принялась с самым серьезным видом расспрашивать о совершенно ненужных вещах: какие номера программы уже показали, что сталось с таким-то артистом, которого она здесь видела несколько месяцев тому назад?

Она закурила сигарету, естественно, слегка отбросив свой мех на плечи и откинув немного назад голову, потом с облегчением вздохнула:

— Ты чем-то недоволен?

Он ответил раздраженно:

— А чем я могу быть недоволен?

— Не знаю. Но я чувствую, что ты меня сейчас ненавидишь.

До чего же она уверена в себе, что вот так просто и без ухищрений заявляет об истинном положении дел. А в чем она уверена? И что, собственно, его удерживает около нее? Что мешает ему вернуться домой?

Он не находил ее соблазнительной. Она не была красивой, не была даже молодой. И, словно патина на скульптуре, на ней, вероятно, отложилось множество жизненных превратностей.

А может быть, именно эта патина и привлекала его в ней и вызывала у него волнение?

— Не возражаешь, я сейчас вернусь?

С непринужденным видом она приблизилась к пианисту. И снова чисто автоматически на ее лице возникла улыбка женщины, желающей понравиться. Она наверняка бы очень страдала, если бы даже нищий, которому она дала два су, не посмотрел на нее с восхищением.

Она вернулась к нему довольная. В ее глазах вспыхивали иронические искорки. И по-своему она была права на этот раз, ибо именно для него и для них двоих пустила в ход свое обаяние.

Пальцы, бегающие по клавишам, замедлили темп, и та музыка, что они слушали в маленьком баре, вдруг зазвучала здесь, в этом зале с розовым освещением. Она внимательно слушала, чуть приоткрыв рот, а дым ее сигареты медленно поднимался к ее лицу, как дым от ладана.

Когда мелодия закончилась, она порывисто поднялась и, уже стоя, стала укладывать в сумочку портсигар, зажигалку, перчатки и приказала:

— Расплачивайся… и пойдем!

Видя, что он роется в своих карманах, она вернулась назад, чтобы сказать ему:

— Ты даешь слишком много на чай. Здесь достаточно сорока центов.

Во всем чувствовалось только одно: она вступала в права хозяйки, вступала незаметно, спокойно, без возражений с его стороны. И в самом деле, он не возражал. Около гардероба она произнесла в том же духе:

— Дай двадцать пять центов.

И, наконец, уже на улице:

— Не стоит брать такси.

Чтобы ехать — куда? Неужели она была так уверена, что они останутся вместе? Она ведь даже не знала, сохранил ли он комнату в «Лотосе», но он был убежден, что она в этом уверена.

— А может, ты хочешь поехать на метро?

Она все же спрашивает его мнение… И он ответил:

— Потом. Я предпочел бы сначала немного пройтись.

Как и накануне, они оказались в самом начале 5-й авеню, и он даже испытал желание повторить все, как было тогда: пройти по тем же местам, заворачивать за те же углы и, кто знает, может быть, заскочить в тот странный подвальчик, где они пили ночное виски?

Он знал, что она устала, что ей трудно ходить на высоких каблуках. Но он был не прочь хоть немного отомстить, слегка помучить. А кроме того, ему хотелось знать, будет ли она протестовать. Это было нечто вроде испытания.

— Как хочешь.

Начнут ли они теперь говорить о себе? Он этого боялся и одновременно ожидал. Он не столько рвался узнать побольше о жизни Кэй, сколько стремился рассказать ей о своей, и в первую очередь сказать наконец, кто он такой, ибо где-то бессознательно страдал оттого, что его принимают за какого-то простого, обыкновенного человека, да и любят именно как самого заурядного.

Накануне она никак не прореагировала, когда он произнес свое имя. Возможно, она его никогда не слышала? Или же ей просто не могло прийти в голову, что может быть что-то общее между мужчиной, которого она встретила на Манхэттене в три часа ночи, и тем, чье имя ей приходилось видеть начертанным крупными буквами на стенах Парижа.

Когда они проходили мимо венгерского ресторана, она спросила:

— Ты был в Будапеште?

Она и не ждала ответа. Он сказал «да» и увидел, что ей все равно. В глубине души он смутно надеялся, что появился наконец повод поговорить и о нем, но она завела речь о себе.

— Какой восхитительный город! Мне кажется, что там я была счастлива, как нигде. Мне было шестнадцать лет.

Он нахмурил брови, потому что она заговорила с ним об ее шестнадцати годах, и он опасался, как бы какой-нибудь новый Энрико не втесался между ними.

— Я жила с матерью. Я должна тебе показать ее фотографию. Это была самая красивая женщина, которую я когда-либо в жизни видела.

Ему даже на мгновение показалось, что она специально так поступает, чтобы помешать ему говорить о себе. Интересно, что она думает о нем? У нее, несомненно, сложилось ложное представление. Но как бы то ни было, ее рука по-прежнему крепко сжимала его руку, и не чувствовалось ни малейшего поползновения освободить ее.

— Моя мать была великой пианисткой. Ты наверняка слышал ее имя, ибо она выступала во всех столицах: Миллер… Эдна Миллер… Это и моя фамилия, я снова взяла ее после того, как развелась. Это моя девичья фамилия. Дело в том, что моя мать никогда не желала вступать в брак из-за своего искусства. Тебя это удивляет?

— Меня? Нисколько.

Ему хотелось ответить, что его это тем более не удивляет, что он и сам известный артист. Но он-то был женат, и, по сути дела, именно из-за этого…

Он на минуту закрыл глаза. Потом открыл снова и увидел себя как бы глазами постороннего человека, но с еще большей ясностью. Вот он стоит на тротуаре 5-й авеню с женщиной, держащей его за руку. Он ее совсем не знает и собирается с ней идти бог знает куда.

Она неправильно поняла его.

— Тебе со мной скучно?

— Напротив.

— Тебе интересно выслушивать мои девичьи истории?

Попросит ли он ее сейчас замолчать или, напротив, продолжить свой рассказ? Он сам не знал. Он знал только одно: когда она говорила, он ощущал какую-то глухую тяжесть, даже, можно сказать, боль в левой стороне груди.

Почему? Этого он не понимал. А не хочется ли ему, чтобы было так, будто его жизнь началась лишь со вчерашнего дня? Вполне возможно. Это уже не имело никакого значения. И вообще, ничто уже не имело никакого значения, ибо он вдруг решил больше внутренне не противиться тому, что происходит.

Он слушал ее, продолжая путь, глядя на освещенные шары фонарей, которые тянулись вдоль улицы и уходили куда-то в бесконечность. Мимо бесшумно проносились такси. Можно было различить пары, сидящие почти в каждой машине.

А разве же и он сам не испытывал острейшего желания стать частью такой вот пары? Чтобы за его руку держалась женщина, как это сейчас делает Кэй?

— Зайдем на минутку. Не возражаешь?

На этот раз она пригласила его не в бар, а в аптеку и улыбнулась ему. И он понял ее улыбку. Как и он, она думала, что это означает новый этап их близости, ибо ей хотелось купить кое-какие необходимые предметы туалета.

Она позволила ему расплатиться, и это ему понравилось, как и то, что продавец называл ее мадам.

— Ну а теперь, — решила она, — мы можем вернуться.

Он не мог удержаться от иронии, о чем тут же пожалел.

— Как, даже не выпив последнее виски?

— Никакого виски, — ответила она самым серьезным образом. — Сегодня вечером я опять становлюсь, хотя бы ненадолго, шестнадцатилетней девочкой. Тебе не будет скучно?

Ночной портье их узнал. Почему такое удовольствие вызвало простое лицезрение вульгарной вывески сиреневого цвета — «Лотос» — этих нескольких освещенных над входом букв? И не меньшая радость оттого, что этот жалкий и унылый человек приветствует их как старых клиентов?

Откуда такое чувство удовлетворения, когда они оказались вновь в банальной обстановке заурядного гостиничного номера и увидели кровать с двумя подготовленными для сна постелями?

— Сними, пожалуйста, пальто и садись.

Слегка волнуясь, он выполнил ее указание. Она казалась тоже взволнованной. Но точно этого он сказать не мог. Были такие минуты, когда она становилась ему ненавистной, а были и такие мгновения, как сейчас, когда ему хотелось положить голову на плечо этой женщины и разрыдаться.

Он чувствовал себя усталым, но успокоившимся. Он сидел и ждал с легкой, еле приметной улыбкой на губах. Она перехватила его улыбку и явно поняла его правильно, ибо подошла и поцеловала, первый раз за день. Но не с чувственной жадностью и не с тем пылом, который, казалось, был порожден отчаяньем, а очень ласково, не спеша, протянув к нему губы и застыв в нерешительности, чтобы потом прикоснуться к его губам и с нежностью прижаться к ним.

Он закрыл глаза. Когда он их открыл и увидел, что ее глаза закрыты, он был ей за это очень признателен.

— Теперь посиди спокойно, не двигайся.

Она встала, погасила люстру, оставив зажженной только совсем маленькую лампу с шелковым абажуром на ночном столике. Потом она направилась к стенному шкафу и извлекла оттуда бутылку виски, начатую накануне.

Она сочла необходимым разъяснить:

— Сейчас это совсем не то…

И он понял. Она спокойно, не торопясь и тщательно отмерив дозы алкоголя и воды, с серьезным видом хозяйки дома наполнила два стакана. Один поставила около своего спутника и как бы между прочим коснулась его лба.

— Тебе хорошо?

Сбросив привычным движением туфли, она забилась в кресло, устроилась там поудобнее и сразу стала похожа на маленькую девочку.

Потом она вздохнула и произнесла каким-то совершенно незнакомым ему голосом:

— Мне очень хорошо.

Их разделяло не больше метра, но они прекрасно знали, что не будут преодолевать сейчас это расстояние, и тихо смотрели друг на друга сквозь полуприкрытые веки. Они были счастливы, видя, как глаза светятся нежностью. И это успокаивало их.

Неужели она сейчас опять заговорит?

И она действительно слегка приоткрыла рот, но для того чтобы тихо, почти шепотом начать петь ту самую песню, которая совсем недавно стала их песней.

И этот простой популярный мотив вдруг преобразился в музыкальное произведение такой силы, что у мужчины выступили на глазах слезы и он почувствовал жар в груди.

Она это знала. Она знала все. Она завораживала его своим пением, своим чуть надтреснутым голосом с серьезными интонациями и намеренно стремилась продлить удовольствие, которое они ощущали оттого, что они вдвоем и отрешены от всего остального мира.

Когда она вдруг замолчала, то в наступившей тишине стали слышны уличные шумы.

Они слушали их с явным изумлением. Потом она повторила значительно тише, чем в первый раз, как если бы она боялась вспугнуть судьбу:

— Тебе хорошо?

Услышал ли он слова, которые она затем произнесла, или же они прозвучали в нем самом?

— Мне никогда в жизни не было так хорошо.

3

Странным было это ощущение. Она говорила. Он был взволнован. Он говорил себе: «Она лжет».

Он был уверен, что она лгала. Возможно, она не придумывала все подряд, хотя он считал ее способной и на это. Ложь получалась из-за некоторых искажений, преувеличений или пропусков.

Два-три раза она наливала себе виски. Он больше не одергивал ее, ибо теперь уже знал, что в это время виски ей необходимо. Оно поддерживало ее. И он ясно представил, как она в другие ночи, с другими мужчинами вот так же пьет, чтобы поддержать свое возбуждение, и говорит, говорит без конца своим волнующим, хрипловатым голосом.

Кто знает, не рассказывала ли она им всем абсолютно одно и то же с такой же искренностью?

Самым поразительным было то, что ему было все равно, во всяком случае, он на нее за это не сердился.

Она рассказывала ему о муже. Он был венгр, граф Ларски. Она вышла за него замуж, по ее словам, в девятнадцатилетнем возрасте. И в этом рассказе была ложь или, скорее, полуложь, поскольку она утверждала, что досталась мужу девственницей, и поведала о грубости мужчины в первую брачную ночь, забыв, что сама же совсем недавно говорила о приключении, которое пережила в семнадцать лет.

Он страдал. Но не столько из-за лжи, сколько из-за самих этих историй, из-за образов, которые они вызывали в его сознании. Если он и сердился, то лишь из-за того, что она с бесстыдством, граничащим с вызовом, очерняла себя в его глазах.

Может быть, она так говорила под влиянием алкоголя? Время от времени он мог хладнокровно оценивать ее: «Эта женщина имеет привычку не спать до трех часов ночи, не в состоянии заставить себя лечь. Она испытывает потребность поддерживать во что бы то ни стало свое возбуждение, поэтому пьет, курит, говорит до нервного изнеможения и в конце концов падает в мужские объятия».

Все же он не уходил! И даже не испытывал ни малейшего побуждения покинуть ее. И чем отчетливее он понимал ситуацию, тем яснее осознавал, что Кэй необходима ему, и в конце концов покорился.

Пожалуй, это самое точное слово: покорился. Трудно сказать, когда именно, в какой момент сложилось у него это решение, но он не хотел больше сопротивляться, что бы еще ни услышал.

Почему же она не замолкает? Как все было бы просто! Он бы обнял ее и прошептал:

— Все это не важно, поскольку мы начинаем все сначала…

Вновь начать жизнь с нуля. Две жизни. С двух нулей.

Время от времени она прерывала свой рассказ:

— Ты меня не слушаешь.

— Нет, что ты, слушаю.

— Ты, конечно, слушаешь, но иногда вдруг начинаешь думать о другом.

Он же думал о себе, о ней, обо всем сразу. Он был одновременно и самим собой, и собственным зрителем. Он любил ее и смотрел на нее глазами безжалостного судьи.

Она, например, говорила:

— Мы два года жили в Берлине, где мой муж был атташе в венгерском посольстве. Там, точнее говоря в Сванзее, на берегу озера, и родилась моя дочь Мишель. Тебе нравится имя Мишель?

Но она не собиралась ждать ответа.

— Бедняжка Мишель! Она живет теперь у одной из своих теток, сестры Ларски, которая никогда не выходила замуж и занимает одна огромный замок, километрах в ста от Будапешта.

Не нравился ему этот огромный романтический замок, и тем не менее это могло оказаться правдой, а могло быть и выдумкой. И он задавался вопросом: «Интересно, скольким мужчинам она рассказывала эту историю?»

Он нахмурился… Она сразу это заметила.

— Тебе надоело слушать о моей жизни?

— Да нет же.

Несомненно, это было столь же ей необходимо, сколь и последняя сигарета, которая заставляла его обычно испытывать острое нетерпение, ожидая, когда она кончит курить. Да, он чувствовал себя счастливым, вернее сказать, знал, что скоро будет счастлив, и потому так спешил покончить раз и навсегда с прошлым, а может быть и с настоящим.

— Его назначили первым секретарем посольства в Париже, и мы должны были поселиться в здании посольства, потому что посол был вдовцом, а нужна была женщина для официальных приемов.

Когда же она ему лгала? В их первом разговоре о Париже, еще там, в сосисочной, она утверждала, что жила напротив церкви д’Отей, на улице Мирабо. А венгерское посольство никогда не помещалось на улице Мирабо.

Она продолжала:

— Жан был мужчиной высокого класса, одним из самых умных людей, которых я когда-либо встречала…

И он ревновал. Его раздражало, что она еще плюс ко всему называла бывшего мужа не по фамилии, а по имени.

— Видишь ли, это был знатный господин у себя на родине. Ты не знаешь Венгрии?

— Почему? Знаю.

Она отмахнулась от возражения, нетерпеливо стряхнув пепел своей сигареты.

— Ты не можешь ее знать. Для этого ты слишком француз. Даже я, хотя и родилась в Вене и кровь есть во мне венгерская по линии бабушки, все же не сразу привыкла. Ведь когда я говорю знатный господин, то это надо понимать не в современном смысле, а в старинном, средневековом. Это был именно знатный господин тех далеких времен. Я видела, как он стегал кнутом слуг. Однажды в Шварцвальде нас чуть не опрокинул шофер. Он свалил его ударом кулака, потом бил каблуком по лицу и спокойно мне заявил: «Жаль, что у меня нет с собой револьвера. Этот недотепа мог бы вас убить».

А Комбу по-прежнему не хватало смелости, чтобы сказать:

— Помолчи, пожалуйста.

Ему казалось, что такая болтовня принижала их обоих — ее, потому что она говорила, а его, потому что слушал.

— Я тогда была беременна. Этим частично объясняется его ярость и его жестокость. А ревновал он до такой степени, что даже за месяц до родов, когда никакому мужчине не могло прийти в голову за мной ухаживать, он следил за мной с утра до вечера. Я не имела права выйти одна. Он запирал меня на ключ в квартире. Более того, он забирал мою обувь и все платья и прятал их в комнате, ключи от которой были только у него.

Как она не понимает, что зря все это говорит и что делает еще хуже, когда добавляет:

— Мы жили в Париже три года.

Вчера заявляла, что шесть лет. С кем же прожила она еще три года?

— Посол (кстати сказать, умер в прошлом году) был одним из самых крупных наших государственных деятелей, ему было уже восемьдесят лет. Он чувствовал ко мне отеческую привязанность, ибо был тридцать лет вдовцом, а детей у него не было.

Он подумал: «Ты лжешь».

Потому что так не могло быть, по крайней мере с ней. Да будь послу хоть девяносто лет или больше, она все равно бы не пожалела никаких усилий, чтобы только вынудить его воздать ей должное.

— По вечерам он часто просил меня читать ему вслух. Это было одной из его последних радостей.

Он с трудом сдержался, чтобы не крикнуть откровенно и грубо:

— А где находились в этот момент его руки?

Ибо на этот счет у него не было никаких сомнений. И он страдал от этого.

«Выкладывай поскорее, вываливай, что там у тебя еще осталось, чтобы больше не касаться всех этих мерзостей».

— Из-за этого муж заявил, что здоровье не позволяет мне жить в Париже, и отправил меня на виллу в Ножане. Его характер становился все более трудным. В конце концов у меня не хватило мужества это выносить, и я уехала.

Совсем одна? Как бы не так! Если бы она уехала по собственной воле, сама по себе, то разве можно было поверить, что в таком случае она оставила бы дочь и не взяла ее с собой? Если бы она по своей инициативе потребовала развода, неужели она оказалась бы в том положении, в котором она находится сейчас?

Он даже сжал кулаки от ярости с явным желанием ее ударить, чтобы отомстить сразу за обоих — и за себя, и за мужа, которого тем не менее не переставал ненавидеть.

— Вот тогда-то ты и попала в Швейцарию? — спросил он, с трудом скрывая иронию.

Она, несомненно, поняла. У него сложилось впечатление, что она вообще все понимает, поскольку она ответила довольно зло, не вдаваясь в детали:

— Не сразу. До этого я год прожила на Лазурном берегу в Италии.

Не сказала — с кем именно, и при этом не стала утверждать, что жила там одна.

Он ненавидел ее. Ему захотелось начать выламывать ей руки, заставить встать на колени, чтобы она просила у него прощения, стеная от боли.

Явная ирония почудилась ему в словах этой женщины, забившейся в кресло, когда она оттуда бросила ему фразу, произнесенную с чудовищным простодушием:

— Ну вот видишь, я тебе рассказываю о моей жизни все.

А остальное — все то, чего она не сказала и чего он не хотел бы и знать? Неужели ей не приходит в голову, что из ее исповеди со всей очевидностью вытекает, что старый посол, конечно же, ее тискал? Слова, которые он хотел бы ей высказать по этому поводу, комом застряли у него в горле, причиняя ему почти физическую боль.

Он поднялся и, не давая толком себе отчета в том, что делает, произнес:

— Иди спать.

Как он и ожидал, она пробормотала:

— Ты позволишь мне закурить?

Он вырвал у нее сигарету и раздавил прямо на ковре:

— Иди ложись.

Он знал, что, чуть отвернувшись, она улыбнулась. Он знал, что она торжествует. Можно подумать, что она способна рассказывать все эти истории только с одной целью: чтобы довести его до того состояния, в котором она его видит сейчас!

«Я к ней не притронусь сегодня, — обещал он себе. — Так она, может быть, поймет!»

Что именно поймет? Это было глупо. А разве не было теперь глупым и несуразным вообще все? Что они делают здесь вдвоем, в номере «Лотоса», за этой фиолетовой вывеской, зазывающей пары, которые проходили мимо?

Он смотрел, как она раздевается, и оставался холодным. Да, именно, он был способен оставаться холодным по отношению к ней. Ее нельзя было назвать красивой и неотразимой, какой она себя воображала. Жизнь отметила патиной и ее тело.

От одной только этой мысли он вдруг почувствовал, как его охватила страшная ярость и возникло острое желание уничтожить начисто прошлое, вобрать в себя все, сделать своим. Яростно, с застывшим от злобы, пугающим взглядом, он сжал ее в своих объятиях, буквально надломил ее и с таким неистовством погрузился в нее, как будто хотел раз и навсегда освободиться от мучительного наваждения.

Она смотрела на него, потрясенная, и когда он наконец неподвижно застыл, она заплакала, но не так, как плакала там, за стенкой, Винни, а как плачут дети, и совсем по-детски тихо сказала:

— Ты сделал мне больно.

И опять же как дитя, она тут же, почти сразу, заснула. В эту ночь на ее лице не было того печального выражения, которое он заметил накануне. Похоже, что на этот раз их объятия принесли ей успокоение. Во сне она чуть надула губы, руки ее легко и безвольно лежали поверх одеяла, а волосы рыжеватой всклокоченной массой выделялись на яркой белизне подушки.

Он не мог заснуть и даже не пытался. К тому же близился рассвет. И когда заря отразилась своим холодным отсветом на окне, он проскользнул за штору и, чтобы освежиться, прижался лбом к холодному стеклу.

Улица казалась неживой, ее оживляли только урны с мусором вдоль тротуаров. Какой-то человек в доме напротив, на том же этаже, брился перед зеркалом, подвешенным к окну. Их взгляды встретились на мгновение.

Но что они могли сказать друг другу? Были они примерно одного возраста. У человека напротив были густые, насупленные брови и залысины на лбу. Находился ли еще кто-нибудь в глубине комнаты? Может быть, на кровати лежала женщина, погруженная еще в глубокий сон?

Если этот человек так рано встал, значит, он идет на работу. Интересно знать — на какую? По какой жизненной борозде он бредет?

Вот у него, у Комба, нет больше никакой борозды. Уже несколько месяцев. Но все же еще позавчера он упрямо шел в каком-то более или менее определенном направлении.

А в это утро, на фоне холодного октябрьского рассвета, он ощутил себя человеком, который порвал все связи с прошлым и лишился, приближаясь к пятидесяти годам, какой бы то ни было прочной привязанности. Ничего у него больше, по сути дела, не оставалось — ни семьи, ни профессии, ни страны, ни даже, в конечном счете, и жилья. Ничего и никого, кроме незнакомки, спящей в номере довольно подозрительного отеля.

В доме напротив горела электрическая лампочка, и он вспомнил о том, что не погасил свою. Возможно, это может стать удобным поводом, а то и предлогом?

Действительно, а не съездить ли ему к себе! Кэй будет спать весь день, он уже начинает осваиваться с ее привычками. Он оставит на столе ей записку о том, что вернется.

Там, в Гринвич-Вилэдже, он приведет комнату в порядок.

Пока он, заперев дверь, бесшумно оделся в ванной, его голова лихорадочно работала. Он не только тщательно уберет комнату, но и купит цветы. И купит еще недорогой кусок кретоновой материи яркой расцветки, чтобы прикрыть серое покрывало кровати. Потом он пойдет и закажет холодную еду в итальянском ресторане, в том самом, который поставляет еженедельные ужины для Ж.К.С. и Винни.

Ему надо еще позвонить на радио, поскольку на завтра назначена запись. Он должен был позвонить вчера.

Голова работала четко и ясно. Как-то неожиданно, несмотря на усталость, он обрел хладнокровие и заранее радовался, представляя, как пойдет по улице и будет прислушиваться к звуку своих шагов, вдыхая свежий утренний воздух.

Кэй по-прежнему спала, выпятив нижнюю губу, что вызвало у него почти умиленную улыбку. Конечно, она уже заняла определенное место в его жизни. К чему теперь пытаться его соизмерять и как-то оценивать?

Если бы он не боялся ее разбудить, то непременно поцеловал бы в лоб — снисходительно и нежно.

«Я скоро вернусь», — начертал он на листке, вырванном из записной книжки, и положил его на ее портсигар.

И от этого он опять улыбнулся, ибо теперь-то уж она никуда не денется: непременно наткнется на записку.

Оказавшись в холле, он набил трубку, но прежде чем закурить, вызвал лифт.

Вот как! Внизу не было ночного портье. Его уже сменила одна из девушек в униформе. Не останавливаясь, он прошел мимо нее, остановился как вкопанный на тротуаре и вздохнул полной грудью.

Чуть было не вздохнул с облегчением: «Ну, наконец!»

И только одному Богу известно, не задался ли он где-то в глубине души вопросом: вернется ли он назад?

Он сделал несколько шагов, остановился, потом еще прошел немного.

Вдруг он ощутил острую тревогу, как человек, который чувствует, что забыл что-то, а что именно, не может вспомнить.

Он еще раз остановился на самом углу Бродвея и застыл при виде его погасших огней и безлюдных широких тротуаров.

А что будет, если, вернувшись, он обнаружит, что комната пуста?

Едва эта мысль коснулась его сознания, она причинила ему такую боль, привела в такое отчаянье и вызвала такое паническое состояние, что он резко обернулся, чтобы удостовериться, что никто из отеля не выходил.

Несколько мгновений спустя он уже у входа в «Лотос» выбивал свою еще не погасшую трубку, стуча ею по подошве.

— Седьмой, пожалуйста, — бросил он молодой лифтерше, только что спустившей вниз кабину лифта.

Он пришел в себя только тогда, когда убедился, что Кэй спокойно спит, а в их комнате ничего не изменилось.

* * *

Он не знал, видела ли она, как он уходил и вернулся. Он в эту минуту испытывал столь глубокое и трудно передаваемое словами волнение, что не имел сил запросто спросить ее об этом. Она, казалось, продолжала спать, пока он раздевался и влезал под одеяло.

И, по-прежнему не просыпаясь, она потянулась к нему и прижалась к его телу.

Глаз она так и не разомкнула. Только ее веки слегка дрогнули, не приоткрывая зрачков, напоминая трепет крыльев тяжелой птицы, которая не может взлететь.

Голос был тоже тяжелым, казался далеким, но в нем не чувствовалось никакого упрека, ни обиды и ни тени печали.

— Ты пытался уйти, ведь так?

Он чуть было не заговорил и этим бы все испортил. К счастью, она сама продолжала тем же, но еще более тихим голосом:

— Но ты не смог!

И снова заснула. Может быть, она и не просыпалась вовсе, а просто в глубине своих снов почувствовала эту драму, которая здесь разыгрывалась?

Позже они ни единым словом не обмолвились о происшедшем, даже когда проснулись окончательно.

Это был их лучший час. Об этом они оба подумали так, как если бы прожили вместе уже много подобных утренних часов. Нельзя было поверить, что всего второй раз они просыпаются вот так, бок о бок в одной постели, ощущая такую близость друг к другу, как если бы были любовниками с давних пор.

И даже эта комната в «Лотосе» кажется им совсем родной. Именно в ней оба с изумлением обнаружили, что могут любить.

— Я первая пойду в ванную. Разрешишь?

А потом добавила с удивительным пониманием его желаний:

— А почему ты не куришь свою трубку? Тебе никто не запрещает, ты же знаешь! У нас в Венгрии можно даже встретить немало женщин, курящих трубку.

Утром казалось, что они вовсе и не спали друг с другом. Почти детская чистота проступала в их веселости и в их сияющих от радости глазах. Складывалось впечатление, что они просто играют в жизнь.

— Подумать только, что из-за этого Рональда я теперь никогда не получу своих вещей! У меня там остались два огромных чемодана, набитых одеждой и бельем, а я сейчас не в состоянии даже сменить чулки.

Ее это веселило. Это было чудесно — при пробуждении ощутить полную легкость, зная, что впереди целый день, в котором не предвидится никаких обязательных дел, и можно его заполнить всем, чем захочется.

В этот день ярко светило солнце, весело поблескивая лучами. Обедали они у одной из тех стоек, которые уже стали частью их привычек.

— Ты ничего не будешь иметь против, если мы пойдем погуляем в Центральном парке?

Ему совсем не хотелось ревновать с утра пораньше, но всякий раз, когда она предлагала что-либо или говорила о каком-нибудь месте, он начинал мучиться вопросом: «С кем?»

С кем она ходила гулять в Центральный парк и какие воспоминания пытается воскресить в памяти?

В это утро она выглядела очень молодо. И, может быть, именно потому, что чувствовала себя молодой, она рискнула сказать с серьезным видом, когда они шли рядом:

— Знаешь, что я ведь уже очень старая? Мне тридцать два года, скоро будет тридцать три.

Он подсчитал, что ее дочери должно быть примерно двенадцать лет. И он стал приглядываться внимательнее к девочкам, которые играли в парке.

— Ну а мне сорок восемь, — признался он. — Правда, не совсем. Стукнет через месяц.

— Для мужчины возраст не имеет никакого значения.

Не настал ли подходящий момент, когда он сможет рассказать о себе? Он этого ждал и одновременно боялся.

Что же произойдет и что станется с ними, когда они наконец решатся посмотреть в лицо реальной действительности?

До сего времени они были вне жизни, но в какой-то момент им волей-неволей придется в нее вернуться.

Угадала ли она, о чем он думает? Ее рука, освобожденная от перчатки, искала его руку, и, как это уже было в тот раз в такси, она пожала ее с мягкой настойчивостью, как бы желая сказать:

— Погоди, еще не время.

Он решил отвезти ее к себе, но не осмелился. Покидая «Лотос», он полностью расплатился. Она это заметила, но ничего не сказала.

Это могло означать многое! В том числе, например, и то, что эта их прогулка — последняя, во всяком случае, за пределами реального.

И, может быть, чтобы в памяти осталось яркое воспоминание, настояла на том, чтобы под руку прогуляться по Центральному парку, где было солнечно и чувствовалось последнее теплое дыхание осени?

Она принялась напевать с серьезным видом песню из того маленького бара. По-видимому, от этого им обоим пришла в голову одна и та же мысль, поскольку, когда начало смеркаться, свежеть, а тени за поворотами аллей стали густеть, они посмотрели друг на друга и как бы по безмолвному соглашению направились в сторону 6-й авеню.

Такси они не брали, а шли пешком. Можно сказать, что таков уж был их удел. Они не могли или не решались останавливаться. Большую часть тех часов, которые они провели вместе с тех пор, как познакомились — а им кажется, что это было очень давно, — они в основном шагали вот так по тротуарам сквозь толпу, не замечая ее.

Приближался момент, когда они так или иначе будут вынуждены остановиться, и они оба, не сговариваясь, стремились оттянуть его как можно дольше.

— Послушай…

Ее охватывали иногда порывы наивной радости. Это происходило тогда, когда она чувствовала, что судьба улыбается ей. Так было и сейчас, когда они входили в маленький бар, а на фонографе звучала их пластинка. Какой-то матрос сидел у стойки, опершись подбородком на руки, и глядел в пустоту с отрешенным видом.

Кэй сжала руку своего спутника, посмотрела с состраданием на человека, который выбрал для облегчения своей тоски ту же мелодию, что и они.

— Дай мне монетку, — прошептала она.

И она снова поставила пластинку, потом второй и третий раз. Матрос обернулся и грустно улыбнулся ей. Потом залпом опустошил свой стакан и вышел — пошатываясь, задевая наличник двери.

— Бедняга!

Он даже почти не ревновал, разве что чуть-чуть. Ему хотелось с ней поговорить, он чувствовал, что эта потребность усиливается. Но не решался начать.

Может быть, она просто не хотела ему в этом помочь?

Она выпила, но он не стал на нее сердиться и чисто механически последовал ее примеру. Он испытывал и печаль, и счастье одновременно. Чувства его настолько обострились, что на глаза набегали слезы, достаточно было ему услышать их песню или бросить взгляд на этот бар, слабо освещенный приглушенным светом.

Что они еще делали в тот вечер? Ходили, долго ходили, смешиваясь с толпой на Бродвее, забредали в разные бары, но не могли нигде найти той уютной атмосферы, которая была в их любимом уголке.

Они входили, заказывали виски. Кэй непременно закуривала сигарету, потом трогала его за локоть и шепотом говорила:

— Посмотри.

Обычно она указывала на какую-нибудь печальную пару, погруженную в свои невеселые мысли, или на женщину, которая напивалась в одиночку.

Ее как будто притягивали беды других людей. Казалось, что она присматривается, чтобы выбрать ту, которая, вероятно, скоро станет и ее бедой.

— Ну, пойдем.

При этом слове они переглядывались и начинали улыбаться. Уж очень часто произносили его они, слишком часто для тех двух дней и двух ночей, которые они прожили вместе!

— Ты не находишь, что это смешно?

Ему даже не нужно было спрашивать ее о том, что она считает смешным. Они думали об одном и том же, о них двоих. Ведь, по сути, они так и не стали еще по-настоящему знакомыми. Чудом они соединились в этом огромном городе и теперь уже вот цепляются друг за друга с отчаянья, как бы ощущая уже холод одиночества, которое их подстерегало.

На 24-й улице находилась китайская лавочка, где продавались миниатюрные черепахи — черепахи-малютки, как гласила надпись.

— Купи мне, пожалуйста, одну.

Черепаху положили в маленькую картонную коробку, и она бережно понесла ее, пытаясь при этом смеяться, но, конечно же, она думала о том, что это был единственный залог их любви.

— Послушай, Кэй…

Она приложила палец к губам.

— Я должен все же тебе сказать, что…

— Тсс! Пойдем лучше перекусим.

Они шли не спеша и на сей раз явно старались задержаться подольше на улице, ибо здесь, в гуще толпы, они чувствовали себя как дома.

Она ела, как и в первый вечер, с раздражающей медлительностью, которая, однако, не вызывала у него больше раздражения.

— Я столько хотела бы тебе рассказать! Видишь ли, я прекрасно понимаю, о чем ты думаешь. Но ты сильно заблуждаешься, мой Фрэнк!

Было уже, наверно, два часа ночи, может быть, чуть больше, а они все продолжали ходить, шли в обратном направлении по 5-й авеню, которую целиком уже дважды измерили шагами.

— Куда ты меня ведешь?

Но тут она спохватилась:

— Впрочем, не говори ничего!

Он еще и сам не знал, что собирается предпринять, чего именно хочет, и сердито смотрел прямо перед собой. Она шла рядом, терпеливо ожидая, пока он заговорит, впервые не прерывала затянувшегося молчания.

Постепенно их молчаливая прогулка по ночному городу перерастала в своеобразный торжественный свадебный марш. И они оба так остро это почувствовали, что невольно сильнее прижались друг к другу, и не как любовники, а как два человека, которые долго брели в безысходном одиночестве и вдруг неожиданно ощутили радость и теплоту живого человеческого контакта.

При этом они воспринимали себя не столько мужчиной и женщиной, сколько просто людьми, которые остро нуждаются один в другом.

Буквально шатаясь от усталости, они вышли на тихую и просторную Вашингтон-сквер. Комб чувствовал, что его спутница наверняка удивилась и, вероятно, подумала, что он ведет ее к месту их встречи, к сосисочной, или же к дому Джесси, который она ему показала накануне.

Его губы застыли в невеселой усмешке, ибо он боялся, ужасно боялся того, что намеревался сделать.

Они ведь ни разу еще не сказали, что любят друг друга. Может быть, из-за суеверного страха, а может, их просто удерживало чувство целомудрия или стыда?

Комб узнал свою улицу, разглядел арку двора, из которой выскочил два дня назад, раздраженный шумными любовными утехами своего соседа.

Сегодня же он был настроен гораздо серьезнее и шел прямо, не сворачивая, сознавая важность того, что делает.

Несколько раз ему хотелось остановиться, повернуть вспять, чтобы вновь погрузиться в ирреальность их бродячей жизни.

Словно спасительная гавань, возникли перед его мысленным взором тротуар перед «Лотосом», фиолетовые буквы светящейся вывески и невзрачный портье за стойкой. Как там было все просто!

— Иди сюда! — произнес он наконец, останавливаясь перед входом во двор.

Она безошибочно почувствовала, что наступает момент, может быть, столь же значительный, как если бы привратник, украшенный медалями, торжественно и широко растворил перед ними створки церковного портала.

Она, не колеблясь, вступила в небольшой двор, спокойно и без всякого удивления оглядела все вокруг.

— Забавно, — сказала она, пытаясь придать голосу непринужденный тон, — мы же с тобой соседи; а так долго не могли встретиться.

Они вошли в подъезд. Вдоль стен вестибюля тянулись плотные ряды почтовых ящиков. На каждом из них была электрическая кнопка, на большинстве значилась фамилия владельца.

Фамилия Комба там не фигурировала. Он понял, что это она заметила.

— Придется идти пешком. Лифта здесь нет.

— Да тут всего пять этажей, — живо откликнулась она. Видно было, что она успела внимательно рассмотреть здание.

Они поднимались гуськом. Она впереди, он за ней. На четвертом этаже она пропустила его вперед.

Первая дверь налево вела в квартиру Ж.К.С. А дальше была его дверь. Но прежде чем подойти к ней, он вдруг испытал острую потребность остановиться, внимательно вглядеться в лицо своей спутницы и медленно, неотрывно поцеловать ее в губы.

— Входи…

Он не решался смотреть на нее. Пальцы его слегка дрожали.

Больше он не произнес ни слова. Чуть подтолкнув, он провел ее в комнату. Хотя он еще толком этого не осознавал, но дело обстояло так, что он вводил ее в свой дом. Смущенный и взволнованный, он решился наконец впустить ее в свою жизнь. Мертвая тишина, царившая в комнате, встретившей их ярким светом непогашенной лампочки, казалась какой-то прозрачной, нереальной. Он ожидал увидеть здесь грязь и беспорядок, а обнаружил явные признаки одиночества и заброшенности.

Незастеленная постель с вмятиной от головы на подушке, скомканные простыни — следы бессонницы, пижама, эти ночные туфли, эта бесформенная одежда, безжизненно повисшая на стульях…

А на столе, рядом с раскрытой книгой, остатки печальной трапезы одинокого человека!

Он вдруг ясно понял, чего избежал, хотя бы на какое-то время. Он остановился около двери, опустив голову, не осмеливаясь шевельнуться.

Он не глядел в ее сторону, но видел ее и знал, что она внимательно все разглядывает и тоже оценивает глубину его одиночества.

Он думал, что она, наверно, удивлена и раздосадована.

Удивлена она, может быть, и была, но совсем немного, когда обнаружила, что его одиночество еще более абсолютно и безнадежно, чем ее.

Первое, что ей бросилось в глаза, были две фотографии детей — мальчика и девочки.

Она прошептала:

— Значит, и у тебя также.

Все это происходило крайне медленно, ужасно медленно. Чувствовалось, как идут секунды, десятые доли секунд, самые мельчайшие единицы времени, в ходе которых ставится на карту и их прошлое, и их будущее.

Комб отвел взгляд от лиц своих детей. Теперь у него перед глазами плыла какая-то пелена, которая становилась все более мутной. Его охватил стыд, и, неизвестно почему, ему вдруг захотелось просить прощения.

Тем временем Кэй медленно погасила свою сигарету в пепельнице, сняла меховое манто, шляпу, зашла за спину своего спутника, чтобы закрыть дверь, которую он оставил открытой.

Затем, слегка прикоснувшись пальцем к его воротнику, она сказала совсем просто:

— Снимай пальто, мой дорогой!

Она помогла ему снять пальто и тут же повесила его на вешалку.

Когда вернулась к нему, она казалась более близкой и более человечной. Она улыбалась. В ее улыбке ощущалась скрытая радость, в которой она не хотела признаваться. И она добавила, обвив руками его за плечи:

— Видишь ли, я все это знала.

4

Эту ночь они провели так, будто находились в зале ожидания на вокзале или в автомобиле, застывшем у края дороги из-за поломки. Спали они обнявшись и впервые не занимались любовью.

— Не надо сегодня, — прошептала она просящим тоном.

Он понял или решил, что понял. Они сильно устали, и у них все еще немного кружилась голова, как бывает после долгого путешествия.

А неужели они действительно куда-то прибыли? Легли спать сразу же, даже не пытаясь прибраться в комнате. Как после поездки по морю долго не проходит ощущение качки и болтанки, так и им порой казалось, что они все еще идут в своем бесконечном марше по большому городу.

Впервые они встали как все люди, утром. Когда Комб проснулся, он увидел, что Кэй открывает входную дверь. Возможно, именно звук отпираемого запора и разбудил его. Первое, что он почувствовал, была тревога.

Но нет. Он рассмотрел ее со спины. Ее шелковистые волосы были распущены, а сама она облачена в один из его халатов, который волочился по полу.

— Что ты ищешь?

Она даже не вздрогнула, обернулась самым естественным образом в сторону постели и сказала ему серьезно, не улыбаясь:

— Молоко. Разве здесь не приносят его по утрам?

— А я никогда не пью молока.

— Ах, вот в чем дело!

Прежде чем подойти к нему, она зашла в маленькую кухоньку, где шумно закипала вода на электрической плитке.

— Ты пьешь кофе или чай?

Почему он так разволновался, услышав этот уже привычный голос здесь, в комнате, в которую, кроме него, никто ни разу не заходил? Поначалу он был немного обижен на нее из-за того, что она не поцеловала его утром, но теперь он понял, что гораздо лучше так, как она делает: хлопочет, ходит туда-сюда по комнате, открывает шкафы, принесла ему его шелковый халат голубого цвета.

— Хочешь надеть этот?

Шлепанцы у нее на ногах были слишком велики, из-за чего она вынуждена была передвигаться, не отрывая подошв от пола.

— А что ты ешь по утрам?

Он ответил спокойно и непринужденно:

— Когда как. Обычно, если я хочу есть, я спускаюсь вниз в кафе.

— Я нашла в железной коробке и чай, и кофе. Поскольку ты француз, то на всякий случай приготовила кофе.

— Спущусь вниз купить хлеба и масла, — объявил он.

Он чувствовал себя очень молодым. Ему хотелось выйти на улицу. Он знал, что это будет не так, как накануне, когда он покинул «Лотос», но не смог удалиться от него больше чем на сотню метров.

И вот теперь она у него дома. И он, всегда щепетильный по части туалета, даже, может быть, немного слишком, сейчас чуть было не вышел небритым, в ночных туфлях на босу ногу. В таком виде можно встретить нередко по утрам жителей Монмартра, Монпарнаса или какого-нибудь другого небогатого квартала Парижа.

В сегодняшнем осеннем утре ощущалась весна. Он с изумлением обнаружил, что напевает, стоя под душем, а Кэй в это время застилает постель и машинально подпевает ему.

Словно с их плеч сбросили огромный груз лет, которых он раньше не замечал, но они без его ведома давили на позвоночник, заставляя его сгибаться.

— Ты не поцелуешь меня?

Прежде чем отпустить его, она протянула ему свои губы. На лестничной площадке он остановился, сделал полукруг и открыл дверь.

— Кэй!

Она стояла на том же месте и смотрела в его сторону.

— Что?

— Я счастлив.

— И я тоже. Иди…

Ни к чему было больше задерживаться. Все казалось совершенно новым. И даже улица была вроде бы не такая, как прежде, точнее говоря, если он и узнавал ее в целом, но открывал неизвестные ему прежде подробности.

Так, с веселой иронией, чуть окрашенной жалостью, он смотрел теперь на кафе, в котором так часто завтракал в одиночестве, просматривая газеты.

Он остановился, умиленный при виде шарманки, которая стояла у края тротуара. Он готов был поклясться, что впервые видит шарманку в Нью-Йорке. С самого детства она ему не попадалась.

И в ресторане у итальянца также для него было в новинку покупать не для одного, а для двоих. Он заказал кучу разных вещей, которые прежде никогда не брал, чтобы забить ими холодильник.

Он взял с собой хлеб, масло, молоко, яйца, а остальное велел доставить ему домой. Перед уходом он вспомнил:

— Вы теперь будете каждое утро ставить бутылку молока у моей двери.

Снизу он увидел за стеклом Кэй. Она махала ему рукой и выскочила навстречу на лестничную площадку, чтобы освободить его от пакетов.

— Погоди! Я ведь кое-что забыл.

— Что?

— Цветы. Еще вчера утром я собирался сходить за цветами и поставить их в комнате.

— А тебе не кажется, что так лучше?

— Почему?

— Потому что…

Сохраняя серьезность и одновременно улыбаясь, она подыскивала слова с несколько застенчивым видом, который был у них обоих в это утро.

— …потому что так кажется менее новым, понимаешь? Будто это длится у нас уже давно.

И, чтобы совсем не расчувствоваться, она заговорила о другом.

— Ты знаешь, что я тут увидела, глядя в окно? Прямо против нас сидит маленький портной — еврей. Ты никогда его не замечал?

Ему доводилось иногда, особенно не присматриваясь, бросать взгляд в сторону маленького человечка, который сидел, поджав под себя ноги по-турецки, и на большом столе изо дня в день что-то шил. У него была длинная грязная борода, пальцы, потемневшие то ли от грязи, то ли от непрестанного соприкосновения с материей.

— Когда я жила в Вене с моей мамой… Я ведь тебе говорила, что моя мать была великой пианисткой, что она была знаменитостью?.. Это так и было… Но поначалу ей довелось испытать немало трудностей… Когда я была маленькой, мы были очень бедными и жили в одной комнате. О! Совсем не такой великолепной, как эта, поскольку не было ни кухни, ни холодильника, ни ванной комнаты… Не было даже воды, и мы должны были, как и все остальные жильцы, ходить мыться под краном общего коридора. А зимой, если бы только знал, как было холодно!..

Что я тебе собиралась сказать? Ах да… Когда я болела и не ходила в школу, я целыми днями смотрела в окно и видела как раз напротив нас старого еврея-портного, который настолько похож на этого, что мне даже показалось на какое-то мгновение, что это тот же самый…

Он, не подумав, сказал:

— А может быть, это он и есть?

— Какой же ты глупый! Ему было бы сейчас не меньше ста лет… Ты не находишь, что это любопытное совпадение?.. Меня это привело в хорошее настроение с самого утра.

— Значит, ты в этом нуждалась?

— Нет… Но я снова почувствовала себя девочкой… У меня даже появилось желание немного посмеяться над тобой. Я в молодости была ужасная насмешница. Знаешь, когда я была совсем молодой…

— Что же я сделал смешного?

— Ты позволишь мне задать тебе один вопрос?

— Я слушаю.

— Как так получилось, что у тебя в шкафу висит по меньшей мере восемь халатов? Я, может быть, не должна тебя об этом спрашивать? Но понимаешь, это так необычно для человека, который…

— …который имеет столько халатов, а живет здесь. Ты это хочешь сказать? Все очень просто. Я актер.

Почему он произнес эти слова, как бы стыдясь, стараясь не смотреть на нее? В этот день они оба были преисполнены деликатности по отношению друг к другу. Она не покидала их, когда они сидели за неубранным столом и смотрели в окно, за которым виднелся старый портной с бородой раввина.

Впервые они ощутили, что не нужна им больше толпа, в первый раз они, оказавшись лицом к лицу, совсем одни, при этом не испытывали больше потребности ни в пластинке, ни в стакане виски для того, чтобы поддержать возбужденное состояние.

Она не покрасила губы, и это сильно меняло ее лицо. Оно казалось значительно более мягким, с чуть боязливым и робким выражением. Перемена была столь разительной, что сигарета никак не вязалась с обликом этой Кэй.

— Ты разочарована.

— Оттого что ты актер? Почему это должно меня разочаровать?

Она немного погрустнела. И он прекрасно понял почему. Они уже понимали друг друга без слов.

Коль скоро он был актер, а жил, в его-то возрасте, в этой комнате в Гринвич-Вилэдже, то это означало, что…

— Это все гораздо сложнее, чем ты думаешь, — сказал он, вздохнув.

— А я ничего не думаю, дорогой мой.

— В Париже я был очень известен. Я могу даже утверждать, что я был знаменит.

— Я должна тебе признаться, что я не запомнила фамилии, которую ты назвал. Ты ведь произнес ее только один раз, в первый вечер, если помнишь? Я же невнимательно слушала, а после не решилась просить тебя повторить.

— Франсуа Комб. Я играл в парижских театрах Мадлен, Мишодьер, Жимназ. У меня были гастроли по всей Европе и по Южной Америке. Исполнял я также главные роли в ряде фильмов. Восемь месяцев тому назад мне предложили контракт на солидную сумму…

Она старалась изо всех сил не показать, что жалеет его. Это причинило бы ему боль.

— Все обстоит совсем не так, как тебе кажется, — поспешил он заверить ее. — Я могу вернуться назад когда захочу и вновь займу свое место…

Она налила ему еще чашку кофе, и сделала это так естественно, что он посмотрел на нее с изумлением, ибо близость, которая сама собой, без их ведома проявлялась в их мельчайших жестах, казалась каким-то чудом.

— Все это очень просто и глупо. Я могу тебе рассказать. В Париже все знают, и даже об этом сообщали газетенки. Жена моя была актрисой и тоже знаменитостью. Мари Клэруа…

— Я знаю это имя.

Она тут же пожалела о своих словах, но было уже слишком поздно. По-видимому, он отметил, что ей известно театральное имя его жены, а его нет.

— Она ненамного была моложе меня, — произнес он. — Ей перевалило за сорок. Мы женаты уже семнадцать лет. Моему сыну скоро будет шестнадцать.

Говорил он все это с каким-то отрешенным видом и вполне естественно смотрел на одну из фотографий, украшавших стену. Потом он поднялся и стал ходить взад и вперед по комнате, пока не кончил рассказывать.

— Прошлой зимой, совершенно неожиданно, она мне объявила, что покидает меня и будет жить с одним молодым актером, который только что окончил театральный институт и был принят в Комеди Франсэз. Ему был двадцать один год. Происходил этот разговор вечером в нашем доме в Сен-Клу… Это дом, который я построил, ибо я всегда любил собственные дома… У меня очень буржуазный вкус, надо тебе сказать…

Я только вернулся из театра… Она появилась вскоре после меня. Пришла ко мне в кабинет-библиотеку и, пока объявляла о своем решении с эдакой мягкостью, мне и в голову не могло прийти, что тот, другой, уже ожидает ее прямо у двери дома, сидя в такси, которое должно было их увезти.

Признаюсь вам…

Он тут же поправился:

— Признаюсь тебе, что я был так поражен, до такой степени ошеломлен, что попросил ее хорошенько подумать. Я понимаю теперь, какой смешной казалась ей моя реплика. Я ей сказал: «Поди поспи, малышка. Мы поговорим об этом завтра на свежую голову».

Тогда она мне призналась:

«Но дело в том, Франсуа, что я уезжаю прямо сейчас. Ты что, не понимаешь?»

Что же именно я должен понять? Что это было настолько срочно, что она не могла подождать до завтра?

Я действительно тогда не понял. Теперь, кажется, я понимаю. Но я вспылил. И, должно быть, наговорил много чудовищных вещей.

Она же не переставала повторять, сохраняя полное спокойствие и почти материнскую нежность в голосе:

«Как жаль, Франсуа, что ты не понимаешь!»

Они оба немного помолчали. Тишина была какая-то полновесная, абсолютная, в ней не чувствовалось ни тревоги, ни смущения. Комб закурил трубку так, как обычно это делал в некоторых своих ролях.

— Я не знаю, довелось ли тебе ее видеть в театре или в кино. Еще и сегодня она продолжает играть молодых девушек, и не выглядит смешной. Лицо ее, кроткое, нежное, немного печальное, украшают огромные глаза. Они смотрят на вас пристально, полные наивного простодушия. Ну, можно сказать, что это глаза косули, которая с потрясением и упреком разглядывает так зло ранившего ее охотника. Это в духе ее ролей, и в жизни она была такой же, как в ту ночь.

Все газеты об этом писали, одни культурно, деликатно, другие же откровенно и цинично. Этот юнец покинул Комеди Франсэз, чтобы дебютировать в одном из театров на бульваре в той же пьесе, что и она. Комеди Франсэз предъявила ему иск за нарушение контракта.

— А твои дети?

— Мальчик в Англии, в Итоне. Он там уже два года, и я хотел, чтобы ничего не менялось. Моя дочь живет у моей матери в деревне около Пуатье. Я мог бы вполне остаться в Париже. Я продержался там около двух месяцев.

— Ты любил ее?

Он посмотрел на нее, как бы не понимая, что она сказала. В первый раз так вдруг получилось, что слова не имели для них одинакового смысла.

— Мне предложили главную роль в одном серьезном фильме, где она была тоже занята, и я знал, что она туда в конце концов устроит и своего любовника. В нашем ремесле мы обречены постоянно встречаться. Вот один пример. Поскольку мы жили в Сен-Клу и возвращались вечером на машине, нам нередко приходилось видеть друг друга в ресторане Фуке, на Елисейских полях.

— Я хорошо знаю это место.

— Как и большинство актеров, я никогда не ужинаю перед спектаклем, зато довольно плотно ем после. У меня было постоянное место у Фуке. Они там заранее знали, что мне нужно было подавать. Ну и вот! Может быть, и не на следующий день, во всяком случае, совсем немного времени спустя после ее отъезда, там, в ресторане, оказалась моя жена, и была она не одна. Она подошла и поздоровалась со мной за руку так просто и естественно, что могло показаться со стороны, что мы разыгрываем сценку из какой-то пьесы.

«Добрый вечер, Франсуа».

И тот, другой, нервно подал мне руку и еле слышно пробормотал:

«Добрый вечер, господин Комб».

Они, конечно, ожидали, и я это прекрасно понимал, что я предложу им тут же сесть за мой стол. К этому времени мне уже подали ужин. Я как сейчас вижу эту сцену. В зале было человек пятьдесят, среди них два или три журналиста, и все они смотрели на нас. И вот тогда, в этот вечер, я, не задумываясь о последствиях моих слов, объявил им:

«Я собираюсь покинуть Париж».

«Куда же ты направляешься?»

«Мне предложили контракт в Голливуде. И поскольку теперь ничто меня не удерживает здесь…..»

Было ли это с ее стороны проявлением цинизма или же она просто не понимала? Она приняла за чистую монету то, что я ей сказал. Ей было прекрасно известно, что четыре года тому назад я действительно получил предложение из Голливуда и что тогда я отказался, с одной стороны, из-за нее, ибо она не была включена в ангажемент, а с другой — из-за детей, тогда еще слишком маленьких.

Она мне сказала:

«Я очень рада за тебя, Франсуа. Я всегда была уверена, что все уладится».

А они так и стояли у стола. В конце концов я пригласил их сесть, сам не знаю зачем.

«Что вы будете заказывать?»

«Ты же прекрасно знаешь, что я не ем перед сном. Только фруктовый сок».

«А вам?»

Этот идиот подумал, что должен заказывать то же, что и она, и не осмелился попросить чего-нибудь покрепче, а он в этом явно нуждался, чтобы придать себе апломба.

«Метрдотель! Два фруктовых сока!»

Я продолжал поглощать свой ужин, а она сидела передо мной.

«Есть у тебя новости от Пьеро?» — спросила моя жена, вынимая из сумки пудреницу.

Пьеро — так мы называли нашего сына.

«Три дня тому назад я получил от него два письма. Ему там по-прежнему очень нравится».

«Тем лучше».

— Видишь ли, Кэй…

Почему-то именно в этот момент, не раньше и не позже, она попросила его:

— Зови меня, пожалуйста, Катрин. Тебе не трудно?

Он ходил взад-вперед мимо нее, на минуту остановился и сжал кончики ее пальцев.

— Видишь ли, Катрин… Все это время, пока длился мой ужин, моя жена все время поглядывала на своего маленького идиота, как будто желала ему сказать:

«Все же так просто, ты же видишь! Поэтому не надо бояться».

— Ты ведь по-прежнему любишь ее, да?

Насупившись, он дважды обошел комнату. Дважды останавливался и устремлял свой взгляд в сторону старого еврея-портного в комнате напротив. Затем, сделав затяжную паузу, как в театре перед главной репликой, он встал так, чтобы его лицо и глаза были ярко освещены, прежде чем четко произнести:

— Нет!

Он совсем не хотел волноваться, даже не был взволнован. Для него крайне важно было, чтобы у Кэй не сложилось неверного представления обо всем этом. И он торопливо заговорил в резком тоне:

— Я уехал в Соединенные Штаты. Мой друг, один из наших самых крупных режиссеров, мне говорил: «Место в Голливуде тебе всегда обеспечено. Такой актер, как ты, может и не ждать, пока к нему явятся с предложением о контракте. Езжай прямо туда. Обратись к такому-то и такому-то от моего имени».

Что я и сделал. Меня очень хорошо приняли, очень вежливо.

Ты понимаешь теперь?

— Приняли очень вежливо, но не предложили никакой работы.

«Если мы решим ставить фильм, где будет что-нибудь подходящее для вас, мы вам дадим знать».

Или еще:

«Через несколько месяцев, когда мы утвердим программу будущего производства фильмов…»

— Вот и все, Кэй. И ты видишь, как все это глупо.

— Я же просила называть меня Катрин.

— Извини, пожалуйста. Я постепенно привыкну. В Голливуде есть несколько французских артистов, которые хорошо меня знают. Они были очень добры ко мне. Все хотели мне помочь. Но я висел на них мертвым грузом. А у них и без того хлопотная и нелегкая жизнь.

Я не хотел их больше стеснять и предпочел переехать в Нью-Йорк. Ведь контракты можно заполучить и здесь, а не только в Калифорнии.

Сначала я жил в роскошном отеле на Парк-авеню.

Потом в отеле поскромнее.

И вот, в конце концов, нашел эту комнату.

И я был совсем один! Я был совсем один…

Ну, вот ты знаешь теперь, почему у меня столько халатов, столько костюмов, столько обуви.

Он прижался лбом к стеклу. К концу его голос задрожал. Он знал, что она сейчас подойдет к нему и сделает это совсем тихо, бесшумно.

Его плечо уже ожидало ее руки, и он не шевелился, продолжал глядеть на еврея-портного в окне напротив. Тот курил огромную фарфоровую трубку. Голос прошептал ему прямо в ухо:

— Ты все еще чувствуешь себя несчастным?

Он отрицательно покачал головой, но не хотел, не мог еще обернуться.

— А ты уверен, что не любишь ее больше?

Тут он вспылил, резко обернулся, в глазах его вспыхнула ярость.

— Какая же ты глупая! Неужели ты ничего не поняла?

И все же нужно было, чтобы она обязательно поняла. Важнее этого ничего не было. А если не поймет она, то кто же еще будет способен понять?

И вечно эта мания все сводить к самому простейшему, все сводить к женщине.

Он стал нервно ходить по комнате и от злости отворачивался, проходя мимо нее.

— Ну как ты не можешь понять, что главное — то, что произошло со мной, именно со мной, со мной!

Последние слова он фактически прокричал:

— Только со мной, ибо я остался совсем один, в этом, если хочешь, все дело. Я оказался совершенно незащищенным, как будто вдруг стал голым. И я жил здесь один целых шесть месяцев. Если ты этого не понимаешь, то тогда ты… ты…

Он чуть было не крикнул ей:

— …ты недостойна быть здесь!

Но он вовремя остановился. И замолк с сердитым или, скорее, насупленным видом, какой бывает у мальчишек, только что переживших глупую ссору.

Ему хотелось бы узнать, что же теперь после его криков думает Кэй, каким стало выражение лица, но он упрямо не смотрел в ее сторону и, засунув руки в карманы, принялся зачем-то разглядывать пятно на стене.

Почему она не помогает ему? Разве сейчас не самый подходящий момент для нее, чтобы сделать первый шаг? Неужели же она все сводит к глупой сентиментальности и воображает, что его история всего лишь вульгарная драма рогоносца?

Он сердился на нее. Даже ненавидел. Да, готов был ее возненавидеть. Он немного склонил голову набок. Мать ему говорила, что в детстве, когда, набедокурив, он хотел это скрыть, то всегда склонял голову к левому плечу.

Он решил рискнуть и посмотреть на нее буквально одним глазом. И увидел, что она плачет и одновременно улыбается. На ее лице, где еще были заметны следы слез, можно было прочесть такую радостную растроганность, что он просто не знал, что же теперь ему делать и как себя вести.

— Подойди сюда, Франсуа.

Она была достаточно умна, чтобы не давать себе отчета в том, как опасно было называть его так в этот момент. Значит, она была настолько уверена в себе?

— Подойди сюда.

Она говорила с ним как с упрямым, упирающимся ребенком.

— Подойди.

И в конце концов он, вроде бы нехотя, подчинился.

Она должна была бы выглядеть смешной в халате, который волочился по полу, в огромных мужских шлепанцах, без косметики на лице, с растрепавшимися за ночь волосами.

Но она не казалась ему смешной, поскольку он все же направился к ней, пытаясь сохранить недовольный вид.

Она обняла его за голову и положила ее на свое плечо, прижавшись щекой к его щеке. Она не целовала его, но и не отпускала от себя, чтобы он ощутил ее тепло, ее присутствие.

Один глаз у него оставался открытым. Он упрямо сохранял остатки ярости, не давал им улетучиться.

Тогда она произнесла совсем тихо, так тихо, что он, наверное, не различил бы слов, если бы губы, которые их произносили, не были бы прижаты к самому его уху:

— Ты не был так одинок, как я.

Почувствовала ли она, как он сразу внутренне напрягся? Может быть, но она тем не менее верила в себя или, точнее говоря, в их одиночество, которое не позволит им отныне обходиться друг без друга.

— Я тоже должна тебе кое-что рассказать.

Все это она говорила шепотом, и было особенно странным слышать этот шепот в разгар дня, в светлой комнате, без сопровождения приглушенной музыки, без всего того, что помогает душе излиться. Шепот на фоне окна, из которого виден старый жалкий еврей-портной.

— Я прекрасно понимаю, что причиняю тебе боль, потому что ты ревнив. И мне нравится, что ты ревнуешь. И все же я должна тебе все рассказать. Когда ты меня встретил…

Она не сказала позавчера, и он ей был за это признателен, ибо не хотел больше знать, что они так недавно познакомились. Она продолжила:

— Когда ты меня встретил…

И она заговорила еще тише:

— …Я была так одинока, так беспросветно одинока и настолько ощущала себя где-то совсем внизу, откуда уже не выбраться, что я решила последовать за первым попавшимся мужчиной, кто бы он ни был.

…«Я тебя люблю, Франсуа!»

Она сказала это только один раз. Впрочем, больше ей бы и не удалось, поскольку они так прижались друг к другу, что не могли даже говорить. И казалось, что все внутри у них от этого сжалось: и горло, и грудь, а может быть, даже перестало биться сердце?

После этого что они могли еще сказать друг другу, что сделать? Ничего. А если бы они сейчас вдруг стали заниматься любовью, это бы, несомненно, все испортило.

Он никак не решался ослабить объятия, явно из опасения ощутить пустоту, которая неизбежно возникает после такого напряжения чувств. Она сама, совершенно просто и естественно улыбаясь, выскользнула из его рук и сказала:

— Посмотри напротив.

И добавила:

— Он нас видел.

Солнечный луч, как раз вовремя, коснулся их окна, проскользнул в комнату и заиграл ярким, трепещущим пятном на стене в нескольких сантиметрах от фотографии одного из детей.

— Ну а теперь, Франсуа, тебе пора идти.

На улице и во всем городе ярко светило солнце, и она понимала, что ему нужно вернуться в реальную жизнь. Это было необходимо для него, для них.

— Ты сейчас переоденешься. Я тебе сама выберу костюм.

А он хотел бы столько сказать ей в связи с ее признанием! Почему она ему этого не позволяет? Она же деловито, по-хозяйски хлопотала, как у себя дома, и даже оказалась способной напевать. Это была их песня, но исполняла она ее на сей раз так, как никогда прежде: очень серьезно, прочувствованно и при этом легко и непринужденно. Казалось, что это не банальный шлягер, а своего рода квинтэссенция всего того, что они только что пережили.

Она рылась в шкафу, где висели его костюмы, и рассуждала вслух:

— Нет, мой господин. Серый сегодня не подойдет. И бежевый тоже. К тому же бежевый цвет вам не к лицу, что бы вы ни думали на этот счет. Вы не брюнет и не достаточно светлый блондин, чтобы вам был к лицу бежевый цвет.

И вдруг она добавила со смехом:

— А какого цвета твои волосы? Представь себе, что я никогда их не разглядывала. Вот глаза твои я хорошо знаю. Они меняют цвет в зависимости от твоих мыслей. Прошлый раз, когда ты приходил ко мне с видом покорившейся жертвы или, скорее, не совсем покорившейся, они были грубого темно-серого цвета, каким окрашивается бушующее море, когда оно укачивает пассажиров. Я даже засомневалась, способен ли ты будешь осилить то совсем уже небольшое расстояние, которое тебе осталось преодолеть, или же я буду вынуждена идти тебе навстречу.

Ну вот, Франсуа! Слушай меня, мой господин! Смотри! Темно-синий. Я убеждена, что в темно-синем костюме ты будешь великолепен.

Он испытывал желание остаться, никуда не уходить, и в то же время у него не хватило мужества противиться ей.

Почему-то он подумал в очередной раз:

«Она ведь даже не красива».

И он сердился на себя за то, что не сказал ей, что он тоже ее любит.

А может быть, он просто не был в этом уверен? Он в ней явно нуждался. Он испытывал отчаянный страх потерять ее и снова погрузиться в одиночество. Ну а то, в чем она ему только что призналась…

Он за это был ей очень признателен и вместе с тем сердился на нее. Он думал: «Мог быть и не я, а кто-то другой».

Тогда снисходительно и благосклонно он отдался ее заботам, позволил, чтобы она его одевала, как ребенка.

Он знал, что она не хотела больше, чтобы они произносили в то утро серьезные слова, полные глубокого смысла. Он понимал, что теперь она вошла в роль, которую трудно было бы выдержать без любви.

— Готова держать пари, господин Франсуа, что обычно с этим костюмом вы носите галстук-бабочку. И чтобы это было совсем по-французски, я вам сейчас подберу синий в мелкий белый горошек.

Как было не улыбнуться, коль скоро она была права? Он чуть досадовал на себя, что позволял так с собой обращаться. Он боялся выглядеть смешным.

— Белый платочек в нагрудном кармане, ведь так? Чуть помятый, чтобы не походить на манекен с витрины. Скажите, пожалуйста, где у вас платки?

Все это было глупой игрой. И оба смеялись, разыгрывали комедии, а в глазах у них стояли слезы, и они пытались это скрыть друг от друга, чтобы не расчувствоваться.

— Я совершенно уверена, что тебе нужно повидать разных людей. Да, да! И не пытайся лгать. Я хочу, чтобы ты пошел и встретился с ними.

— Радио… — начал он.

— Ну, вот видишь, ты сейчас идешь на радио. Возвращайся когда захочешь, я буду тебя ждать.

Она чувствовала, что он боится, и, ясно понимая его состояние, не удовлетворилась словесным обещанием и, схватив его за руку выше локтя, сильно сжала ее.

— Ну, пора, Франсуа, heraus[1]!

Она употребила слово из языка, на котором начинала говорить.

— Итак, идите, мой господин. По возвращении не ждите особо роскошного обеда.

Оба мысленно подумали о ресторане Фуке, но постарались скрыть эту мысль.

— Надень пальто. Вот это… Черную шляпу, шарф. Да, да…

Она стала подталкивать его к выходу. У нее еще не было времени заняться своим туалетом.

Ей не терпелось скорее остаться одной, он это понимал, но не знал, стоило ли из-за этого сердиться или, напротив, быть ей признательным.

— Я тебе даю два часа, скажем, три, — бросила она ему вслед, когда он закрывал за собой дверь.

Но была вынуждена вновь ее открыть. Он увидел, что она побледнела и была явно смущена.

— Франсуа!

Он поднялся на несколько ступенек.

— Извини меня, что я тебя прошу об этом. Можешь ли ты оставить несколько долларов, чтобы купить что-нибудь к обеду?

Он об этом не подумал. Его лицо покраснело. Ему все это было так непривычно, и тем более здесь, в коридоре, около лестничных перил, как раз напротив двери, на которой зеленой краской намалеваны буквы Ж.К.С.

Ему казалось, что он никогда в жизни не был таким неловким, пока искал свой бумажник, потом деньги, и не хотел, чтобы она подумала, что он их пересчитывает, — ему ведь было все равно. И покраснел еще больше, когда протянул ей несколько долларовых бумажек, не вглядываясь в их стоимость.

— Прошу прощения.

Он все понимал, все чувствовал. И от этого у него перехватывало горло. Ему так хотелось бы вернуться назад в комнату с ней и не сдерживать больше своих эмоций. Но он не осмеливался это сделать, и прежде всего из-за этого вопроса о деньгах.

— Ты не будешь возражать, если я куплю себе пару чулок?

Ему теперь стало ясно, что она делает это нарочно, так как хочет вернуть ему веру в себя, вернуть ему роль мужчины.

— Извини меня, что я об этом не подумал.

— Знаешь, мне, может быть, все-таки рано или поздно удастся вернуть мои чемоданы…

Она продолжала улыбаться. Было совершенно необходимо, чтобы все это делалось с улыбкой, с той особой улыбкой, которая стала откровением их сегодняшнего утра.

— Я не буду расточительной.

Он посмотрел на нее. Она так и оставалась без косметики, не беспокоясь о том, как выглядит в этом мужском халате и шлепанцах, которые должна все время волочить по полу, чтобы они не свалились.

Он стоял на две ступеньки ниже нее.

Он поднялся на эти две ступеньки.

И здесь, в коридоре, перед безликими дверьми, на своего рода ничейной территории, они впервые в этот день всерьез поцеловались. Это был, может быть, вообще их первый настоящий поцелуй; они оба сознавали, что в него вместилось столько всего, и целовались медленно, долго, нежно, казалось, не хотели, чтобы он когда-нибудь кончился. Только звук отпираемой кем-то двери разъединил их губы.

Тогда она сказала просто:

— Иди.

И он стал спускаться, чувствуя себя совсем другим человеком.

5

Через Ложье, французского драматурга, который жил в Нью-Йорке уже больше двух лет, ему удалось получить несколько передач на радио. Он также исполнял роль француза в одной комедии на Бродвее, но пьеса, которую поначалу опробовали в Бостоне, продержалась всего три недели.

В это утро он не испытывал никакой горечи. Дойдя до Вашингтон-сквер, сел на автобус, идущий от начала до конца 5-й авеню. Чтобы насладиться зрелищем улицы, взобрался на второй этаж, оставаясь все время в веселом расположении духа.

Улица была светлой, казалось, что камни зданий серо-золотистого цвета совсем прозрачные, а наверху, на чистом синем небе, проплывали маленькие пушистые облачка, наподобие тех, что изображают вокруг святых на картинах с религиозным сюжетом.

Здание радио находилось на 66-й улице, и когда он вышел из автобуса, все еще чувствовал себя счастливым, разве только испытывал легкое беспокойство, смутную тревогу, вроде что-то предчувствовал. Но что он мог предчувствовать?

Ему пришла в голову мысль, что, когда он вернется домой, там не будет Кэй. Он пожал плечами и увидел себя пожимающим плечами, поскольку, придя на несколько минут раньше, остановился перед витриной торговца картинами.

Почему же он мрачнел по мере того, как удалялся от Гринвич-Вилэджа? Он вошел в здание, поднялся на двенадцатый этаж, побрел по хорошо известному коридору. И наконец добрался до просторного, очень светлого зала, где работали несколько десятков сотрудников — мужчин и женщин, а в отдельном отсеке находился заведующий отдела радиопостановок, рыжеволосый, со следами оспы на лице.

Его фамилия была Гурвич. Комб вдруг вспомнил, что он выходец из Венгрии, а теперь все, что хотя бы отдаленно касалось Кэй, очень интересовало его.

— Я ждал вчера вашего звонка. Но это не имеет значения. Садитесь. Ваша передача в среду. Кстати, я жду вашего друга Ложье, он должен прийти с минуты на минуту. Он, вероятно, уже где-то здесь. Вполне возможно, что мы в ближайшее время будем передавать его последнюю пьесу.

Кэй выбрала и надела на него костюм, завязала ему галстук. И это было совсем недавно, почти полчаса тому назад; ему казалось, что он прожил с ней одно из таких незабываемых мгновений, которые связывают навсегда два существа, и вот теперь это кажется уже совсем далеким, почти нереальным.

Пока его собеседник говорил по телефону, он обвел взглядом просторное белое помещение. Взгляд остановился только на черном круге настольных часов. Он пытался восстановить в памяти лицо Кэй, но не смог и сердился за это на нее. Ему более или менее удавалось представить ее на улице, увидеть вновь такой, какой она появилась перед ним в первый раз — в черной шляпке, надвинутой на лоб, с губной помадой на сигарете и с мехом на плечах, чуть откинутым назад. Он был раздражен или, скорее, обеспокоен оттого, что никакой другой ее образ не возникал в его сознании.

Его нетерпение и нервозность стали настолько заметны, что Гурвич попросил его, не отнимая трубки от уха:

— Вы спешите? Не будете ждать Ложье?

Он, конечно же, дождется. Но будто что-то в нем щелкнуло, и стала рассеиваться вся безмятежность. Он не мог точно сказать, когда, в какой момент вдруг исчезло радостное, светлое ощущение жизни, до того для него необычное, что было даже страшно выходить с ним на улицу.

И вот теперь, заглушая в себе стыд, он с напускным безразличием обратился к сидящему перед ним человеку, который кончил наконец говорить:

— Вы ведь из Венгрии. Вы, наверное, знаете графа Ларски?

— Посла?

— Кажется. Да, да… Он сейчас вроде работает послом.

— Если это тот, о котором я думаю, это очень стоящий человек. В настоящее время он посол в Мексике. Он долгое время был первым секретарем посольства в Париже. Там я его и знал. Дело в том, что я — вы это, конечно, знаете — работал в течение восьми лет в фирме Гомон. Жена его, если мне не изменяет память, сбежала с каким-то проходимцем.

Конечно, ничего другого он и не мог ожидать. Но ему стало мучительно стыдно. Ведь эти слова он сам захотел услышать, для чего и вызвал весь этот разговор. Он решил немедленно его прекратить.

— Достаточно.

Но его собеседник продолжал:

— Неизвестно, что с ней стало. Я однажды встретил ее в Канне, где снимал фильм в качестве ассистента режиссера. И мне сдается, что я как-то видел ее здесь, в Нью-Йорке.

И он добавил, улыбнувшись:

— Знаете, в конце концов все оказываются в Нью-Йорке. Правда, одни вверху, другие внизу. Мне кажется, что она, скорее, внизу… Ну а по поводу вашей передачи я хотел вам сказать…

Слушал ли его Комб? Он уже сожалел, что пришел, что наговорил лишнего. У него было такое чувство, что он запачкал грязью что-то чистое, но сердился он все же именно на нее.

А за что, толком не знал. Может быть, в глубине души, где-то совсем глубоко, он испытывал разочарование оттого, что, оказывается, она не во всем солгала.

Верил ли он ей, когда она говорила, что была женой первого секретаря посольства? Он теперь и сам не знал, но сердился и говорил сам себе с горечью: «Вот сейчас, когда я вернусь, я увижу, что она уехала. У нее уже это, наверное, вошло в привычку!»

Сама мысль о пустоте, которую он обнаружит, была до такой степени невыносимой, что вызвала у него чисто физическое ощущение тревоги, и он почувствовал боль в груди, как будто это была какая-то болезнь. Он испытал острое желание немедленно оказаться в такси и тут же отправиться в Гринвич-Вилэдж.

Мгновение спустя, да, собственно, почти в то же время, он подумал иронически: «Да нет же! Она никуда не денется. Разве не призналась она сама, что в ту ночь, когда мы встретились, на моем месте мог оказаться кто угодно?»

В это время раздался веселый голос:

— Как дела, старина?

Он в ответ выдал улыбку. Должно быть, у него был глупый вид с этой автоматической улыбкой, поскольку Ложье, который только что пришел и пожимал ему руку, выразил беспокойство:

— Что-то не ладится?

— Да нет, что ты. С чего ты взял?

Но этот-то не усложнял себе жизнь или, если и усложнял, то на свой манер. Никогда, например, не называл своего возраста. А ему было не меньше пятидесяти пяти. Оставался холостяком, жил постоянно окруженный молодыми женщинами, в большинстве своем от двадцати до двадцати пяти лет. Они постоянно менялись. Он ими манипулировал, как жонглер, у которого ни один шарик никогда не остается в руке. И у него эти женщины исчезали, не оставляя никаких следов, и не привносили никаких осложнений в его холостяцкую жизнь.

Он был настолько любезен, что мог сказать по телефону, приглашая ужинать:

— Ты один? Поскольку со мной будет очаровательная подружка, я попрошу ее привести какую-нибудь приятельницу.

Находится ли Кэй еще в комнате? Если бы только он смог, хотя бы на мгновение, восстановить ее лицо! Он упорно старался это сделать, но ничего не получалось. От этого он становился суеверным и говорил себе: «Это означает, что ее больше там нет».

Потом, может быть, из-за присутствия Ложье и из-за его простодушного цинизма, он отбросил эту мысль и подумал: «Да нет же! Она там, и ее оттуда ничем не выманишь. А вечером она будет мне рассказывать новые байки».

Она лгала — это совершенно очевидно. Несколько раз она ему солгала и, впрочем, сама в этом признавалась. А почему бы ей и не продолжать лгать? Как он должен распознавать, в какой момент она говорит правду? Он сомневался во всем, даже в истории с евреем-портным и с краном в конце общего коридора в Вене. Это все нужно было, чтобы разжалобить его.

— Ты, старик, чего-то сегодня бледноватый. Пойдем съедим по гамбургеру. И никаких возражений! У меня тут буквально трехминутный разговор с Гурвичем, и я свободен.

Почему, пока эти двое беседовали о своих делах, он подумал одновременно и о своей жене, и о Кэй?

Несомненно, из-за фразы венгра:

«Она сбежала с каким-то проходимцем».

То же самое можно сказать и о его жене. Ему было все равно. Он был совершенно искренен сегодня утром, когда говорил, что не любит ее больше. В конечном счете совсем не из-за нее он так страдал и был выбит из колеи. Это все гораздо сложнее.

Кэй не сможет, наверное, понять. Ну а почему она должна его понимать? На какой такой нелепый пьедестал он ее поставил только потому, что встретил однажды ночью, когда было нестерпимо переносить одиночество и когда она со своей стороны искала мужчину или хотя бы постель?

Ибо, если разобраться, именно постель искала она в ту ночь!

— Ну как, старина!

Он поспешно поднялся с вымученной, покорной улыбкой.

— Ты бы подумал, Гурвич, дорогуша, о роли сенатора для него.

Роль, несомненно, второстепенная. Но как бы то ни было, Ложье оказывал ему любезность. В Париже все было наоборот. Например, семь лет тому назад, как раз в ресторане Фуке, все тот же Ложье умолял его в три часа ночи:

— Ты понимаешь, дружище… Это просто золотая роль… Триста спектаклей обеспечено, не считая провинции и заграничных гастролей. Все дело тут в том, чтобы именно ты сыграл роль этого крепкого волевого парня, иначе все погорит, не будет пьесы… Соглашайся!.. Я тебе расскажу, как нужно поступить… Прочти рукопись… Разберись во всем сам и, если ты ее принесешь потом директору театра Мадлен и скажешь ему, что хочешь играть в ней, то дело в шляпе… Я позвоню тебе завтра в шесть вечера… Не правда ли, мадам, что он должен играть в этой пьесе?

Его жена была с ним в этот вечер. Ей и всучил Ложье свою рукопись с заговорщической улыбкой, а на следующий день прислал ей огромную коробку шоколада.

— Ну, ты идешь?

Пока они спускались, он прислушивался к шуму лифта за спиной своего друга и молчал с отсутствующим видом.

— Видишь ли, кисуля, таков уж Нью-Йорк… В один прекрасный день ты…

Ему хотелось крикнуть:

— Замолчи, пожалуйста! Замолчи, ради Бога!

Ибо он хорошо знал эту бесконечную литанию и сыт был по горло. С Нью-Йорком все кончено. Он больше об этом даже не хочет думать или, точнее говоря, подумает обо всем позже.

А сейчас главное то, что у него, в его комнате, находится женщина. Он о ней почти ничего не знает и сомневается в ней. Никогда в жизни ни на кого он не смотрел так хладнокровно, трезво и безжалостно, как на эту женщину, которую ему случалось презирать, но без которой, как это он ясно понимает, он больше не может обойтись.

Гурвич отличный малый. Немного выжига, как ему и положено. Он не забыл, что начинал с того, что подметал киностудию в Бийянкуре, и он должен свести кое с кем счеты. Ну а вообще-то он парень хороший, особенно когда ты не нуждаешься в нем.

Комб чуть было не остановился, чтобы пожать товарищу руку и сказать ему просто:

— До свидания!

Иногда говорят о теле без души. И ему, конечно, тоже случалось произносить эти слова. Сегодня же, в эту минуту, на углу 66-й улицы и Мэдисон-авеню, он был действительно неодушевленным телом, а мысль, жизнь в нем отсутствовали, они были в другом месте.

— Зря ты так убиваешься. Вот погоди, через месяц или недель через шесть ты первый будешь смеяться над тем, что сейчас повесил нос. Больше мужества, старина, хотя бы ради того, чтобы все эти бездарные актеришки не радовались при виде твоей слабости. Вот послушай, как я после моей второй пьесы в театре Порт-Сен-Мартен…

Почему она разрешила ему уйти? Она, которая все угадывает, могла бы понять, что еще не настал момент. Разве что ей просто нужна была свобода?

Правдива ли вся эта история с Джесси? Запертый сундук в квартире, ключ от которой уже плывет в сторону Панамского канала…

— Что будешь пить?

Ложье привел его в бар, несколько похожий на их маленький бар, и прямо рядом со стойкой стоял такой же музыкальный автомат.

— Один «Манхэттен».

Он нащупал в кармане никелевую монету, посмотрел на свое отражение в зеркальной поверхности задней стенки полки, где стояли стаканы. Собственное лицо ему показалось настолько смешным, что он испытал потребность послать самому себе саркастическую улыбку.

— Что ты сегодня делаешь после ланча?

— Я должен вернуться.

— Должен вернуться, куда? Я бы тебя сводил на репетицию.

Это слово вызвало в памяти Комба те репетиции, которые у него были в Нью-Йорке в маленьком зале, на двадцатом или двадцать первом этаже на Бродвее. Зал снимался обычно на строго ограниченное время, на час или два, он уже не помнил. И случалось, что в самый разгар работы приходили актеры из другой труппы и толпились в дверях, ожидая своей очереди.

Видно было, что каждый знал только свои реплики, своего персонажа, не знал остальных частей пьесы или не хотел знать. И уж совсем не интересовались другими актерами. Они не здоровались и не прощались друг с другом.

И даже те, с кем он непосредственно играл, вряд ли знали его имя! Режиссер делал ему знак, он осуществлял свой выход, произносил свои реплики. Единственным проявлением человеческого интереса, которого ему удавалось добиться, был смех статисток из-за его акцента.

Вдруг его охватил страх, ужасный страх вновь оказаться в том невыносимом одиночестве, которое он испытывал, находясь между двух раскрашенных кулис. Так остро и болезненно он его не ощущал нигде, даже в своей комнате, когда за тонкой перегородкой Винни X… и Ж.К.С. предавались любви по пятницам.

Почти бессознательно Комб направился к музыкальному автомату, нашел нужное название, нажал никелевую кнопку и опустил в щель пятицентовую монету.

Едва раздались звуки музыки, как Ложье, который делал знак бармену, чтобы тот наполнил стаканы, принялся объяснять:

— Ты знаешь, какой доход принесла эта песня только в США? Сто тысяч долларов, старина, включая, конечно, гонорар и за музыку и за слова. А сейчас она обходит весь земной шар. В данный момент по меньшей мере две тысячи музыкальных автоматов вроде этого исполняют ее, не говоря уж об оркестрах, радио, о ресторанах. Я иногда себе говорю, что надо было бы мне писать песни, а не пьесы. Слушай, дорогой! А что, если нам вместе пообедать?

— Ты не будешь сердиться, если я тебя сейчас покину?

Это было сказано так серьезно, что Ложье посмотрел на него не только с изумлением, но и, вопреки обычной ироничности, с некоторым уважением.

— Так, значит, в самом деле дела идут неважно?

— Извини меня.

— Да, конечно, старик… Скажи-ка…

Нет. Больше невозможно. Нервы у него на пределе. Его раздражала даже улица с ее шумом, который обычно он как-то не слышал, с ее бессмысленной суетой. Он постоял какое-то время на стоянке автобуса, потом, когда поблизости остановилось такси, бросился бежать, чтобы не упустить его, ворвался в машину и поспешно назвал шоферу адрес.

Он не знал, чего опасался больше — застать Кэй дома или не застать. Он злился на себя, злился на нее, не зная толком, в чем ее упрекает. Он чувствовал себя униженным, чудовищно униженным.

Мелькали улицы. Он не смотрел на них и не узнавал. И говорил себе:

«Она воспользовалась случаем, чтобы улизнуть, стерва!»

И тут же подумал:

«Я или другой… Любой другой… Или тот же проходимец из Канна…»

Через стекло дверцы такси он вглядывался в свою улицу, будто ожидая увидеть какие-то изменения. Он был бледен и понимал это. Руки похолодели, на лбу выступил пот.

Он не видел ее у окна. Не было больше той утренней сцены, когда солнце было такое мягкое, день еще только начинался, а по стеклу медленно скользила ее рука, посылающая ему приветствие.

По лестнице Комб поднимался, перепрыгивая через две ступени, и остановился только на предпоследнем этаже. Его душила ярость, он от этого испытывал и стыд, и жалость к себе до такой степени, что еще немного — и он, казалось, нашел бы в себе силы посмеяться над всем этим.

Вот здесь, около этих немного липких перил, стояла она еще сегодня утром, каких-нибудь два часа тому назад.

Ждать было невозможно. Ему нужно было скорее узнать, ушла она или нет. Он толкался в дверь, засовывая ключ поперек замочной скважины, но дверь открылась изнутри, прервав его неловкое царапанье по железу.

Перед ним стояла Кэй, и Кэй улыбалась.

— Пошли… — произнес он, не глядя ей в лицо.

— Что с тобой?

— Со мной ничего. Пошли.

Она была в черном шелковом платье. Ясно было, что она и не могла бы надеть какое-то другое. И тем не менее она явно купила белый воротничок с вышивкой, которого он у нее не видел, и это почему-то, без всяких оснований разозлило его.

— Пошли.

— Но ведь ланч готов, понимаешь…

Он это понимал и прекрасно видел комнату, впервые за долгое время хорошо прибранную. Он догадывался и о присутствии за окном старого еврея-портного, но ничто его не радовало.

Ничто! В том числе и Кэй, которая была сбита с толку, не хуже, чем недавно Ложье, и в ее глазах он видел ту же уважительную готовность уступить, которую, должно быть, испытывают люди при столкновении с человеком в припадке.

Он был на пределе. Понимают это или нет? Если не понимают, пусть ему немедленно об этом сообщат, и он отправится сдыхать в своем углу.

Вот так!

Но пусть не заставляют его чего-то ожидать и не задают вопросов. Ему это надоело. Что именно? Вопросы! Во всяком случае, те, которые он сам себе задает. Он от них просто заболевает, да, именно, становится нервнобольным.

— Ну и как?

— Я пойду, Франсуа. Я думала, что…

Ничего не выйдет! Она думала приготовить для него приятный маленький обед. Он это знал и видел, он не был слепым. Ну что с того? Разве такую он ее полюбил, с эдаким блаженным видом молодоженки? Разве они уже были способны остановиться оба.

Он, во всяком случае, нет.

— Мне кажется, что плитка…

Тем хуже для плитки, пусть она горит, пока придет время о ней подумать. Горела же лампочка двое суток подряд. Разве он о ней беспокоился?

— Пошли.

Так чего же именно он боялся? Ее? Самого себя? Судьбы? Одно было очевидно: он испытывал потребность вновь вместе с ней окунуться в толпу, опять тронуться в путь и бродить, заходя в маленькие бары, толкаясь среди незнакомых людей, перед которыми можно не извиняться, когда их задеваешь или наступаешь на ноги, потребность снова нервничать, видя, как Кэй неторопливо оставляет круглые отпечатки губ на якобы последней сигарете.

Надо ли верить в то, что она это поняла?

Они оказались на тротуаре. Он не знал, куда идти, а она не осмеливалась проявить любопытство и спросить его.

Тогда глухо, как если бы раз и навсегда покорился судьбе, он повторял, когда она его брала под руку:

— Пошли.

* * *

Это были изнурительные часы. Казалось, что он упрямо, с неким садизмом, водил ее по тем местам, где они бывали вместе.

В кафетерии Рокфеллеровского центра, например, где он заказал точно такое же меню, что и первый раз, Комб долго и яростно следил за ней. Потом спросил неожиданно:

— С кем ты уже приходила сюда?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не задавай вопросы. Отвечай. Когда женщина отвечает на вопрос вопросом, это значит, что она будет лгать.

— Я тебя не понимаю, Франсуа.

— Ты ведь приходила сюда, ты сама об этом говорила. Признайся, было бы странно, если бы ты приходила сюда одна.

— Мне случалось тут бывать с Джесси.

— А еще?

— Не помню.

— С каким-нибудь мужчиной?

— Может быть. Да. Давным-давно с одним другом Джесси.

— Другом Джесси, который был твоим любовником.

— Но…

— Признайся.

— Ну, как сказать. Да, кажется… Один раз в такси.

Он представил себе внутренность такси, спину шофера, лица в темноте, белеющие молочными пятнами, и ощутил на губах вкус этих вороватых поцелуев, сделанных наспех, как будто прямо в толпе.

Он закричал:

— Шлюха!

— Но это для меня так мало значило, Фрэнк!

Почему она вдруг назвала его Фрэнк?

Он или кто другой, не так ли?.. Одним больше, одним меньше.

Почему она не возмущается? Он рассердился на нее за ее пассивность и приниженность, вывел наружу и потащил дальше, не останавливаясь, как будто его тянула вперед какая-то темная сила.

— А по этой улице ты уже ходила с мужчиной?

— Нет. Не помню.

— Нью-Йорк так велик, не правда ли? Тем не менее ты тут живешь уже немало лет. Никогда не поверю, что ты не посещала баров, таких, как наш, с другими мужчинами и там слушала бесконечное множество других пластинок, из которых каждая была в тот момент вашей пластинкой.

— Я никогда не любила, Фрэнк.

— Ты лжешь.

— Думай что хочешь, но я никогда не любила. Так, как люблю тебя.

— И вы ходили в кино! Я уверен, что тебе случалось посещать кинотеатр с мужчиной, и в темноте вы занимались непристойными делами. Признайся!

— Не помню.

— Припомни, где это было. На Бродвее? Покажи мне кинотеатр.

— Может быть, в «Капитоле» один раз.

Они были от него примерно в ста метрах и видели, как зажигались и гасли красные и желтые буквы.

— Это был один молодой офицер-моряк. Француз.

— И долго вы были любовниками?

— Одну неделю. Его судно стояло в Бостоне. Он приехал в Нью-Йорк с другом.

— И ты, конечно, с ними обоими…

— Когда друг понял, он нас покинул.

— Держу пари, что вы встретились прямо на улице.

— Да, так и было. Я их узнала по форме и слышала, как они говорили по-французски. Они не знали, что я понимаю, а я позволила себе улыбнуться. Они тогда заговорили со мной.

— В какой отель он тебя привел? Где вы с ним спали? Отвечай.

Она молчала.

— Отвечай.

— Зачем тебе так нужно это знать? Ты сам себе причиняешь боль из-за ерунды, уверяю тебя. Это все совершенно несерьезно, пойми ты.

— В каком отеле?

Тогда, покорившись судьбе, она ответила:

— В «Лотосе».

Он разразился смехом и бросил ее руку.

— Это уж чересчур. Дальше некуда! Признайся, что бывают все-таки роковые совпадения… Итак, когда в первый вечер, вернее, в первое утро, поскольку уже почти светало, я тебя привел в тот самый отель…

— Франсуа!

— Да, ты права. Я глуп, не так ли? Как ты верно сказала, это не имеет никакого значения.

Потом, сделав еще несколько шагов, он сказал:

— Держу пари, что он был женат. Твой офицер, что он говорил тебе о своей жене?

— И показывал мне фотографии своих детей.

Посмотрев прямо перед собой, он мысленно увидел фотографии своих детей на стене и повлек ее дальше. Они дошли до их маленького бара. Он грубо втолкнул ее туда.

— Ты уверена, абсолютно уверена, что не приходила сюда ни с кем другим? Было бы лучше, если бы ты призналась сразу.

— Я ни с кем, кроме тебя, сюда не входила.

— Вполне возможно, в конце концов, что хотя бы один раз ты сказала правду.

Она на него не сердилась, пытаясь оставаться естественной, протянула руку, чтобы получить никелевую монету, и, покорная, могла так, как будто совершала какой-то ритуал, ставить их пластинку в музыкальном ящике.

— Два скотча.

Он выпил их три или четыре. Он мысленно представлял себе, как она ходила по барам с другими мужчинами, как ее очередной спутник выклянчивал еще один, последний стакан, закуривал сигарету, также последнюю. И он видел, как она поджидала мужчину у дверей бара, на тротуаре. Стоять ей было немного трудно из-за высоких каблуков…

— Ты не хочешь вернуться?

— Нет.

Он не слушал музыку. Казалось, он вглядывается в самого себя. Неожиданно он заплатил и повторил то, что говорил уже несколько часов подряд:

— Пошли.

— Куда мы идем?

— Поискать еще воспоминаний. А это значит, что нам есть куда пойти, не так ли?

При виде дансинга он спросил:

— Ты танцуешь?

Она неверно поняла его и сказала:

— Тебе хочется потанцевать?

— Я тебя спрашиваю, танцуешь ли ты?

— Ну конечно, Франсуа.

— Куда ты ходила в те вечера, когда тебе хотелось танцевать? Ты должна показать мне… Ты не понимаешь, что я хочу сказать? Так вот… Если нам доведется встретить мужчину… Понимаешь?.. Мужчину, который с тобой спал… Ведь это случится в один прекрасный день… А может, уже и довелось встретить… Я хочу, чтобы ты оказала мне честь сообщить, что вот этот, мол!

Он невольно повернулся к ней и заметил, что ее лицо покраснело, глаза блестели, но ему не было ее жалко. Он слишком страдал сам, чтобы испытывать к ней жалость.

— Скажи, а может быть, мы уже встречали хоть одного?

— Да нет же.

Она плакала. Она плакала беззвучно, как случается плакать детям на улице, когда матери волочат их за руку сквозь толпу.

— Такси!

И, открывая для нее дверцу, он сказал:

— У тебя это вызовет приятные воспоминания. Кто он был, этот мужчина в такси? Если вообще он был только один. Сейчас ведь в Нью-Йорке в моде любовь в такси, не так ли? Так кто же он был?

— Один друг Джесси, я тебе уже говорила. Или, скорее, друг ее мужа, Рональда. Мы его случайно встретили.

— Где?

Он ощущал мучительную потребность представить себе полную картину.

— В маленьком французском ресторанчике на Сорок второй улице.

— И он угостил вас шампанским! А Джесси скромно удалилась, как друг твоего морячка! Удивительно, до чего люди могут быть скромными! Они сразу все понимают. Выходим…

Впервые они снова увидели тот самый перекресток и ту сосисочную, где встретились.

— Что ты хочешь делать?

— Да ничего. Паломничество, понимаешь? Ну а здесь?

— Что ты хочешь сказать?

— Ты прекрасно поняла… Ты наверняка пришла в это место в ту ночь не в первый раз. Это совсем рядом с домом, где ты жила с Джесси. Насколько я теперь начинаю понимать вас обеих, было бы удивительно, если бы вы не завязывали здесь новых знакомств. Ибо вступать в беседу с мужчинами тебе кажется особым шиком. Не так ли, Кэй?

Он пристально посмотрел на нее. Лицо его побледнело, осунулось, взгляд казался настолько застывшим, что у нее не хватало мужества протестовать. Он больно сжал ей руку своими жесткими, как клешни, пальцами.

— Пошли.

Стемнело. Они проходили мимо дома Джесси, и Кэй застыла от изумления, заметив в окне свет.

— Смотри, Франсуа.

— Ну что там? Вернулась твоя подруга? А может быть, это ваш Энрико! Ты хотела бы подняться? Скажи…

Его голос становился угрожающим:

— Ну чего ты ждешь? Ты боишься, что я поднимусь вместе с тобой и обнаружу все эти ваши мелкие пакости там, наверху?

На этот раз она сама, взяв его под руку, с трудом, будто ей мешали слезы, произнесла:

— Пошли.

И они еще ходили какое-то время. Прошлись в очередной раз вдоль 5-й авеню. Шли они, опустив голову, молча, не замечая ничего, погруженные в свои горькие размышления.

— Я сейчас задам тебе один вопрос, Кэй.

Он казался более спокойным и более сдержанным. Она покорно прошептала, может быть, ощутив проблеск надежды:

— Я слушаю.

— Обещай мне ответить на него искренно и правдиво.

— Да, конечно.

— Обещай.

— Клянусь.

— Скажи мне, сколько мужчин было в твоей жизни?

— Что ты хочешь этим сказать?

Уже в агрессивном тоне он отчеканил:

— Ты что, не понимаешь?

— Это зависит от того, что ты имеешь в виду, говоря «в твоей жизни».

— Сколько мужчин спали с тобой?

И добавил с сардонической улыбкой:

— Сто? Сто пятьдесят? Больше?

— Гораздо меньше.

— То есть.

— Я не знаю. Погоди…

Она и в самом деле стала старательно рыться в памяти. Видно было, как она шевелит губами, может быть, произносит шепотом цифры или имена.

— Семнадцать. Нет, восемнадцать.

— Ты уверена, что никого не забыла?

— Я думаю, что это все, да, все.

— Включая мужа?

— Извини. Мужа я не считала. Значит, получается девятнадцать, дорогой мой. Но если бы ты только знал, насколько это все не имеет никакого значения.

— Пошли.

Они повернули назад. Они были измучены настолько, что ног под собой не чувствовали, и не произносили больше ни слова, даже не пытались начать разговор.

Вашингтон-сквер… Провинциальные и пустынные улицы Гринвич-Вилэджа… А в лавке полуподвального этажа китаец гладил белье при ярком свете… Занавески в клеточку на окнах итальянского ресторана…

— Подымайся!

Он шел за ней, такой спокойный и холодный, что она ощутила дрожь в затылке. Он открыл дверь.

У него был вид, будто он собирается вершить правосудие.

— Ты можешь ложиться.

— А ты?

Он? В самом деле, что же он будет делать? Проскользнув за занавеску, он приложил свой лоб к оконному стеклу, слышал, как она ходит по комнате, различил скрип кровати, который та издает, когда на нее ложатся, но еще долго продолжал стоять, погруженный в свое печальное одиночество.

Наконец он возник перед ней и стал разглядывать ее так напряженно, что не дрогнул ни один мускул на лице.

Он прошептал одними губами:

— Ты…

Потом повторял, повышая каждый раз голос, и в конце концов перешел на отчаянный крик:

— Ты!.. Ты!.. Ты!..

Его кулак повис в воздухе. Может быть, через мгновение он смог бы взять себя в руки.

— Ты!

Голос его стал хриплым, кулак обрушился всей тяжестью, ударяя ее по лицу, один раз, два раза, три раза…

Вплоть до того момента, пока он не выдохся и не рухнул на нее, рыдая и прося прощения.

И она произнесла голосом, который, казалось, доносился откуда-то издалека, в то время как их соленые слезы смешивались на губах:

— Ах ты бедняга, дорогой мой…

6

Они встали очень рано, сами того не зная. Им казалось, что они спали целую вечность. На часы они и не подумали взглянуть. Кэй, раздвигая занавески, воскликнула:

— Поди посмотри, Франсуа!

Впервые с тех пор, как он живет в этой комнате, он увидел маленького еврея-портного не сидящим на большом столе, поджав под себя ноги, а как все люди тот сидел на стуле, старом, плетенном из соломы, который, наверное, привез откуда-нибудь из своей Польши или Украины. Облокотившись о стол, он макал толстые ломти хлеба в фаянсовую миску с цветочками и мирно смотрел перед собой.

Над его головой горела электрическая лампочка, которую он по вечерам подтягивал железной проволокой за мягкий провод так, чтобы она висела прямо над его рабочим местом.

Ел он неторопливо, торжественно, уставившись в стенку, где висели ножницы и выкройки из больших кусков серой плотной бумаги.

Кэй сказала:

— Это мой друг. Я хотела бы сделать ему что-нибудь приятное.

Это оттого, что они чувствовали себя счастливыми.

— А ты знаешь, что еще нет семи?..

И тем не менее они не ощущали никакой усталости, ничего, кроме огромного и глубокого блаженства, которое вызывало у них улыбку по самым пустяковым поводам.

Глядя на нее, пока она одевалась и наливала в кофейник кипящую воду, он размышлял вслух:

— Явно кто-то был вчера вечером у твоей подруги, поскольку мы видели там свет.

— Джесси никак не могла вернуться, это просто невероятно.

— Ты, наверное, была бы рада вернуть свои вещи, не так ли?

Она не решилась пока еще принимать то, что, она чувствовала, было всего лишь широким, великодушным жестом.

— Послушай, — продолжал он. — Я тебя провожу. Ты поднимешься, а я подожду внизу.

— Ты думаешь?

Он знал, что она опасалась встретить там Энрико или Рональда, как фамильярно она называла мужа своей подруги.

— Обязательно сходим.

Они направились туда так рано, что совершенно не узнавали улицы. Конечно, они оба проходили здесь не раз ранним утром, но тогда они не были вместе. У них, бродивших столько времени ночью по тротуарам и барам, складывалось впечатление, что они отмывают душу утренней свежестью еще толком не проснувшегося города, который совершал свой туалет.

— Видишь. Открыто окно. Поднимись. А я подожду здесь.

— Я предпочла бы, чтобы ты пошел со мной, Франсуа. Ты не против?

Они стали подниматься по лестнице, которая была чистой, но без роскоши, такая, какие обычно бывают в домах среднего достатка. Перед некоторыми дверьми лежали коврики, и служанка на третьем этаже натирала медную ручку, отчего вздрагивала ее грудь, подобная застывшему желе.

Он догадывался, что Кэй немного побаивается, ему же все казалось простым и ясным, как этот дом, совершенно обычный, благопристойный, без всяких тайн.

Она позвонила, и ее губы слегка дрожали, когда она смотрела на него, и чтобы чувствовать себя увереннее, она поспешно сжала его запястье.

Никакого ответа не последовало на ее звонок, который прозвучал в пустоте.

— Сколько сейчас времени?

— Девять часов.

— Ты позволишь?

Она позвонила в соседнюю дверь, и мужчина лет шестидесяти, в стеганом халате, с растрепанными волосами вокруг розовой лысины, открыл с книгой в руках. Он должен был немного наклонять голову, чтобы посмотреть поверх очков.

— Смотрите-ка! Это вы, барышня. Я так и думал, что вы зайдете со дня на день. Удалось ли Энрико с вами связаться? Он приходил вчера вечером. Спросил меня, не оставили ли вы своего нового адреса. Я так понял, что в квартире остались какие-то вещи, которые он хотел бы вам вручить.

— Благодарю вас, господин Брюс. Извините, что я вас побеспокоила. Мне нужно было убедиться, что приходил именно он.

— Есть ли новости от вашей подруги?

Как все это было банально, обыденно.

— Я не знаю, как так получилось, что у Энрико оказался ключ, — сказала она, когда они с Комбом вышли на улицу. — Или, пожалуй, догадываюсь. Видишь ли, поначалу, когда ее муж получил пост в Панаме и она обнаружила, что ей не подходит климат, Джесси поселилась в Бронксе. Она работала телеграфисткой в небоскребе на Мэдисон-стрит. Когда она встретила Энрико и в конце концов решилась — ибо, что бы ты ни говорил, а прошло пять месяцев, прежде чем между ними это произошло, — он настоял, чтобы она переехала сюда. Он, должно быть, платил за квартиру. Понимаешь? Я не знаю, как они там условились, но теперь я начинаю думать, что, наверное, и квартира была снята на его имя.

— Почему бы тебе не позвонить ему?

— Кому?

— Да этому Энрико, крошка моя. Поскольку у него ключ, а вещи твои в запертой квартире, то это совершенно естественно.

Он хотел, чтобы все было естественным. Так и получалось в это утро.

— Ты действительно этого хочешь?

Он пожал ей руку.

— Давай действуй.

Он сам, взяв ее под руку, отвел в ближайшее кафе. И только там она сообразила, что любовник Джесси никогда не приходит на работу раньше десяти часов, и они мирно сидели и ожидали, так мирно, что их можно было принять за старую супружескую пару.

Дважды она возвращалась ни с чем. В третий раз он увидел сквозь стекло, что она разговаривает, впервые вступает в контакт со своим прошлым, которое было на другом конце провода. Но она все время, пока говорила, не переставала смотреть на него и улыбалась ему робкой улыбкой, которой благодарила и как бы просила прощения за все сразу.

— Он сейчас сюда придет. Ты не сердишься? Я не могла поступить иначе. Он мне сказал, что схватит такси и минут через десять будет здесь. Он не мог мне подробно все объяснить, так как у него кто-то находился в кабинете. Но успел мне сообщить только то, что ключ ему принес рассыльный в конверте, на котором было написано имя Рональда.

Его интересовало, возьмет ли она его под руку в ожидании Энрико. Она это сделала вполне естественно и не раздумывая. Вскоре около них остановилось такси. Прежде чем подойти к машине, она посмотрела прямо в глаза своему спутнику, как бы обращаясь к нему с немой просьбой, и показала свои очень светлые глаза. Она явно хотела, чтобы он видел, какие они светлые, а легкой гримаской на губах она умоляла его о мужестве и снисходительности одновременно.

Он не нуждался ни в том, ни в другом, ибо почувствовал вдруг такую легкость, что с трудом сохранял серьезность.

Этот Энрико, этот Рик, о котором он столько всякого напридумывал, оказался совершенно ординарным человеком невысокого роста. Может быть, даже и не урод. Но такой банальный, примитивный! Энрико счел себя обязанным, принимая во внимание обстоятельства, броситься к Кэй немного по-театральному и с чувством пожать ей обе руки.

— Ах, что с нами случилось, моя бедная Кэй!

Очень просто она представила:

— Друг, Франсуа Комб. Ты можешь говорить при нем. Я ему все рассказала.

Значит, все-таки они были на «ты».

— Давайте быстро поднимемся, так как у меня на работе через четверть часа важная встреча. Я не отпускаю такси.

Он стал подниматься первым. Был он действительно маленький, франтовато одетый, от него исходил легкий запах духов, и видно было, что его темные и напомаженные волосы были тщательно завиты.

Он поискал ключ в кармане, откуда вынул целую связку. Комб отметил эту деталь со злорадством. Терпеть не мог людей, которые носят с собой связки ключей… Ключ от квартиры оказался в другом месте, в кармане жилета, где Энрико обнаружил его только после долгих поисков. Пока искал, он нетерпеливо и нервно перебирал ногами в обуви из мягкой кожи.

— Я был ужасно потрясен, когда пришел и никого не обнаружил! Я тогда решил позвонить к этому пожилому симпатичному господину, который вручил оставленную для меня записку.

— И мне была записка.

— Я знаю. Он мне сказал. Но я не знал, где тебя найти.

Он машинально посмотрел на Комба, который улыбался. Может быть, он ожидал от Кэй какого-нибудь объяснения, но та ничего не сказала, только улыбнулась со счастливым видом.

— Ну а затем, вчера я получил ключ, без всяких объяснений. Вечером я зашел сюда.

Боже мой! До чего же все было просто! И так прозаично. От открытого окна создавался сквозняк, и пришлось быстро захлопнуть дверь, едва они протиснулись в квартиру. Она была совсем маленькой и до пошлости стандартной, как тысячи квартир в Нью-Йорке, с непременным диваном и этажеркой в гостиной, с одинаковыми низкими креслами и столиком на одной ножке, с пепельницами около кресел и с миниатюрным книжным шкафом в углу, около окна.

Так это здесь вот Кэй и Джесси…

Комб улыбался совершенно машинально, как будто улыбка возникла сама по себе, без его участия. Очевидно, в его глазах мелькнули насмешливые огоньки, но едва заметные. Он, правда, быстро погасил их из опасения, что Кэй обидится. И чего это он столько напридумывал о жизни, которую она вела, и об этих мужчинах, заставлявших его страдать оттого, что все время слышал, как она называла их по имени?

Вот один из них перед ним, и он отметил, что тот в десять часов утра носит яркий цветастый галстук с жемчужной булавкой!

Кэй, закрыв окно, направилась в спальню.

— Помоги мне, пожалуйста, Франсуа.

Он понимал, как это было любезно с ее стороны и называть его на «ты», и призывать выполнить довольно интимную роль.

— Но Джесси не все увезла, она оставила часть своих вещей, — удивилась она.

Тогда Энрико, который только что закурил сигарету, ответил:

— Я тебе все объясню. Я получил письмо от нее сегодня утром, которое она написала на борту парохода «Санта-Клара».

— Как? Она уже в море?

— Он потребовал, чтобы она отбыла вместе с ним на первом же пароходе. Все это произошло не так, как я опасался. Когда он приехал, то был уже в курсе всего. Я тебе дам прочитать письмо, которое, по ее просьбе, отправил стюард. Поскольку муж от нее ни на шаг не отходит. Итак, значит, он прибыл сюда и тут же спросил ее:

«Ты одна?»

«Ты же видишь».

«А не ждешь ли ты его с минуты на минуту?»

И Энрико продолжил, держа сигарету немного манерно, как это делают американки:

— Ну, ты знаешь Джесси. Она не пишет всего в письме, но она, должно быть, протестовала, возмущалась, разыгрывала комедию.

Комб и Кэй встретились взглядами и оба улыбнулись.

— Рональд, кажется, был очень холоден.

Он, оказывается, тоже зовет его Рональдом.

— Меня все мучает вопрос: а не приехал ли он сюда специально, когда от кого-то все узнал? Он сразу же подошел к стенному шкафу и, несмотря на все заклинания Джесси, выкинул оттуда мой халат и мою пижаму.

Они так и лежали на кровати. Халат почти новый, с цветными узорами, и шелковая пижама кремового цвета с темно-красными вышитыми инициалами.

— И совершенно спокойно, пока она рыдала, он перебрал ее вещи и позволил взять с собой только то, что было три года назад, когда она приехала из Панамы. Ну ты же знаешь Джесси…

Уже второй раз он повторил эту фразу. Почему у Комба сложилось впечатление, что и он тоже хорошо знает Джесси? И не только Джесси, но и Кэй, которая стала ему настолько понятной, что невольно захотелось посмеяться над самим собой.

— Ты же знаешь Джесси. Она не могла примириться с потерей своих платьев и некоторых других вещей и сказала:

«Я клянусь тебе, Рональд, что это все я купила за собственные деньги».

Вероятно, Энрико, несмотря ни на что, все же обладал некоторым чувством юмора.

— Интересно, как она умудрилась столько мне рассказать в своем письме? Она пишет, что он не спускает с нее глаз, ходит за ней по пятам, следит за каждым ее шагом и взглядом, и при всем этом ей удалось написать мне целых шесть страниц, некоторые, правда, карандашом, и рассказать обо всем понемногу. Есть там несколько слов и для тебя. Она просит тебя сохранить все, что она не смогла увезти, и пользоваться этим, если захочешь.

— Спасибо, Энрико, но это невозможно.

— Квартира оплачена до конца месяца. Я еще не знаю, что мне делать со всем, что здесь есть, так как, понятное дело, я не могу это увезти домой. Если хочешь, я тебе на какое-то время дам ключ… Впрочем, он и так сейчас останется у тебя, поскольку мне нужно срочно уходить. У меня сегодня действительно очень важные встречи. Я полагаю, что теперь, когда они в открытом море, Рональд оставит ее, хотя бы немного, в покое.

— Бедная Джесси!

Чувствовал ли он свою вину? Он сказал:

— Иногда я задаюсь вопросом: а не мог ли бы я что-нибудь для нее сделать? Но я же ничего не знал. Как раз в тот вечер моя жена давала званый обед, и я не имел возможности даже позвонить. До свидания, Кэй! Ключ ты можешь прислать в мой офис.

Энрико не очень хорошо понимал, как себя держать с этим незнакомым ему человеком, поэтому пожал ему руку с преувеличенной теплотой и поспешил заверить, как бы давая этим гарантию:

— Это самая близкая подруга Джесси.

* * *

— Что с тобой, Франсуа?

— Ничего, дорогая.

Без сомнения, в первый раз он называл ее так без тени иронии.

Возможно, обнаружив, что Энрико столь незначителен, он и ее, может быть, счел не такой уж значительной, но он не был этим разочарован, скорее, напротив, почувствовал по отношению к ней почти беспредельную снисходительность.

Энрико ушел, оставив в квартире неулетучивающийся запах духов, халат и пижаму на кровати и шлепанцы в открытом шкафу.

— Теперь ты понимаешь? — прошептала Кэй.

— Да, малышка, я понимаю.

Это было правдой. Он хорошо сделал, что пришел сюда и наконец увидел и смог оценить по достоинству и ее, и ее окружение, всех этих мужчин, этих Энрико, этих Рональдов, этих моряков, этих друзей, с которыми она была без разбору на «ты»…

Но не стал он из-за этого любить ее меньше, напротив, он любил ее теперь более нежно и вместе с тем без напряжения, ожесточения и горечи. Он больше почти не боялся ни за нее, ни за их будущее. Может быть, даже уже совсем перестал бояться и мог отдаваться своему чувству, не сдерживая себя.

— Сядь, — попросила она. — Ты занимаешь много места в комнате.

А не стала ли и ей эта комната, которую она делила с Джесси, казаться меньше? Она была светлая и веселая. Стены ярко-белые, две кровати стояли рядом, накрытые кретоновым покрывалом, украшенным какой-то яркой картинкой, занавеси на окнах были тоже из кретона. Сквозь них просачивались солнечные лучи.

Он покорно сел на кровать, около халата с цветными разводами.

— Ведь я правильно поступила, что не захотела ничего брать из того, что принадлежит Джесси? А вот посмотри! Тебе нравится это платье?

Это было вечернее платье, довольно простое. Оно показалось ему красивым. Она держала, развернув его перед собой жестом продавщицы универмага.

— Ты часто его носила?

Нет, никак нельзя допустить, чтобы она неверно истолковала его вопрос. На этот раз он спросил не из-за ревности. А просто чтобы сделать ей приятное, ибо благодарен за то, что она с таким искренним простодушием выставляла напоказ свое кокетство.

— Всего лишь два раза, и когда я была в нем, никто, клянусь тебе, никто не прикасался ко мне, даже не целовал.

— Я тебе верю.

— Правда?

— Я тебе верю.

— Вот туфли, которые были куплены к этому платью. Золотой их цвет слишком яркий и чересчур броский на мой вкус, но ничего другого не могла найти по моим деньгам… Тебя не раздражает, что я тебе все это показываю?

— Совсем нет.

— Наверняка?

— Напротив. Подойди и поцелуй меня.

Она чуть помедлила, но не из-за нежелания, а, скорее, из уважительного отношения к нему. Она наклонилась и коснулась губами его губ.

— А знаешь, ты сидишь как раз на моей кровати.

— Ну а Энрико?

— Он проводил здесь ночь не более двух раз в месяц, а то и еще реже. Он был вынужден всякий раз говорить своей жене, что уезжает в деловую поездку. А это было сложно, потому что она всегда хотела точно знать, в каком отеле он должен был остановиться, и могла, не колеблясь, позвонить туда среди ночи.

— Она ничего не знала?

— Я думаю, что все-таки знала. Но делала вид, будто не знает, защищалась как могла. Я убеждена, что она никогда его не любила или перестала любить, что не мешает ей быть ревнивой. Но если бы она стала чересчур на него давить, он был бы способен развестись с ней и жениться на Джесси.

Этот маленький человек в галстуке, перехваченном жемчужной булавкой! Как было приятно слушать все это теперь и воспринимать естественным образом и слова, и вещи в их реальном виде.

— Он часто приходил вечером. Каждые два-три дня. И должен был удалиться до одиннадцати часов. Все эти вечера я чаще всего уходила в кино, чтобы оставить их одних. Хочешь, я покажу тебе этот кинотеатр, совсем недалеко отсюда, где мне доводилось смотреть один и тот же фильм по три раза, так как у меня не хватало духу садиться в метро и куда-то ехать.

— А тебе не хочется надеть сейчас это платье?

— Как ты угадал?

Платье она по-прежнему держала в руке. Он даже не знал, что она способна делать такие проворные движения, каким она скинула свое черное будничное платье. Ему показалось, что она впервые предстала перед ним в таком интимном виде. Да собственно говоря, он действительно первый раз созерцал ее в дезабилье.

Более того, он вдруг понял, что вообще еще не проявлял любопытства к ее телу. Еще сегодняшней ночью они сжимали друг друга в объятиях до боли, и казалось, летели в пропасть, и тем не менее он не мог сказать, как она сложена.

— А комбинацию мне тоже переменить?

— Конечно, дорогая.

— Пойди закрой задвижку на двери.

Это было похоже на игру, очень увлекательную игру. Они были вместе уже в третьей комнате, и в каждой он не только обнаруживал новую Кэй, но и находил основания любить ее по-новому.

Он снова сел на край кровати и стал разглядывать ее, пока она рылась в белье. Ее обнаженное тело золотилось в свете солнечных лучей, проникавших через занавески.

— Интересно, а что мне делать с тем бельем, что находится в прачечной? Они же принесут его сюда, а здесь никого не будет. Наверное, придется нам туда зайти. Ты не будешь возражать?

Она не сказала «мне зайти», а «нам зайти», как если бы отныне они не должны больше разлучаться ни на одно мгновение.

— У Джесси белье гораздо лучше моего. Вот посмотри.

Она помяла шелк в руках, поднесла его к глазам, заставила его пощупать.

— Она и сложена лучше, чем я. Хочешь, я надену вот этот гарнитур? Он не слишком розовый, как ты находишь? У меня ведь есть еще и черный. Мне всегда хотелось иметь белье черного цвета, и в конце концов я купила. Но не решалась надевать. Мне кажется, что в нем делаешься похожей на проститутку.

Взмах гребня. Ее рука сама совершенно естественно нашла гребень, ей не надо было его искать. Это зеркало находилось точно на своем месте, там, где ему положено быть. В зубах она держала шпильку.

— Застегни мне, пожалуйста, сзади.

Это было впервые. Невероятно много чего они делали сегодня в первый раз, в том числе и то, что он подошел к ней и деликатно поцеловал ее в шею, вдыхая запах ее волос на затылке, потом тихо отошел и снова сел на край кровати.

— Не правда ли, красивое платье?

— Да, очень.

— Я купила его на Пятьдесят второй улице. Знаешь, оно стоило очень дорого, во всяком случае для меня.

Она посмотрела на него умоляющим взглядом.

— А ты не против, если мы куда-нибудь сходим вместе? Я надену это платье, и ты принарядишься.

И вдруг, когда он меньше всего этого ожидал, да и она сама этого явно не ожидала, крупные слезы появились у нее в глазах, при этом даже улыбка еще не успела сойти с лица.

Она отвернула голову и сказала:

— Ты никогда меня не спрашивал, чем я занимаюсь.

Она так и стояла, в вечернем платье и в золотых туфлях на босу ногу.

— А сама я не решалась тебе рассказывать, потому что это было унизительно для меня. Я предпочла по-глупому позволить тебе черт знает что обо мне думать. Иногда я это делала нарочно.

— Нарочно делала что?

— Ты это прекрасно сам знаешь! Когда я познакомилась с Джесси, я работала в том же здании, что и она. Тогда мы и встретились. Мы обедали в одном и том же кафе, я тебе его покажу, оно находится на углу Мэдисон-авеню. Меня взяли на работу, чтобы делать переводы, так как я говорила на нескольких языках.

Но есть тут одно обстоятельство, ты его не знаешь, оно может показаться тебе смешным. Я тебе немного рассказывала о моей жизни с матерью. Когда она начала приобретать известность как пианистка и мы стали путешествовать, ибо она не хотела со мной разлучаться, я практически прекратила ходить в школу. Я училась понемногу в разных местах, в зависимости от того, где были гастроли. И должна тебе признаться, что почти ничему не научилась.

Только, пожалуйста, не смейся надо мной. Вот уж чего я никогда не смогла освоить — так это орфографию. Ларски мне часто говорил хладнокровным тоном, от чего я еще острее чувствовала унижение, что я пишу как горничная.

Теперь ты понимаешь? Расстегни, пожалуйста, мне платье. Сможешь?

На этот раз она подошла к нему сама и наклонилась, подставив свою худенькую спину бело-молочного цвета, которая виднелась в разрезе платья.

Когда он стал ее ласкать, она попросила:

— Нет, не сейчас, прошу тебя! Я хотела бы еще кое-что тебе рассказать.

Она осталась раздетой, только в трусиках и бюстгальтере. В таком виде она отправилась на поиски портсигара и зажигалки. Потом села на кровать, поджав под себя ноги и поставив поблизости пепельницу.

— Меня перевели на другую работу — рассылать циркулярные письма. Находилось это место в глубине помещения, в комнате без окон, без воздуха, где никогда мы не видели дневного света. Мы втроем рассылали эти письма. Две другие были настоящими скотинами. С ними невозможно было общаться. Меня они ужасно ненавидели. Мы носили халаты из сурового полотна из-за клея, который постоянно пачкал одежду. Я устраивалась так, что мой халат всегда был чистым. Тебе, наверное, скучно все это слушать. Но забавно, не правда ли?

— Вовсе нет.

— Ты просто так говоришь. Ну, пускай… Каждое утро я обнаруживала на моем халате новые пятна клея. Они пачкали и изнутри халат, чтобы я испортила платье. Однажды я даже подралась с одной из них, коренастой ирландкой с калмыцкой рожей. Она была сильнее меня и постаралась порвать мои совсем новые чулки.

И он произнес с глубокой нежностью и вместе с тем очень легко и просто:

— Моя бедная Кэй.

— Ты думаешь, я из себя разыгрывала супругу секретаря посольства? Совсем нет, клянусь. Если бы Джесси была здесь, она могла бы тебе сказать…

— Но я тебе верю, дорогая моя.

— Должна признаться, что у меня не хватило сил оставаться там. Из-за этих двух девок, как ты понимаешь. Я думала, что легко найду job[2]. Я три недели была без работы. И вот тогда-то Джесси и предложила мне поселиться у нее, потому что я больше не могла платить за свою комнату. Она жила в Бронксе, я тебе уже говорила. Дом там напоминал огромную унылую казарму с железными лестницами вдоль фасада из черного кирпича. Он весь сверху донизу пропитан почему-то запахом капусты. Несколько месяцев подряд мы жили с постоянным привкусом капусты во рту.

В конце концов я нашла работу в одном кинотеатре на Бродвее. Помнишь? Ты еще вчера говорил мне о кинотеатрах…

Глаза ее снова стали влажными.

— Я рассаживала людей на места в залах. Вроде бы это кажется не трудным делом, не так ли? Я знаю, что я не очень крепкая, поскольку вынуждена была два года провести в санатории. Но и другим не легче, чем мне. К вечеру от усталости у нас ломило поясницу. Ну а от непрерывного снования в толпе по нескольку часов подряд, от постоянного раздражающего грохота музыки, от невероятно усиленных звуков голосов, будто они исходят прямо от стен, голова шла кругом.

Не менее двадцати раз я видела, как некоторые из моих коллег теряли сознание. Но ни в коем случае нельзя было, чтобы это случалось в зале. Тогда немедленно увольняли.

Это же производит дурное впечатление на зрителей, ты понимаешь?

Я тебе еще не наскучила?

— Нет. Подойди сюда.

Она приблизилась, но они оставались каждый на своей кровати. Он ласково погладил ее кожу и удивился тому, какая она нежная. Он любовался с умилением ранее ему неведомыми линиями и тенями между лифчиком и трусиками.

— Я была очень больна. А четыре месяца тому назад я попала в больницу, где пробыла семь недель. Меня навещала только Джесси. Говорили, что мне надо опять в санаторий, но я не захотела. Джесси уговорила меня какое-то время отдохнуть и не работать. Когда ты меня встретил, я уже почти неделю, как искала новый job.

Она храбро улыбнулась.

— Я в конце концов найду.

И без всякого перехода:

— Ты не хочешь выпить чего-нибудь? Тут должна быть бутылка виски в шкафу. Если только Рональд ее не выпил, но на него это не похоже.

Она вернулась из соседней комнаты действительно с бутылкой, в которой оставили немного алкоголя. Потом она направилась к холодильнику. Он не видел ее, но услышал, что она вскрикнула.

— Что там такое?

— Ты будешь смеяться. Рональд даже холодильник счел необходимым выключить. Ты понимаешь? Вряд ли это могло прийти в голову Энрико, когда он был здесь вчера. Это характерно именно для Рональда. Помнишь, что писала Джесси? Он не горячился, ничего не говорил. Но зато сделал разборку всех ее вещей. И заметь, что не разбросал их по комнате, как это сделал бы любой другой на его месте. Когда мы пришли, все было в порядке, мои платья висели на своем месте. Словом, все на месте, кроме халата и пижамы Энрико. Ты не находишь это забавным?

Нет, он ничего не находил. Он просто был счастлив. Каким-то совсем новым счастьем. Если бы накануне или даже этим утром ему бы сказали, что он будет лениво и с удовольствием нежиться в этой спальне, он бы ни за что не поверил. В чуть приглушенном солнечном свете он лежал, вытянувшись на кровати, которая была кроватью Кэй. Закинув руки под голову, с наслаждением впитывал в себя атмосферу, фиксировал самые мельчайшие детали, подобно художнику, который наносит все новые мазки на тщательно выписанную картину.

Это относилось и к Кэй. Он спокойно, без спешки мысленно дорисовывал ее образ.

Надо будет, когда он в конце концов наберется сил, бросить взгляд в кухоньку и даже в этот холодильник, о котором шла речь, ибо ему было любопытно увидеть все, даже самые разные мелочи, которые могут попасться на глаза.

В комнате было несколько фотографий, которые, без сомнения, принадлежали Джесси. На одной была изображена пожилая, солидная, полная дама, очевидно, ее мать.

Он потом расспросит обо всем Кэй. Она может говорить, не опасаясь, что утомит его.

— Пей.

И она выпила после него, из того же стакана.

— Видишь, Франсуа, все это далеко не блестяще выглядит, и ты совсем напрасно…

Напрасно что? Фраза была довольно туманная. И все же он понял…

— Видишь ли, теперь, когда я тебя узнала получше…

Совсем тихо, так, что он скорее угадал, чем услышал:

— Подвинься немного, не возражаешь?

И она проскользнула к нему на кровать. Она была почти голой, а он был в одежде, но они на это не обращали внимания, это не мешало их объятиям.

Она прошептала, почти прижав губы к его уху:

— Знаешь, здесь никогда ничего не было, клянусь.

Он не испытывал страсти, физического желания.

Ему, наверное, пришлось бы вспомнить отдаленные времена, может, даже детство, чтобы вновь ощутить то сладостное и чистое состояние, в которое он сейчас погрузился.

Он ласкал ее, но не только тело, а как бы всю целиком. У него было впечатление, что он вбирает в себя всю Кэй и сам без остатка растворяется в ней.

Они долго лежали так, не двигаясь, не говоря ни слова, и всем своим существом тянулись друг к другу. В это время глаза их были полузакрыты, и каждый видел совсем рядом зрачки другого и читал в них невыразимый восторг.

Опять же в первый раз он не проявил сегодня заботы о возможных последствиях их близости и увидел, как округлились ее зрачки и приоткрылись губы, почувствовал ее легкий вздох и услышал голос, который произнес:

— Спасибо.

Тела их теперь могли спокойно отдыхать. Им нечего было на этот раз опасаться того чувства легкой горечи, которое наступает обычно после страсти. Они могли спокойно лежать, не стесняясь и не стыдясь друг друга.

Сладостная истома заставляла их двигаться в замедленном темпе по комнате, залитой солнечным светом. Как будто солнце старалось специально для них.

— Ты куда, Франсуа?

— Пойду загляну в холодильник.

— Ты голоден?

— Нет.

Разве он полчаса тому назад, а может и больше, не собирался пойти бросить взгляд в кухню? Она была чистенькая, недавно покрытая эмалевой краской. В холодильнике оставался кусок холодного мяса, грейпфрут, лимон, несколько переспелых помидоров и масло в плотной упаковке.

Он стал есть холодное мясо, беря его прямо руками, и был похож на мальчишку, который грызет яблоко, украденное в чужом саду. Не прерывая еды, пришел в ванную к Кэй. И она заметила:

— Ну вот видишь, ты же проголодался.

Но он упрямо отрицал это, не переставая и улыбаться, и жевать.

— Нет.

Потом он расхохотался от того, что она не может понять.

7

Через день он отправился на радио, чтобы принять участие в передаче, где играл довольно смешную роль француза. Гурвич на сей раз не жал ему руку, а держал себя как подобает режиссеру: строго по-хозяйски. Рукава его рубашки были засучены, рыжая шевелюра всклокочена. За ним бегала секретарша и стенографировала то, что он говорил.

— Ну что я вам скажу, старина! Обзаведитесь хотя бы телефоном и оставьте ваш номер в моем секретариате. Трудно даже вообразить, что еще существуют в Нью-Йорке люди без телефона.

Все это его не волновало. Он оставался спокойным, безмятежным. Он расстался с Кэй первый раз за сколько же дней? За семь? За восемь? Цифры были смешными и даже неуместными, ибо все равно у них шел счет на вечность.

Он настаивал, чтобы она пошла с ним, даже если бы ей пришлось подождать где-нибудь, пока он записывается.

— Нет, дорогой мой. Теперь ты вполне можешь идти один.

Он вспоминает, что, когда она сказала теперь, они оба рассмеялись, ибо понимали, сколько всего кроется за этим словом!

И все же он уже начал предавать ее, во всяком случае, ему так показалось. Он должен был пройти с 66-й улицы на 6-ю авеню, сесть там на углу на автобус и ехать домой, но вместо этого он отправился пешком. Уже смеркалось. Он обещал:

— Я вернусь к шести часам.

— Это совершенно не важно, Франсуа. Возвращайся когда захочешь.

Почему-то, хотя это совсем от него не требовалось, он упрямо повторил:

— Не позже шести.

И вот в шесть часов, без нескольких минут, он входит в бар «Ритца»! Он понимал, зачем он сюда приходит, и ему было немного стыдно. Обычно каждый вечер там бывал Ложье с какими-нибудь французами, или постоянно живущими в Нью-Йорке, или приезжими. Попадались там и другие иностранцы.

Это немного напоминало ему атмосферу парижского ресторана Фуке. Когда он только приехал в США и еще никто не знал, что он собирается в этой стране остаться и тем более зарабатывать себе на жизнь, приходили журналисты и фотографировали его.

Мог ли он точно сформулировать, чего он здесь хочет сегодня? Может быть, в конечном счете просто сказалась потребность в предательстве, в желании дать волю дурным наклонностям, которые дрожали в нем? А может быть, все дело в его стремлении отомстить Кэй?

Но отомстить за что? По-видимому, за те дни и ночи, что они провели вдвоем, в одиночестве, которое он с каким-то неистовством стремился сделать как можно более полным. Дело доходило до того, что он сопровождал ее за покупками, помогал накрывать на стол, наполнял для нее воду в ванне и тому подобное. Он совершенно добровольно стремился делать все, что могло бы создать абсолютную близость, интимность между двумя существами, стереть даже те элементарные границы стыдливости, которые существуют между лицами одного пола или, скажем, в скученной тесноте казармы.

Он хотел этого яростно, страстно. Почему же теперь, когда она его ждет и он сам настаивал на том, чтобы она его ждала, он входит в «Ритцу» вместо того, чтобы схватить такси или сесть в автобус?

— Хелло! Привет, старина!

И все же он сюда пришел не ради этой дешевой фамильярности, которую терпеть не мог. А возможно, он оказался здесь, чтобы убедиться, что связующая их нить не была чересчур натянутой и он сохранял определенную свободу действий или чтобы уверить самого себя, что, несмотря ни на что, он еще остается самим собой, актером Франсуа Комбом?

Четыре человека, может, шесть, а то и восемь, сидели за двумя круглыми столиками. Из-за этой поверхностной фамильярности трудно было понять, кто тут старый друг, а кто здесь впервые, и кто платит за выпивку, и как, уходя, они умудряются находить свои шляпы в куче головных уборов, с трудом помещающихся на вешалке.

— Я тебя представлю…

Женщина, американка, с сигаретой со следами губной помады, в позе, заимствованной с обложки иллюстрированного журнала.

Он слышит то, что обычно говорят, когда его знакомят с кем-либо:

— Один из самых симпатичных французских актеров, вы, несомненно, знаете его имя — Франсуа Комб.

Один француз с крысиной физиономией — не то промышленник, не то какой-то финансист с темным прошлым (он сам не знал, почему ему так не понравился этот тип) — буквально пожирал его глазами.

— Я имел удовольствие видеть вашу жену примерно шесть недель тому назад. Погодите-ка. Это было, кажется, в «Лидо», а у меня, кстати, есть в кармане…

И он достал французскую газету, только что полученную в Нью-Йорке… Уже несколько месяцев Комб не покупал французских газет. На первой странице была помещена фотография его жены.

«Мари Клэруа, изящная и волнующая исполнительница главной роли…»

Нет, он совсем не нервничал. Ложье явно ошибался и напрасно пытался успокоить его взглядом. Нисколько не нервничал. Доказательством могло служить то, что, когда вся эта публика, выпив порцию аперитивов, удалилась и с ним остался один Ложье, он повел речь только о Кэй.

— Я хотел бы, чтобы ты мне оказал услугу и нашел работу для одной моей знакомой девушки.

— Сколько лет этой девушке?

— Точно не скажу, примерно лет тридцать или тридцать три года.

— В этом возрасте в Нью-Йорке уже не называют девушками.

— И что это значит?

— Что она уже упустила свой шанс. Извини, что говорю тебе так прямо, поскольку я, кажется, кое о чем догадываюсь. Она хорошенькая?

— Это зависит от точки зрения, от того, как на нее посмотреть.

— Так всегда говорят. Она, конечно, начинала как Show girl[3] лет четырнадцать или пятнадцать тому назад, не так ли? Потом отхватила какой-нибудь приз, и дальше дело не пошло…

Он нахмурился и ничего не ответил. Ложье, может быть, и жалел его, но был способен видеть мир только глазами Ложье.

— Ну а что она умеет делать, твоя дева?

— Ничего.

— Да ты не сердись, малыш. Я пекусь и о твоей, и о ее пользе. Видишь ли, здесь нам некогда играть в прятки. Я серьезно тебя спрашиваю: что она умеет делать?

— Я серьезно тебе отвечаю: ничего.

— Способна ли она стать секретарем, телефонисткой, манекенщицей или еще я не знаю чем?

Комб понял, что он зря все это затеял. В этом была его вина.

Он уже расплачивался за свое предательство.

— Послушай, старик… Бармен! Повторите!

— Мне не надо.

— Заткнись! Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Понимаешь? Ты думаешь, я не понял, что с тобой происходит, когда ты вошел с таким похоронным видом? А прошлый раз, когда мы уходили от Гурвича… Все та же песня. Неужели ты воображаешь, что я это не усек? Ну и как, а? Твоей мышке, ты говоришь, тридцать или тридцать три, а это означает добрых тридцать пять на правильном французском языке. Хочешь, я дам тебе один хороший совет, который ты, конечно, постараешься не выполнить… Но совет — вот он в чистом виде. Брось ты все это, дружище!

Ну, допустим, что я ничего тебе не говорил, и тогда добавлю: как далеко зашло у вас дело?

Он ответил глупо, сердясь сам на себя, и прежде всего за то, что пасует перед каким-то Ложье, который, как он ясно понимал, был ниже него на много голов.

— Да никак.

— Тогда чего ты трепыхаешься? Нет ни брата, ни мужа, ни любовника, которые могли бы тебя шантажировать? Нет факта похищения, официально удостоверенного, или, я не знаю, какой-нибудь махинации, с помощью которых в Америке улавливают мужчин? Надеюсь также, что тебе не пришла в голову шальная мысль переспать с ней в отеле соседнего штата, что могло бы рассматриваться как федеральное преступление и дорого тебе стоить?

Что же мешало ему набраться смелости встать и уйти? Неужели же несколько «манхэттенов», которые он выпил? Получается, что их любовь можно утопить в четырех или пяти коктейлях?

— А ты можешь говорить серьезно?

— Но я, старик, как раз и говорю с тобой на полном серьезе. Я, может, и шучу, но когда я шучу, я более всего серьезен. Твоя тридцатитрехлетняя мышка без профессии, без работы, без счета в банке — конченый человек, понимаешь ты это или нет? Я даже не поведу тебя в «Валдорф», чтобы проиллюстрировать то, что хочу сказать. Ну, здесь мы в баре, где в основном мужчины, а выйди за дверь, пересеки коридор, и ты обнаружишь не менее пятидесяти девиц от восемнадцати до двадцати лет, одна другой красивее, к тому же некоторые из них девственницы. И все они в той же ситуации, что и твоя прекрасная дама… И все же сейчас эти девушки, на каждой из которых украшений и тряпок не меньше чем на тысячу долларов, отправятся спать черт знает куда, закусив небольшим бутербродом с кетчупом в кафетерии. Скажи мне, ты сюда приехал работать или нет?

— Сам не знаю.

— Коли не знаешь, возвращайся во Францию и подписывай не раздумывая контракт, который тебе предложат в театре Порт-Сен-Мартен или в театре Ренессанс. Я знаю, что ты поступишь по-своему и что ты будешь на меня сердиться и уже сердишься, но ты не первый из тех, кого я вижу, как они приезжают сюда и потом катятся вниз, потеряв равновесие.

Ведь ты-то решился крепко держать руль? Тогда давай действуй… Или предпочитаешь играть Ромео и Джульетту? В таком случае good night[4], старик. Бармен!

— Нет, я плачу…

— Я тебя столько сегодня ругал, что имею право заплатить за то, что мы выпили. Ну что же она тебе рассказывает, твоя малышка? Естественно, разведенная… К этому возрасту они все разводились хотя бы один раз.

— Почему обязательно Кэй должна быть разведенной?

— Она немало помыкалась по свету, не так ли? А теперь она ищет, где бросить якорь.

— Ты ошибаешься, уверяю тебя.

Он не мог больше сдерживаться, ибо чувствовал, что уже не в силах продолжать предавать Кэй.

— Ты умеешь плавать?

— Немного.

— Допустим, что немного. Иначе говоря, способен выбраться, если упадешь в спокойную и не очень холодную воду. Ну а если в это же самое время какой-то безумец бьется в воде и цепляется за тебя изо всех сил? А? Как тогда? Отвечай!

Он знаком попросил налить еще.

— Вот так, старик! Она будет биться в воде, поверь мне. И вы оба пойдете ко дну. Еще позавчера, когда мы расстались, я не хотел тебе этого говорить, поскольку у тебя был такой вид, что казалось, ты готов был поссориться из-за любого пустяка. Сегодня ты явно более разумен.

Комб чувствовал себя задетым и стал покусывать губы.

— Понимаешь, когда я увидел, как ты вчера с молитвенным видом засовывал свою монетку в щель музыкального ящика… и ждал, когда заиграет пластинка, с лицом девицы, млеющей от восторга при виде обожаемого киноактера… Нет, старик, негоже так себя вести ни тебе, ни всем нам, которые живут этим бизнесом и знают, как эти вещи делать! Итак, позволь мне повторить тебе последний раз как другу, которого я люблю: ты пропащий человек, Франсуа.

Им принесли сдачу. Ложье взял ее, опустошил залпом свой стакан, отсчитал чаевые и встал.

— Ты в какую сторону?

— Я иду домой.

— А дом твой где-то у черта на куличках. Там у тебя нет даже телефона. Как же, по-твоему, продюсеры смогут тебя разыскать?

Они вышли друг за другом, постояли немного на Мэдисон-авеню, швейцар ждал их знака, чтобы открыть им дверцу такси.

— Видишь ли, друг мой, у нас во Франции обычно делают всего лишь один раз попытку испытать свой шанс, а здесь можно делать и две, и три попытки. Но нельзя, конечно, перегибать палку. Я могу тебе рассказать о пташечках, которые начинали как Show girl или как машинистки в шестнадцать лет, в восемнадцать они уже разъезжали в «роллс-ройсах», а в двадцать два снова шли на сцену статистками и начинали с нуля. Я знавал и таких, которые по два-три раза испытывали свою судьбу, заново принимались заниматься бизнесом, уже имея в прошлом и особняк на Парк-авеню, и яхту во Флориде. А кое-кому удавалось выйти снова замуж или жениться весьма удачно. Есть ли у нее хотя бы драгоценности?

Франсуа не счел нужным отвечать. Да и что он мог ответить?

— Поверь мне, моему небольшому опыту: ничего, кроме места билетерши в кинотеатре, ей не найти. Да и то еще только по протекции. Ты на меня сердишься? Тем хуже. И тем лучше. Всегда сердятся какое-то время на врача, который кромсает ваш живот. Ты заслуживаешь лучшей участи, старина. Когда ты это поймешь, ты излечишься. Bye, bye![5]

Комб, должно быть, изрядно выпил. Он этого не заметил из-за той быстроты, с которой сменялись тосты, из-за шума, царившего в баре, из-за тревожного ожидания разговора с Ложье, который он хотел провести наедине.

Он вновь мысленно увидел фотографию своей жены на первой странице парижской газеты, с пушистыми волосами и с головой, слишком крупной для ее плеч.

Именно это, по мнению кинокритиков, и придавало ей вид юной девушки, а также то, что у нее были узкие бедра.

Неужели же Ложье обладал даром провидца или же просто был в курсе дела?

— Билетершей в кинотеатре, — сказал он, — да и то еще!..

И действительно, да и то еще, коль скоро эта работа не подходила ей по здоровью.

Можно делать попытку два, три раза…

И вдруг, когда он одиноко брел по тротуару, на который падали из освещенных витрин косые лучи света, он внезапно все понял.

Кэй делала разные попытки, и он стал ее последним шансом. Он подвернулся ей в нужный момент. Опоздай он на каких-нибудь четверть часа и не прояви должного внимания там, в сосисочной, а то и просто мог выбрать другой табурет, и тогда на его месте оказался бы какой-нибудь пьяный матрос или бог знает кто…

Он ощутил к ней прилив нежности. Это была реакция на его слабость и трусость.

Ему захотелось скорее прийти и успокоить ее, заверив, что всем этим Ложье, какие только есть, с их поверхностным и высокомерным жизненным опытом, не удастся помешать их любви.

Конечно же, он был заметно пьян. В этом он лишний раз убедился, когда, задев какого-то прохожего, снял перед ним шляпу, пытаясь извиниться.

Но зато был он искренен, а другие, все эти Ложье, этот человек с крысиной физиономией, с которым он пил первые аперитивы и который торжественно удалился с американкой, все эти люди здесь, в «Ритце», и там — у Фуке, были, по сути дела, мелкими крохоборами.

Это слово, которое вынырнуло откуда-то из глубины памяти, доставило ему огромное удовольствие, и, продолжая свой путь, он громким голосом твердил:

— Эти проклятые крохоборы…

Он злился на них.

— Крохоборы, и ничего больше. Я им покажу.

А что он им покажет? Он не знал. Да это и не имело значения.

Он им покажет…

И не нужны они ему больше, ни эти Ложье, ни эти Гурвичи — который, кстати сказать, ему даже не пожал руки, и казалось, что вообще с трудом его узнавал, — никто ему больше не нужен…

— Крохоборы!

Да и жена его не нуждалась в том, чтобы делать две или три попытки: ей достаточно было одной. Но она, однако, не удовлетворилась тем, что ей удалось урвать, и фактически использовала его, чтобы делать сейчас карьеру своему альфонсу.

Это так и есть. Когда с его помощью она поступила работать в театр, она годилась лишь на то, чтобы играть субреток, открывать дверь с неуклюжим видом и бормотать с дрожью в голосе:

— Кушать подано, госпожа графиня.

И вот она стала Мари Клэруа. Даже имя и то было придумано им! В действительности же ее зовут Тереза Бурико, отец ее торговал башмаками в маленьком городке в департаменте Юра на рыночной площади.

Он хорошо помнит тот вечер в ресторане «Еремайер» на авеню Клиши, когда они сидели вдвоем за столом, накрытым скатертью в мелкую клеточку, и с удовольствием ели омара по-американски. Он ей тогда объяснял:

— Видишь ли, Мари — это очень по-французски… Да и не только, оно вообще универсально. Из-за его банальности этим именем сейчас никого не называют, разве только служанок. И поэтому оно покажется оригинальным… Мари…

Она попросила его произнести вслух несколько раз:

— Мари…

— Ну а теперь — фамилия «клэруа… есть в ней от слова Клэр[6] и есть что-то от слова Клэрон»[7]. Есть еще…

Черт побери! К чему он об этом вспоминает? Плевать ему и на Клэруа, и на ее хахаля, который собирается сделать себе имя исключительно на том, что наставил рога ему, Комбу!

Ну а этот самодовольный и снисходительный идиот, который толковал ему о мышке, об ее тридцати двух или тридцати трех годах, о драгоценностях, которых у нее нет, и о местечке билетерши… и то, если будет протекция.

Как-то недели за две до встречи с Кэй Ложье спросил у него с уверенностью человека, который принимает себя за Господа Бога:

— Сколько времени ты сможешь продержаться, мой малыш?

— Это зависит от того, что ты имеешь в виду.

— Ежедневно идеально отутюженный костюм в прессинге[8] и безукоризненно чистое белье, достаточное количество денег на аперитивы и на такси…

— Пожалуй, пять, от силы — шесть месяцев. Когда родился мой старший сын, я оформил страховку, по которой ему должны выплатить капитал по достижении восемнадцати лет, но я могу взять ее сейчас, потеряв немного…

Ложье было плевать на его сына.

— Ну хорошо, пусть будет пять-шесть месяцев. Живи где хочешь, в какой угодно трущобе, но обзаведись хотя бы телефоном.

То же самое вроде бы говорил ему сегодня и Гурвич? Удивляет ли его такое совпадение? Ему надо было бы дождаться автобуса, что вполне было возможным в это время. Минутой больше, минутой меньше — это уже ничего не изменит, все равно будет волноваться Кэй.

Кэй…

Как по-разному звучит это слово сейчас и два-три часа тому назад, или еще раньше, утром, или в полдень, когда они обедали вдвоем, сидя друг против друга, и забавлялись, глядя на физиономию маленького еврея-портного, которому Кэй решила доставить, не говоря от кого, роскошного омара.

Они были так счастливы! Имя Кэй, как его ни произноси, приносило ему столько успокоения.

Он сказал свой адрес шоферу. Ему показалось, что небо стало совсем черным, угрожающе нависло над улицами. С хмурым видом он откинулся на сиденье. Он был сердит на Ложье и на человека, похожего на крысу, но не знал, стоит ли ему сердиться на Кэй. Вдруг, в тот самый момент, когда такси остановилось и он еще не успел принять должный вид, подготовить себя к встрече, чтобы вновь вступить в круг их любви, как он увидел ее. Она стояла с потерянным видом у края тротуара и, задыхаясь, выкрикивала:

— Наконец-то, Франсуа! Иди скорее… Моя Мишель…

Потом без всякого перехода заговорила от волнения по-немецки.

* * *

Атмосфера в комнате была тяжелой, и всякий раз, как он выходил на улицу, Комбу казалось, что становилось все темнее, хотя освещение было таким же, как обычно.

Он спускался и поднимался три раза. В третий раз вернулся около полуночи. С его пальто стекала вода. Лицо было холодным и влажным, потому что на улице вдруг хлынул проливной дождь.

Разговор о телефоне, об этом злополучном телефоне, преследовал его сегодня весь день. Даже Кэй и та сказала в сердцах, ибо не могла в этих обстоятельствах владеть собой:

— Как же так получилось, что у тебя нет телефона?

Энрико собственной персоной заявился к вечеру и принес телеграмму. Еще одно совпадение, ибо он пришел примерно в то самое время, когда Комб входил в бар «Ритца», испытывая чувство вины. Если бы только он вернулся сразу же, как обещал…

Он не ревновал на этот раз. А может быть, все же Кэй плакала у него на плече и он рассыпался в утешениях?

И другое совпадение. Накануне, когда они ходили за покупками по кварталу, Кэй вдруг сказала:

— Надо было бы, вероятно, оставить мой новый адрес на почте. Я, конечно, не могу сказать, что у меня большая переписка, но понимаешь…

Дело в том, что она все время пыталась не давать ему повода для малейшего укола ревности.

— И я должна была бы дать его и Энрико. Если письма придут по адресу Джесси…

— А почему бы тебе ему не позвонить?

Им тогда и в голову не могло прийти, что это сыграет такую важную роль. Они вошли в кафе, как тогда, в прошлый раз. Он увидел, что она начала разговор. Губы ее шевелились, но слов не было слышно.

И он совсем не ревновал.

А Энрико на следующий день пришел забирать свои вещи из спальни Джесси. Он обнаружил почту для нее и для Кэй. Была там также и телеграмма для Кэй, принесенная за сутки до того.

Поскольку телеграмма пришла из Мексики, то он решил сам занести ее Кэй. Он застал ее в комнате, она готовила ужин и была в халате бледно-голубого цвета, делающим ее похожей на молодоженку.

«Мишель тяжело больна Мексике — тчк — Можете, если нужно, получить деньги поездки коммерческом и промышленном банке. Ларски».

Он не просил ее приехать, предоставляя ей свободу действий. Предвидя, что у нее может не оказаться денег, он холодно, но корректно сделал все необходимое.

— Я даже не знала, что он привез девочку в Мексику. В последнем письме, которое я получила четыре месяца тому назад…

— В последнем письме от кого?

— От дочери. Она, как видишь, пишет мне нечасто! Я подозреваю, что ей запрещают и она пишет тайком, хотя и не признается в этом. Ее последнее письмо пришло из Венгрии, и она мне ничего не писала о возможной поездке. Что же с ней? Легкие у нее, в отличие от меня, крепкие. Мы ее показывали в детстве самым крупным профессорам. Франсуа, а вдруг это несчастный случай, а?

Зачем он пил все эти аперитивы? Когда он принялся ее утешать, ему было стыдно за свое дыхание, ибо она не могла не почувствовать, что он сильно выпил. Он отяжелел и погрустнел.

Еще до того, как он вернулся, какая-то тяжесть придавила его плечи, и он никак не может до сих пор ее стряхнуть.

— Поешь, бедняга Франсуа. Ты пойдешь звонить после…

Но нет, он не стал есть и спустился вниз, в итальянский ресторан, чтобы оттуда позвонить.

— Тебе вряд ли что удастся, ты увидишь. Нет ночных рейсов в Мексику. Энрико уже узнавал.

Если бы он вернулся вовремя, Энрико не пришлось бы заниматься тем, что его не касается.

— Есть два рейса завтра утром, с часовым интервалом, но все места заняты. Их, кажется, заказывают за три недели.

Он все же позвонил, как будто ожидал чуда.

Но вернулся ни с чем.

— Первый поезд отходит в семь тридцать утра.

— Я поеду на нем.

— Я попытаюсь заказать место в пульмановском вагоне.

И снова отправился звонить. Все было каким-то серым, и сильно давила тяжесть. В этих хождениях было что-то очень значительное и в то же время призрачное.

Его отсылали от одного бюро к другому. Он не имел достаточного опыта обращения в американские железнодорожные компании.

А тут еще полил сильный дождь, который стучал по тротуарам, заливал поля шляпы. Когда он опускал голову, вода лилась на пол.

Все это могло бы показаться смешным, но сейчас раздражало.

— Уже поздно заказывать места. Служащий мне посоветовал приехать на вокзал за полчаса до отхода поезда. Всегда есть такие пассажиры, которые бронируют места заранее, а в последний момент что-нибудь им мешает уехать.

— Ты так измучился, Франсуа.

Он посмотрел на нее внимательно, и ему почему-то показалось, что не только мысль о дочери повергла Кэй в такое подавленное настроение. Вероятно, она думает в первую очередь о них, о том, что им предстоит вскоре разлука.

Эта телеграмма на желтоватом клочке бумаги сыграла роль злого рока. Она появилась как бы в ответ на рассуждения Ложье и на те мысли, что весь вечер вертелись у него в голове.

Можно подумать, что нет другого выхода и сама судьба взялась расставить все на свои места.

Больше всего его смущало то, что он был уже почти готов принять ее приговор и покориться.

Его удручали внезапно охватившая вялость и почти полное отсутствие реакции.

Она укладывала чемодан и говорила ему:

— Я не знаю, как быть с деньгами. Когда Энрико пришел, банки были уже закрыты. Я могу поехать на другом поезде. Должен же быть днем.

— Нет, только вечером.

— Энрико хотел… Ты только не сердись! Ты знаешь, что в такой момент все это так мало значит! Он мне сказал, что, какая бы сумма мне ни понадобилась, достаточно позвонить ему ночью. Я не знаю, как быть?

— Тебе хватит четыреста долларов?

— Да, конечно. Только…

Они еще никогда не говорили о деньгах.

— Уверяю тебя, что меня это нисколько не стеснит.

— Может быть, я тебе оставлю бумагу, ну, я не знаю, такую, чтобы ты смог бы пойти завтра в банк и получить вместо меня.

— Еще будет время, когда вернешься.

Они не решались смотреть друг на друга. Будто что-то им мешало. Вслух они об этом не говорили. Могли ли они еще полностью поверить, что все это так и будет.

— Ты должна немного поспать, Кэй.

— Я вряд ли смогу заснуть.

Одна из глупых фраз, которые обычно говорят в подобных обстоятельствах.

— Ляг в кровать.

— Ты думаешь, есть смысл? Ведь уже почти два часа. Нужно будет уже в шесть часов выйти, ибо мы можем не поймать такси.

Она чуть было не сказала, по крайней мере ему так показалось: «Вот если бы был телефон…»

— Поэтому я должна встать в пять часов, понимаешь? Может быть, что-нибудь мне выпить?

Она легла, не раздеваясь. Он походил немного по комнате и тоже лег рядом с ней. Они не разговаривали и не закрывали глаза. Каждый пристально рассматривал потолок.

Никогда еще он не был таким грустным, никогда еще не чувствовал такого безысходного отчаяния. И это было отчаянье без слов, без точно сформулированной причины, подавленное, тяжелое состояние, которое было невозможно преодолеть.

Он прошептал:

— Ты вернешься?

Вместо ответа она поискала на одеяле его руку и плотно сжала ее, долго не отпуская.

— Я бы хотела умереть вместо нее.

— О смерти не может быть и речи. Замолчи.

Он подумал, что она, наверное, плачет, провел рукой по ее глазам, они были сухими.

— Ты останешься совсем один, Франсуа. Видишь ли, мне больно также из-за тебя. Завтра, когда ты вернешься с вокзала…

Внезапная мысль напугала ее, и она чуть приподнялась и стала разглядывать его, тараща глаза, пытаясь увидеть что-нибудь в темноте.

— Ведь ты поедешь со мной на вокзал? Нужно обязательно, чтобы ты поехал! Ты меня извини, что я прошу тебя, но я боюсь, что одна я не смогу. Я должна уехать, ты должен меня отправить, даже если…

Она спрятала голову в подушку, и они больше оба не двигались, замкнувшись каждый в свои мысли, ибо они оба начинали уже приучать себя к новому одиночеству.

Небо в пять утра было еще более темным, чем в полночь. Казалось, что на улице почти нет освещения и слышно было, как стучат капли дождя, который продолжался до рассвета.

— Пора вставать, Кэй.

— Да, да…

Он не поцеловал ее. Они не целовались и ночью, может быть, из-за Мишель, а может быть, из-за того, что боялись взрыва чувств.

— Оденься потеплее.

— У меня есть только мех.

— Надень хотя бы шерстяное платье.

Они пытались заглушить тоску банальными, простыми фразами типа:

— А ты знаешь, в поездах обычно очень тепло.

Она выпила кофе, но не смогла заставить себя поесть. Он помог ей захлопнуть переполненный чемодан. Она обвела взглядом комнату.

— Ты не против, если все остальное я оставлю здесь?

— Пора ехать. Пошли.

Свет горел всего в двух окнах. Люди, наверное, тоже торопились на поезд, или в доме были больные.

— Подожди здесь, под аркой, а я пойду на угол посмотрю, нет ли там такси.

— Мы потеряем время.

— Если сразу же не найду, мы пойдем на метро. Ты будешь ведь стоять здесь, не так ли?

Вопрос был глупым, куда же она может уйти? И, подняв воротник пальто, он бегом направился на угол улицы, прижимаясь к зданиям. Едва он успел добраться до цели, как услышал сзади голос:

— Франсуа!.. Франсуа!

На середине мостовой стояла Кэй и махала ему рукой. Недалеко от них только что остановилось такси, привезшее пару, которая провела ночь вне дома.

Словом, смена пассажиров. Одни возвращаются, другие уезжают. Кэй, взявшись за ручку дверцы, стала договариваться с шофером, пока Комб бегал за чемоданом, оставленным под аркой.

— На Центральный вокзал.

Сиденья были влажными, все было мокрым вокруг, воздух — безжалостно холодным. Она прижалась к нему. Они оба молчали. На улицах никого не было. Не встретилось ни одной машины на их пути вплоть до самого вокзала.

— Ты не выходи, Франсуа, возвращайся домой.

Она произнесла эти слова с нарочитой бодростью, чтобы придать ему смелости.

— Тебе еще целый час ждать.

— Это ничего. Я пойду в бар, выпью чего-нибудь горячего и попробую поесть.

Какие невероятные усилия она предпринимала, чтобы сохранить улыбку! Такси тем временем остановилось, но они не решались выйти и пересечь дождевую завесу, которая отделяла их от зала ожидания.

— Останься, Франсуа.

Нет, это не было слабостью или трусостью с его стороны. Но он действительно был не в состоянии выйти, последовать за ней по лабиринту вокзальных закоулков, следить за вздрагиванием стрелки часов на монументальной башне, переживать их расставание минуту за минутой, секунду за секундой, вплоть до момента, пока не откроют двери на перроне и он не увидит поезд.

Она повернулась к нему. Ее мех блестел каплями дождя. Губы же были горячими. Какое-то время они сидели, крепко обнявшись за спиной шофера. Комб увидел огонек в ее глазах и услышал, как она пробормотала словно во сне или в бреду:

— Теперь мне больше не кажется, что это отъезд, понимаешь… Скорее, это приезд.

Она еще раз прижалась к нему, потом открыла дверцу, сделала знак негру, который подхватил ее чемодан. Он все это запомнит навсегда. И как в три прыжка она подбежала к вокзалу, и то, что они никак не могли расстаться. Запомнятся ему и косые линии дождя, и капли, стучащие по тротуару.

Она оглянулась с улыбкой. Лицо ее очень побледнело. В одной руке она держала сумку. Ей оставалось сделать всего один шаг — и она исчезнет за широкой застекленной дверью. Кэй помахала свободной рукой, не поднимая ее высоко, почти не отрывая от тела, скорее, просто пошевелила пальцами.

Он видел еще ее силуэт за стеклом. Потом она решительно отправилась вслед за негром, а шофер такси наконец обернулся и спросил, куда его везти.

Он дал свой адрес и машинально набил трубку, чтобы перебить неприятный вкус во рту.

Она сказала ему: «Скорее, это приезд…»

Он смутно почувствовал в этом обещание.

Но пока еще ясно это не осознал.

8

«Моя дорогая Кэй!

Энрико, наверное, тебе рассказал о том, что со мной случилось. Значит, ты уже знаешь, что Рональд был великолепен, вел себя по-джентльменски, он все время оставался таким, каким ты его знаешь, и даже не поддавался своим обычным вспышкам холодной ярости. Да, я думаю, они бы ему и не помогли, учитывая то состояние, в котором я находилась».

Комб не пал духом, как этого боялся, а увяз в мелких повседневных заботах и делах. Первые дни, по крайней мере, в его хлопотах был хоть какой-то смысл. Еще в ту бесконечную ночь — которая казалась ему теперь слишком короткой — он спросил ее:

— Ты будешь мне звонить?

— Сюда?

Он поклялся, что безотлагательно поставит телефон, и занялся этим в первое же утро, боясь опоздать и не успеть к тому моменту, когда она будет звонить.

— Ты мне будешь звонить?

— Да, конечно, мой милый. Если смогу.

— Ты непременно сможешь, если захочешь.

— Я тебе позвоню.

С формальностями, связанными с установкой телефона, удалось покончить быстро. Дело оказалось настолько несложным, что это даже его немного огорчило. Он ведь готов был свернуть горы, чтобы добиться своего.

Кругом все было каким-то серым и грязным. Непрерывно шел дождь, иногда он смешивался со снегом, который тут же таял. На улице порой становилось так темно, что едва был виден маленький еврей-портной в его освещенной комнате.

Телефон установили на следующий день, и он не решался выходить из дома, хотя Кэй только прибыла в столицу Мексики.

— Я позвоню в справочную Нью-Йорка, — объяснила она ему, — и мне скажут твой номер.

Он уже пять или шесть раз связывался со справочной, чтобы удостовериться, что там известен его номер.

Это было странно. Кэй растворилась в дожде. Он видит ее теперь как сквозь стекло, по которому стекает дождевая влага, и оттого ее облик расплывается, деформируется. Но от этого ему еще сильнее хочется восстановить его, но ничего у него не получается.

Приходили письма, переадресованные из дома Джесси. Она ему сказала:

— Вскрывай их. От тебя у меня нет никаких секретов.

И все же он не осмеливался их вскрывать. Скопилось уже четыре или пять писем. Он решился, когда увидел письмо от Джесси, отправленное с океанского парохода на Багамских островах, откуда оно прибыло авиапочтой.

«…То состояние, в котором я находилась…»

Он знал эти письма теперь наизусть.

«…Вот если бы я не хотела во что бы то ни стало избежать драмы…»

Все это казалось уже каким-то далеким. У него сложилось впечатление, что он смотрит в бинокль с той стороны, которая уменьшает предметы, и они представляются нелепыми и несуразными.

«Я знаю, что Рик, припертый к стенке, не колеблясь, оставил бы свою жену».

Он мысленно повторял:

«Припертый к стенке!»

«…Но я предпочла уехать. Конечно, мне будет очень тягостно, и нескоро это пройдет. Нужно только суметь пережить трудный момент. Ах, как мы были с тобой счастливы, моя бедная Кэй, в нашей маленькой квартирке!»

«…Интересно знать, вернется ли это когда-нибудь. Трудно надеяться. Рональд внушает мне страх и приводит меня в состояние оцепенения, хотя я ни в чем не могу его упрекнуть. У него бывали прежде сильные приступы ярости, а теперь он проявляет такое хладнокровие, которое просто пугает. Он меня не оставляет одну ни на минуту. Кажется, что ему хочется даже читать мои мысли…»

«…И при этом он со мной необычайно нежен и предупредителен. Больше, чем раньше. Больше, чем во время нашего медового месяца. Помнишь, я тебе рассказывала случай с ананасом, ты еще смеялась? Так вот, теперь такого больше не случается».

«Все тут на пароходе принимают нас за молодоженов, и иногда это бывает забавно. Вчера сменили теплую одежду на легкую, летнюю, поскольку прибыли в тропическую зону. Уже становится жарко. Забавно было увидеть в одно прекрасное утро всех в белом, в том числе и офицеров экипажа, один из которых, совсем молоденький, с одним галуном, постоянно кидает на меня томные взоры.

Не вздумай рассказать моему бедному Рику, который может от этого просто заболеть.

Я совсем не знаю, бедняжка Кэй, как ты там. Для тебя это, должно быть, было особенно ужасным. Я мысленно ставлю себя на твое место и могу представить твое отчаянье и все время думаю, как ты поступила, что сделала…..»

Он чувствовал себя очень странно. В каком-то смысле он ощущал себя полностью освобожденным и безмятежным, временами мир виделся ему с такой четкостью, в таких резких тонах, что ему становилось физически больно.

«Моя дорогая Кэй!»

На этом письме была французская марка, и оно было послано из Тулона. Но разве Кэй не позволила ему их все вскрывать?

«Вот уже пять месяцев, как я от тебя не имею никаких известий. Но меня это не слишком удивляет с твоей стороны…»

Он прервался и стал читать медленнее, ибо каждое слово для него было важным.

«Мы вернулись во Францию, где меня ожидал сюрприз, который поначалу меня неприятно поразил. Моя подводная лодка и несколько других были переведены из Атлантического океана в Средиземноморскую эскадру. Иначе говоря, моим портом приписки стал Тулон вместо нашего доброго старого Бреста.

Для меня это было не так уж страшно. Но для моей жены это было ужасно, ибо она только что сняла новую виллу и произвела в ней значительные перемены. Она так огорчилась, что заболела».

Комб знал, что этот человек спал с Кэй, и ему было известно, при каких обстоятельствах. Он знал все мельчайшие подробности, которые он, можно сказать, сам же выклянчил у нее. Все это причиняло ему боль, но вместе с тем и доставляло некую радость.

«Мы в конце концов поселились в Ла Сейне, довольно приятном пригороде. Но трамвай проходит прямо около дома. Зато совсем рядом парк — парк, что хорошо для наших детей».

Ибо у него тоже дети.

«Толстяк чувствует себя прекрасно, хотя все продолжает поправляться. Он шлет тебе привет».

Толстяк!

«Фернанда нет больше с нами, ибо он получил назначение в министерство в Париж. Его легко можно представить в салонах улицы Руаяль, особенно на больших торжественных приемах.

Что же касается твоего друга Рири, я могу о нем сказать только то, что мы больше с ним не разговариваем. Говорим лишь по служебным делам. Это длится с той самой поры, как мы покинули берега благословенной Америки.

Я не знаю, то ли он ревнует меня к тебе, то ли я ревную. Да и он сам, очевидно, толком не знает.

Тебе, Кэй, только тебе, надлежит сделать выбор…..»

Он нервно сжал одеяло. И тем не менее оставался спокойным. Настолько спокойным, особенно в первые дни, что стал даже считать пустоту вокруг себя окончательной и постоянной. Тогда он хладнокровно подумал: «Все кончено».

Он был снова свободен, мог свободно в шесть часов вечера отправляться пить аперитивы столько, сколько ему захочется, встречаться с Ложье и болтать с ним.

И если тот заговорит о «мышке», он свободно может его спросить: о какой «мышке» речь?

Получалось, да с этим не приходится спорить, что он испытывает некоторое облегчение. Ложье был прав. Это не могло привести ни к чему хорошему, скорее всего, кончилось бы плохо.

Временами ему хотелось повидать Ложье. Он даже иногда приближался к «Ритцу», но не входил, потому что его вдруг охватывали угрызения совести.

Была еще кое-какая корреспонденция, адресованная Кэй, в основном это были счета, среди них попались ему счета из химчистки и от модистки, которая подновила ее шляпку. Насколько он мог понять, именно в ней она была, когда он ее встретил. Перед глазами возникла эта шляпка, чуть сдвинутая на лоб. Она приобрела для него сразу же ценность сувенира.

Шестьдесят восемь центов!

Не за шляпку, а за ее обновление. Добавлена какая-нибудь ленточка, или, напротив, что-нибудь убрано. Словом, какие-то чисто женские, глупые пустячки.

Шестьдесят восемь центов!

Он вспомнил эту цифру, вспомнил и то, что эта модистка жила на 60-й улице. Тогда он невольно представил себе, какой путь проделала Кэй, и, должно быть, пешком, подобно тому, какой они проделали ночью.

Сколько же они прошли пешком вместе!

Телефон был поставлен, но молчал. Иначе и не могло быть, ибо никто не знал о его существовании.

Кроме Кэй, которая ему обещала:

— Я тебе позвоню, как только смогу.

А Кэй не звонила. Он не решался выходить из дома. И часами сидел, уставившись в окно, подробнейшим образом изучая жизнь маленького еврея-портного. Он знал теперь, когда тот ест, в котором часу принимает и когда покидает свою обычную ритуальную позу на рабочем столе. Наблюдая другое одиночество, он набирался опыта одинокой жизни.

Ему было почти стыдно за тот омар, который они ему послали, когда были вдвоем. Ибо теперь он мысленно ставил себя на место другого.

«Моя маленькая Кэй!»

Все называют ее Кэй. Это вызвало у него ярость. Зачем только она посоветовала ему вскрывать все письма, которые придут на ее имя?

Это письмо было написано по-английски, корректно и сдержанно.

«Я получил Ваше письмо от 14 августа. Я был рад узнать, что Вы отдыхаете на природе. Надеюсь, что воздух Коннектикута Вам пойдет на пользу. Мне же мои дела помешали покинуть Нью-Йорк.

И все же…»

И все же что? Он, конечно, тоже спал с ней. Они все спали с ней! Избавится ли он когда-нибудь от этого кошмара?

«…Моя жена была бы в восторге, если бы Вы…»

Отпетый мерзавец! Хотя нет! Сам он виноват. Хватит! Просто надо с этим кончать. Остается лишь подвести черту.

Поставить точку, подводить черту.

Новая строка и большая черта, окончательная черта, которая, может, помешает ему еще страдать, страдать до конца своих дней.

Вот до чего он в конце концов додумался. Что будет страдать из-за нее до конца своих дней.

И он этому покорился.

По-глупому. Как, интересно, какой-нибудь дурак вроде Ложье отреагировал бы на такое признание?

А ведь это совсем просто, настолько просто, что он не находит даже слов.

Дело обстоит таким образом: Кэй здесь нет, а ему нужна Кэй. Однажды он решил, что переживает большую драму, когда его жена в сорок лет захотела испытать радость новой любви, чтобы снова почувствовать себя молодой. Неужели же он был таким уязвимым? Разве это имело хоть малейшее значение?

Он знал, что нет, не имело и что теперь для него вообще ничего другого не существовало, кроме Кэй, Кэй и ее прошлого, Кэй и… всего лишь телефонный звонок. Ему так нужно его услышать. Он ждал целый день, целую ночь. Заводил будильник на час ночи, потом на два, потом на три, чтобы быть уверенным, что не заснет и услышит, когда зазвонит телефон.

И в то же самое время он себе говорил:

«Очень хорошо. Все прекрасно. Это конец, все кончено и не могло кончиться иначе».

Его не покидало ощущение, что он потерпел катастрофу.

Это и не могло кончиться иначе! Он снова станет Франсуа Комбом. Его встретят в «Ритце» как больного, перенесшего операцию.

— Ну как, все кончилось?

— Кончилось.

— Не слишком было больно? Не болит больше?

И никто, никто не видит, как он кусает вечером подушку и униженно молит:

— Кэй… Моя маленькая Кэй… Позвони, сделай милость!

Улица была пуста. Нью-Йорк был пуст. Даже их маленький бар был пустым, и однажды, когда он хотел там послушать их пластинку, он не смог этого сделать, потому что один пьяный посетитель, которого тщетно пытались выставить за дверь, какой-то северный моряк, не то норвежец, не то датчанин, обхватил его за шею и жадно исповедовался ему на своем непонятном языке.

А может, оно и к лучшему? Она уехала, и навсегда. Он хорошо знал, и оба они хорошо знали, что навсегда.

«Это не отъезд, Франсуа… Это, скорее, приезд».

Что она хотела этим сказать? Почему приезд? Приезд куда?

«Мисс, позвольте мне вам напомнить о счете за…»

Три доллара и несколько центов за халат. Он вспоминает, что вынимал его из шкафа Джесси и укладывал в чемодан.

Во всем этом была Кэй. И Кэй была угрозой его спокойствию, его будущему. А Кэй была Кэй, без которой он не мог больше обойтись.

Десять раз на день он отрекался от нее и десять раз просил у нее прощения, чтобы снова от нее отречься несколько минут спустя. И он избегал, как будто чувствовал в этом какую-то опасность, малейших контактов с людьми. Он ни разу не был на радио, не видел ни Гурвича, ни Ложье. Порой он на них же за это сердился.

На седьмой день, даже, скорее, на седьмую ночь, когда он спал глубоким сном, в комнате раздался наконец телефонный звонок.

Часы лежали рядом с телефоном. Все было предусмотрено. Было два часа ночи.

Он услышал, как международные телефонистки обменивались позывными и переговаривались. Настойчивый голос глупо повторял:

— Алло… мистер Комб… Алло, мистер Комб?.. К… О… М… Б… Алло… Мистер Комб?

А за этим голосом слабо слышался голос Кэй, которой никак не давали вступить в разговор.

— Да, да… Комб… Да…

— Мистер Франсуа Комб?

— Да, да.

Она была там, на другом конце ночи. Она тихо спросила:

— Это ты?

Он ничего другого не нашел сказать в ответ, кроме:

— Это ты?

* * *

Он ей сказал однажды, еще в самом начале — и это очень ее позабавило, — что у нее два голоса. Один голос, самый обыкновенный, им может говорить любая женщина, а другой голос — низкий, слегка взволнованный, который поразил его с первого дня.

Он еще никогда не слышал, как она говорит по телефону. Голос, который доносился издалека, был более низким, чем обычно, более теплым. Говорила она медленно и с какой-то обволакивающей нежностью.

У него было желание крикнуть ей:

— Ты знаешь, Кэй… Все… Я больше не буду бороться…

Он понял, что никогда больше не отречется от нее. Ему не терпелось сообщить ей эту новость, которую он сам не знал еще несколько мгновений до того.

— Я не могла тебе позвонить раньше, — говорила она. — Я тебе объясню все это позже. Нет, никаких дурных новостей нет. Напротив, все прошло хорошо. Только мне было очень трудно позвонить. И даже сейчас. Я все же попытаюсь звонить каждую ночь.

— А я не могу тебе позвонить? Ты что, не в отеле?

Почему она замолчала? Поняла, что он огорчился?

— Нет, Франсуа. Я была вынуждена поселиться в посольстве. Не пугайся. И ни в коем случае не думай, что что-то изменилось. Когда я приехала сюда, Мишель только что прооперировали, причем прямо во время приступа. У нее был сильный плеврит и одновременно обнаружился еще и перитонит… Ты меня слышишь?

— Да, да. А кто там рядом с тобой?

— Горничная. Славная мексиканка, которая спит на том же этаже, что и я. Она услышала шум и пришла посмотреть, не нужно ли мне чего.

Он услышал, как она сказала служанке несколько слов по-испански.

— Ты еще здесь? Закончу о дочери. Пригласили лучших хирургов. Операция прошла удачно. Но еще нужно подождать несколько дней, так как могут быть осложнения. Вот и все, мой милый…

Она никогда еще не называла его «мой милый». Услышав эти слова, он совсем растерялся.

— Знаешь, я все время думаю о тебе. Как тебе, наверное, одиноко в твоей комнате? Ты очень страдаешь?

— Не знаю… Да… Нет…

— У тебя какой-то странный голос.

— Ты думаешь? Это, наверное, оттого, что ты никогда еще не слышала меня по телефону. Когда ты вернешься?

— Я не знаю точно. Постараюсь пробыть здесь по возможности недолго. Ну, от силы три-четыре дня.

— Это очень долго.

— Что ты говоришь?

— Говорю, что долго ждать.

Она засмеялась. Он был убежден, что она явно смеется там, на другом конце провода.

— Представь себе, стою босиком в халате, потому что телефон около камина. Очень холодно. А тебе? Ты в постели?

Он не знал, что ответить. Не знал, что говорить.

Он слишком долго предвкушал эту радость, и теперь он ее не узнавал.

— Ты вел себя хорошо, Франсуа?

Он сказал, что да.

И тогда он услышал на другом конце провода, как она совсем тихо и нежно стала напевать песню, которую они так часто ходили слушать, их песню.

Он почувствовал, что его грудь заполнила теплая волна, захлестнувшая его так сильно, что мешала двигаться, дышать, открывать рот.

Она кончила петь и после паузы (он не знал, то ли она заплакала, то ли, как и он, не имела силы продолжать разговор) прошептала:

— Спокойной ночи, мой Франсуа. Спи! Я позвоню тебе завтра ночью. Спокойной ночи.

Он услышал легкий шум. Это был, наверное, поцелуй, который она посылала ему через пространство. Вновь подключились телефонистки, и он даже не понял, что его попросили положить трубку, а потом и обругали.

— Спокойной ночи.

И это все. А кровать-то была пустой.

— Спокойной ночи, мой Франсуа.

Он же не сказал еще того, что хотел, не прокричал ей в трубку самое главное.

Вот только теперь он обрел вдруг дар речи и нашел нужные слова.

— Знаешь, Кэй.

— Да, мой милый.

— Вот ты сказала на вокзале… Понимаешь, твоя последняя фраза…

— Да, мой милый.

— Что это не отъезд, а приезд…

Она улыбалась, вероятно, улыбалась. И он так ясно представил себе эту улыбку, как будто увидел ее, и заговорил громким голосом, который странно звучал в этой пустой комнате, где он был совсем один.

— Я наконец понял… Много мне понадобилось времени, ты не находишь? Но не надо на меня за это сердиться…

— Нет, я не буду, мой милый.

— Видишь ли, дело в том, что мужчины вообще не обладают такой тонкостью, как вы… Ну а еще потому, что у них больше гордости.

— Да, мой милый. Это не имеет значения.

Голос ее был таким серьезным и таким нежным.

— Ты поняла все раньше меня. Ну а теперь я тебя догнал… Мы оба все поняли… Это чудесно, не так ли?

— Это чудесно, мой милый…

— Не плачь… Не надо плакать… Я тоже не плачу… Но я еще не освоился с тем, что понял, ты понимаешь?

— Я понимаю.

— Теперь все. Конец маршрута… Путь был долгим и порой трудным… Но я прибыл… И я знаю… Я тебя люблю, Кэй… Ты слышишь, а? Я тебя люблю… Я тебя люблю… Я тебя люблю…

И он опустил в подушку свое мокрое от слез лицо, тело его содрогалось от хриплых рыданий, а Кэй продолжала улыбаться, и изредка доносился ее голос, который шептал ему прямо в ухо:

— Да, мой милый.

9

Утром он получил письмо и, даже если бы на нем не было мексиканской марки, он сразу бы догадался, что оно от Кэй. Он никогда не видел ее почерка. Но уж очень он был для нее характерен. Настолько, что это его даже растрогало, потому что такую Кэй, по-детски пугливую и ужасно неосмотрительную, знал наверняка только он один.

Это, конечно, было смешно, но ему казалось, что в написании некоторых букв он узнавал изгибы ее тела, черточки над буквами напоминали ему кое-какие из тех еле заметных морщинок, которые иногда появлялись у нее. И отчаянная порывистость, и огромная слабость: графолог, очевидно, распознал бы у нее болезнь, ибо он полагал и почти был уверен, что она еще не выздоровела, не оправилась полностью от своей болезни, и всегда будет казаться, будто ей пришлось пережить ранение.

И ее столь заметные колебания в тех местах, где она натыкается на трудное для нее слово или слог, в орфографии которого не уверена.

Она ничего не сказала о письме во время телефонного разговора ночью. Вероятно, потому что у нее не хватило времени. Ей было нужно столько сказать ему, что она об этом и не подумала.

Серая мгла за окном действовала теперь на него успокаивающе, а дождь, который все продолжал лить, стал тихим аккомпанементом его мыслей.

«Мой дорогой!

Как же ты, наверное, одинок и несчастен! Вот уже три дня, как я приехала, но не могла найти времени, чтобы написать тебе, ни возможности позвонить. Но я постоянно думаю о тебе, мой бедный Франсуа, о том, как ты там, в Нью-Йорке, наверное, не находишь себе места от волнения.

Ибо я уверена, что ты чувствуешь себя совершенно потерянным и совсем одиноким, и спрашиваю сама себя: что же ты во мне мог найти такого, что мое присутствие так стало тебе необходимо?

Если бы ты видел, какое у тебя было выражение лица тогда, в такси, у Центрального вокзала! Мне понадобилось все мое мужество, чтобы не повернуть назад и не кинуться к тебе. Позволь мне признаться: я почувствовала себя от этого счастливой.

Возможно, я не должна была бы тебе этого говорить, но я с самого Нью-Йорка ни на минуту не перестаю о тебе думать, даже когда нахожусь в комнате моей дочери.

Я тебе позвоню сегодня ночью или завтра. Все будет зависеть от состояния Мишель, ибо я провожу все ночи в клинике, где мне поставили небольшую кровать в комнате рядом с ней. Признаться, я не осмеливалась просить соединить меня с Нью-Йорком. Мне тогда пришлось бы говорить или из моей комнаты — а дверь к дочери всегда открыта, — или же я должна была бы звонить из приемной, где сидит какая-то змея в очках, которая меня не переносит.

Если все будет хорошо, это моя последняя ночь в клинике.

Но я должна тебе объяснить, чтобы ты правильно все понял: ведь я тебя знаю, ты начнешь сам себя мучить.

Прежде всего покаюсь, что чуть было тебе не изменила. Но успокойся, мой дорогой друг. Ты сейчас увидишь, в каком смысле я употребляю это слово. Когда я тебя покинула у вокзала и приобрела билет, и себя почувствовала вдруг такой потерянной, что бросилась в ресторан, с трудом сдерживая себя, чтобы не разреветься. Твое осунувшееся лицо с трагическим взглядом, которое я увидела через стекло такси, все время стояло перед глазами.

У стойки рядом со мной сидел какой-то мужчина. Вряд ли я сейчас могла бы узнать и даже припомнить, старый он был или молодой. Но как бы то ни было, я обратилась тогда к нему:

— Вы не можете со мной поговорить? Мне еще ждать двадцать минут. Говорите что угодно, иначе я тут прямо на людях расплачусь.

Я, должно быть, опять выглядела дурой. Мое поведение подтверждало, как я сейчас понимаю. Я, по-видимому, стала говорить сама и выложила все, что было на сердце, и даже толком не помню, чего я там наговорила этому незнакомцу.

Рассказывала ему о тебе, о нас. Сказала, что уезжаю, а ты вот остаешься. Понимаешь? Потом мне вдруг пришло в голову, что я еще успеваю тебе позвонить. И только в телефонной кабине сообразила, что у тебя нет телефона.

В конце концов, даже не очень соображая, что делаю, я села в поезд. Проспала там целый день. Понимаешь, Франсуа, у меня даже не хватило сил встать и пойти в ресторан, я съела только один апельсин.

Тебе не наскучил еще мой рассказ? Моя дочь спит. Дежурная сестра только что вышла, ибо под ее опекой двое больных, а другому нужно каждый час класть лед на живот. Я сижу в своей кровати, как, бывало, когда-то в санатории. Стены комнаты покрыты эмалевой краской. Горит маленькая лампочка, света которой хватает только на то, чтобы осветить бумагу у меня на коленях.

Думаю о тебе, о нас. Хочу понять, как это стало возможным. Меня этот вопрос мучает все время. Видишь ли, у меня такое впечатление, что я этого не заслуживаю! И я так боюсь причинить тебе боль. Ты знаешь, что я хочу сказать, мой Франсуа, и убеждена, что ты поймешь это в один прекрасный день: я люблю первый раз в жизни. Может быть, ты начал уже это чувствовать? Мне хотелось бы это прежде всего для тебя самого, чтобы ты больше не страдал.

Нельзя мне больше говорить о таких вещах, а то я не выдержу и позвоню в Нью-Йорк прямо отсюда, несмотря на присутствие Мишель.

Я почувствовала себя несколько смущенной, обнаружив ее уже почти девушкой. Она очень на меня похожа. Больше, чем когда была маленькой. И все тогда утверждали, что она вылитый отец. Она также это заметила и — извини меня, что я тебе пишу об этом с некоторой гордостью — стала смотреть на меня, как мне кажется, с явным восхищением.

Когда я после двух дней пути приехала, было уже одиннадцать часов вечера. Еще на границе я на всякий случай дала телеграмму и поэтому увидела автомобиль с гербом посольства.

Было очень странно ехать одной в огромном лимузине по освещенному городу, где люди, казалось, только начинали активную жизнь.

Шофер мне объявил:

— Пусть мадам успокоится. Врачи считают мадемуазель вне опасности. Ее оперировали вчера в самой хорошей клинике.

Я была рада, что Л. не приехал на вокзал. Его не было в посольстве, где меня принимала своего рода экономка, типичная венгерка с видом гранд-дамы, много повидавшей на своем веку. Она провела меня в отведенное для меня помещение.

— Если вы пожелаете отправиться в клинику сегодня ночью, одна из машин остается в вашем распоряжении.

Я не знаю, поймешь ли ты мое состояние духа, когда я, с моим жалким чемоданчиком, оказалась одна в этом громадном дворце.

— Горничная вам приготовит ванну. Вы, несомненно, скушаете чего-нибудь?

Я даже не знаю, что я ела. В мою комнату привезли столик, полностью сервированный, как в отеле, с бутылкой токайского. Не знаю, будешь ты смеяться или сердиться, но я не скрою от тебя, что выпила ее всю.

Клиника находится почти за городом, на холме… Все происходило очень церемонно. Л. находился в салоне с одним из хирургов, который только что осмотрел Мишель. Л. поклонился мне и, представляя меня врачу, сказал:

— Мать моей дочери.

Он был во фраке. В этом не было ничего удивительного, так как он должен был показаться на каком-то официальном приеме, но это придавало ему еще более ледяной вид, чем обычно.

Врач объяснил, что, по его мнению, опасности никакой больше нет, но попросил еще три-четыре дня, чтобы вынести окончательное суждение. Когда он вышел, мы остались одни в этой комнате, которая служила приемной и напомнила мне монастырь. Л., сохраняя полное спокойствие и непринужденность, сказал мне:

— Не сердитесь, что я вас известил с некоторым опозданием, но было непросто узнать ваш последний адрес.

Но ты-то знаешь, милый, что это не последний, поскольку мы живем у нас.

Извини меня за то, что я лишний раз употребляю эти два слова, но мне так хотелось их написать и произнести вслух, хотя бы вполголоса, чтобы убедиться, что это так и есть. Я себя чувствую здесь такой несчастной! Нет, я не хочу тебя огорчать. Ты сам не менее несчастен, и я должна быть возле тебя. Я так остро чувствую, что только там мое настоящее место!

Операцию решили делать совершенно неожиданно, прямо ночью. Я пытаюсь тебе рассказать, но мысли мои немного путаются. Представь себе, что я до сих пор не знаю, с какого времени Мишель в Мексике. Мы не смогли пока с ней поговорить. К тому же она немного стесняется меня и не знает что говорить. А когда я говорю, то сиделка делает мне знак, что я должна молчать. К этому же призывает надпись на стене.

Что же я хотела тебе еще сказать, Франсуа? Я забыла даже, сколько дней я здесь уже нахожусь. Я сплю в комнате дежурной сестры, но она заходит сюда редко. Мне кажется, я тебе говорила, что она очень занята в другой палате, там вроде тоже девушка.

Часто Мишель тихо разговаривает во сне. Говорит всегда по-венгерски и упоминает имена людей, которых я не знаю.

Утром я присутствую при ее туалете. У нее небольшое тельце, которое так напоминает мое в ее возрасте, что мне хочется плакать. И такая у нее стыдливость, как и у меня была в ту пору.

Некоторые туалетные процедуры она стесняется производить при мне. Я должна обязательно выйти, она не хочет даже, чтобы я оставалась в комнате, повернувшись к ней спиной.

Мне неизвестно, что она обо мне думает, что ей рассказывали. Она наблюдает за мной с любопытством и с удивлением. Когда приходит ее отец, она молча разглядывает нас обоих.

Может быть, нехорошо даже писать об этом, но я думаю, Франсуа, только о тебе, все время, даже тогда, когда у Мишель в десять вечера случился легкий обморок, от чего все перепугались и позвонили в Оперу, чтобы предупредить отца.

Я, наверное, какое-то бессердечное чудовище?

Л. даже смотрит на меня с изумлением. Видишь ли, мне начинает казаться, что, наверное, с тех пор как я знаю тебя, с тех пор как я тебя полюбила, во мне появилось что-то новое, что поражает даже совсем равнодушных людей. Ты бы видел, как меня разглядывает эта вдовствующая особа, которая служит экономкой в посольстве.

Дело в том, что каждое утро за мной заезжает машина и отвозит меня в посольство. Я сразу же поднимаюсь в мои апартаменты. Там, у себя, я ем. И еще ни разу не видела обеденного зала посольства, и если мне удалось увидеть однажды анфиладу салонов, то только потому, что шла уборка и все двери были открыты.

Наши беседы, а точнее говоря, всего одна беседа с Л., ибо, по сути дела, только она и заслуживает этого слова, проходила в его служебном кабинете. Он позвонил мне и спросил, могу ли я встретиться с ним в одиннадцать часов.

Он разглядывал меня, как и все, с явным изумлением, но и с некоторой жалостью, может быть, из-за моего платья, из-за пальцев без украшений и лица без косметики, ибо мне было не до нее. В его взгляде было так же, как я тебе уже говорила, что-то такое, чего я не могу объяснить. Люди, по-видимому, смутно догадываются, что это любовь, и им делается не по себе.

Он спросил меня:

— Вы счастливы?

— Да, — ответила я просто, глядя ему прямо в лицо так, что он вынужден был опустить глаза.

— Я хочу воспользоваться, если можно так сказать, этим печальным обстоятельством, позволившим нам встретиться, чтобы объявить вам о моей предстоящей женитьбе.

— А мне казалось, что вы уже давно вступили во второй брак.

— Да, я был женат, но это была ошибка.

И сделал резкий жест. Ты не будешь меня ревновать, Франсуа, если я тебе скажу, что у него очень красивые руки.

— Теперь же я женюсь по-настоящему и заново начинаю строить свою семейную жизнь. Вот почему я позвал сюда Мишель, ибо она займет место в моем новом семейном очаге.

Он полагал, что я, очевидно, стану рыдать, биться в истерике или что-нибудь в этом роде. А я же все это время, клянусь тебе и умоляю в это поверить, не переставала думать о тебе. Мне так хотелось ему объявить:

— Я люблю!

Но он уже это понял, почувствовал. Да и невозможно это ни от кого скрыть.

— Вот почему, Катрин…

Извини меня еще раз, я не хочу причинять тебе боль, но необходимо, чтобы я тебе рассказала все.

— …вот почему не сердитесь, пожалуйста, на меня, если я попрошу вас не входить в тесный контакт с обитателями этого дома и выскажу пожелание, чтобы ваше пребывание здесь не слишком затягивалось. Сообщить вам об этом я счел своим долгом.

— Благодарю вас.

— Есть еще и другие вопросы, которые я уже давно собирался урегулировать, и если я этого не сделал до сих пор, то только потому, что невозможно было узнать ваш адрес.

Об этом мы потом поговорим, Франсуа. Я, впрочем, еще не приняла определенного решения. Но запомни хорошенько: что бы я ни делала, я это делаю для тебя.

Теперь ты почти все знаешь о моей жизни здесь. Не думай только, что я всем этим унижена. Я совсем чужая в доме, где не вижу никого, кроме экономки и слуг. Они вежливы, холодно-почтительны. Только одна маленькая горничная из Будапешта, по имени Нушу, видя однажды утром, как я выхожу из ванной, сказала мне:

— Кожа у мадам совершенно такая же, как у мадемуазель Мишель.

Ты тоже, мой дорогой, как-то вечером сказал, что тебе нравится моя кожа. У моей дочери она еще более нежная и белая. И тело ее…

Ну вот, я опять погрустнела. Я не хотела быть грустной в этот вечер, когда пишу тебе. Мне так бы хотелось порадовать тебя хоть чем-нибудь.

Но мне нечем тебя порадовать. Напротив. Ты знаешь, о чем я думаю, да и ты невольно думаешь об этом все время. Меня порой охватывает страх, и я спрашиваю себя: а должна ли я возвращаться в Нью-Йорк?

Если бы я была женщиной с героическим характером, о которых мне доводилось слышать, я бы так и поступила. Я бы уехала, как говорится, не оставив адреса, а ты, может быть, быстро успокоился.

Но я, мой дорогой Франсуа, совсем не героиня. Я даже, по сути дела, и не мать. Находясь у ложа больной дочери, я думаю о своем любовнике и пишу любовнику. Я с гордостью начертала это слово в первый раз в моей жизни.

Мой любовник…

Это совсем как в нашей песне, ты ее еще не забыл? Ходил ли ты ее слушать? Я бы не хотела, чтобы ты ходил. Представляю твое печальное лицо, когда ты ее слушаешь, и боюсь, что ты напьешься.

Не делай этого. Я все время думаю: чем же ты заполняешь эти дни, эти бесконечные дни ожидания? Ты, должно быть, по многу часов сидишь в нашей комнате и знаешь, наверное, теперь все подробности жизни нашего маленького еврея-портного, которого мне так не хватает.

Я не хочу больше об этом думать, а не то с риском вызвать скандал я позвоню прямо отсюда. Лишь бы тебе удалось сразу поставить телефон.

Я уже спросила Л. небрежным тоном:

— Вы не будете возражать, если мне придется позвонить отсюда в Нью-Йорк?

Я увидела, как он сжал челюсти. Только не подумай чего-либо. У него это обычный тик, почти единственный признак волнения, который можно прочесть на его лице.

Мне кажется, что он был бы рад узнать, что я совсем одинока и даже качусь под откос.

Нет, не для того, чтобы этим воспользоваться! С этим все кончено. Но из-за своей чудовищной гордости.

Слегка склонившись (это еще одна из его маний), он сказал мне холодным тоном, очень дипломатично:

— Когда пожелаете.

Он понял. И мне так захотелось, мой дорогой, бросить ему в лицо твое имя, воскликнуть:

— Франсуа!..

Если так будет еще продолжаться, в какое-то время я не выдержу и заговорю о тебе с кем-нибудь, все равно с кем, как это было на вокзале. Ты ведь не сердишься на меня за эту мою выходку на вокзале? Понимаешь ли, что это произошло из-за тебя? Мне трудно долго носить в себе одной все, что связано с тобой. Я этим была переполнена.

Помню, с каким видом ты мне сказал:

— Ты не можешь обойтись, чтобы не обольщать кого-нибудь, будь то официант кафетерия или шофер такси. Ты так нуждаешься в мужском внимании, что готова ждать его даже от нищего, которому даешь пять су.

Ах, что там! Я тебе сейчас признаюсь в другом. Нет… Ты меня осудишь… Ну да ладно… А если я тебе скажу, что я чуть не заговорила о тебе с моей дочерью и что я все же рассказала ей о тебе, но туманно. О! Очень туманно, не бойся, как о большом друге, на которого я могу всегда во всем положиться.

Уже четыре часа утра. Я даже не заметила, как прошло время. У меня нет больше бумаги. Я и так исписала все поля, ты же видишь, и я беспокоюсь, как ты разберешь.

Я так бы хотела, чтобы ты не грустил, не чувствовал себя одиноким и тоже бы верил. Я все бы отдала за то, чтобы ты не страдал больше из-за меня.

Следующей ночью или через ночь я тебе позвоню, я услышу тебя, я буду у тебя.

Я ужасно устала.

Спокойной ночи, Франсуа».

* * *

У него в самом деле складывалось впечатление в этот день, что он носил в себе такой избыток счастья, что оно не могло оставаться незамеченным.

Все казалось теперь таким простым! Таким простым!

И все было просто прекрасно!

Тревоги, конечно, еще оставались, подобно медленно утихающим болевым очагам в период выздоровления, но несомненно, что радостная безмятежность брала верх.

Она вернется, и жизнь начнется заново.

Ему не хотелось ни смеяться, ни улыбаться, ни веселиться, он был счастлив спокойно и сдержанно, не желая поддаваться мелкому беспокойству.

Нелепому беспокойству, не правда ли?

Письмо было написано три дня тому назад… Кто знает, что могло произойти за три дня?

И подобно тому, как он пытался — и совершенно ошибочно — представить себе квартиру, которую она делила с Джесси, пока не побывал в ней, так сейчас в его воображении возникло огромное здание посольства в Мексике и Ларски, которого он никогда не видел, с Кэй, сидящей напротив него.

Какое же предложение он ей сделал, которое она вроде бы приняла и одновременно не приняла и отложила на более поздний срок разговор с ним об этом?

Будет ли она звонить ему сегодня ночью? В котором часу?

Ибо она ничего толком и не узнала от него. Он был по-глупому косноязычным во время их разговора. Ведь она так и не осознала, какая в нем произошла перемена. По сути дела, она по-прежнему не знает о том, как он ее любит.

Да и не может знать, ибо он сам это обнаружил всего несколько часов тому назад.

Ну и что? Что же теперь произойдет? Может быть, они так и будут находиться в разных диапазонах? Ему захотелось сейчас же, не медля, сообщить ей новость и рассказать подробности.

Поскольку дочь ее вне опасности, она должна возвращаться. Что заставляет ее задерживаться там, среди явно враждебно настроенных по отношению к ней людей?

А эта ее идея исчезнуть бесследно, потому что она причиняет и будет причинять ему страдание!

Нет! Нет! Он должен ей объяснить…

Все изменилось. Нужно, чтобы она это узнала, а то она способна сделать какую-нибудь глупость.

Он был счастлив, купался в лучах счастья, счастья, которое ждет его завтра или через несколько дней, но в настоящий момент оно выливается в тревогу, потому что он пока не держит в руках это счастье и испытывает ужасный страх его утратить.

Авария самолета, например. Он будет умолять ее не лететь самолетом… Но тогда ожидание продлится на сорок восемь часов. А намного ли больше аварий с самолетами, чем крушений поездов?

Во всяком случае, он с ней об этом поговорит. Он может теперь выходить из дома, поскольку она ему сообщила, что звонить будет только ночью.

Ложье был полным идиотом. Но это не совсем так. Он был вероломен. Ибо его рассуждения в тот вечер иначе как вероломством и не назовешь. Дело в том, что он также увидел сияние любви, о котором говорила Кэй. Оно приводит в бешенство людей, которые лишены любви.

«Можно будет в лучшем случае ей стать лишь билетершей в кино».

Возможно, это и не дословная цитата, но именно так сказал он о Кэй.

Комб ничего не пил в течение дня. И не хотелось ему пить. Он стремился оставаться спокойным, наслаждаться спокойствием, душевным покоем, потому что, несмотря ни на что, обрел он именно душевный покой.

Только к шести часам вечера он решил отправиться к Ложье в «Ритц», чтобы бросить вызов и продемонстрировать свое безмятежное спокойствие.

* * *

Возможно, если бы Ложье стал его поддразнивать, как он и ожидал, и проявил бы определенную агрессивность, то все было бы совсем иначе.

Они сгрудились все у стола в баре, и среди них находилась та американка, что была здесь в прошлый раз.

— Как поживаешь, старина?

Только один взгляд. Взгляд удовлетворенный, правда, пожатие рук немного сердечнее, чем обычно. Похоже, Ложье этим хотел сказать:

«Ну вот видишь! Все в порядке. Я был прав».

Дурак, вообразил, что все кончено, что, наверное, он уже выбросил Кэй за борт?

Об этом больше не говорили, не затрагивали эту тему. Вопрос был исчерпан. Он снова стал таким, как все.

Неужели они действительно так считают?

Ну нет. Он не хотел быть таким, как все, и посмотрел на них с жалостью. Не хватало ему Кэй. Он почувствовал это вдруг с неожиданной остротой. У него даже закружилась голова.

Невозможно, чтобы никто этого не заметил. Или же он действительно такой же, как все они, эти люди, которых он презирает?

Своим поведением он никак не выделялся, вел себя как и прежде: выпивал один «манхэттен», два «манхэттена», отвечал американке, которая, оставляя следы помады на сигаретах, задавала ему вопросы о его ролях во французских театрах.

Он испытывал яростное желание, болезненную потребность увидеть Кэй здесь, рядом с собой. Но вел себя при этом как вполне нормальный человек и с удивлением обнаружил, что стал душой компании и что говорит с таким воодушевлением, которое не всегда у него бывало даже в самых удачных спектаклях.

Человек с крысиной физиономией отсутствовал. Были какие-то другие люди, которых он не знал. Они утверждали, что видели фильмы с его участием.

Ему очень хотелось говорить о Кэй. В кармане лежало ее письмо, и в некоторые минуты ему казалось, что он способен прочесть его кому угодно, той же американке, на которую в прошлый раз и не посмотрел.

«Не знают они, — говорил он про себя. — И не могут знать».

Он машинально пил стакан за стаканом, которые ему подавали. И думал:

«Еще три дня, самое большее четыре. Уже сегодня ночью она будет со мной говорить по телефону, споет мне нашу песню».

Он любил Кэй, это было бесспорно. Он никогда еще ее так не любил, как в этот вечер. Более того, именно в этот вечер он собирается совсем по-новому посмотреть на их любовь, докопаться до ее корней, если удастся.

Но пока все как-то расплывалось, казалось смутным, как в дурном сне.

Довольная усмешка Ложье, например, и искорка насмешки в его глазах. Почему Ложье вдруг стал насмешлив по отношению к нему? Оттого что он разговаривал с молодой американкой?

Ну и что? Он с ней говорил о Кэй. Он не мог точно сказать, почему об этом пошла речь, как ему удалось перевести их беседу на эту тему.

Ах да! Она спросила его:

— Вы, кажется, женаты? А ваша супруга с вами в Нью-Йорке?

И он заговорил о Кэй. Он сказал, что приехал и Нью-Йорк один и что одиночество помогло ему понять невероятную ценность человеческого контакта.

Термин, который он употребил, показался ему здесь, в душном баре, в гуле голосов, преисполненным очень глубокого смысла, стал для него откровением.

Он был одинок, томился и духом и плотью. Вдруг он встретил Кэй. И они сразу погрузились в такую интимную близость, какую только может позволить людям их природа.

Все оттого, что им так не хватало человеческого общения.

— Вам, наверное, это непонятно? Не можете этого понять?

А эта улыбка Ложье, который за соседним столиком разговаривал с каким-то импресарио.

Комб был человеком искренним, а сейчас находился в волнении. Его переполняли и рвались наружу чувства, вызванные мыслями о Кэй. Он вспоминал, как они буквально рухнули в объятия друг друга, не зная и не понимая еще ничего, кроме одного: они изголодались по человеческому контакту.

Он повторял этот термин, пытался найти ему точный эквивалент по-английски. В глазах американки, которая неотрывно глядела на него, появилось мечтательное выражение.

— Через три дня, а может быть раньше, если полетит самолетом, она будет здесь.

— Как она должна быть счастлива!

Он хотел говорить о ней. Время шло быстро. Бар уже начал пустеть, и Ложье встал, протянул руку.

— Я вас оставлю, детки. Надеюсь, Франсуа, ты будешь так любезен, что проводишь Джун?

Комб смутно догадывался, что вокруг него плетется заговор, но не хотел признать очевидное.

Разве же Кэй не отдала ему все, что только возможно?

Вот два существа живут и барахтаются как могут на поверхности земного шара и вроде бы совсем затерялись в этих одинаковых улицах огромного Нью-Йорка. Судьба устраивает так, что они встречаются. Несколько часов спустя они уже настолько крепко прикипают один к другому, что даже мысль о разлуке для них делается невыносимой.

Разве это не чудесно?

То, что именно чудесно, он и хотел бы разъяснить Джун, которая по-прежнему не сводила с него глаз. Ему казалось, что он читает в них тоску по тому миру чувств, который он раскрывал перед ней.

— В какую сторону вам нужно?

— Не знаю. Я никуда не спешу.

Тогда он повел ее в свой маленький бар. Он испытывал потребность пойти туда, но ему не хватало смелости отправиться туда в одиночку.

Она тоже носила мех и также совершенно естественным образом взяла его под руку.

Ему стало казаться, будто с ним идет Кэй, а говорили они о Кэй и только о ней:

— Она красива?

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Она трогательна и прекрасна. Вы обязательно должны ее увидеть. Понимаете, это Женщина. Нет, вы не понимаете. Женщина, которая до некоторой степени уже познала тяготы жизни, но сохранила чистую, детскую душу. Давайте войдем сюда. Вы сейчас услышите…

Он стал лихорадочно искать никели в кармане и затем поставил пластинку и посмотрел на Джун с надеждой, что она разделит с ним их эмоции.

— Два «манхэттена», бармен.

Он чувствовал, что зря снова пьет, но уже было поздно останавливаться. Песня его взволновала так сильно, что в глазах у него появились слезы, а американка, чего он никак не ожидал, нежно гладила его руку, пытаясь успокоить.

— Не нужно плакать, она же скоро вернется.

Он тогда сжал кулаки.

— Неужели вы не понимаете, что я не могу больше ждать, что три и даже два дня — это целая вечность?

— Тише. Нас слушают.

— Я прошу прощения.

Он был слишком напряжен и не хотел никак успокаиваться, ставил пластинку еще раз, потом второй, третий и всякий раз заказывал новую порцию коктейля.

— Ночью нам случалось ходить несколько часов подряд вдоль Пятой авеню.

У него было поползновение пройтись этим маршрутом с Джун, чтобы она лучше поняла и разделила с ним его тревогу и лихорадочное волнение.

— Как бы мне хотелось познакомиться с Кэй, — сказала она мечтательно.

— Вы с ней познакомитесь, я вас познакомлю.

Он говорил это искренне, без всякой задней мысли.

— Есть теперь в Нью-Йорке много мест, где я больше не могу бывать один.

— Я понимаю.

Она взяла его за руку и казалась также взволнованной.

— Пойдемте, — предложила она.

Чтобы направиться — куда? У него не было ни малейшего желания вновь ощутить себя одиноким в своей пустой комнате. Он утратил чувство времени.

— Погодите! Я вас сейчас отвезу в одно кабаре, которое я знаю. Мы там бывали, Кэй и я.

В такси она прижалась к нему и, сняв перчатку, вложила свою руку в его.

Тогда ему показалось… Нет, это было невозможно объяснить. Ему показалось, что Кэй была не просто Кэй, а воплощала собой тепло человечности и всю любовь мира.

Джун этого не понимала. Она положила голову на его плечо, и он вдыхал незнакомый запах духов.

— Дайте мне слово, что вы меня с ней познакомите.

— Ну конечно же.

Они вошли в бар № 1, где пианист по-прежнему лениво перебирал клавиши вялыми пальцами. Она, как и Кэй, шла перед ним с инстинктивной гордостью женщины, за которой следует мужчина, потом села, откинув на плечи, как и та, свое манто, открыла сумку, чтобы вынуть сигарету, и стала искать зажигалку.

Интересно, а будет ли она так же вступать в беседу с метрдотелем?

Как и у Кэй, у нее в этот поздний час появились под глазами признаки утомления, а из-под косметики стала проступать некоторая дряблость щек.

— Вы мне не можете дать прикурить? У меня кончился бензин в зажигалке.

Она, смеясь, дунула ему в лицо дымом, а чуть позже, склонившись к нему, прикоснулась губами к его шее.

— Расскажите мне еще что-нибудь о Кэй.

Но в конце концов она потеряла терпение и сказала, поднимаясь:

— Пойдемте!

И куда же они собирались отправиться на этот раз? Может быть, они оба уже догадывались — куда… Находились они на Гринвич-Вилэдж, в двух шагах от Вашингтон-сквер. Она крепко уцепилась за его руку и прижалась к нему. При ходьбе он ощущал тепло ее бедра.

Это же была Кэй! Несмотря ни на что, он искал Кэй, и ему казалось, что он чувствует ее прикосновение и слышит ее негромкий голос, в котором начинали звучать нотки волнения.

Они остановились внизу, у входа. Комб замер на какое-то мгновение, казалось, на долю секунды закрыл глаза, потом нежным и вместе с тем усталым, покорным жестом, в котором чувствовалась жалость к ней, к себе и еще больше к Кэй, пригласил ее войти в дом.

Она стала подниматься впереди него. У нее тоже спустилась петля на чулке. Поднявшись на несколько ступеней, она спросила:

— Еще выше?

И действительно, она же ведь не знала! Остановившись на предпоследнем этаже, она старалась не смотреть на него.

Он открыл дверь и протянул руку к выключателю.

— Нет, не зажигайте свет, пожалуйста!

В комнату проникали тусклые и куцые отблески уличных фонарей, которые освещали ночной город.

Он ощутил совсем близко мех, шелковое платье, теплоту тела и, наконец, влажные губы, которые жадно искали его рот. Он подумал:

«Кэй…»

Потом они рухнули в постель.

* * *

Теперь они лежали, не говоря ни слова, не двигаясь, прижавшись друг к другу. Они оба не спали, и каждый это знал. У Комба были открыты глаза, и он видел в тусклом освещении совсем рядом с собой контур щеки и носа, на котором поблескивали капельки пота. Они чувствовали, что им ничего не оставалось, как молчать и ждать. И вдруг на них обрушился громкий звук, раздался звонок телефона, причем он казался таким сильным и так неистовствовал, что они вскочили на ноги, еще не ясно понимая, что происходит.

Дальнейшие события развернулись самым нелепым образом: Комб в смятении не сразу нашел аппарат, которым он пользовался всего один раз, и тогда Джун, чтобы помочь ему, включила лампу у изголовья кровати.

— Алло… Да.

Он не узнавал собственный голос. Совершенно голый, стоял посреди комнаты, держа в руке телефон. Выглядело все это очень глупо.

— Да, Франсуа Комб, да.

Он увидел, что она собирается встать и шепчет:

— Ты, может быть, хочешь, чтобы я вышла?

К чему? Куда? Разве она не будет слышать и в ванной комнате?

И она снова легла, повернулась на бок. Ее волосы раскинулись на подушке, они были почти такого же цвета, как и волосы Кэй, находившиеся на том же самом месте.

— Алло…

Он задыхался.

— Это ты, Франсуа?

— Да, я, моя дорогая.

— Что с тобой?

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Голос у тебя какой-то странный.

— Я был внезапно разбужен.

Ему было стыдно оттого, что он лжет, и не только потому, что это была его Кэй, но прежде всего потому, что он это делает в присутствии другой женщины, которая смотрит на него.

Почему же, если уж она выразила готовность выйти, не проявляет сейчас достаточно деликатности, чтобы хотя бы повернуться спиной к нему? Она же уставилась на него одним глазом, и он не может оторвать свой взгляд от этого глаза.

— Знаешь, дорогой, у меня для тебя хорошая новость. Я вылетаю самолетом завтра или, скорее, уже сегодня. Я буду в Нью-Йорке вечером. Алло…

— Да.

— Ты ничего не говоришь. Что с тобой, Франсуа? Ты что-то скрываешь. Ты сегодня, наверное, виделся с Ложье?

— Да.

— Держу пари, что ты выпил.

— Да.

— Я так и думала, мой бедняга. Почему ты сразу не сказал? Итак, завтра или, точнее, сегодня вечером…

— Да.

— Посольство сумело достать одно место в самолете. Я не знаю точно, в котором часу он прилетает в Нью-Йорк, ты сможешь узнать. Я лечу рейсом «Пан-Американ». Не спутай, ибо еще есть две компании, чьи самолеты летают по тому же маршруту, но прибывают в другое время.

— Да.

А ему столько нужно было ей сказать! Он так хотел прокричать ей в трубку великую новость о его любви, а вынужден стоять, загипнотизированный устремленным на него глазом.

— Ты получил мое письмо?

— Сегодня утром.

— Не слишком много было ошибок? Хватило у тебя мужества дочитать до конца? Я думаю, что уже не буду ложиться, хотя мне не так уж много времени понадобится, чтобы собрать вещи. Да, ты знаешь, сегодня после обеда я смогла на часок выйти и купила тебе сюрприз. Но чувствую, что ты совсем спишь. Ты действительно много выпил?

— Да, кажется.

— Ложье был неприятен?

— Да как тебе сказать? Я все время думал о тебе.

Ему было совсем невмоготу. Хотелось скорее положить трубку.

— До вечера, Франсуа.

— До вечера.

Надо было сделать еще усилия, но у него не получалось, хотя он изо всех сил пытался.

Он чуть было не признался ей:

«Послушай, Кэй, тут я не один в комнате. Ты теперь понимаешь, что я…»

Он ей это скажет, когда она вернется. Не нужно, чтобы это рассматривалось как измена и чтобы между ними оставалось что-то недосказанное.

— Засыпай скорее.

— Спокойной ночи, Кэй.

Он медленно подошел к столику и поставил телефон на место. Потом остановился посреди комнаты, застыл, опустил руки, уставившись в пол.

— Она догадалась?

— Не знаю.

— Ты ей скажешь?

Он поднял голову, посмотрел ей в лицо и произнес спокойно:

— Да.

Она еще какое-то время оставалась неподвижной, лежа на спине, выпятив грудь. Потом привела в порядок волосы, спустила на пол одну ногу за другой и стала надевать чулки.

Он не останавливал ее, не мешал ей уходить. И тоже стал одеваться.

Она сказала ему безо всякой обиды:

— Я уйду одна. Вам ни к чему меня провожать.

— Нет, я провожу.

— Не стоит. Она же может снова позвонить.

— Ты думаешь?

— Если она что-то заподозрила, то обязательно еще раз позвонит.

— Я прошу меня простить.

— За что?

— Да ни за что, просто за то, что отпускаю тебя одну.

— Это моя вина.

Она ему улыбнулась. И когда она была готова и уже зажгла сигарету, подошла к нему и поцеловала в лоб легким братским поцелуем. Ее пальцы нащупали его пальцы и пожали их. Она тихо сказала:

— Желаю удачи!

После чего он, полуодетый, уселся в кресло и прождал весь остаток ночи.

Но Кэй не позвонила. Первым признаком начинающегося дня был свет, появившийся в комнате маленького еврея-портного, который включил лампу.

Неужели Комб обманывал сам себя? И теперь всегда будет так? А может, ему будут открываться все новые глубины любви, которые предстоит постичь?

Лицо его оставалось неподвижным. Он был очень утомлен, от усталости ломило тело и голову. Было такое впечатление, что он перестал вообще думать.

Но он теперь был абсолютно уверен — и эта уверенность буквально овладела всем его существом, — что именно в ту ночь он окончательно убедился в непреложной истине: он любит Кэй по-настоящему и безоглядно.

Вот почему при первых лучах утреннего света, которые проникли в комнату, отчего сразу же потускнела лампа, он почувствовал нестерпимый стыд за то, что произошло.

10

Она, наверное, не поймет, не сможет понять. Пока в течение часа он ожидал ее прилета в аэропорту «Ла Гуардия», он все время спрашивал себя без всякой рисовки, просто потому, что знал состояние своих нервов, выдержит ли он все это. Заранее сказать это было невозможно.

Все, что он делал в эти сутки, и то, что он чувствовал сейчас, неизбежно будет новым для нее. Ему придется заново, если можно так выразиться, приручать ее. Его мучил тревожный вопрос: а будет ли она в состоянии все это воспринять и проявит ли готовность следовать за ним дальше?

Вот почему он ничего не сделал с утра из того, что собирался сделать к ее приезду. Он не стал себя ничем утруждать, не соизволил даже сменить наволочку на подушке, на которой лежала Джун, и не проверил, остались ли там следы от губной помады.

К чему? Он так был далек от всего этого! Все это казалось ему таким незначительным!

Не заказал изысканного ужина у итальянца-ресторатора и не посмотрел, есть ли что-нибудь в холодильнике.

Что же он делал в этот день? Она бы ни за что не догадалась. Он раздвинул занавески, придвинул кресло к окну и сидел там все утро. На улице было совсем светло, но безрадостно. На небо, покрытое облаками, было больно смотреть.

Так и должно было быть. Дождь, ливший почти неделю, сделал отвратительным цвет кирпичных домов напротив. Занавески и сами окна поражали своей удручающей банальностью.

Да и смотрел ли он на них? Позже он с удивлением отметил, что не обратил даже внимания, чем занимался еврей-портной, их своеобразный фетиш.

Он чувствовал себя очень усталым. Ему приходила в голову мысль поспать несколько часов, но он так и остался сидеть, расстегнув ворот, вытянув ноги, не выпуская изо рта трубки. Пепел из нее он выбивал прямо на пол.

Просидев так, почти не двигаясь, до полудня, Франсуа встал, направился к телефону и впервые заказал междугородный разговор. Он звонил в Голливуд:

— Алло! Это вы, Ульстайн?

Этот человек не был ему другом. Его друзьями были там французские режиссеры и артисты, но он не счел нужным обращаться к ним сегодня.

— Говорит Комб. Да, Франсуа Комб… Как? Нет, я говорю из Нью-Йорка… Я знаю, старина, что, если у вас было бы что мне предложить, вы бы мне написали или телеграфировали… Я вам звоню совсем не по этому поводу… Алло… Не прерывайте, барышня…

Ужасный тип! Он знавал его еще в Париже, но не в «Фуке», а рядом с рестораном, у входа в который тот обычно бродил, чтобы подумали, что он только что оттуда вышел.

— Помните о нашем разговоре? Вы мне сказали тогда, что если я соглашусь на средние роли, будем точны, речь идет, естественно, о мелких ролях, то вам будет нетрудно обеспечить меня материалом… Как?

Он горько усмехнулся, представив себе, как тот раздувается от самодовольства и гордости.

— Давайте уточним, Ульстайн… И не будем говорить о моей карьере… Сколько за неделю?.. Да, я согласен на любую роль… Ну, черт возьми, вас это не касается! Это мое дело… Отвечайте только на мой вопрос и плюньте на все остальное.

Незастеленная кровать, а с другой стороны серый прямоугольник окна. Яркая белизна и холодная серость. И он говорит резким голосом:

— Сколько? Шестьсот долларов?.. Это в удачные недели?.. Хорошо, значит, пятьсот… Вы уверены в том, что говорите?.. Вы готовы подписать со мной контракт, например, на шесть месяцев по этому тарифу? Нет, я не могу ответить сразу… Вероятно, завтра. Впрочем, нет… Я сам вам позвоню.

Она не знает все это, Кэй. Она ожидает, может быть, найти квартиру, утопающую в цветах. Ей неизвестно, что он уже думал об этом, но отогнал эту мысль, пожав пренебрежительно плечами.

Разве не прав он был, опасаясь, что она может и не понять?

Уж очень он быстро двинулся вперед. У него было ощущение, что будто за короткий срок проделан невероятный, огромный, головокружительный путь. Людям нужны года, а то и вся жизнь, чтобы пройти его!

Звонили колокола, когда он выходил из дома. Должно быть, было ровно двенадцать часов дня. Он вышел на улицу в бежевом плаще и тронулся в путь, засунув руки в карманы.

Кэй даже и не подозревает, что сейчас уже восемь часов вечера, а он на ногах с полудня, кроме каких-нибудь четверти часа, когда куда-то заходил съесть hot dog[9], особенно не разбираясь, где и что он ест. Это и не имело никакого значения.

Он пересек Гринвич-Вилэдж и направился в сторону доков Бруклинского моста. Впервые он прошел мешком весь этот огромный железный мост.

Было холодно. Морозило. На небе низко висели плотные серые облака. На Ист-Риверс ему бросились в глаза яростно бьющиеся волны с белыми гребнями, сердито свистящие буксиры, уродливого вида коричневатые пароходики с плоской широкой палубой, перевозящие, подобно трамваям, кучу пассажиров, следуя по одному и тому же маршруту.

Вряд ли бы она ему поверила, если бы Франсуа ей сказал, что пришел в аэропорт пешком. Останавливался он только два или три раза в дешевых барах, плечи его trench-coat[10] были сырыми, руки по-прежнему засунуты в карманы, со шляпы стекала вода. Он ни разу не дотронулся до музыкального автомата. В этом не было необходимости.

И все, что он видел вокруг во время своего паломничества в мир обыденности, — темные фигуры людей, снующих под ярким электрическим светом, магазины, кинотеатры с их гирляндами лампочек, сосисочные и кондитерские с их унылой продукцией, музыкальные автоматы, электробильярды и многое другое, что огромный город смог изобрести, дабы люди могли скрасить свое одиночество, — все это он был способен отныне созерцать без отвращения и без паники.

Она будет здесь. Она вот-вот будет здесь.

И только одно, последнее чувство какой-то тревоги щемило душу, пока он шел от одного блока домов к другому, мимо кирпичных кубов, вдоль которых тянулись железные лестницы, установленные на случай пожара. При виде этих домов невольно возникал вопрос даже не о том, где черпают люди мужество, чтобы в них жить — на этот вопрос не так уж трудно ответить, — но о том, как они находят мужество, чтобы умирать в этих домах.

Мимо с грохотом проходили трамваи: в них были видны бледные и замкнутые лица. Дети — темные фигурки в сером, возвращались из школы. Они тоже пытались развеселить себя.

И все, что он видел в витринах, было печальным. Деревянные или восковые манекены стояли в страдальческих позах, протягивали свои розовые руки в беспомощной мольбе.

Кэй ничего об этом не знает. Она вообще ничего не знает. И то, что он ровно полтора часа мерил шагами холл аэропорта среди людей, которые ожидали, как и он. Одни раздраженные и тревожные, другие веселые, или равнодушные, или довольные собой. Он же спрашивал себя, выдержит ли он до конца, до последней минуты.

Он думал именно об этой минуте, о том моменте, когда он ее увидит. Ему хотелось знать, будет ли она такой же, какой была, будет ли похожа на ту Кэй, которую он любил?

Но все это более тонко и глубоко. Он обещал себе, что сразу же, с первой секунды, он просто посмотрит пристально, не отрываясь, ей в глаза и заявит:

— Кончено, Кэй.

Она, вероятно, не поймет. Получается вроде какой-то игры слов. «Кончено» — это означает, что хватит непрестанно ходить, преследовать, гоняться. Хватит бегать вдогонку друг за другом, то принимать, то отказываться.

Кончено. Так он решил, и вот почему его сегодняшний день был таким значительным и вместе с тем глубоко тревожным.

Ибо существовала, несмотря ни на что, вероятность, что она не сможет следовать за ним, что она еще не дошла до его уровня. У него же не было больше времени ждать.

Кончено. Этим словом, как ему казалось, было все сказано. У него складывалось впечатление, что он прошел полный цикл, сделал круг, прибыл туда, куда пожелала его привести Судьба или, иначе говоря, туда, где его настигла Судьба.

…В той сосисочной, когда они еще ничего не знали друг о друге, тем не менее уже там все было решено помимо них.

Вместо того чтобы искать на ощупь, вслепую, напрягаться, бунтуя и протестуя, он теперь говорил со спокойной покорностью и без всякого стыда:

— Я принимаю.

Да, он все принимал. Всю их любовь и все ее возможные последствия. Кэй такую, какая она есть, какая была и будет.

Неужели она будет в состоянии все это понять, когда увидит его среди прочих за серым барьером аэропорта?

Она, вся дрожа, бросилась к нему, вытянув губы для поцелуя. Она же не знала, что совсем не губы сейчас ему были нужны.

Она воскликнула:

— Ну наконец-то, Франсуа!

Потом чисто по-женски:

— Ты же совсем вымок.

Она не могла понять, почему он смотрел на нее так пристально, с таким отрешенным видом, почему он пел ее сквозь толпу, так яростно расталкивая всех.

Она чуть было не спросила его:

«Ты не рад, что я здесь?»

Но она вспомнила о своем чемодане.

— Мы должны пройти за багажом, Франсуа.

— Я попрошу его прислать домой.

— Там есть вещи, которые мне понадобятся.

Он на это кратко ответил:

— Тем хуже.

И направился к окошечку, чтобы оставить адрес, и этим ограничился.

— Было бы совсем несложно доставить его на такси. У меня же там для тебя сувенир.

— Пошли.

— Хорошо, Франсуа.

В глазах ее было что-то вроде страха и покорности.

— По направлению к Вашингтон-сквер, — бросил он шоферу.

— Но…

Он даже не выразил беспокойства о том, хочет ли она поесть и отдохнуть. Он также не заметил, что у нее под пальто было новое платье.

Она соединила их руки, но он продолжал оставаться равнодушным, скорее, напряженным, что ее очень поразило.

— Франсуа…

— Что?

Ты меня еще так и не поцеловал по-настоящему. Дело в том, что не мог он ее целовать прямо здесь и не имело это никакого смысла. Однако он это сделал. И она почувствовала, что только из снисхождения к ней… Ей стало страшно.

— Послушай, Франсуа!

— Да.

— Этой ночью…

Он ждал. Он знал, что она сейчас скажет:

— Я чуть было не позвонила тебе второй раз. Прости, если я ошибалась. Но у меня впечатление, что кто-то находился в комнате.

Они не смотрели друг на друга. Это ему напоминало вчерашнюю поездку в такси.

— Ответь. Я не буду сердиться. Хотя, конечно… В нашей комнате…

Он проронил почти сухо:

— Да, кое-кто находился.

— Я это знала. Вот почему я не решилась позвонить еще раз, Франсуа.

Нет! Он не хотел сцены. Он был сейчас настолько выше всего этого! И этой руки, судорожно сжимающей его руку, и этих всхлипываний, которые вот-вот разразятся потоком слез.

Он терял терпение. Ему хотелось поскорее прийти к концу. В общем, это как во сне: идешь, идешь по нескончаемой дороге, и все время кажется, что вот она, уже совсем близка цель, а оказывается, что нужно еще одолеть один, может быть, последний подъем.

Хватит ли у него силы духа?

Она должна замолчать. Надо, чтобы кто-нибудь вместо него сказал ей, чтобы она замолчала. Он этого не мог сделать. Ей представляется, что она-то уже достигла цели и сочла, что того, что есть, вполне достаточно, а он, пока ее здесь не было, проделал огромный и долгий путь.

Она прошептала:

— И ты мог так поступить, Франсуа?

— Да.

Ответил он зло, потому что сердился на нее за то, что она не может ждать и дожидаться того чудесного мгновения, которое он ей подготовил.

— Никогда бы не поверила, что я еще способна ревновать. Я знаю, конечно, что не имею на это права…

Он заметил ярко освещенные стекла той сосисочной, в которой они встретились, и приказал шоферу остановиться.

Разве такой прием она ожидала по возвращении? Он понимал, что она разочарована и готова расплакаться, но не в силах был поступить иначе и повторил:

— Пошли.

Она последовала за ним, покорная, встревоженная, заинтригованная новой тайной, которую она чувствовала в нем. Он тогда сказал:

— Мы перекусим здесь и вернемся домой.

Он заказал, не спрашивая ее, яичницу с беконом и, не дожидаясь, пока она достанет свой портсигар, потребовал для нее пачку ее любимых сигарет.

Начала ли она наконец понимать, что он пока еще не мог ничего сказать?

— Мне, Франсуа, особенно неприятно то, что это было в ту самую ночь, когда я была так счастлива, сообщая тебе о моем приезде…

Ей могло показаться, что он смотрит на нее очень холодно, что никогда еще не смотрел на нее так холодно, даже в первый день, правильнее сказать, в первую ночь, когда они встретились на этом самом месте.

— Но почему ты так поступил?

— Не знаю. Из-за тебя.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. Это слишком сложно объяснить.

И он оставался холодным, даже, казалось, чужим. Она испытывала потребность все время говорить, как бы боялась замолчать.

— Я должна тебе сразу же сказать — хотя, может, тебе это и неприятно, — что сделал Ларски. Но имей в виду, что я еще ничего не решила. Я хотела бы сперва поговорить с тобой.

Он знал заранее. Если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, то принял бы его в этот вечер за самого равнодушного человека в мире. Но что это могло значить по сравнению с тем решением, которое он принял, по сравнению с той великой человеческой истиной, которая ему наконец открылась!

Она стала лихорадочно, нервно рыться в своей сумке. Но он не сердился на нее за это.

— Посмотри.

Это был чек, чек на предъявителя на пять тысяч долларов.

— Я хотела бы, чтобы ты правильно понял.

Да. Он понимал.

— Он дал эти деньги совсем не потому, почему ты подумал. По сути дела, я имею на них право. Это предусмотрено в одном из пунктов документа о разводе. Я просто никогда не поднимала вопроса о деньгах, как и не требовала никогда, чтобы мне отдавали дочь на столько-то недель в году.

— Ешь.

— Тебе неприятно, что я об этом говорю?

И он ответил искренне:

— Нет.

Мог ли он это предвидеть? Почти мог. Но он ушел далеко вперед и вынужден поджидать ее как человек, сделавший подъем раньше других.

— Официант, соль!

И снова, как тогда, она принялась требовать соли, перцу, английского соуса. Потом потребует огня для сигареты. Потом… Но его это больше не выводило из терпения. Он не улыбался, оставался серьезным, каким был в аэропорту, и это сбивало ее с толку.

— Если бы ты знал его и особенно его семейство, ты бы не удивлялся.

А разве он удивлялся? Чему?

— Эти люди уже несколько веков подряд владеют землями на территории размером не меньше какого-нибудь французского департамента. Были времена, когда эти земли приносили огромные доходы. Я не знаю, как сейчас обстоят дела, но они очень богаты. Они сохранили кое-какие странные привычки. Я помню, например, одного из их семьи. Это был сумасшедший, эксцентричный, а может, просто хитрый человек, затрудняюсь сказать. Жил он в течение десяти мет в одном из их замков под предлогом, что составляет каталог библиотеки. Целыми днями читал книги. Время от времени что-то записывал на клочке бумаги и бросал его в ящик. А ящик этот на десятом году работы сгорел. Я убеждена, что он сам поджег.

В том замке находились по меньшей мере три кормилицы, три старые женщины. Я не знаю, чьи это были кормилицы, коль скоро Ларски был единственным ребенком. Жили в служебных помещениях припеваючи и ничего не делали.

И таких историй я могу рассказать множество. Но что с тобой?

— Ничего.

Он просто только что увидел ее в зеркале, как и в первую ночь, в чуть скошенном и немного деформированном виде. Это было последним экзаменом, последним колебанием.

— Ты считаешь, что я должна это принять?

— Посмотрим.

— Видишь ли, это ради тебя… Я хочу сказать… Ты только не сердись… Ну чтобы я не была целиком на твоем иждивении, понимаешь?

— Да, конечно, моя дорогая.

Он чуть было не рассмеялся. Она так отстала со своей жалкой любовью, что даже представить себе не может размеров той любви, которую он собирается ей предложить.

Она так напугалась! Кажется такой растерянной! Ела она, как и тогда, с нарочитой медлительностью из страха перед чем-то неизвестным, что ее ожидает. Потом закурила свою неизбежную сигарету.

— Бедная моя Кэй!

— Что? Почему ты говоришь «бедная»?

— Потому что я тебе причинил боль, хотя и довольно случайно. Но думаю, что это было даже необходимо. Я хочу добавить, что сделал это без злого умысла, но только лишь потому, что я мужчина. Это может еще когда-нибудь случиться.

— В нашей комнате?

— Нет.

Она бросила ему признательный взгляд. Она неправильно его поняла, ибо еще не знала, что эта комната для него уже как бы ушла в прошлое.

— Пошли.

Когда он ее вел, она шагала с ним в ногу. Джун вчера тоже удалось приладить свой шаг к его шагу так, что их бедра составляли как бы единое целое, когда они шли.

— Знаешь, ты мне сделал очень больно… Я не сержусь на тебя, но…

Он поцеловал ее как раз под фонарем. В первый раз он целовал ее из милости, потому что еще не наступил нужный момент, к которому он готовился.

— Ты не хочешь пойти выпить виски в нашем маленьком баре?

— Нет.

— Ну а здесь — неподалеку, в баре номер один?

— Нет.

— Хорошо.

Она поспешно пошла за ним, может быть, не очень убежденная в его правоте. Они подошли к дому.

— Никогда бы не поверила, что ты окажешься способным привести ее сюда.

— Придется поверить.

Он спешил покончить с этим и даже подталкивал ее, чтобы она шла быстрее, как он это делал вчера с той, другой. Но кто лучше него понимал, что не может быть и речи ни о каком сравнении. Мех Кэй колыхался перед его глазами. Ее ноги в светлых чулках замерли на лестничной площадке.

Он наконец открыл дверь, повернул выключатель. Комната была пустой, неубранной, не подготовленной для приема Кэй и казалась холодной. Он понимал, что она готова заплакать. Может быть, он даже хотел увидеть ее плачущей от досады? Потом снял свой плащ, шляпу и перчатки. Помог ей снять пальто.

И в тот самый момент, когда у нее уже выступила вперед нижняя губа и она сделала горестную гримасу, он ей объявил:

— Видишь ли, Кэй, я принял важное решение.

Она испугалась еще сильнее и посмотрела на него взглядом перепуганной маленькой девочки, что вызвало у него желание расхохотаться. Не странно ли в таком состоянии духа произносить те слова, которые он собирался произнести?

— Теперь я знаю, что люблю тебя. Не имеет никакого значения для меня все, что произойдет, буду ли я счастлив или несчастлив, но я все принимаю заранее. Вот что я хотел тебе сказать, Кэй. Вот что я собирался прокричать тебе в телефон, и не только в первую ночь, но и в эту ночь, вопреки всему. Я люблю тебя, что бы ни случилось, чего бы ни предстояло мне вынести, что бы я…

Но теперь пришел его черед быть сбитым с толку, потому что вместо того, чтобы броситься к нему в объятия, как он предполагал, она замерла посреди комнаты с бледным и застывшим лицом.

Может быть, он был прав, когда опасался, что она пока еще не может его понять.

Он позвал ее, будто она находилась где-то далеко:

— Кэй!

Она не смотрела на него, оставалась неподвижной.

— Кэй!

Она так и не двинулась в его сторону. Ее первое движение было направлено вовсе не к нему. Она резко повернулась и стремительно исчезла в ванной, заперев за собой дверь.

— Кэй…

Он застыл в полной растерянности среди хаоса, царящего в неубранной комнате. Руки его, протянутые было навстречу любви, бессильно повисли.

11

Он молчал и сидел, не двигаясь, забившись в кресло, не спуская глаз с двери, за которой не было слышно никакого шума. По мере того как проходило время, его нетерпение проходило, сменяясь мягким и убаюкивающим состоянием покоя, в которое он начал погружаться.

Очень нескоро, совсем нескоро открылась дверь, так тихо, что он не услышал даже ее предупреждающего скрипа; сперва он увидел, как поворачивается дверная ручка, потом распахнулась створка, и появились Кэй.

Он смотрел на нее. Она смотрела на него. Что-то изменилось в ней, и он был не в состоянии угадать, что именно. Ее лицо, ее волосы стали какими-то другими. По-прежнему лишенная косметики, кожа выглядела совсем свежей; она весь день была в пути, а с лица, казалось, было смыто напряжение.

Она улыбалась и медленно приближалась к нему. Улыбка ее была еще робкой и какой-то нерешительной. У него возникло ощущение почти кощунственного присутствия при рождении счастья.

Подойдя к его креслу, она протянула ему обе руки, чтобы он поднялся, потому что было в этом мгновении нечто торжественное, что требовало, чтобы они оба стояли.

Они не обнялись, не прижались друг к другу, встали щека к щеке и долго молчали. Вокруг них застыла трепетная тишина, которую она наконец нарушила, выдохнув еле слышно:

— Ну, вот ты и пришел.

Тогда ему стало стыдно, потому что он уже начал догадываться, как в действительности обстояло дело у нее.

— Я уже не верила, что ты придешь, Франсуа. И не осмеливалась желать этого. Мне случалось даже желать обратного. Ты помнишь — на вокзале, в нашем такси, когда шел дождь, то, что тогда я сказала тебе и что ты, я думаю, наверное, так и не понял?

— …Это был не отъезд… Это был приезд… Приезд для меня.

— …Ну а теперь…

Он почувствовал, как она замерла без сил в его объятиях, да и сам он ощутил себя ослабевшим и неуклюжим перед чудом, происходящим с ними.

Испугавшись ее неожиданной слабости, он хотел было подойти с ней к кровати, но она стала протестовать слабым голосом:

— Нет…

Там им было не место в такую ночь. Они расположились оба в глубоком большом потертом кресле, и каждый из них слышал биение пульса и ощущал близкое дыхание другого.

— Ничего не говори, Франсуа. Завтра…

Потому что завтра взойдет заря и у них еще будет время, чтобы войти в жизнь вместе и навсегда.

Завтра они уже не будут больше одинокими, никогда больше не будут одинокими. И когда она вдруг вздрогнула, а он почти в то же время почувствовал, как к горлу подступала уже почти забытая тревога, они оба поняли, что одновременно, не сговариваясь, Просили последний взгляд на их прежнее одиночество.

И оба задались вопросом: как они могли его переносить?

— Завтра… — повторила она.

Не будет больше комнаты на Манхэттене. Она им теперь не нужна. Они могут отныне отправиться куда угодно. Не будет нужды и в пластинке из маленького бара.

Почему она улыбнулась с какой-то нежной насмешливостью, когда зажглась висящая на проводе лампочка у маленького портного напротив?

Вместо вопроса он молча пожал ей руку, поскольку и в словах они также больше не нуждались.

Поглаживая его по лицу, она говорила:

— Ты думал, что обогнал меня, не так ли? Ты считал, что ты ушел далеко вперед, а на самом деле, бедняжка ты мой, ты оставался позади.

Завтра придет новый день, и этот день уже занимался, слышны были первые отдельные шумы пробуждающегося города.

К чему им теперь куда-то спешить? Этот день принадлежит им, как и все последующие, и город — (тот или какой-либо другой — не сможет больше внушать им страх.

Через несколько часов эта комната не будет больше существовать для них. Через несколько часов в ней будут укладывать чемоданы, а кресло, в которое они забились, снова примет свой обычный невзрачный вид предмета небогатой меблировки.

Они могли теперь оглянуться назад. Даже след головы Джун на подушке не был чем-то ужасным.

Решать будет Кэй. Они могут поехать во Францию оба, если у нее возникнет такое желание, и он спокойно вернется на свое прежнее место. Или же они направятся в Голливуд, и он все начнет сначала.

Ему было все равно. Разве же не начинают они оба с нуля!

— Я понимаю теперь, — призналась она, — что ты никак не мог меня дождаться.

Он хотел обнять ее, раздвинул руки, чтобы обхватить ее, но она проворно выскользнула. В свете рождающегося дня он увидел, как она стоит на коленях на ковре и взволнованно прикладывает свои губы в его рукам, тихо говоря при этом:

— Спасибо.

Они теперь должны встать, раздвинуть занавески, впустив в комнату резкий утренний свет, оглянуться на бедную наготу помещения.

Наступал новый день, и спокойно, без страха и без вызова, хотя еще и не очень умело, ибо все для них было в новинку, они начинали жить.

Каким образом они оказались посреди комнаты на расстоянии метра один от другого и оба улыбались?

Он произнес так, как будто вкладывал в эти слова все счастье, переполнявшее его:

— Здравствуй, Кэй!

Она ответила едва заметным дрожанием губ:

— Здравствуй, Франсуа!

И, в конце концов, после долгой паузы:

— Прощай, наш маленький портной.

И они заперли дверь на ключ, когда уходили.

26 января 1946 г.

Стриптиз

Часть первая

Глава первая

Селита первая увидела новенькую.

В три часа дня, как обычно, ее разбудил будильник, что стоял на ночном столике между двумя кроватями. Устроившись поудобнее, Селита слышала, как Мари-Лу подошла к окну, раздвинула занавески, убрала брошенные на подоконнике трусики и бюстгальтеры. Затем она зажгла газ на кухне, чтобы приготовить кофе.

Мари-Лу спала совсем голой и, несмотря на открытые окна, имела обыкновение подолгу бродить по квартире, ничего не надевая. Солнца в этот день не было, и с низкого неба струился какой-то серовато-зеленый свет, предвещая близкую грозу.

— Ты не встаешь?

Решив однажды поселиться вместе, ибо так экономнее, они условились, что будут вместе готовить завтрак по очереди, но, натолкнувшись на непреодолимую инертность Селиты, Мари-Лу стала почти ежедневно покорно заниматься этим одна.

Ее посвежевшее после сна тело слегка поблескивало, и, может, поэтому она казалась еще более толстой и вульгарной, особенно при свете дня; становились заметными недостатки ее кожи, синева выбритых подмышек, бросалась в глаза коричневая бородавка под левой грудью. С бесстыдством, нередко свойственным толстухам, она продолжала ходить из спальни в столовую, совершенно не беспокоясь о том, что ее тяжеловесную наготу могут видеть люди из дома напротив.

В этот день Селита приняла наспех душ, собрала полосы в виде конского хвоста, поспешно натянула на себя одежду, разбросанную на стульях и на полу.

— Ты уходишь?

— Я должна починить красную юбку. Какой-то идиот вчера порвал ее. Он схватил меня, когда я проходила мимо него.

Это означало, что Мари-Лу не только предстоит одной готовить завтрак, но и брать на себя все остальные заботы по дому. Селита ограничивалась лишь тем, что забирала хлеб и молоко, которые им приносили.

Толстушка на это почти не жаловалась. И вместо того чтобы быть ей признательной, Селита презирала ее, она говорила иногда Наташе:

— Она в душе была и остается служанкой.

Дело в том, что Мари-Лу действительно больше трех лет работала служанкой.

В изящных балетных туфельках, набросив на плечи зеленоватое легкое пальто, Селита шла по улицам Канна, где немало людей возвращались домой, уже завершив дневные труды.

Поскольку ей нужно было купить красного шелку, она сделала небольшой крюк и оказалась на треугольной площади перед церковью Нотр-Дам и натолкнулась на толпу зевак, глядевших на свадебную церемонию. Она стала смотреть вместе со всеми, приподнимаясь даже на цыпочки, чтобы лучше разглядеть.

Невеста была в белом платье со шлейфом и вуалью, а жених во фраке. В руках он держал высокий цилиндр. Все было совсем как на фотографии в иллюстрированном журнале.

Из сумрака церкви доносились звуки органа. Вдруг откуда-то выскочили молоденькие девушки и принялись сыпать рис перед молодоженами, застывшими перед фотографом на ступенях храма. Женщины в толпе умилялись.

Почувствовала ли Селита внезапно свое отличие от других или же это был просто приступ дурного настроения? В ее покрасневших глазах защипало, и все вдруг стало расплываться. В этот момент среди людей, стоящих в толпе, она узнала мужчину с седыми волосами, которого видела два или три раза в «Монико». Он с ней никогда не разговаривал, она даже не знала, местный он или турист. Сидя на высоком табурете у стойки бара, мужчина постоянно наблюдал за ней.

Селита догадалась, что он не только узнал ее, несмотря на плохо причесанные волосы и отсутствие косметики, но и уловил на ее лице волнение, которого она стыдилась.

Селита терпеть не могла, когда на нее смотрели так снисходительно, почти с жалостью. Она чуть было не показала язык, выбралась из толпы, раздраженно расталкивая людей, с удивлением провожавших ее глазами.

«Монико» находился всего лишь в двухстах метрах отсюда, недалеко от порта, на узкой улочке, заставленной машинами, — их обычно там оставляют на весь день. Двери были открыты, и Селита, раздвинув портьеру, увидела в зале двух уборщиц — мадам Бланк и мадам Тузелли, которые выметали серпантин и маленькие разноцветные шарики, а в воздухе еще не выветрился запах спиртного и шампанского.

Окно над банкетками гранатового цвета, задернутое ночью плотными шторами, сейчас было не занавешено, и помещение кабаре при свете дня казалось таким же неприличным, как и нагота Мари-Лу, когда она, неодетая, готовила завтрак в их квартирке.

Селита удивилась, не обнаружив хозяина, месье Леона, который обычно проводил в «Монико» вторую половину дня. Когда же она зашла в служебное помещение и увидела в конце бара открытый люк, то поняла, что он спустился в погреб.

Селита поднялась по винтовой лестнице, которой пользовалась множество раз за последние месяцы, и оказалась в небольшой комнате с низким потолком, выполнявшей роль артистической уборной.

Ей редко доводилось бывать здесь днем и видеть и окно двор, заставленный рядами бочек — изделия соседа. В стенном шкафу висели платья, разобранные по стилю и по расцветке. Она сняла с вешалки свою красную юбку испанской танцовщицы, сбросила с плеч пальто и, усевшись на табурет, принялась за шитье.

Вскоре она вспомнила об американской пудре, которую подарил Наташе какой-то морской офицер. Эта ценная коробка находилась в длинном туалетном столике, где каждая из женщин хранила свои личные косметические принадлежности. Селита распахнула окно, вытряхнула содержимое своей пудреницы и заполнила ее до краев Наташиной пудрой.

Она не задавалась вопросом, гложет ли ее печаль или у нее просто дурное настроение, но была хмурой, кик сегодняшнее небо. От этого черты ее лица заострились, взгляд сделался напряженным и тревожным. Селита была похожа на животное, напуганное приближающейся грозой, готовое кусаться и царапаться. Селита терпеть не могла шить, как и вообще заниматься хозяйством. Надо сказать, что она много чего не могла терпеть!

Снизу донесся какой-то шум. Через небольшое круглое застекленное окошечко, расположенное почти на уровне пола, она увидела, что из погреба поднимаются хозяин и Эмиль, нагруженные бутылками виски.

— Это ты расставишь в шкафу, — говорил месье Леон.

Свои бутылки он поставил на стол в баре. Эмиль тем временем разглядел через стекло Селиту и подмигнул ей, улыбнувшись ей с радостным изумлением.

Селита знала, чем они оба занимались в погребе: наполняли контрабандным дешевым виски бутылки из-под дорогих сортов напитка. Конечно, это ее не касалось, но она не имела бы ничего против того, чтобы хозяин когда-нибудь попался, ибо всей душой ненавидела мошенников и обманщиков. Если и ей самой приходилось порой идти на обман, когда это было необходимо, то она ненавидела и себя.

К чему об этом думать? Закончив работу, она перекусила нитку. Юбка, которую она надевала каждый вечер уже три года подряд, изрядно пообносилась и долго не протянет. Красный цвет юбки при свете дня казался погасшим. Эмиль внизу делал ей какие-то знаки, которые она не могла понять, и, приоткрыв дверь, спросила:

— Чего ты хочешь?

Приложив палец к губам, он приглашал ее спуститься и не шуметь.

Ему было семнадцать лет, но он был настолько маленьким и тщедушным, что ему можно было дать пятнадцать, и все обращались с ним как с мальчиком. Он помогал месье Леону делать закупки во второй половине дня, затем прыгал от машины к машине, подсовывая под дворники рекламные проспекты, прославляющие «Монико».

Вечером и ночью до четырех утра, утопая в слишком большой для него униформе, он стоял перед входом, открывая дверцы автомобилей и сопровождая посетителей в кабаре.

В данный момент он торчал у небольшого круглого отверстия, проделанного в двери, выходящей в зал. В него было видно, что там происходит.

Селита пропустила начало, но совсем немного, судя но тому, что она услышала. Обе уборщицы продолжали работать. В центре помещения, освещенного дневным светом, стояла молоденькая девушка с перепуганным видом. Глядя на нее, никогда не подумаешь, что она может оказаться здесь, в кабаре. Она была бы уместнее в толпе любопытных, восхищающихся брачной церемонией.

Месье Леон, без пиджака, в рубашке с засученными рукавами на волосатых руках, стоял, прислонившись к стойке, и внимательно разглядывал гостью тяжелым и медленным взглядом.

— Кто тебя сюда прислал?

— Никто, месье. Я пришла сама.

Эмиль слегка подтолкнул локтем Селиту, предлагая встать рядом с ним у отверстия в двери. Ее близость заметно волновала его.

— Ты сказала, что из Бержерака?

— Да, месье.

— Это в Бержераке ты услышала о «Монико»?

— Нет. Я попала сюда к вам не сразу.

Одета девушка была очень просто: скромное черное платье, красная шляпка и белые нитяные перчатки; в таких обычно ходят в церковь.

— Расскажи подробнее.

— Что я должна рассказать?

— Где ты была, прежде чем добралась до нас.

— Сначала в Тулузе, где есть кабаре «Голубая мельница».

— Знаю. Ты там работала?

— Нет.

— Почему?

Она замешкалась с ответом, покраснела, стала нервно вертеть в руках черную, покрытую лаком сумочку, которая казалась совсем новенькой и никак не низалась с ее одеждой.

— Они меня не приняли.

— А ты не врешь, утверждая, что тебе девятнадцать лет?

— Я могу показать документы.

Пальцами, неловкими из-за лихорадочной поспешности, она с трудом открыла сумочку, к которой еще явно не привыкла, и протянула хозяину свое удостоверение личности. Месье Леон прочел вполголоса:

— Мадо Леруа, родилась тринадцатого мая… — Вот видите.

— Вижу. Ну а после Тулузы?

— Я села в поезд и отправилась в Марсель, где проработала одну неделю служанкой в баре.

— В каком баре?

— «У Фредди».

— Ты спала с Фредди?

Эмиль снова толкнул локтем Селиту, ибо месье Леон все больше смахивал на кота, играющего с мышью.

— Как вы догадались?

— Я знаю Фредди. А до того?

— Что вы хотите сказать?

— Сколько у тебя было мужчин?

Чувствовалось, что она отвечает совершенно искренне:

— Двое.

Селита почувствовала, что плечо Эмиля упирается в ее грудь, но не отодвинулась.

— Это Фредди тебе рассказал обо мне?

— Нет. Один из посетителей. А так как я уехала из Бержерака, чтобы заниматься стриптизом…

— Почему?

Сбитая с толку вопросом, она не знала, что отвечать.

— Ты, наверное, вообразила, что это совсем не трудно?

— Я думаю, что смогла бы…

— Когда ты приехала в Канн?

— Сегодня утром, ночным поездом. Я уже приходила в одиннадцать, но двери были закрыты. Я сняла комнату совсем рядом, в отеле «де Ля Пост».

— Сними платье.

— Прямо сейчас?

Он только пожал плечами. Новенькая посмотрела с беспокойством на двух женщин, которые, казалось, не обращали на нее никакого внимания.

— Ну что же ты ждешь?

— Ничего.

Она наконец решилась, поставив сперва на стол свою сумочку. Ей удалось изобразить на губах улыбку, и медленно, не сводя глаз с месье Леона, стала снимать свое черное платье через голову так, как она раздевалась бы в своей спальне.

— Через голову снимать не следует, лучше его спустить вниз. Женщина с задранными руками и лицом, скрытым в платье, — зрелище отталкивающее.

— Я не знала.

— Будешь теперь знать.

— Комбинацию тоже снимать?

Эмиль плотнее прижался к Селите, вроде бы для того, чтобы лучше все увидеть, а она сделала вид, будто не заметила его уловки.

Комбинация упала к ногам девушки. На ней оставались только бюстгальтер и маленькие трусики. Ее обнаженное тело выглядело белым как мел в красноватом полумраке ночного заведения. Это раздевание среди бела дня, когда через открытое окно доносился шум оживленной улицы, обретало какой-то непристойный вид. Селита почувствовала, что ей стыдно.

— Что не бреешь волосы под мышками?

— А это нужно?

— Конечно же, черт побери! Ну а теперь продемонстрируй свою грудь.

Кончики ее грудей были светло-розовые и казались гладко отполированными. Тяжело опершись о стойку, месье Леон имел вид скорее барышника, чем похотливого любителя голых женщин. Но Селита все же пробормотала:

— Какая свинья!

И она тут же отодвинулась немного от Эмиля, который, смутившись, не мог больше смотреть в зал так же увлеченно, как это делал до того.

— Ты можешь одеться.

— Я вам не подхожу?

— Я сказал тебе — одевайся. Ты прочитала афишу рядом около входа?

Поправляя бретельки комбинации, она молча кивнула.

— Каждую пятницу мы сверх нашей программы проводим сеанс любительского стриптиза. Ты придешь пода к десяти часам вечера и сядешь вот за этот стол.

Он указал ей место в глубине зала рядом с оркестром.

— Ты будешь вести себя как обычная посетительница. А когда наш трепач-конферансье обратится к тебе, ты встанешь неохотно, будто очень стесняешься. Поняла?

— А потом?

— Не беспокойся. Остальное касается только меня. Если все будет хорошо, я тебя возьму на работу.

Одетая, она производила впечатление скромной девушки из приличной семьи, и было немыслимо вообразить, что она только что спокойно, не моргнув глазом раздевалась.

— Благодарю вас.

— Не за что. Значит, не позже десяти.

— Да.

— И не опаздывай.

— Не опоздаю.

В тот момент, когда она уже приподнимала бархатный занавес, чтобы выйти на улицу, месье Леон окликнул ее и сурово спросил:

— А у тебя есть на что поужинать?

Она обернулась и еще раз покраснела.

— Я ни в чем не нуждаюсь.

— Сколько у тебя осталось денег?

— Двести франков.

— Возьми вот это, как аванс.

Он протянул ей пятьсот франков. Она молча опустила ассигнацию в сумку.

Эмиль уже отошел на цыпочках. Селита вновь поднялась наверх, чтобы взять свою сумку, а когда, спустившись, проходила по залу, месье Леон стоял уже за стойкой бара, пытаясь расслышать по радио результаты скачек.

— Где ты была?

— Там, наверху. Я приходила починить мою испанскую юбку.

Он подозрительно посмотрел на нее, ибо они хорошо изучили друг друга и он уже привык к ее лжи.

— Сегодня вечером будет новенькая, — объявил хозяин, как бы проверяя ее.

— Тем лучше, а то все это уже становится монотонным. Танцовщица?

— Нет, только стриптиз.

— Ее наняла мадам Флоранс?

Конечно, было подло с ее стороны лишний раз напомнить ему, что настоящим хозяином заведения был не он, а его жена, которую все звали мадам Флоранс.

Он ничего не ответил, но если бы их не разделяла стойка, наверняка отвесил бы ей пощечину. Такое уже случалось. И все же он был не в состоянии обходиться без нее. Да и сама Селита, разве могла она с легким сердцем обойтись без Леона?

Сейчас Селита сердилась на него и даже ненавидела из-за того, что ее начинали терзать опасения и тревоги всякий раз, когда появлялась какая-нибудь новенькая. Подобные чувства испытывала и мадам Флоранс.

Она вышла, не попрощавшись, и проделала в обратном направлении путь к площади Командант Мария, где они жили с Мари-Лу. Наведя порядок в квартире, ее подруга возлежала на канапе и делала себе маникюр.

— Сегодня вечером будет новенькая.

— Кто?

— Да совсем никто. Девчонка, прибывшая утром на поезде.

— С ней будет, как с другими.

Уже не в первый и, конечно, не в последний раз проводились подобные пробы. Некоторые выдерживали всего один вечер. А одна вдруг ударилась в панику и в момент, когда нужно было выходить на сцену, убежала и заперлась в туалете.

Большинство же хотели во что бы то ни стало перещеголять профессионалок, и делали это так неуклюже и до такой степени непристойно, что публике становилось не по себе. Две или три продержались несколько дней. Одна совсем юная итальянка через неделю уже обосновалась в апартаментах отеля «Карлтон».

— Ты ее видела?

— Да.

После паузы, во время которой Мари-Лу водила пилкой по ногтям, толстушка спросила тихим голосом:

— И это все?

— Что ты хочешь сказать?

— Я удивляюсь, что ты не говоришь о ней никаких гадостей.

— Спасибо.

— Не за что.

Обе хорошо знали друг друга.

В восемь тридцать вечера они надели платья, в которых танцевали с посетителями, когда не были заняты на сцене, и побуждали их заказывать выпивку. Потом пробрались на своих высоких каблуках сквозь толпу мимо освещенных витрин. Для большинства прохожих день уже закончился. Многие из них парами или семьями входили в кинотеатры.

«У Жюстина» — в баре-ресторане на Рыночной площади — они увидели сидящих за столом Кетти и Наташу, которые тоже жили вместе в одной квартире.

— Спагетти, Жюстин! — объявила Селита, проходя мимо стойки, обитой цинком.

Они ужинали здесь почти каждый вечер, и их хорошо знали постоянные посетители ресторана: торговцы из близлежащего квартала, водители тяжеловозов, прибывшие к ночи на рынок мясники и крестьяне, которые на своих грузовиках привозили на продажу продукты.

Новости на сей раз сообщила Мари-Лу:

— У нас новенькая.

Любопытно, что все посмотрели на Селиту, будто она непременно должна быть в курсе дела.

— Ну и какая она? — поинтересовалась Наташа.

И Селита процедила сквозь зубы:

— А такая, что сможет занять место одной из нас. Чье именно, мы скоро увидим.

На улице теперь покрапывало, мокрая мостовая слегка поблескивала. И поскольку тротуар был не широким, они шли парами, как скромные школьницы, опустив глаза и не произнося ни слова. Когда в девять тридцать они вышли на улицу, где находилось кабаре, вывеска «Монико» еще не была освещена. И тем не менее какой-то мужчина неопределенного возраста, приникнув к стеклянной витрине, рассматривал фотографии при свете уличного фонаря.

Четыре женщины находились примерно в тридцати метрах от него, когда вдруг осветились и вывеска, и витрина. Мужчина вздрогнул от яркого света и, устыдившись того, что его застали разглядывающим фотографии обнаженных женщин, поспешил уйти.

— Ты видела? — спросила Мари-Лу.

— Ну и что?

— Да ничего.

Выскочил Эмиль в униформе, обшитой галунами, и встал на краю тротуара. Внутри мадам Флоранс уже сидела у кассы, а бармен Людо расставлял свои бутылки.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

— Добрый вечер.

Они проходили одна за другой, как монастырские воспитанницы перед матерью-настоятельницей, и испытывали такой же страх. Музыканты настраивали свои инструменты.

— Мари-Лу!

— Слушаю, мадам.

— Ваши ногти?

Мари-Лу, торжествуя в душе, показала свои руки со свежим маникюром, ибо накануне мадам Флоранс сделала ей замечание по поводу ее грязных ногтей.

— А ваши волосы?

Они были явно жирными, а приглядевшись, можно было различить белые точки перхоти.

— Я сегодня не могла попасть к парикмахеру. Я пойду к нему завтра.

— И чтобы это было сделано!

Наташа и Кетти уже вошли в служебное помещение, куда направлялась и Селита, как вдруг услышали, что ее окликнули:

— Селита!

— Да, мадам Флоранс.

— Кажется, вы приходили сюда сегодня днем?

Эмиль не мог ей рассказать, ибо он страстно влюблен в нее, как школьник, и сегодня подвел ее к отверстию в двери, то не столько для того, чтобы насладиться сообща зрелищем, сколько для того, чтобы очутиться рядом с ней.

Леон тоже не заинтересован говорить, учитывая отношения, которые существуют между ними.

Наверное, мадам Флоранс заходила в «Монико» еще до ухода уборщиц. Она иногда так делает, но как бы то ни было, ничто не ускользало от ее внимания.

— Вчера я забыла взять с собой мою юбку, которую порвал один из посетителей. Он вцепился в нее, когда я проходила мимо. И я заскочила сюда днем, чтобы починить ее.

В отличие от Мари-Лу Селита не опускала глаз. Напротив, она смотрела прямо в лицо хозяйке, пряча при этом насмешку в уголках губ.

Невозможно было не почувствовать иронию в ее тоне. Уже в течение нескольких месяцев между ними шла скрытая борьба. И трудно было предугадать, кто из них победит. Единственно, что можно было сказать определенно к настоящему моменту, это то, что одна из них — законная жена месье Леона, а другая таковой не является.

— Чего же вы ждете?

— Я не поняла, что вы уже кончили задавать вопросы.

Мадам Флоранс не могла не знать о визитах ее мужа в квартиру на площади Командант Мария в те часы, когда Мари-Лу ходит по магазинам. Бывало такое у Леона и с другими, но не так долго и совсем иначе.

В «Монико» он не уделял особого внимания Селите, а когда обращался к ней, то чаще всего в грубой форме. И он это делал даже не для того, чтобы усыпить бдительность супруги, но, несомненно, потому, что нередко испытывал прилив ненависти к танцовщице.

На улице Эмиль бросился с красным зонтом к какой-то машине, которая остановилась, и только он изготовился открывать дверцу, как машина, водитель которой просто закуривал сигарету, тронулась с места. Раздосадованный, он вновь занял свое место у входа в кабаре, откуда доносились звуки музыки. Это было похоже на рыбную ловлю, когда бывают удачные и неудачные дни. При виде каждой машины, которая сворачивала на улицу, где находилось кабаре, Эмиль испытывал то же волнение, что и рыбак, когда его поплавок начинает дергаться и погружаться в воду.

— Скоро начнется, дамы-господа!..

— В котором часу?

Он не решался чересчур нагло врать, поскольку спектакль практически не начинался раньше полуночи, а иногда и позже, если не набиралось достаточно народу.

Некоторые прохожие раздвигали занавес у входа, но при виде пустого зала отходили, несмотря на зазывные звуки оркестра.

— Мы скоро вернемся.

— Будет лучше, если вы закажете столик заранее.

Бывали дни, когда, напротив, буквально за несколько минут как бы происходило чудо, и посетителей набиралось столько, что некоторые из них из-за нехватки мест в зале толпились у стойки бара.

Наверху, в артистической комнате, четыре женщины были заняты косметикой. Наташа сразу же обратилась к Селите:

— Это ты у меня украла пудру?

Селита ничего не ответила. Остальные не обращали на них внимания.

— Если бы ты у меня ее попросила, я бы тебе сама дала, а ты…

Наташа схватила сумку Селиты, извлекла оттуда пудреницу и высыпала ее содержимое в корзинку для бумаг, где валялись грязные куски ваты.

Этот поступок не вызвал у Селиты никакого протеста. Она только бросила злой и пронзительный взгляд, не прекращая расчесывать волосы.

Кто-то быстро шел по темной улице, нарушая тишину ритмичным постукиванием каблуков. Эмиль посмотрел на часы и, когда женщина поравнялась с ним, прошептал с тревожной интонацией:

— Поторопитесь, мадемуазель Франсина!

Это была красивая девушка, свежая и плотная, с вьющимися волосами. Дойдя до бара, она перестала спешить, ибо понимала, что на нее смотрят все — и Людо, и музыканты, и официант Жюль, ставящий на столы ведерки с шампанским.

— Прошу прощения, мадам Флоранс. Я немного опоздала.

— Одиннадцать минут.

Не дожидаясь объяснений, хозяйка вынула из ящика стола блокнот, где были записаны фамилии всего персонала. Около некоторых стояли крестики.

— Это из-за соседки, у которой я оставляю моего сына на ночь. Она не вернулась вовремя, и я не могла оставить Пьеро.

— Сожалею, Франсина.

Еще один крест добавился к трем другим. Каждый означал пятьсот франков вычетов из зарплаты Франсины.

— Я бежала так быстро, как могла.

И действительно, она еще задыхалась.

— Идите снимайте пальто.

Франсина не была танцовщицей, не пела, не выступала ни с каким номером. В ее обязанности входило развлекать посетителей, танцуя и выпивая с ними, кроме того, она же принимала и выдавала верхнюю одежду.

Месье Леон пришел без пяти десять, уселся на табурет у стойки и огляделся, чтобы удостовериться, что все в порядке.

— Ты подготовил шляпы? — спросил он у Жюля-официанта.

Обычно раздавали посетителям бумажные и картонные шляпы, иногда ковбойские головные уборы или матросские береты, а порой и цилиндры, ярко окрашенные в разные цвета.

— Ты думаешь, она придет? — спросила его жена, которой он рассказал о новенькой.

— Я в этом уверен.

Эмиль ввел наконец двух посетителей. Они собрались было устроиться у стойки, но к ним подбежала Франсина и усадила их за столик, теперь они уже никуда не денутся.

Почти в то же время Мадо Леруа — девушка, что приходила днем, — раздвинула двойную бархатную портьеру и остановилась в дверях, с трудом узнавая помещение.

Мадам Флоранс тоже была несколько удивлена, так как новенькая была совсем непохожа на тот сорт девиц, к которым привыкли в «Монико». Нахмурив брови, она вопросительно посмотрела на мужа.

Первым заговорил бармен Людо.

— Есть хороший столик в глубине зала, мадемуазель.

Появился еще один посетитель, из числа завсегдатаев. Он уселся на самый крайний табурет у стойки и, прислонившись к стенке, спросил:

— Виски, Людо.

— Сию минуту, доктор.

Он почти всех называл доктор, и некоторым это льстило.

Мадам Флоранс приоткрыла находящуюся рядом с кассой дверь служебного помещения и крикнула в сторону железной лестницы:

— Эй вы, там, наверху!

На втором этаже торопливо задвигались. Наташа и Кетти спустились первыми. Подходя к лестнице, Мари-Лу спросила:

— Ты действительно украла у нее пудру?

Селита ничего не ответила, только пожала плечами.

Внизу новенькая сидела в напряженной позе за столиком, где уже стоял стакан с какой-то желтоватой жидкостью.

Кетти, толстая не меньше, чем Мари-Лу, но с более чувственной и агрессивной вульгарностью, направилась к двум мужчинам.

— Кто из вас пригласит меня на танец?

Наташа подошла к стойке бара и собралась последовать ее примеру.

Тем временем в зале также появились Селита и Мари-Лу.

Им предстояло завлекать клиентов, создавать веселую и непринужденную обстановку.

Эмиль с ликующим видом раздвинул занавес, чтобы ввести в зал целых три пары — каких-то голландцев, которым даже скверная погода не помешала, судя по их лицам, обгореть на солнце.

Пять минут спустя дирижер оркестра Джианини начал выкрикивать в микрофон слова каких-то песенок, и все принялись танцевать на небольшой площадке, задевая друг друга.

К полдвенадцатому уже три четверти столиков были заняты, тогда мадам Флоранс дала сигнал, позвав вполголоса:

— Кетти! Мари-Лу!

Подошло время им идти переодеваться для выступлений. А две другие плюс Франсина пока оставались в зале, продолжая до последнего момента играть роль «завлекательниц».

Не танцевала только новенькая, и никто из посетителей не решался заговорить с ней.

Танцуя или выпивая у стойки, девушки имели возможность внимательно разглядеть ее, равно как и музыканты, и бармен Людо, который трижды посылал напитки на ее стол. Она машинально выпивала то, что ей приносили. И хотя она сидела на стуле по-прежнему прямо, словно находилась в церкви, слушая исповедь, цвет ее лица был уже менее бледным.

Мадам Флоранс, которая не упускала из виду ничего из того, что происходило в зале, чаще обычного поглядывала на Леона.

Ей было почти сорок лет и уже случалось уставать от борьбы.

Глава вторая

Она свернулась калачиком, закутавшись поплотнее в одеяло так, что видны были только разметавшиеся на подушке волосы, висок и один глаз, взирающий на освещенные солнцем щели в оконных шторах. Скользя по притихшей и застывшей комнате, ее взгляд время от времени падал на соседнюю кровать, на будильник, циферблат которого был обращен в противоположную сторону.

Селита не знала, который час, но чувствовала, что вот-вот раздастся звонок. Когда же это наконец произошло и запрыгали ножки будильника на мраморной обшивке стола, обрело признаки жизни тяжелое и теплое тело Мари-Лу, ее рука протянулась в полутьме, тогда глаз Селиты закрылся, а лицо приобрело безмятежное и чуть обиженное выражение.

Хотя Селита этого не видела, но знала, что подруга села на край кровати, нащупывая ногами шлепанцы, потом, почесывая грудь и бока, вышла из спальни и отправилась на кухню, чтобы зажечь газ, послышался обычный при этом звук: «Пуф!»

Когда Мари-Лу раздвинула шторы в столовой и открыла окно, солнце залило светом квартиру, стали более различимыми шумы площади Командант Мария.

Слегка открыв глаза, Селита наблюдала за толстушкой, которая высунулась было наружу, потом отступила в глубь комнаты, схватила полосатый халат, быстро накинула на себя и вновь подошла к окну. Задрав голову, она выкрикнула:

— Как себя чувствует Пьеро? Ему лучше?

Она разговаривала с Франсиной, которая жила в доме напротив на третьем этаже. Ее сын простудился и несколько дней оставался дома.

— Что ты сказала? — громко спросила Мари-Лу после некоторой паузы, ибо грохот от какого-то грузовика мешал разобрать ответ.

Франсина повторила, стараясь говорить как можно более членораздельно.

— Он еще не вернулся из детского сада. Я ждала, когда ты встанешь, чтобы попросить тебя об одной услуге.

На углу находилось кафе. Сидящие в нем люди, должно быть, наблюдали сквозь прозрачные занавески за этими двумя женщинами, которые поднялись с постели в три часа после полудня.

— О какой услуге?

— Ты смогла бы побыть с ним с четырех до шести?

Пятилетний сын Франсины нередко проводил вторую половину дня в квартире Мари-Лу и Селиты. Или же одна из них уводила его на пляж.

Это был толстый мальчик с розовыми щеками и желтоватыми волосами. Его можно было бы принять за тупого и сонного увальня, если бы не живые огоньки, которые просвечивали сквозь узкие щелки полуприкрытых глаз.

— К сожалению, — ответила Мари-Лу, — я сегодня не могу. У меня назначена встреча с парикмахером.

— Ну а Селита? — вопрошал голос, доносившийся издалека.

Мари-Лу бросила взгляд через открытую дверь в спальню в сторону кровати и волос на подушке. Потом сказала несколько тише, сопровождая свои слова на что-то намекающим жестом:

— Я думаю, что лучше не надо. Ты же понимаешь?

Франсина, по-видимому, поняла, потому что не стала настаивать.

Селита продолжала притворяться спящей, и до нее вскоре донесся запах кофе. Она слышала, как Мари-Лу открывала дверь, надламывала хрустящий свежий батон, ставила чашку на блюдце.

Мари-Лу намеренно не хотела ее будить, а Селита со своей стороны отказывалась сделать первый шаг и оставалась лежать в постели.

Она чувствовала некоторые угрызения совести, но, не желая этого признавать, продолжала злиться на подругу за то, что та, как ей казалось, предала ее.

Еще накануне, а точнее говоря, утром, когда они возвращались из «Монико», Мари-Лу хранила молчание, а когда разделись и легли спать, не пожелала ей спокойной ночи.

С остальными будет еще хуже. Селита была к этому готова. Разве не относились они все к ней в той или иной степени с неприязнью? Немного больше, немного меньше…

Интересно бы знать, а как там сейчас новенькая, эта злополучная Мадо? Просыпается ли она тоже в своем номере отеля «де Ля Пост»? Стучится ли уже в ее дверь месье Леон?

Одна только мадам Флоранс реагировала иначе, чем другие. В какой-то момент они с Селитой встретились глазами и сразу поняли друг друга. Это взаимное понимание было сродни сообщничеству.

Хотя их ситуации были несхожими, но обе почуяли опасность и были готовы защищаться, обе боролись за одного и того же мужчину.

Селита ничего не замышляла заранее. Она все совершала импульсивно, понимая, правда, что совершает маленькую подлость. Она не была пьяной. Выпила самое большее три или четыре стакана виски, а ведь хорошо известно, что Людо подает его разбавленным, тем более «завлекательницам».

За несколько минут до полуночи мадам Флоранс убедилась, глянув в окошечко, что Кетти уже готова, тут же дала сигнал Джианини, который прекратил танцы. Раздалась барабанная дробь, закончившаяся ударами музыкальных тарелок. После чего он произнес обычную речь:

— Дамы и господа! Дирекция «Монико» имеет честь представить вам программу выступления стриптиза, самую смелую и самую художественную на всем Лазурном берегу. Начинает мисс Кетти, несравненная cover girl[11] с ее оригинальным номером…

Селита в это время сидела в баре с молодым англичанином, который охотно выпивал с ней, но отказывался танцевать.

Как это всегда бывает, когда идет номер Кетти, зал погружается во тьму. Первая яркая вспышка осветила ее затянутой в строгое платье из черного шелка. Казалось, она сошла с обложки модного журнала. В ее пальцах был зажат длинный мундштук.

Затем наступила темнота, которая сменилась новой вспышкой. А потом снова темнота, за ней последует еще вспышка. И всякий раз обнаруживали Кетти на том же месте, но чуть более раздетую, пока наконец она не предстала полностью обнаженной, если не считать положенного по правилам треугольника.

Англичанин едва бросил взгляд на это зрелище и заговорил на ломаном французском языке лондонских кабаре, где после одиннадцати вечера не подают спиртного.

— А теперь, дамы и господа…

Номер Мари-Лу был более банальным и грубым. Она тоже появилась в черном. Ее платье, обтягивающий пояс, ее нижнее белье — все держалось на молниях. Она приглашала зрителей подходить и расстегивать их.

— Готовься, Селита…

Извинившись перед англичанином, девушка пересекла служебное помещение, быстро поднялась по лестнице. В артистической уже находилась Наташа, которая надевала свой эффектный костюм 1900 года, украшенный с недавнего времени шляпой со страусовыми перьями.

Снизу доносились приглушенные звуки оркестра и шум аплодисментов.

В костюме испанки Селита спустилась первой и, как это делали они все, остановилась у двери в зал, глядя через окошечко на окончание номера Мари-Лу, которая также осталась в конце концов обнаженной, с треугольником, как у Кетти, правда, у нее он был усеян золотыми блестками. Она сделала последний круг, прежде чем поприветствовать публику и забрать свою одежду.

Появившись в дверях, она задыхалась, тело ее было горячим и блестело от пота.

— Теперь ты.

— А сейчас я имею удовольствие, дамы и господа…

Так часто произносили эту фразу, что девушка в конце концов перестала различать слова и, подобно цирковой лошади, ждала последнего такта музыки, чтобы выскочить на арену.

Исполняя испанский танец фламенко, который она заканчивала тем, что теряла кофточку и красную юбку, Селита заметила, что исчез ее англичанин, а новенькая в своем углу не сводит с нее глаз.

Селита была единственной, кто умел танцевать, ибо мать отдала ее в восьмилетнем возрасте в школу танцев в Париже, и она уже работала в нескольких кордебалетах. В отличие от остальных она никогда не обнажала грудь, которая, несомненно, была более упругой и красивой, чем несколько обвислый бюст Мари-Лу. Не было у нее также и приклеенного к низу живота треугольника, но как полагается в испанских танцах и во французском канкане, она надевала панталоны из тонкого батиста с воланами.

Для пятницы было много народу. Плотный слой дыма висел над головами. Уже начали раздавать смешные шляпы. Месье Леон, как обычно во время выступлений, стоял у входа и подавал публике сигнал аплодировать.

Удалось ли добиться победы в отношениях с ним, как иногда ей казалось и как страстно хотелось?

Их взгляды встретились, но она ничего не могла прочесть в его глазах, кроме разве что нетерпения, связанного, несомненно, с Мадо.

Закончив номер, Селита, как и Мари-Лу до нее, бросилась к двери, ведущей в служебное помещение, и столкнулась с Наташей, которая ожидала своего выхода, держа в руке зонт сиреневого цвета с длинной ручкой.

Мари-Лу уже снова спустилась в зал и сидела за столиком тех двух клиентов, которые пришли первыми. Они в конце концов пригласили ее. В артистической Кетти переодевалась, чтобы сойти вниз, и на ходу бросила Селите:

— Зал сегодня забит!

К двум часам, если публика еще не разойдется, состоится второй сеанс выступлений, и все начнется сначала: те же объявления Джианини, все та же железная лестница с непрестанными спусками и подъемами, переодевания и раздевания, придется покидать, извинившись, посетителя, и неизвестно, найдешь ли его после выступления.

Она надела свое платье «завлекательницы», тоже, кстати сказать, уже не новое, спустилась, посмотрела через окошечко на номер Наташи, самый сложный и изощренный. Наташа была прекрасно сложена, но такого высокого роста, что, глядя на нее, приходила в голову мысль, скорее, о статуе на площади, чем о женщине, с которой хотелось бы переспать. Эта злая шутка принадлежала не Селите, а одному посетителю-итальянцу, который приезжал в Канн раз в месяц, чтобы играть в казино, и появлялся только в тех случаях, когда слишком быстро спускал сумму, выделенную им для проигрыша.

Снова дробь барабанов, опять удары тарелок, затем наступила почти торжественная тишина. Именно в этот момент Селита проскользнула в зал и остановилась у двери.

— А сейчас, как в каждую пятницу, дамы и господа, мы переходим к любительскому стриптизу… Дирекция «Монико» уверена, что среди наших очаровательных посетительниц наверняка есть таланты, которые еще об этом не ведают, есть женщины и девушки, страстно желающие выступить…

Этот еженедельно произносимый текст, сопровождаемый подмигиванием и прерываемый паузами, Джианини прекрасно отработал раз и навсегда. Начали гаснуть лампы. Вместо них включился прожектор, который стал шарить по залу, освещая тот или иной столик. В одних случаях он задерживался, в других быстро скользил дальше, высвечивая то чье-нибудь лицо, то декольте, то скрещенные ноги. Дирижер тем временем продолжал свой треп:

— Итак, кто же эта дама или барышня, которая желала бы выиграть бутылку шампанского, предоставляемую дирекцией?.. Вы, мадам?

Зная, что он вызовет смех, он выбрал одну из голландок, пунцовую от смущения. Она хохотала, как дитя, а ее муж, смеха ради, подталкивал ее, приглашая на сцену.

Селита не сводила глаз с Мадо. Та сидела неподвижно, губы ее побелели, сжались. Она, казалось, перестала дышать.

Селита знала, что не одна она смотрит на новенькую: не менее внимательны, чем она, хоть и по разным причинам, были хозяин, стоящий у входа, и мадам Флоранс, сидящая за кассой.

В какой-то момент руки девушки потянулись к сумке, как если бы она хотела схватить ее и ринуться к выходу. Жюль, который поворачивал прожектор, должно быть, уловил это движение и угадал угрозу, ибо сразу же направил свет на нее.

Джианини понял, что настало время.

— Вы, мадемуазель?

С затравленным видом, она продолжала сидеть не шелохнувшись.

— Могу ли я спросить, как вас зовут?

Ее губы шевелились, но никакого звука не доносилось.

— Как вы сказали?.. Гортензия?.. Урсула?.. Пелажи?..

На этот раз посетители, сидящие близко от нее, сумели услышать, и один из них громко повторил:

— Мадо.

— Мадо! Это очень мило! Итак, мадемуазель Мадо… ибо я понял, что вы мадемуазель?

Понимала ли она толком, где находится? Чисто механически она кивнула.

— Вам не трудно будет встать, чтобы каждый смог убедиться, что вы прелестны?

Она поднялась рывком.

— Очень хорошо! Отлично! Вот видите, вы начинаете привыкать. Не бойтесь. Остальное придет само. Сколько вам лет, Мадо?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать! Это же великолепно! Пусть поднимут руки те из присутствующих, кому девятнадцать лет. Ни одного человека?.. Вы, месье? Вы хотите сказать, семьдесят девять?.. Это не совсем то же самое… Видите, Мадо, вы единственная в своем роде… Есть ли у вас жених?

— Нет.

— Громче!

— Нет!

— Тем хуже для него и тем лучше для других. Подойдите поближе, Мадо… Не будьте такой пугливой… Вы только что видели выступления наших очаровательных артисток, а вы нам сейчас докажете, что не нужно ждать много лет, чтобы добиться успеха…

Несмотря на бойкость речи и насмешливо-иронический тон, он внимательно следил за тем, как реагирует девушка, и, вовремя почувствовав, что ее охватывает паника, сразу же дал знак оркестру. И тогда приглушенный музыкальный фон сменился грохотом большого барабана. Дирижер продолжал говорить с настойчивостью гипнотизера:

— Сделайте два шага вперед, Мадо! Два шага… Я сказал: два шага… Но нет, вы вполне можете!.. Вот видите… Очень хорошо… Дамы и господа! А сейчас мадемуазель Мадо исполнит для вас свой первый в жизни номер стриптиза.

Теперь он стал управлять оркестром двумя руками, добиваясь от музыкантов ритмически навязчивой мелодии. Одновременно прожектор красным светом создавал вокруг Мадо волнующий ореол. Не сводя глаз с Джианини, новенькая робко дотронулась было до своих плеч, чтобы опустить вниз платье, но ее руки бессильно повисли вдоль тела. Он улыбался ей, стараясь подбодрить, заставляя музыкантов ускорить ритм с таким видом, будто лепит прямо в воздухе какие-то странные фигуры.

Вдруг Мадо метнула испуганный взгляд в сторону входа, где сквозь дым, висевший в зале, разглядела лицо хозяина, который не сводил с нее глаз.

Создавалась тягостная атмосфера, и некоторые из зрителей уже готовы были выкрикнуть:

— Довольно! Хватит.

Селита, как и все остальные, застыла в тревожном ожидании чего-то нехорошего, постыдного. Разве не было у всех ощущения, что присутствуют при какой-то жестокой игре?

Наконец решившись, девушка зацепила пальцами бретельки черного платья и раздвинула их, обнажая поблескивающую округлость плеч, впадину перед ключицами, по-детски тонкие, бледные руки.

Тело оставалось неподвижным, пока платье медленно скользило вниз и, преодолев преграду бедер, вдруг упало к ногам.

Кто-то в углу зааплодировал. На него зашикали.

Может быть, музыка, напоминающая какое-то негритянское заклинание, создавала особо нервное напряжение, ибо никто не произносил ни слова, не прикасался к стакану. Все без исключения взгляды были устремлены на застывший силуэт, высвеченный пурпурным лучом прожектора.

Девушка поспешно наклонилась, чтобы высвободить ноги, и, может быть бессознательно, стала делать то, что ей диктовало вдохновение: ее руки медленно поползли вверх, нежно поглаживая шелковые чулки, затем она слегка приподняла комбинацию, оголив лишь небольшую часть тела, что производило более сильное впечатление, чем откровенная нагота тех, кто выступал до нее.

Теперь Джианини сам затаил дыхание, боясь разрушить уже сложившееся очарование. Он стал подыгрывать ей, приноравливая музыку к жестам девушки.

Селита сильно сжала губы и вдруг почувствовала, что в них вонзились ее острые зубы. Раза два или три она подумала с надеждой, что Мадо вот-вот остановится, охваченная внезапной паникой, обнаружив все эти лица, обращенные в ее сторону, и убежит.

Но произошло обратное. Забыв о рекомендации месье Леона, девушка сняла комбинацию через голову, и этот жест, казалось, раскрепостил ее. То, что она ощутила себя вроде бы уже совсем голой, подхлестнуло ее; было заметно, что к ее щекам прихлынула кровь и глаза оторвались наконец от дирижера и обратились к притихшему в полумраке залу.

Послышались вздохи облегчения, особенно когда на ее лице появилась улыбка, адресованная не кому-либо другому, а только себе самой, как бы в ответ на какие-то свои тайные мысли.

Джианини все понял и ускорил ритм. Музыка стала такой навязчивой и дикой, что напоминала звуки африканского тамтама. А она принялась танцевать. Но это не был определенный, известный танец. Его даже нельзя было назвать танцем в собственном смысле слова. Это были еще не совсем уверенные, медленные движения тела, которое только-только постепенно пробуждалось.

Зрителей не покидало ощущение, что номер буквально висит на волоске. Достаточно было какого-нибудь пустяка: кашля, смешка, неловкого жеста — и все очарование исчезнет.

Оставалось проделать самое трудное. Селита это знала лучше, чем кто-либо другой, ибо она никогда не соглашалась обнажать свою грудь.

Затем последовал долгий и глубокий вздох. Бросив тревожный, перепуганный взгляд в окружающую ее темноту, Мадо завела руку за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер.

Именно с этого мгновения Селита почувствовала, что прокусила губу до крови, ибо она ясно поняла, что новенькая выиграла партию. Никогда еще ей и никому другому не удавалось держать публику в таком напряжении.

Внезапно после удара тарелок Джианини, у которого даже выступил пот на лбу, переменил темп музыки, и инструменты стали воспроизводить нечто похожее на прерывистое дыхание, сперва робкое, жалостливое, а затем в нем постепенно начали звучать торжествующие нотки.

Об этом моменте мечтала девушка из Бержерака, когда покидала родительский дом с твердым намерением заниматься стриптизом? И не от этих ли ласкающих ее тело взглядов она впадала в транс?

В отличие от Мари-Лу она не имитировала любовный экстаз, а искренне его переживала с таким видом, будто бросает вызов тем, кто смотрит на нее. Видно было, как по ее телу пробежала дрожь, и все мужчины и даже женщины, забыв об ее обнаженной груди, о ее животе и бедрах, внимательно следили за тем смятением, которое читалось в ее зрачках.

Когда же она рухнула на колени, все встали, некоторые даже зааплодировали, но их заставили прекратить, ибо в это время Мадо с полузакрытыми глазами всем своим телом вела какую-то таинственную борьбу, пока не опрокинулась на спину без сил.

Это зрелище захватило Селиту, как и всех остальных, что только усилило бешенство. После напряженной паузы зал разразился такими овациями, что задрожали стаканы на столиках. Люди били в ладоши, топали ногами, что-то выкрикивали, приподнимаясь на цыпочках, чтобы лучше разглядеть безжизненно поникшее тело девушки.

— Дамы и господа…

Голос Джианини терялся в общем шуме.

Обеспокоенный месье Леон, которому от выхода больше ничего не было видно, кинулся в толпу.

— Отлично, малышка!

Он был так потрясен, что Селита и Флоранс переглянулись.

Хозяин протянул руку Мадо, помог ей подняться, собрал ее одежду и повел девушку к двери, ведущей в служебное помещение.

Зрители продолжали аплодировать, тогда оркестр по указанию Джианини заиграл танец самба, что привлекло пары на танцевальную площадку, зажегся яркий свет.

Флоранс не было у кассы. Она, должно быть, отправилась туда, где находился ее муж и Мадо. Наташа, которая проходила мимо, тихо прошептала:

— Ну, старушка, ты как в воду глядела…

Селита вспомнила, что сегодня она им объявила, что новенькая может занять место одной из них. Сказала просто так, чтобы их позлить.

Но Мадо Леруа угрожала занять не просто чье-то место, а именно ее, Селиты. Мадам Флоранс тоже это поняла. Как бы они ни ненавидели друг друга, но боролись они обе за одного и того же мужчину, и в такой ситуации, как эта, становились союзницами.

Как обычно после окончания первого сеанса, начиналась суматоха. Часть посетителей требовала счет, и Жюль метался от столика к столику, а Франсина сновала по залу, разнося пальто и меха, хранившиеся в гардеробе.

Никто не обращал внимания на сумочку из черной лакированной кожи, лежавшую около пустого стакана на столике, за которым сидела Мадо. Эта совсем новенькая сумочка заинтриговала Селиту еще днем, поскольку она не вязалась с поношенной одеждой девушки.

Нельзя сказать, что сработала интуиция, скорее, это было не более чем простое любопытство. Ничто не мешало ей устроиться за соседним, свободным столиком — обычным местом «завлекательниц», которые заставляли посетителей заказывать выпивку. Но сейчас Мари-Лу была занята в другом конце зала со своими двумя клиентами, а Наташа находилась у стойки, где убеждала выпить какого-то американца, который только что зашел и счел было, что вечер уже закончился.

— Ты не принесешь мне виски, Жюль?

— Одну минуту, мадемуазель Селита. Я должен сперва дать сдачу.

Сумочку она уже преспокойно держала на своих коленях, так что можно было подумать, что это ее вещь. Пошарив в ней, она нашла в ней медную пудреницу, покрытую эмалью, носовой платок, два письма, таблетки аспирина, вату и почти пустую пачку сигарет.

Почему она взяла одну из трех оставшихся в пачке сигарет и закурила ее? Из вызова? Или в отместку за зло, причиненное ей появлением новенькой?

Она сунула пальцы во внутренний боковой карман сумочки и вынула оттуда маленький картонный квадрат. На нем было написано печатными буквами: «Галери Лафайет», а чуть ниже был виден фиолетовый оттиск цены: «4450 франков».

Когда Жюль вернулся, сумочка Мадо уже находились на прежнем месте, а Селиты в зале не было. Она проскользнула к выходу. Эмиль занимался выходящими посетителями и не успел ни о чем спросить ее, когда девушка пробегала мимо.

Узкая улица, слишком узкая для проезда автомобилей, застроенная старыми домами, в которых давно погасли огни, вела в сторону Рыночной площади.

Уже прибыло несколько грузовиков, готовых к разгрузке. Двое мужчин в потертых кожаных куртках и фуражках ели бутерброды и пили кофе с лимоном в баре у Жюстина.

— Дай мне один жетон для телефона.

Он заметил, что лицо ее осунулось, глаза лихорадочно горели, но никак это не комментировал, только внимательно следил за ней, пока она не зашла в телефонную кабину.

— Алло! Это полиция? Сегодня утром в «Галери Лафайет» на улице Фош была украдена дамская сумочка стоимостью четыре тысячи четыреста пятьдесят Франков… Воровка находится в настоящий момент в кабаре «Монико», где она только что исполнила номер стриптиза… Ее зовут Мадо Леруа…

— Кто говорит? — откликнулся равнодушный голос.

Она повесила трубку, вышла из кабины, забыв даже закрыть за собой дверь.

— Запиши это на мой счет, Жюстин.

— Ну как, много сегодня народу?

Когда она вернулась в «Монико», там уже кончились суматоха. Эмиль, вновь занявший свое место на улице, открыл было рот, чтобы задать ей вопрос, но они не дала ему времени заговорить, быстро прошмыгнула за бархатные портьеры.

Флоранс у кассы нахмурила брови, мужчина с седыми волосами, которого она видела еще днем, когда смотрела на брачную церемонию, сидел у стойки бара. Она тут же атаковала его:

— Вы можете меня угостить?

— Если это доставит вам удовольствие.

Она взгромоздилась на соседний табурет.

— Спасибо. Виски, Людо.

— Не хотите ли закурить? — предложил посетитель.

Селита взяла предложенную им сигарету, которую он зажег.

— Вы выходили подышать свежим воздухом?

Ей хотелось бы знать, не смеется ли он над ней, ибо на губах у него играла какая-то странная усмешка. Эту его характерную усмешку она заприметила еще в прежние два или три раза, что он приходил сюда. Ей и тогда это мешало заговорить с ним. Он был слишком самодоволен и наблюдал за людьми со снисходительным любопытством.

Селита вспомнила, как Мари-Лу сказала о нем:

— Этот тип принимает себя за Господа Бога. — И насмешливо добавила: — За Господа Бога, попавшего в кабаре со стриптизом.

На нем был строгий твидовый костюм, делающий его похожим на врача или адвоката, а может быть и профессора…

Ни Леона, ни новенькой не было в зале. Они появились чуть позже. Хозяин проводил новенькую на ее прежнее место, где она вновь обрела свою сумочку. После чего он оставил ее одну и, поговорив сперва с женой, подошел к Джианини, который слушал его, не прекращая наигрывать на аккордеоне тихую музыку.

На втором сеансе вряд ли смогут повторить номер любительского стриптиза, потому что в зале оставалось слишком много людей, которые присутствовали на первом.

Поскольку Мадо не уходила и ей подали выпивку, это означало, что она будет выступать наравне с другими артистками, разве что не преминут объявить об ее сенсационном дебюте.

Это при условии, если…

Селита следила за входной дверью, ее мучило сомнение, приняла ли полиция ее звонок всерьез и пришлет ли инспектора.

— Неудачный день? — спросил небрежным тоном ее седовласый собеседник.

— Почему вы так говорите?

— Да я еще днем заметил, что у вас напряжены нервы. Вам не по душе чужие свадьбы, не так ли?

Она предпочла молча пить и не отвечать. В этот самый момент вошел Эмиль и попытался привлечь внимание хозяина, но это ему удалось слишком поздно. В зал уже вошел инспектор Мозелли, который время от времени наведывался в «Монико», чтобы посмотреть, все ли там в порядке, и сразу же направился к кассе.

— Да ничего со мной не происходит, — взорвалась вдруг Селита. — Интересно знать, чего вы добиваетесь вашими намеками?

Она поняла, хотя и с опозданием, что совершила глупость. События развертывались стремительно. Остановившись возле кассы, инспектор тихим голосом разговаривал с мадам Флоранс и с ее мужем, который уже присоединился к ним. Появление полицейского не прошло незамеченным. И Мари-Лу, и Наташа, и Франсина, сидевшая одна за столом, не сводили с него глаз.

Через некоторое время месье Леон подошел к Мадо. Взяв машинальным жестом сумочку со стола, она последовала за хозяином в служебное помещение. Вскоре туда же вошел инспектор.

Селита ожидала, что мадам Флоранс должна сейчас непременно посмотреть на нее. Та действительно бросила взгляд в ее сторону, и даже не один. Первый был беглый, неуверенный, как если бы хозяйке не верилось тому, что она узнала. Во втором читалось явное изумление, она, несомненно, подумала: «Никогда бы не поверила, что ты способна на такое, малышка».

Что это, восхищение? Может быть, и была какая-то доля. Ведь нередко люди невольно восхищаются теми, у кого хватает смелости творить зло.

Она, должно быть, догадывалась, что Селита в конечном счете защищала интересы их обеих. Но разгадав на лице хозяйки выражение усталой покорности, танцовщица поняла, что ее затея не удалась.

Наташа, самая любопытная из них, юркнула в служебное помещение, делая вид, будто направляется в туалет.

— Чего вы так напугались?

Селита начинала ненавидеть вкрадчивый голос посетителя в твидовом костюме и его взгляд, одновременно иронический и снисходительный.

— Уж; конечно, не вас, — едва ответила Селита.

И она слезла с табурета и села за стол Франсины.

— Ты видела? — спросила та ее.

— Что?

— Инспектора. Он пришел сюда из-за новенькой. Интересно бы узнать, о чем они там говорят?

Им это станет известно позднее. Полицейский вскоре вновь появился в зале вместе с хозяином. Они оба выпили по стаканчику у стойки бара. Только после ухода инспектора Мадо вновь заняла свое прежнее место, держа в руках сумочку. Ее глаза блестели, на скулах выступили красные пятна.

Наташа, возбужденная, подходила то к одной, то к другой и что-то шептала им на ухо, показывая на Селиту.

Месье Леон, должно быть, оплатил стоимость сумочки, и дело было прекращено. Может быть, в магазине и не заметили кражи? Хотя это маловероятно. Селита, еще когда она обнаружила этикетку, сразу поняла, что, по сути дела, трудно винить эту девушку. У нее, несомненно, была поношенная сумка, весьма непривлекательного вида. А в тот день, когда она намеревалась сделать столь важный шаг в своей жизни, у нее оставалось всего двести франков… И она решила рискнуть. Ей уже нечего было терять…

Все оставшееся до закрытия время месье Леон вел себя так, словно Селиты вообще не существовало. Когда она поднялась, чтобы переодеться для второго сеанса, Наташа не сказала ей ни слова, а позже, на улице, Мари-Лу хранила также презрительное молчание.

Она знала, что это означает: ей, как это бывает в школах, объявили бойкот.

Теперь Мари-Лу, кончив мыться, еще мокрая, вошла в спальню. Не беспокоясь о том, спит Селита или нет, она схватила в охапку нижнее белье и платье, затем вышла.

Селита предпочла не шевелиться, лежать с закрытыми глазами, надеясь, что ее соседка не заметит две слезинки, которые просочились сквозь ресницы.

Ей даже не позволили повидаться с Пьеро.

Она, очевидно, останется одна до вечера, ибо Мари-Лу надела голубое платье, в котором она работает в «Монико». Это означало, что она не рассчитывает вернуться.

Когда хлопнула входная дверь и послышались удаляющиеся шаги, Селита пулей выскочила из постели. Ей ужасно хотелось побежать и догнать свою подругу.

Никогда еще она не чувствовала себя до такой степени одинокой в этих трех комнатах их квартиры, где уже начинали жужжать ожившие на солнце мухи. С улицы доносились шумы, которые казались ей враждебными.

У нее было впечатление, будто она попала в капкан.

Она сняла трубку и набрала номер. На другом конце провода услышала неуверенный голос, непривычный к телефонным разговорам:

— Да?

— Это «Монико»?

— Да, это «Монико».

Она, кажется, узнала бормотание старой мадам Тузелли.

— Месье Леон пришел?

— Нет, мадам.

— Мадам Флоранс тоже нет там?

— Никого нет.

Раздосадованная Селита повесила трубку, налила себе остывший кофе, не стала ничего есть и наполнила водой ванну, желая как можно скорее помыться, одеться и уйти на улицу Антиб или на Круазетт, чтобы спастись от одиночества, которое тяготило ее в этой квартире.

Глава третья

Она долго не могла решить, что же ей надеть — или брюки в обтяжку в стиле «тореадор», которые она носила с легкой блузкой, когда ходила на пляж, или платье в красный горошек, купленное как раз в той самой «Галери Лафайет», где Мадо украла лакированную сумочку. В конце концов выбрала платье. Сделав аккуратный и красивый макияж, тщательно причесавшись, она направилась полюбоваться витринами на улице Антиб.

Несколько дней стояла прохладная пасмурная погода, и казалось, что находишься в каком-то обычном провинциальном городке.

Достаточно было появиться солнцу, как сразу же чувствовалось, что это Лазурный берег: толпы туристов наводнили улицы, слышалась речь на самых разных языках, бросались в глаза мужчины в коротких, как у бойскаутов, штанах, обнажавших их волосатые ноги, женщины в шортах, хотя некоторые были весом в восемьдесят кило и более, немало людей прямо в купальниках фланировали по тротуарам и заходили в магазины, распространяя аромат крема для загара. Этот запах витал во всем городе.

Однажды, когда Селита прогуливалась с Мари-Лу, одетая приличнее большинства женщин, которые попадались на их пути, две явные домохозяйки по виду все же обернулись в их сторону и, очевидно, догадываясь, кто они, высказали несколько обидных замечаний достаточно громко. У Селиты на весь день испортилось настроение, а Мари-Лу философски заметила:

— Не принимай близко к сердцу, подружка! Как бы мы ни старались одеться, нас всегда распознают, догадаются, чем мы зарабатываем на жизнь.

Это было действительно так. Накануне, там, у церкви, во время брачной церемонии, хотя седоволосый мужчина был единственным, кто узнал в ней танцовщицу из «Монико», все остальные тоже чувствовали, что она принадлежит к своему особому миру.

Не оттого ли, что кто-то стал рассматривать ее с излишним любопытством, свернула она на соседнюю улицу, чтобы выйти на Круазетт? Издалека она узнала Франсину, которая шла по другой стороне, одетая в свой синий костюм, и какой-то мужчина уже в возрасте шел вместе с ней.

Селита могла заранее сказать, что они зайдут сейчас в дом с меблированными комнатами, который находился на этой улице. Там сдают комнаты и на ночь, и на час. Франсина вошла первой, мужчина, опустив голову, последовал за ней. И когда Селита поравнялась с этим домом, она посмотрела на его темный коридор, на дверь с матовым стеклом, ей тоже хорошо известную.

Она здесь бывала редко, в основном в конце месяца, когда не хватало денег для оплаты квартиры или же, как это было на прошлой неделе, когда ей нужно было купить платье.

Она ничего не просила у Леона, да он, вероятно, и ничего бы ей не дал. Но он не мог не знать, как она добывает необходимые ей деньги, ибо чаще всего посетители кабаре наводили у него справки, прежде чем обратиться с предложением к какой-нибудь из «завлекательниц».

Ну а может быть, он все-таки ревновал? Вряд ли. Не ревновал же он Флоранс в те времена, когда они оба жили на площади Пигаль в Париже. Он работал барменом в довольно подозрительном заведении, а она была тогда значительно моложе, чем сейчас, и без стыда занималась своим ремеслом, продолжая это делать в течение тех восемнадцати месяцев, которые он провел в тюрьме.

Никто здесь не знал точно, за что он был осужден. Об этом почти не говорили в «Монико», а если и говорили, то шепотом. Один из музыкантов утверждал, что в баре, где работал Леон, происходило сведение счетов между двумя бандами, которое закончилось тем, что один был убит и один ранен. Леона схватили имеете с остальными и увезли в тюрьму. Эту версию не разделял Людо, хорошо осведомленный обо всем, что касается корсиканских и марсельских банд. По его сведениям, нынешний хозяин «Монико» никогда не принадлежал ни к одному клану и вообще был мелкой сошкой и сутенером. Обе банды подозревали к тому же, что он связан с полицией.

Как бы то ни было, по выходе из тюрьмы Леон женился на Флоранс, и они с той поры стали коммерсантами, приобрели «Монико» и квартиру на бульваре Карно на имя жены, как это почти всегда бывает в подобных случаях.

Прошло уже немало лет с тех пор, как Флоранс занималась проституцией. Ей было тридцать девять, скоро сорок. Она обрела вполне респектабельный вид и сильно располнела. Полнота ее, особенно в последнее время, казалась нездоровой.

А Селита в свои тридцать два года чувствовала себя старой…

Еще вчера битва, которую Селита рассчитывала выиграть, велась только между ней и Флоранс. Она вспоминала тот день, когда в первую же неделю ее работы в «Монико» хозяин явился в ее комнату в том же отеле «де Ля Пост», где жила сейчас Мадо. Поначалу у него был вид человека, который пришел за тем, что ему причитается в силу заведенного порядка.

— По-видимому, я обязана через это пройти? — сказала она спокойным голосом, когда он снимал пиджак и галстук.

— Тебя это удивляет?

Ее тон был неожиданностью и заинтриговал его.

— Я уже больше ничему не удивляюсь.

— Чего же ты в таком случае хотела бы?

— Ничего.

Она задернула занавеску на окне и улеглась. Все время она лежала, уставившись в потолок, тело ее оставалось инертным, на лице написано равнодушие.

— Ты это что, нарочно?

— Возможно.

— Ты всегда такая приятная?

Она чувствовала, что он растерялся и понимал, что ему самому особенно нечем гордиться.

— Ну а чего другого вы ожидали?

Позже, одеваясь, он пробормотал:

— Готов держать пари, что ты о себе очень высокого мнения.

Она с трудом скрыла самодовольную улыбку, ибо знала теперь совершенно точно, что задела его за живое, что он заинтригован, унижен и непременно вернется, полный решимости подчинить ее себе.

В тот же вечер все остальные, кроме Наташи, которой еще не было в Канне, уже знали о визите хозяина к ней.

— Значит, и тебя он навестил?

Мари-Лу по доброте характера предостерегла ее:

— Главное, не строй никаких иллюзий и не думай невесть что из-за того, что произошло. У него это вроде мании. Ему непременно нужно ощущать себя хозяином, доказывать, что он настоящий мужчина. Понимаешь? Он, может быть, зайдет еще пару раз к тебе между делом, но это настолько несерьезно, что его жена даже не испытывает никакой ревности.

Это было правдой. Можно сказать, что мадам Флоранс вела себя так, будто давала понять новенькой, а ею тогда была Селита, что она в курсе дела и ее это совсем не волнует.

— Ну что ж, посмотрим! — ответила Селита с вызовом.

— Посмотрим что? — спросила Мари-Лу.

— Да ничего.

Задумала ли она уже тогда что-либо? Она сама еще толком не знала. Поначалу это представлялось ей своего рода игрой. Для нее месье Леон был не месье Леон и даже не просто Леон. Он был прежде всего мужчиной. А рядом с ним находилась мадам Флоранс — женщина, которую предстояло устранить и нанять ее место.

Селита прекрасно знала, что за ее спиной начали шептаться, и Мари-Лу, не способная молчать, тем более что разделяла мнение других, говорила ей:

— Ты завистница, Селита. Все хорошее, что есть у других, причиняет тебе боль, и ты способна на все, что угодно, лишь бы помешать им быть счастливыми.

Это было не совсем верно. Однажды, когда Наташа только что появилась и они были еще близкими подругами, у них состоялся долгий разговор на эту тему. Наташа была умнее Мари-Лу, Кетти и всех других, что выступали в «Монико». Она много читала и единственная не спала никогда с посетителями. Даже трудно было утверждать, что ее посещал хозяин.

Наташа была замужем за коммивояжером, от которого у нее был ребенок — трехлетняя девочка. Она сама покинула мужа, возбудила дело о разводе. Она требовала, чтобы ей передали ее дочь, и ждала со дня на день решения суда.

— Они утверждают, что я завистница, только потому, что я не такая, как они.

— Люди не выносят, когда кто-то не такой, как они.

— У меня же не зависть, а ненависть к несправедливости.

Наташа в то время, казалось, понимала ее, и они обе чуть было не поселились вместе в квартире на улице Пастера.

— Есть люди, которым все время везет, и всегда сто совершенно незаслуженно. Вот Мари-Лу, например, тупа как пробка, а все ее любят.

Почему Наташа так быстро пресытилась их дружбой? Прошло несколько дней, и она стала избегать Селиту, которая в конце концов прямо спросила подругу:

— Я тебе сделала что-нибудь плохое?

— Ну что ты можешь мне сделать?

— Не знаю. Я просто хочу знать, почему ты так изменилась по отношению ко мне.

— Потому что я устаю от тебя.

После небольшой паузы Наташа добавила, тщательно подбирая слова:

— Понимаешь, ты слишком все усложняешь. У тебя просто потребность создавать вокруг себя разные драмы.

Ну ее ли вина в том, что драмы буквально преследуют ее? Разве не вкладывала она всегда страсть и увлечение в любое дело, которым ей приходилось заниматься.

Наташа должна была бы понять. Она же рассказала ей все о своем прошлом.

— В возрасте четырех лет, как сегодня Пьеро, я спала у соседки на улице Коленкур, пока моя мать танцевала в ночных кабаре. А в восемь лет она отдала меня в школу танцев, где я испытывала ужасные муки, обучаясь ходить на пуантах и всячески ломать свое тело. Тем временем мои брат и сестра в Голливуде жили как подобает детям богачей. Ты знаешь, как зовут моего отца?

И она открыла ей его имя: это Жозе Дельгадо — знаменитый певец, известный по многим фильмам. Его фотографии часто можно видеть во всех газетах.

— Я же родилась слишком рано, когда он еще никем не был и делил с моей матерью маленькую комнатку на Монмартре. Он не женился на ней и уехал в Соединенные Штаты, когда мне исполнилось два года. Там он был женат трижды, у него появились другие дети: говорят, что он собирается развестись в очередной раз, чтобы вступить в новый брак.

— Тебе-то что до того? — спросила Наташа.

Она не понимала Селиту. Ведь и она должна была чувствовать себя несчастной, поскольку рассталась с мужем и дочерью. Что же касается Мари-Лу, то той достаточно было перестать быть служанкой, не вставать больше в шесть часов утра, чтобы все проблемы для нее были решены. Время от времени она влюблялась в кого-нибудь недели на три или на месяц. Последней ее любовью был крупье мрачного вида, делающего его похожим на гробовщика.

С шестнадцати лет Селита в качестве танцовщицы театра оперетты стала разъезжать по маленьким городкам и второсортным казино, ела чаще в поездах и вокзальных буфетах, чем в настоящих ресторанах.

В ее жизни появился мужчина, когда ей было двадцать два года. Она жила с ним в отеле на бульваре Сен-Мартен и строила планы на будущее. Когда она забеременела, ей показалось, что он разделяет ее радость. На третьем месяце она еще танцевала в Шатле.

Ее любовник занимался бизнесом в области импорта и экспорта, и она уже мысленно поздравляла себя с тем, что скоро расстанется с театром. У них будет домик в пригороде, еще несколько детей, а позже появится автомобиль.

Казалось, все шло хорошо, когда одна женщина — хитрая брюнетка небольшого роста, даже не такая уж и привлекательная — сумела переманить к себе ее любовника.

— Понимаешь, Наташа, они поженились и живут счастливо. У них трое детей, они уже ходят в школу.

— Ну а твой ребенок?

— Мой умер. Это была девочка. Поскольку ее отец бросил меня, она принадлежала только мне одной.

Она ждала поддержки или хотя бы одобрения.

— Тебе это понятно?

— Что же с ней случилось?

— Мне не хотелось помещать ее у кого-нибудь в деревне, как это многие делают, я хотела видеть ее всегда около себя. Вечерами я, как и Франсина, оставляла девочку у соседки. С сыном Франсины ничего не случилось. Ничего с ним и не случится. Вообще с другими ни с кем ничего не случается. А моя малышка, когда ей было тринадцать месяцев, задохнулась под тяжестью тела соседки, которая положила мою дочку в свою кровать, так как она плакала. В тот вечер соседка была сильно пьяной, даже утром от нее разило алкоголем, и она ничего не заметила.

— Не везет тебе, бедняжка!

На это Селита ответила:

— Дело не в невезении, а в несправедливости.

Она была полна решимости защищаться, если нужно, атаковать. Оперетт больше почти не ставят. Редко сейчас требуются танцовщицы в театры или же хотят иметь там только совсем молоденьких.

— Мне тридцать два года, скоро будет слишком поздно.

Селита не любила рассказывать о том, чем ей приходилось заниматься последние десять лет.

— Через некоторое время меня не возьмут даже продавщицей в универмаг!

Задумывалась ли о будущем Мари-Лу? А Кетти? А Наташа? Надеялись ли они еще найти мужчин в «Монико» или где-нибудь в другом месте?

«Никто никогда не считался со мной. И я не буду ни с кем считаться!»

Тем хуже для мадам Флоранс, если Селита одержит верх!

Борьба велась между ними тремя, ибо прежде всего нужно было победить Леона. Он хотел, чтобы его принимали за мужчину, и он считал, что обладает богатым опытом. В его глазах девушки, появляющиеся для работы в «Монико», заслуживали не более одного-двух его визитов. После чего он переставал ими интересоваться. Он был вроде скотовода, который отмечает своим клеймом принадлежащий ему скот.

Но вот прошло шесть месяцев, а он все еще не порвал с Селитой. И ему было бы трудно объяснить, как ей удалось этого добиться. Иногда ей приходило в голову, что он угадал, чего она хочет.

— Знаешь, малышка, — объявил он ей уже на вторую неделю, — ты зря стараешься. Ничего у тебя не получится. Так, иногда переспать с тобой разок-другой — это вполне возможно, но не более. Тут и похитрее тебя пытались зацепить меня, но ничего не вышло. Спроси лучше у моей жены.

Через месяц после этого, пристально вглядываясь в ее глаза, он спрашивал с яростью в голосе:

— Скажи мне, чего ты там вбила в свою маленькую башку?

Она тихонько посмеивалась.

— Ты самая порочная баба и самая хищная из всех, кого я когда-либо знал.

Он злился оттого, что не понимал ее, и его унижало, что ему оказывают сопротивление.

— Была ли ты хотя бы раз влюблена?

— Было бы странно, если бы я сейчас стала влюбляться.

Между Флоранс и Селитой война была более жестокой и мелочной, состоящей из мелких уколов и коварства, едва прикрываемых улыбкой. Бывали месяцы, когда Селита набирала столько штрафов по сто франков и ей почти нечего было получать, и прямо при посетителях хозяйка, не стесняясь, оскорбляла ее.

Но как бы то ни было, Селита продолжала оставаться любовницей Леона. Теперь опасаться стала уже Флоранс. Еще позавчера Леон провел два часа на площади Командант Мария и, уходя, сказал впервые за все время:

— Будет удобнее, если ты избавишься от Мари-Лу и будешь жить одна.

Может быть, это просто ее иллюзии, а может, он действительно начал испытывать потребность в ее постоянном присутствии?

Но вот теперь появилась Мадо…

Мадо была здесь, на пляже, около голубого тента. Селита вышла на набережную Круазетт, которая всего несколько дней как обрела свой обычный летний вид. Люди вели себя, как подобает отдыхающим: высыпали толпами из автобусов, гуляли, фотографировались или же лежали в купальниках на песке.

Неужели у каждого человека из этой пестро разодетой публики, с более или менее обгорелой кожей, есть свои проблемы и трудности?

Во всяком случае, одно не вызывало никакого сомнения: Мадо не находилась в своем отеле в обществе Леона, чего так опасалась Селита.

Кто-то сходил за ней и позвал на пляж, Кетти или Наташа. Они уже взяли ее в свою компанию, и она устроилась около тента на том месте, которое обычно занимала Селита.

Пока его мать находилась в меблированных комнатах, Пьеро играл под присмотром трех оживленно болтающих молодых женщин в бикини. Волосы мальчика золотились в лучах солнца.

Кетти заметила Селиту и дала знать остальным. Несомненно, они как раз о ней и говорили, и Кетти воскликнула:

— Внимание! Вот и она…

Женщины не поздоровались с Селитой и сделали вид, будто не замечают ее. Она надела темные очки, которые придавали лицу некоторую жесткость, замедлила шаг, казалось, вот-вот опустится на песок, затем села с независимым видом в одно из кресел рядом с балюстрадой как раз напротив них.

Пьеро, заметив ее, бросился к Наташе, чтобы сообщить ей:

— Ты знаешь, наверху Селита.

Наташа, должно быть, сказала:

— Оставь ее! Не смотри в ее сторону! Мы не хотим с ней иметь дело.

— Почему?

— Ни почему. Не пытайся понять.

— Она злая женщина?

Кожа у Мадо была более белой, чем у остальных, и вместо бикини она надела строгий купальник из латекса.

Пьеро, казалось, не удовлетворился ответами, которые получил, и мигающими от солнца глазами уставился на Селиту, затем нехотя отвернулся и отправился побродить босиком по воде.

Зная, что на них смотрят, три женщины принялись разыгрывать комедию и делать вид, будто увлеченно нашептывают друг другу какие-то секреты.

Селита недолго ходила в школу, но все же помнит, что точно так же происходило в младших классах, как и позже до и после уроков танца, с той лишь разницей, что в этих случаях вмешивались матери, еще более злые, чем их дочери.

Молодожены на соседней скамье держались за руки, глядя на море; они, вероятно, видели его впервые. А один пожилой господин, сидящий чуть подальше, не сводил глаз с довольно полной женщины, которая лежала на животе, сняв бюстгальтер.

Выступление Мадо во втором сеансе было не столь триумфальным, как первое. Она воспроизвела примерно те же жесты, в том же порядке, но создавалось впечатление, что она вроде бы повторяет заученный урок, а когда должна была обнажать грудь, застыла в растерянности, как если бы забыла, что от нее требуется, или же вдруг осознала неуместность и неприличность того, что готовилась сделать.

Ей все же аплодировали. Она не стала дожидаться хозяина, быстро подобрала одежду и бросилась к двери с окошечком. Чуть позже к ней в артистическую поднялся месье Леон, несомненно, для того, чтобы оказать ей моральную поддержку.

Он, очевидно, навестит ее, как навещал других. Оставалось только узнать, способна ли будет она заставить его приходить к ней дольше, чем неделю.

Леон сердился на Селиту за то, что она вызвала полицию. Он дулся на нее всю остальную часть ночи и не попрощался, когда она уходила. Может быть, зря она покинула квартиру, вдруг он придет к ней, чтобы осыпать ее упреками?

Три женщины продолжали разыгрывать комедию, правда, уже без особого энтузиазма. Наташа подозвала Пьеро, чтобы дать ему булочку, которую только что купила у бродячего торговца.

— Привет, мадемуазель Селита!

Она вздрогнула от неожиданности, хоть и сразу узнала голос Эмиля. Он был в джинсах, в хлопчатобумажной рубашке зеленоватого цвета и держал в руке пачку рекламных проспектов.

— Вы одна?

Прежде чем она ответила, он заметил на пляже остальных артисток из «Монико».

— Я так и знал, — сказал он.

— Чего ты знал?

— Что они так с вами поступят. Они вчера вечером решили с вами не разговаривать и делать вид, будто мае просто нет.

Он стоял, держась рукой за спинку свободного кресла.

— Посиди немного.

— Спасибо. Я боялся вас побеспокоить, да и вид у меня уж больно непредставительный. Мари-Лу пыталась вас защищать.

— Ты в этом уверен?

— Да. Я слышал, как она сказала: «В конце концов, не так уж она и виновата. Она же чувствует себя несчастной…»

— Хозяина нет в «Монико»?

— Это, наверное, вы звонили около четырех часов? Я так и подумал, но мадам Тузелли уже повесила трубку. Он уехал в Ниццу с мадам Флоранс на консультацию к врачу.

— Она заболела?

— Я не знаю. Он позвонил какому-то неизвестному мне доктору, чтобы договориться о приеме… Вы не будете на меня сердиться, мадемуазель Селита, если я воспользуюсь случаем, чтобы сказать вам…

Он колебался, заметно смущенный, повернулся лицом к морю и продолжил:

— …чтобы сказать вам, что я с вами?

— Ты, значит, не считаешь, что я сделала гадость?

— Не мне судить, не так ли? Я же в ваших глазах просто мальчишка и мало что значу. Поэтому мое мнение вас вряд ли заинтересует.

— Ну а какое твое мнение?

Там, на пляже, они подталкивали друг друга локтями, следя исподтишка за странной парой, которую представляли собой Эмиль и Селита.

— Не бойся, говори! — настаивала она.

— Я не верю, что вам удастся с хозяином то, что вы хотите.

— А что я хочу?

— Место хозяйки. Это все знают. В том числе и мадам Флоранс.

— Она тебе об этом говорила?

— Я слышал, как она об этом говорила со своим мужем.

— Что же она ему говорила?

— Вы непременно хотите, чтобы я это повторил?

— Да.

— «Неужели ты воображаешь, что я когда-нибудь позволю этой шлюхе занять мое место у кассы!»

— И ты в это поверил?

В ответ Эмиль лишь покраснел. Наступила довольно неприятная пауза. Помолчав, он вздохнул и пробормотал смущенно:

— Когда я вам понадоблюсь, я всегда буду с вами.

— Ты воображаешь, что мне понадобишься?

— Я хорошо знаю хозяина. Мне было пятнадцать лет, когда я пришел работать в это заведение. Он разыгрывает из себя крутого парня, почти гангстера. Только с Людо держится потише, потому что Людо, видать, много о нем известно, что касается мадам Флоранс, то уж она-то знает мужа как облупленного. Если она и ослабляет иногда поводок, то потому, что прекрасно понимает, что он непременно вернется к ней. Вы позволите задать один вопрос, который очень меня беспокоит?

— Давай спрашивай.

— Вы его любите?

Она посмотрела на него с неприязнью.

— Признайтесь, — настаивал он, — что вы его не любите, что он вызывает у вас отвращение.

— Все мужчины вызывают у меня отвращение.

— И я тоже?

— Но ты еще ребенок.

— Вы тоже так считаете, я это знаю, но вы понимаете, что я единственный человек, который вас любит. Вы спите с другими мужчинами. Я это говорю не для того, чтобы вас обидеть. Некоторые после даже хвастаются передо мной, делятся подробностями…

Он говорил вполголоса, но горячо.

— Почему вы продолжаете обращаться со мной как с мальчишкой? Послушайте меня! Не смотрите на меня так! Что мешает вам делать со мной то, что вы делаете с другими?

Она не стала отвечать, только пожала плечами, удивленная и раздраженная одновременно.

— Так ли уж много я у вас прошу? А я, вот вы увидите, как я буду счастлив!

— К кому ты уже обращался с подобной просьбой?

Он невольно улыбнулся с самодовольным видом и добавил:

— А есть такие, которых и просить не надо.

— Что ты говоришь!

— Вы, наверное, удивитесь.

— Кого ты имеешь в виду? — спросила она.

— Вот одна из них недалеко отсюда.

— Кетти?

— Кетти не в счет, она занимается этим со всеми подряд…

— Наташа?

Он утвердительно кивнул. Селита задумалась. Что же, наверное, так оно и было. И поразмыслив, она, калилось, смогла понять, что толкнуло Наташу соблазнять Эмиля.

— Клянусь, мадемуазель Селита, что к вам я отношусь совсем по-другому. Я вам все это рассказал только для того, чтобы вы поняли, что я не мальчик. А вас я люблю…

Она улыбнулась. Что же еще ей оставалось?

— Это именно так, поверьте мне, если бы я добился хорошего положения и если бы не нужно мне было идти на военную службу, я бы, не задумываясь, женился на вас.

— Спасибо.

— Почему вы отвечаете мне в таком тоне?

— Да просто так, Эмиль. Нет, я действительно благодарю тебя.

— Значит, да?

— Значит, нет.

— Но по какой причине?

— Без всякой причины. Теперь оставь меня.

Тогда, раздосадованный, но неспособный отказаться от надежды, он пробормотал:

— Хотя бы пять минут?

— Что ты хочешь сказать?

— Побыть вместе где-нибудь пять минут…

Эмиль не понял, почему она вдруг встала и молча удалилась. Она покинула своего единственного союзника, который остался сидеть, с недовольным видом перебирая в руках пачку розовых проспектов.

Он наивно попросил у нее пять минут!

Она была готова к тому, что может что-нибудь произойти, но, несмотря на это, отправилась обедать к Жюстину в обычное время, только постаралась прийти чуть позже, чтобы быть последней. Франсина питалась дома вместе с сыном, остальные четверо находились там, за столом в глубине зала. Мадо занимала место, на котором сидела всегда Селита.

Когда она вошла, Жюстин, как ей показалось, выглядел смущенным.

— А мне сказали, что вы не придете.

— Неважно, Жюстин. Обслужите меня здесь.

Она была уверена, что руководство операцией взяла в свои руки Наташа. Было заметно, что Мадо стало не по себе, когда Селита усаживалась одна за стол, стоящий рядом с выходом.

Никакого контакта между столами.

Женщины пытались продемонстрировать свое презрение Селите, вести веселый и непринужденный разговор, но он давался с трудом, возникали паузы. Они были похожи на неумелых любительниц, которые участвуют в благотворительном спектакле.

— И тогда я сказала этому старичку… — рассказывала Наташа.

— Тому, что с бородой?

— Нет, другому, который пришел с женщиной в новом платье и сделал вид, будто идет в туалет, чтобы встретиться со мной в коридоре.

Вмешалась Кетти:

— И ко мне он приставал, хотел, чтобы я пришла к нему на свидание. Я ответила, что я артистка, а для того, что он желает, я могу дать подходящий адресок.

Нарочно или случайно она обернулась при этом в сторону Селиты? Разве не было в ее взгляде вызова?

— Какой адрес ты ему дала?

— Он не захотел брать. Впрочем, старик не успел меня выслушать. Через окошечко он заметил, что его жена идет через танцевальную площадку в сторону двери, и опрометью бросился в туалет.

— Жюстин! У тебя торт с клубникой имеется?

— Он кончился, мадемуазель Наташа. Но у меня еще есть пирожное «наполеон».

Было трудно есть и при этом не глядеть в их сторону, трудно было и смотреть на них, сохраняя отсутствующий вид. Селите показалось, что обед длился вечно. В конце концов, чтобы отвлечься, она стала считать окурки в опилках на полу ресторана около стойки бара, потом перешла на бутылки, стоящие на полках.

Необходимо было выдержать не только здесь, но вскоре и в «Монико», где ей придется, без сомнения, еще хуже. Во второй половине дня на пляже у них было достаточно времени, чтобы все обсудить и придумать еще бог знает какое коварство.

— Жюстин! Сыру и кофе!

— Пожалуйста, мадемуазель.

Вошел продавец газет, и Селита воспользовалась возможностью погрузиться в чтение на все то время, что оставалась еще в ресторане. Она вышла последней, сознательно задержавшись, из-за чего опоздала на три минуты, и еще в дверях увидела, как мадам Флоранс вынимает черную тетрадь.

— Добрый вечер, мадам Флоранс.

Та указала ей на будильник, стоящий на полке. Селита не дала ей времени заговорить.

— Пятьсот франков, я знаю.

Людо даже вытаращил глаза, ибо впервые он услышал, чтобы отвечали хозяйке с такой наглостью. Мадам Флоранс вспылила и собралась было окликнуть Селиту, уже открывшую дверь в служебное помещение, но в конце концов удовлетворилась тем, что поставила около ее имени крест, потом, подумав, добавила еще один.

Была суббота, когда обычно приходят посетители помоложе и появляются они пораньше. До девяти тридцати ничего не произошло, если не считать, что все продолжали игнорировать Селиту и обменивались взглядами сообщников.

Зал был на две трети полон, и почти все танцевали. Селита попала в руки зубного врача из Лилля, который прибыл на Лазурный берег, чтобы развлекаться, и хотел развлекаться во что бы то ни стало. В ожидании начала спектакля, по поводу которого он задал множество вопросов, врач выбрал столик у самого края танцевальной площадки и за двадцать минут опустошил первую бутылку шампанского.

К сожалению, хотя он и любил танцевать, однако не сумел этому научиться. Но был убежден, что его импровизации всегда великолепны… Каждые пять минут он подходил к Джианини и заказывал музыку по своему вкусу.

— Вы, по крайней мере, позволите вас вести, — с удовлетворением говорил он Селите, навязывая ей самые экстравагантные па. — Я не выношу женщин, которые считают своим долгом давать уроки танцев кавалеру.

Его мало волновало то, что он задевал другие пары и наступал на ноги партнерше, которую несколько раз крайне резко запрокинул. Даже напротив, чем сильнее толкал он танцующих, тем больше веселился, как если бы развлекался на ярмарке, сидя в маленькой машинке на автодроме.

Щупая бедра Селиты, врач разглагольствовал:

— Смешно подумать, что я вас увижу голой на этом же самом месте, где мы сейчас танцуем. Интересно знать: а как это на вас действует? Вас это возбуждает?

Все же время от времени он испытывал необходимость присесть, чтобы немного отдохнуть, а главное, для того, чтобы еще выпить. Это давало возможность Селите хоть немного перевести дух.

Пока она так отдыхала, она явственно ощущала по некоторым взглядам, улыбкам, тостам, что скоро должно что-то произойти. И она ломала голову, пытаясь угадать, какой неприятный сюрприз ей приготовили. Они были здесь в полном составе, почти все занятые с посетителями. Только Наташа и новенькая танцевали вдвоем.

— Ну, продолжим! — воскликнул дантист, вытирая губы.

Поскольку за ней наблюдала мадам Флоранс, Селита не осмелилась отказаться и снова оказалась среди танцующих со своим неистовым кавалером. Велел ли кто-то оркестру нарочно ускорить ритм румбы? Или Джианини, увидев снова на площадке пьяного дантиста, просто решил поразвлечься?

Селита двигалась в танце как могла, партнер ее толкал то вправо, то влево, и вдруг нога ее подвернулась, она сначала даже не поняла почему. Ей все стало ясно, когда она упала на колени: это Наташа, танцуя с новенькой, сумела зацепить один из ее высоких каблуков и сорвать с ноги туфлю.

Инстинктивно она пыталась ее схватить, но не могла долго ползать на корточках среди ног танцующих, которые тем временем уже далеко отшвырнули ее туфлю.

Дантист толком ничего не понял и спросил ее:

— Вы вывихнули ногу?

— Нет… Моя туфля…

На одной ноге не потанцуешь, и она попыталась покинуть танцевальную площадку, но не могла прочиться сквозь толпу.

Три, четыре раза она наклонялась, чтобы схватить свою туфлю из черной замши, уже заметно запылившуюся, которая приближалась к ней, но всякий раз кто-нибудь отпихивал ее подальше. Это стало похоже на игру вроде футбола, и все в конце концов приняли в ней участие.

— Прошу прощения…

Она раздвигала пары, направляясь, прихрамывая, к своему столу, в то время как кругом все смеялись. Разве может вызвать жалость женщина, оказавшаяся и смешном положении?

— Как это случилось? — спрашивал ее спутник, вынужденный покорно следовать за ней.

— Неважно! Не беспокойтесь из-за меня.

Мадо, по-прежнему танцующая с Наташей, не смеялась, не пыталась даже пинать замшевую туфлю, у которой в ее злоключениях уже потерялся каблук. Что касается Мари-Лу, то она первой прекратила игру и повела своего кавалера к стойке бара.

Музыка прекратилась. Площадка опустела. В самой ее середине бросалась в глаза жалкая туфля, лежащая среди серпантиновых лент, и все взирали на нее, пока Жюль не решился ее подобрать.

— Это ваша, мадемуазель Селита?

Разве не ироническим был этот вопрос, когда было и так заметно, что у нее одна нога босая?

— Я попытаюсь найти каблук. Он, должно быть, где-нибудь под столом.

— Ни к чему это, Жюль. Спасибо.

А ее глупый дантист спрашивал:

— У вас есть запасная пара?

— Да, там, наверху.

— Лучше будет подождать и не идти через весь зал, пока посетители не начнут снова танцевать.

— Закажите мне, пожалуйста, чего-нибудь выпить.

У нее еще хватало сил мужественно улыбаться, поглядывая сквозь стекло поднятого бокала.

— Давайте чокнемся!

Глава четвертая

Оказавшись в артистической, где никого не было, она устало опустилась на табурет, стоявший у зеркала, и принялась разглядывать свое отражение сурово, без всякой жалости, ненавидя себя в эту минуту так же, как ненавидели ее другие.

Эта нелепая история с туфлей выбила ее из колеи сильнее, чем какая-нибудь подлинная драма. И будь у нее хотя бы пять тысяч франков, она бы тут же уехала.

Куда именно, она не знала. Прошло то время, когда она могла претендовать на место в парижских кабаре. Есть, правда, в Женеве одно кабаре — своеобразная мекка стриптиза, где она уже дважды побывала, но это самая настоящая фабрика. Их было пятнадцать каждый вечер, иногда больше, и они выступали, сменяя друг друга, как на конвейере, с номерами, строго рассчитанными по минутам.

Попробовать съездить в Ниццу? В Марсель?

Впрочем, к чему об этом думать, коль скоро ей не на что даже купить билет на поезд? У нее вообще никогда не было денег, тем более здесь, потому что, как только она получала хоть немного, то сразу же направлялась в казино, где, не имея средств купить билет в главный зал, где играли в рулетку или в железку, удовлетворялась более дешевыми вариантами азартных игр в большом холле.

Сколько бы она ни проигрывала, через неделю ее снова неудержимо тянуло туда. Селита как будто стремилась заставить судьбу, несмотря на ее упорное сопротивление, быть наконец к ней милостивой и позволить в конце концов выиграть.

Ожидая, что в один прекрасный день это произойдет, она оказалась в Канне как в ловушке, не имея возможности оттуда выбраться. С ней случалось такое уже не в первый раз. В свое время она испытывала нечто подобное в Анкаре, странном городе, столице, искусственно созданной прямо в пустыне Малой Азии.

Она решила, что ей выпала удача, когда одно агентство, расположенное у ворот Сен-Мартен, отправило ее туда, заключив с ней контракт сроком на шесть месяцев. И она еще не подозревала, что эти шесть месяцев превратятся в два года.

Кабаре было жалким, убогим. Вокруг зала находились ложи, которые могли быть при случае плотно занавешенными. Никогда в жизни ей не приходилось отпихивать столько рук. Каждый день она клялась, что начнет откладывать деньги на возвращение, но прошло два года, а она по-прежнему оставалась там, уже почти смирившись с мыслью, что никогда не уедет. Так, может быть, и произошло бы, если бы один бельгийский дипломат, возвращавшийся с семьей в Европу, не предложил ей сопровождать его детей в качестве гувернантки.

Не нужно только говорить моей жене, где я тебя встретил. Я представлю тебя как учительницу, которая хочет вернуться на родину.

Он, конечно, воспользовался ею во время путешествия и предложил остаться у них в Брюсселе, но, по правде говоря, особо на этом не настаивал, потому что, как бы ни было это удобно и практично, он не мог избавиться от постоянного страха, что жена обнаружит их связь.

Селита славилась своими зелеными глазами, которые, как поверхность моря, меняли цвет в зависимости от погоды; у нее были темно-рыжие волосы, не нуждающиеся в окраске; ей постоянно говорили, что ее заостренный нос и подбородок точно такие же, как у знаменитой писательницы Колетт в годы ее молодости, когда она создавала «Клодину в Париже».

Ее считали порочной. Вот только что разгулявшийся дантист спрашивал ее, говоря о номере, которого еще не видел:

— Возбуждает ли вас то, что вас показывают голой?

Он не знал, что она никогда не показывается голой на сцене. И вообще, если бы он смог вызвать их всех на откровенность, он бы с изумлением обнаружил, что в «Монико» меньше сексуальности, чем, например, на пляже, где Селита нередко видела женщин, а то и девушек, которые с порочной усладой выставляли свое тело на обозрение и, прижимаясь голым животом к теплому, почти живому песку, явно получали самое настоящее сексуальное удовольствие.

Возможно, то же самое произошло вчера с Мадо на сцене, если только она не разыгрывала комедию, в чем Селита не была уверена.

Остальные же почти не испытывали чувственного влечения к мужчинам… Мари-Лу, например, иногда увлекалась, но это были какие-то детские увлечения, как у маленькой девочки, и как она сама простодушно замечала, что это у нее для головы, а не для тела.

Наташа, с тех пор как она покинула мужа, могла преспокойно спать одна неделями или даже месяцами, а то, что случилось у нее с Эмилем, это не в счет. Просто забавное и неожиданное удовольствие, полученное как бы между делом, походя, подобно тому как во время путешествия вдруг возникает желание отведать незнакомое лакомство.

Франсина жила только ради Пьеро и готова была еще иметь детей при условии, что их отец куда-нибудь денется.

Кетти была единственным исключением. Она обладала агрессивной и вульгарной сексуальностью, заставляющей ее говорить о любовных делах откровенно и непристойно, подобно кое-каким посетителям, которых обычно старались избегать. Но Селита подозревала, что Кетти просто прикрывает этой напускной грубостью свою полную неспособность получать удовольствие от подобных утех.

Для Флоранс, для Селиты и, несомненно, еще для миллионов женщин мужчина был ценен не только сексом, но также и тем, что он может стать опорой в жизни, хотя и к одному этому нельзя все сводить.

Эмиль сегодня днем задал вопрос, который у Селиты никак не выходил из головы:

— Вы его любите?

Потом добавил со своим мальчишеским простодушием:

— Он порой вызывает у вас отвращение?

Так вот нет, не вызывает! А может быть, и в самом деле Селита по-своему любила его. Из-за того что она решила его победить. Из-за того что он стал в ее глазах главным противником.

И это был противник серьезный, под стать ей, он постоянно увертывался, что делало партию более трудной и оттого особо увлекательной.

Мадам Флоранс завоевала его, очевидно, потому, что осталась ему верной и продолжала работать на него, пока он был в тюрьме, а также потому, что день за днем помогала ему и у нее хватало ума прощать его слабости.

Селита решила отобрать его, и это была не подлость или предательство с ее стороны, а честная война.

Неужели она откажется от борьбы из-за какой-то туфли, сорванной с ноги, из-за смешного девичьего заговора вроде тех, что бывают в монастырях?

Она сказала неправду дантисту о том, что у нее здесь есть запасные туфли. Единственная обувь, которая еще оставалась у нее в «Монико», были легкие башмаки из красного атласа, обшитые разноцветными камешками. Она их надевала для своих испанских танцев.

Внизу, наверное, думали, что она дуется или плачет, а может, и собирает вещи, чтобы уехать. Она вздрогнула, услышав шаги по железной лестнице, но не стала смотреть в стеклянное окошечко на уровне пола, чтобы выяснить, кто поднимается.

Когда открылась дверь, она увидела в зеркале Леона, который держал в одной руке молоток, а в другой — найденный каблук. Не говоря ни слова, он поискал глазами туфлю, подобрал ее и направился к подоконнику.

Он любил мастерить, особенно когда работа требовала выдумки и усилий. Повертев несколько раз замшевую туфлю своими толстыми пальцами, он вытащил из кармана гвозди и принялся за дело.

Подоконник, однако, не годился для этого. Еще поискав глазами, он в конце концов остановил свой взор на табуретке Селиты.

А может, он избрал такой способ, чтобы прийти к ней мириться?

Работа захватила его целиком; нахмурив брови, чуть высунув язык, он перевернул табурет и использовал одну из ножек в качестве сапожной колодки, нацепив на нее туфлю.

— Держи туфлю за носок!

После нескольких попыток ему наконец удалось добиться своего. Убедившись относительно прочности каблука, хозяин заметил:

— Сегодня будет держаться, но лучше в ней не танцевать.

Она взяла протянутую им туфлю.

— Спасибо.

— Не за что.

Подойдя к двери, он сказал не оборачиваясь:

— Признайся, что ты получила по заслугам.

Когда чуть позже него она спустилась, Наташа уже заменила ее за столом дантиста, и тот смотрел на Селиту с некоторым смущением, не приглашая вернуться. Мари-Лу и Кетти собирались уже подняться, чтобы переодеться для выступлений. Селита подошла к стойке бара, уселась на табурет, и тут она поняла, что Мари-Лу не придет ночевать в эту ночь на площадь Командант Мария.

Швейцарец последней субботы месяца, как его здесь называли, поскольку не знали его имени, сидел в углу один, не интересуясь ничем, что происходило вокруг. Не догадываясь, как это нелепо здесь выглядит, он достал из кармана газету и стал ее читать.

Он был уполномоченным одного женевского банка и каждый месяц приезжал в Канн, чтобы встретиться со своим богатым клиентом. Тот доживал свои дни в одной из самых красивых вилл на Лазурном берегу, изредка выезжая из нее в автомобиле в обществе шофера и сиделки.

При первом посещении «Монико» швейцарец долго изучал их всех и не ушел до закрытия. Танцевал он всего один раз, исключительно для того, чтобы иметь возможность поговорить с Мари-Лу. Своими манерами простой и доброй девушки она внушила ему доверие больше других.

— Я не вернусь сегодня ночевать, — объявила тогда Мари-Лу Селите, когда они одевались, чтобы уйти. — Этот тип ждет меня за углом.

Их видели уходящими в сторону Круазетт. Мари-Лу вернулась в семь часов утра, и так как у нее не было ключа, ей долго пришлось стучать в дверь, ожидая, пока услышит и проснется Селита.

— Прости меня, подружка. Представь себе, что он поставил будильник на шесть часов, не предупредив меня, и заявил, что сделал это для того, чтобы я ушла, не привлекая внимания служащих отеля. Он живет в «Карлтоне», занимает большие апартаменты с салоном. Я запомнила номер — триста первый. Мы туда не входили вместе. Опасаясь портье, он мне сказал: «Через десять минут вы подниметесь в триста первый номер и ничего не спрашивайте». Он воображал, что я буду ожидать, бродя взад-вперед по улице. Естественно, что все это время я болтала с Луи — ночным портье.

И с тех пор комедия разыгрывалась каждый месяц. Швейцарцу не приходило в голову переменить партнершу. Он терпеть не мог никаких неожиданностей, ничего, что может усложнить жизнь, и хотел, чтобы все шло по раз заведенному порядку.

Из-за его присутствия Селита чуть было снова не изменила свои планы, ибо при мысли о том, что ей придется возвращаться сегодня одной, девушке стало не по себе. Без денег она не могла покинуть Канн, но ничто не мешало ей перестать цепляться на Леона и заинтересоваться каким-нибудь другим мужчиной.

Совершенно кстати оказался снова здесь человек в твидовом костюме, сидящий на том же месте, что и накануне, со своим обычным спокойном видом и с раздражающей ее улыбочкой. Она была убеждена, что он приходит сюда ради нее, она явно его заинтересовала. Присутствовал ли он во время этой сцены с туфлей?

А почему бы ей не начать именно с ним все сначала?

Она наклонилась к Людо, который только что налил ей виски.

— Ты знаешь, кто это?

Он посмотрел в указанном направлении и покачал головой.

— Я тоже задавал себе этот вопрос. Он явно не из Канна, но не иностранец, а француз. У него большая машина с откидным верхом. На прошлой неделе, когда я подрабатывал в яхт-клубе, он был там среди сливок общества.

Мужчина угадал, что говорили о нем и им интересовались. Театральным жестом он вынул из своего бумажника с золотой монограммой визитную карточку и попросил бармена передать ее Селите.

Та прочитала:

«Граф Анри де Деспьер».

Было указано два адреса, один в левой стороне, другой в правой. Первый гласил: «Замок де Деспьер в департаменте Йериго», а второй — «улица Франциска I, Париж».

Она направилась к нему, вернула визитную карточку и сказала очень холодно:

— Спасибо.

— Позвольте вам предложить выпить.

— Не сейчас. Я только что выпила виски, а еще шампанское, к тому же скоро мне нужно идти готовиться к выступлению.

— Я знаю расписание.

Она заметила, что Леон со своего места у входа наблюдает за ними, и у нее еще раз возникло желание все бросить и начать заново.

— Вы еще долго пробудете в Канне?

— До того момента, пока моя супруга не обнаружит, что ей тут надоело.

Она заметила обручальное кольцо на его пальце, а также перстень, на печати которого был выгравирован, как она теперь понимала, герб его рода.

— Вы разочарованы? — поинтересовался он.

— Почему?

— Вы могли бы питать разные иллюзии. Ведь когда плохи дела с одним, возникает естественное желание попытать счастья с другим.

— Что вы хотите сказать?

Он ничего не ответил, только посмотрел в сторону хозяина.

— Кто вам об этом рассказал? — спросила она.

— Никто. Просто у меня есть глаза. Вы странная девушка, Селита.

Имя ее он прочел, конечно, на витрине, где висят фотографии, но как бы то ни было, она чувствовала себя смущенной.

— Ваши подруги уже там, наверху. Я полагаю, вам пора одеваться. Что вы сегодня танцуете? Французский канкан?

У него всегда был такой вид, будто он немного смеется над ней, мило поддразнивает на манер старшего брата, а ее это раздражало. Поджав губы, она покинула его, не говоря ни слова, и поднялась в артистическую.

Начались выступления. Кетти уже выходила на площадку. Мари-Лу кончила натягивать колготки из черной сетки и, немного поколебавшись, ибо она дала слово не разговаривать с Селитой, прошептала:

— Сегодня вечером я…

— Знаю, я его видела…

Мари-Лу не была создана для сложных ситуаций, а деля жилище с Селитой, оказалась в более трудном положении, чем остальные.

— Ты знаешь, это не я…

— Не тревожься из-за меня!

— И Мадо тоже не хотела. И все-таки.

— А!

— Уверяю тебя. Она чувствует себя потерянной здесь, в новой для нее среде, и она уцепилась за Наташу, или, точнее говоря, Наташа взяла ее в свои руки, а малышка не осмеливается…

Снизу донесся голос мадам Флоранс:

— Мари-Лу!

— Иду, мадам!

Она одернула свое платье из черного атласа, посмотрелась последний раз в зеркало и бросилась на лестницу. Селита, в панталонах с оборками и в бюстгальтере, надевала чулки, когда в свою очередь прибыли Наташа и Мадо. Через фрамугу она видела, как они шли по служебному помещению, ей удалось уловить жест Наташи, которая подтолкнула новенькую к лестнице, ибо та явно не решалась.

Они обе знали, что она находится наверху. Неужели Мадо вообразила, что Селита ей сейчас закатит сцену или выцарапает глаза, как кошка? Произойдет нечто совсем противоположное, ибо Селита приняла решение.

Она остается. Она не будет менять свои планы. Этот граф де чего-то там не интересует ее больше, несмотря на его твидовые костюмы, два места жительства и перстень с гербом.

Наташа разделась догола, а Мадо только подновила косметику и, задрав платье, переменила трусики.

Селита, уже полностью одетая, посмотрела на них обеих и остановилась около новенькой.

— Я прошу у тебя прощения, — четко произнесла она, голос ее не дрожал и был лишен жалостливых ноток. — Я умею признавать свои ошибки, и я отдаю себе отчет в том, что поступила гнусно. Меня за это заставили заплатить. Я ни на кого не сержусь.

То, что происходило у нее внутри, никто не должен был знать. Потрясенная Мадо Леруа не знала, что ей нужно было отвечать, и, бросив взгляд на Наташу, она пробормотала:

— Я тоже на вас не сержусь больше.

Она еще не усвоила традиционную здесь манеру говорить на «ты».

— Ты можешь дать ей руку, — вмешалась Наташа. — Нет больше оснований продолжать делать друг другу зло.

Рука Мадо была мягкой, кончики пальцев шершавые, как это обычно бывает у женщин, которые много занимаются шитьем.

Наташа, по-прежнему злая, продолжала говорить, держа в руках треугольник с блестками:

— Это я нашла твой каблук и вручила его хозяину. Что касается дантиста, то я всегда охотно готова тебе его вернуть. Впрочем, после выступлений он будет настолько пьян, что его придется волоком тащить в такси.

Поскольку Селита собиралась спускаться, Наташа позвала ее:

— А мне ты не пожмешь руку?

— Если хочешь…

Это был, конечно, не мир, а скорее перемирие. Мысль о войне не выходила у Селиты из головы, на этот раз о войне окончательной. Вот ведь Леон все-таки обеспокоил себя, явился к ней чинить ее обувь с видом, будто все это не имеет никакого значения, именно потому, что это для него как раз и имеет значение.

Она принялась оценивать возможности Мадо. Ну, придет он к ней раз, два раза, может, и чуть больше. Ее преимущество — молодость. Но ее девятнадцать лет разве не помешают ей понять его так, как ему этого хочется?

Флоранс его хорошо понимает. Селита тоже. Потому что они обе — настоящие и взрослые женщины. Подобно всем самцам, Леон испытывал потребность чувствовать себя хозяином положения, быть уверенным в том, что одержал победу и что женщина находится полностью в его власти.

Именно этого он добивался, когда, занимаясь любовью, был грубым и даже злым, а в глазах вспыхивали огоньки жестокости.

Селита вела с ним сражение, в какой-то степени нескончаемое сражение, в котором она так и не была полностью побеждена, и мужчина должен был всякий раз доказывать свою власть.

— Ты просто стерва! — нередко повторял он ей, причем в такие моменты, когда, казалось, он мог быть полностью доволен собой.

Он расспрашивал ее, пристально глядя ей в глаза, почти прижимаясь к ее лицу:

— Ты это делаешь нарочно? Признайся, что ты это делаешь нарочно!

Она говорила «да» специально, чтобы позлить его.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивал он.

— Я не знаю.

И это было правдой, ибо она в конце концов сама увлеклась игрой. Он был самец, он был враг. Ей нужно но что бы то ни стало выиграть эту партию.

Дело было совсем не в том, что она стремилась найти опору и защиту или цеплялась за него из страха оказаться продавщицей универмага или уличной проституткой.

Жизнь постоянно пробовала ее утопить всякий раз, когда она ценой мучительных усилий высовывала голову из воды, всегда возникало что-нибудь (или кто-нибудь), чтобы снова погрузить ее в воду.

Ради нее самой и ее представления о себе она должна, просто обязана победить, выиграть хотя бы эту партию.

Она не располагала больше временем для новых партий. С каждым разом ее шансы уменьшались. А в эту борьбу она за последние шесть месяцев вложила весь свой пыл, всю свою волю.

Флоранс тоже разыгрывала последнюю карту. У нее было еще меньше надежды. Ей уже было почти сорок, и она плохо себя чувствовала.

Каждая из них защищала то, что считала своим добром. Ни та, ни другая не взывали к жалости.

Позиция была совершенно ясной, разве не так?

Некоторое время тому назад Селита чуть было не дрогнула из-за истории с туфлей потому, что почувствовала себя униженной. Она, конечно, никуда бы не уехала, поскольку это невозможно, но всерьез подумывала броситься на шею этому дешевому спасителю, который был еще в придачу графом.

Теперь она злилась на себя за то, что хоть ненадолго, но позволила себе вынашивать такой замысел.

Мадо пожала ей руку. Ее рука была бледной, со следами от иголок на пальцах, а в ней самой проглядывало что-то незавершенное и нездоровое. Через несколько минут, еще бледная от пережитого страха, она будет выступать, устремив взгляд на Джианини, который поддерживает ее музыкой столь же эффективно, как если бы держал ее за плечи.

А может, она не так уж наивна, как кажется? Смогла же она совершенно самостоятельно принять решение там, в Бержераке, и ринулась в неведомый мир с деньгами, которых едва хватило на неделю. В Марселе она знала, что нужно было делать, и переспала с владельцем бара, которого даже Леон, кажется, считает чудовищем. Затем украла, не задумываясь, сумку в магазине, а при встрече с инспектором полиции сумела растрогать его своими слезами.

Что касается того, что происходило во время ее выступления, от чего у всех перехватило дыхание, Селита все больше убеждалась, что это был просто ловкий трюк.

Во всяком случае, Мадо зря вмешивается в их борьбу, напрасно собирается подняться на ринг и встать как бы между Флоранс и Селитой.

Не той она весовой категории!

— А теперь, дамы и господа, мы имеем удовольствие представить вам мадемуазель Селиту, известную испанскую танцовщицу. Ей аплодировали в самых знаменитых кабаре Европы…

Она иронически улыбнулась, глядя через окошечко и двери. Завидев ее, мимо пронеслась к лестнице Мари-Лу, распространяя вокруг сильный запах пота. Через пять минут все узнают, что Селита запросила мира.

В этот вечер произошло еще одно небольшое и незаметное столкновение, но совсем другого рода. А до того, как бы подтверждая предположение Наташи, дантист в картонной ковбойской шляпе, отплясывая в одиночестве на танцплощадке, вдруг рухнул, зацепив при падении какой-то столик, который перевернулся вместе с шампанским в ведерке и стаканами…

Хозяин помог Людо выволочь его. Жюль быстро восстановил порядок в зале, а оркестр заиграл румбу, тем временем Мадо, которой аплодировали меньше, чем накануне, уселась в своем углу все с тем же видом чуть неуклюжей и застенчивой девушки.

Селита сознательно не стала возвращаться к графу. Она видела, что он расплатился с барменом, а затем вместо того, чтобы потребовать верхнюю одежду, пошел и сел рядом с новенькой.

Мадо, должно быть, еще верила в правила игры или делала вид, что верит. Поэтому, зная, что с ее новым кавалером прежде была Селита, она вопросительно посмотрела на нее, как бы спрашивая разрешения.

Валяй, девочка, не стесняйся!

Таков был смысл мимики Селиты. Но любопытно было отметить, что хозяин сразу же принял недовольный и обеспокоенный вид. Не испугался ли он часом, что кто-то заинтересуется Мадо, прежде чем он успеет ею воспользоваться?

Мари-Лу, узнавшая о примирении, подошла к Селите, чтобы шепнуть ей, трогая за плечо:

— Ты правильно поступила.

— Спасибо.

Она, конечно, вообразила, что это ее советы принесли плоды. Бедная толстая дурочка!

Ее пригласили танцевать, и неожиданно прибыло серьезное пополнение посетителей — сразу четыре пары, которые, вероятно, возвращались с гала-концерта в Казино, ибо все были в вечерних туалетах. Пришлось сдвигать столы, чтобы освободить для них место.

Граф не танцевал. Склонившись к Мадо, он с серьезным видом что-то говорил ей, возможно, давал советы, как человек старше ее по возрасту и имеющий жизненный опыт. Интересно, вручил ли он уже девушке визитную карточку?

Во время перерыва между танцами, когда Селита подошла к стойке, чтобы выпить, Людо ей сообщил:

— Я прочел его визитную карточку. Теперь я знаю, о ком идет речь. Я уже слышал о нем, но не знал, что это именно он. Его жена — американка, на двадцать лет его старше, и держит его в ежовых рукавицах…

Теперь настал черед Селиты с насмешливой улыбкой наблюдать за кавалером Мадо. Проститутка!

— Альфонс! — тихо прошептала она.

Подумать только, что она собиралась было меряться с ним силой!

Она поискала глазами Леона, нашла его беседующим с одним завсегдатаем, коммерсантом с улицы Антиб, который приходил в «Монико» только тогда, когда его жена уезжала в гости к своей матери в Гренобль. Хозяин издалека моргнул ей ресницами, как бы говоря:

«Очень хорошо, малышка!»

Ему, видно, рассказали о сцене извинений, но он, конечно, совсем не подозревал об истинных мотивах, которыми Селита руководствовалась.

Вечер был долгим и утомительным из-за этих клиентов в вечерних туалетах, которые кроме шампанского заказали еще и икру, а каждая из девушек, кроме Мадо с ее единственным номером, вынуждена была исполнить два танца вместо одного.

Эти люди, казалось, не испытывали потребности в сне, и в четыре часа утра еще было трудно сказать, когда они уйдут.

Леон все это время наблюдал за Мадо и графом. Когда тот отправился в туалет, хозяин догнал его внутри служебного помещения.

Вряд ли он стал устраивать сцену. Селита видела его через отверстие в двери: он был заметно смущен, но старался быть любезным.

Она готова была поклясться, что он говорил что-нибудь вроде:

— Знаете, она еще девушка, я бы на вашем месте поостерегся…

Он спешил поставить свое клеймо, пока другие его не опередили. Кто знает, может, он сегодня предоставит жене возвращаться одной, а сам отправится провожать Мадо в отель «де Ля Пост».

Глядя на хозяина, Селита невольно подумала об Эмиле, который, дрожа, просил о пяти минутах так, будто речь шла о его жизни.

Швейцарец начал терять терпение. Тщетно Мари-Лу просила у мадам Флоранс разрешения уйти до закрытия. Там, наверху, рядом с зеркалом, висели отпечатанные на машинке «Правила работы в заведении», в которых, в частности, указывалось, что артисты обязаны оставаться как минимум до четырех утра и по необходимости до ухода последнего посетителя. Шла там также речь о штрафах, о чистоте тела, о «запрещении бросать вату и другие предметы в туалет».

Еще два часа назад Селите казалось, что она сможет вырваться из этого маленького мирка, в который занес ее случай.

Но оказалось, что она в нем увязла еще сильнее, чем когда-либо, и рассматривала его с вызовом.

Она не имела больше права потерпеть поражение.

Она не всегда переодевалась перед возвращением домой. Им доводилось, если было уже слишком поздно, уходить в тех же платьях, что были на них надеты в промежутках между выступлениями. И тогда под мышкой они уносили с собой одежду, в которой приходили из дома.

Их уход напоминал окончание занятий в школе. Видно было, как музыканты укладывали в футляры свои инструменты, Жюль и бармен собирали бутылки и стаканы, а мадам Флоранс тем временем аккуратно складывала деньги в пачки и засовывала их в огромный толстый конверт, который уносила с собой в сумке, по размерам напоминающей министерский портфель.

Леон гасил всюду свет, обнюхивал все уголки, давил окурки сигарет, так как панически боялся пожара. Заперев двери, он присоединялся к жене, которая ждала его в машине.

Прощались наскоро, кому с кем удавалось. Каждый спешил по своим делам.

— Ты не зайдешь к Жюстину?

— Нет. Я не хочу есть.

— А я не прочь отведать спагетти.

Мари-Лу обрела своего швейцарца на углу улицы, и они отправились под ручку к «Карлтону», как старая супружеская пара. Слышался шум моря, которое по мере приближения рассвета начинало бледнеть. В порту рыбаки заводили моторы, а на рынке Форвилль крестьяне расставляли свои корзины и ящики, в то время как Жюстин подавал посетителям кофе и белое вино.

Селита не видела, когда ушел граф. Мадо оставалась последней, и не исключено, что ее отправится провожать хозяин.

Она шла одна, стараясь осторожно ступать на починенный каблук. Когда Селита поднялась на мостик, ведущий через железнодорожный путь, ибо так было ближе, услышала шаги за спиной.

Она всегда боялась ходить одна ночью, а было еще темно, небо только начинало бледнеть. Не оборачиваясь, женщина ускорила шаги, продолжая напряженно прислушиваться. Ей показалось, что незнакомец тоже зашагал быстрее.

Она собиралась уже бежать, держа в руке ключ, чтобы скорее укрыться у себя дома, как вдруг кто-то крикнул:

— Селита!

Она резко остановилась и произнесла:

— Идиот!

Ибо это был голос Эмиля. Он успел переодеться в служебном помещении. На нем были джинсы и легкая куртка, в которой он, должно быть, замерзал.

Он торопливо преодолел, пока она поджидала его, несколько метров, которые их еще разделяли.

— Чего ты хочешь?

— Ничего. Я увидел Мари-Лу с ее швейцарцем и подумал, что вы будете возвращаться одна…

Они шли рядом, Эмиль все время подпрыгивал, как он это делал, подсовывая проспекты под дворники автомобилей.

— Я думала, что ты возвращаешься домой в Канн на велосипеде…

Его отец погиб на войне, и он жил в Канне с матерью, которая работала уборщицей.

— Я не обязан этого делать… — сказал он, не вдаваясь в объяснения.

Не надо было обладать особой прозорливостью, чтобы догадаться после его дневных признаний, на что он надеялся. И Селита спрашивала себя, что же ей делать. У нее напрочь отсутствовала материнская струнка, какая была, например, у Мари-Лу, которая, несмотря на свои двадцать пять лет, обращалась с мужчинами, в том числе со своим почтенным банковским уполномоченным, как с большими младенцами.

Не было у нее и того любопытства, которое вызывало у Наташи при виде мальчика желание как-нибудь между прочим отведать это диковинное лакомство.

Селита же чувствовала себя неловко, потому что она не хотела причинять зла Эмилю и одновременно сама немного побаивалась его. В «Монико» он, конечно, находился в самом низу иерархической лестницы, но именно по этой причине его не стеснялись, он все видел, все слышал, был, между прочим, единственным из персонала, кто бывал даже в квартире у хозяев.

Был ли он уже уверен, что добьется своего? Во всяком случае, Эмиль не говорил об этом.

— Вы, кажется, были сегодня великолепны, мадемуазель Селита.

— Кто тебе это сказал?

— Да все. Мне это очень приятно было слышать, я ведь заранее знал, что так и будет. Я даже держал пари с Людо.

— Ты держал пари на то, что я извинюсь?

Я держал пари на то, что вы не будете таить злобу против них. Вы не такая, как они. Все это придумала Наташа. Ей нельзя верить. Другие не так умны, как она, чтобы быть по-настоящему злыми. Кстати, я уточнил насчет доктора в Ницце. Смотрел он мадам Флоранс.

— Как ты узнал?

— Да потому что это специалист по женским болезням.

— Гинеколог?

— Да, это именно то слово, я прочитал его в телефонном справочнике, но не запомнил.

Они добрались до площади, где торговка овощами открывала ставни своей лавки и где какой-то араб спал, сидя на скамье, положив под голову согнутую руку. У Франсины горел свет.

— Вы ушли, оставив окно открытым, — заметил Эмиль.

Это было действительно так. Покидая днем квартиру, Селита была не в том настроении, чтобы думать об окне.

— На первом этаже. Вы не должны были так оставлять… Кто угодно мог влезть…

Она посмотрела на него, делая усилие, чтобы не рассмеяться, ибо она угадала его хитрую уловку.

— Ты, значит, боишься за меня?

— Представьте себе, что вот тот тип со скамейки мог бы пойти спать в квартиру, а то и ограбить ее…

— Но он этого не сделал, ты же видишь.

— Но он не один такой.

— И ты предлагаешь зайти со мной, чтобы убедиться, что все в порядке?

За минуту до этого он тоже улыбался, весело перекидывался с ней словами. Но как только Селита поставила ногу на порог, лицо Эмиля стало напряженным. Видно было, что он так сильно взволнован, что вот-вот разрыдается.

— Я вас умоляю, мадемуазель Селита…

Ей очень хотелось сказать «нет», но у нее не хватало духу. Совсем еще недавно у Леона, когда он обращался к Мадо, было точно такое же умоляющее выражение лица, как у Эмиля. И она готова была дать голову на отсечение, что у него не хватило терпения ждать завтрашнего дня и что, даже не боясь бурной сцены с мадам Флоранс, он отправился в отель «де Ля Пост».

Она в нерешительности застыла, держа руку на ключе, уже всунутом в дверь.

— Я уйду, если вы захотите, очень скоро… И даже…

Он колебался, прежде чем произнести это обещание, но решил, что все же это лучше, чем ничего.

— …и если вы потребуете, я до вас даже не дотронусь.

Она открыла дверь, и, нажав кнопку освещения, оставила ее открытой. Он вошел и закрыл дверь за собой. Она повернула направо по коридору, чувствуя, как он дрожит от волнения сзади нее.

Вторым ключом она открыла квартиру, вспомнив, что все там оставлено в беспорядке и постели не застелены.

Не пускать Эмиля уже было невозможно, и это вызвало у нее чувство горечи.

— Мой бедный Эмиль, — вздохнула она, включая свет, — я боюсь, что ты будешь разочарован, увидев, как живут женщины, когда они предоставлены сами себе.

С охватившей ее внезапной яростью женщина распахнула ванную комнату, где не была спущена вода в ванне, а на полу валялись мокрые полотенца и салфетки.

— Смотри…

Она зажгла свет в столовой, осветив остатки утреннего завтрака на столе и чашки с кофейной гущей.

— И здесь…

Две незастеленные постели, мятые простыни, подушки со следами губной помады, сероватые в тех местах, где лежала голова, а в раковине мокли приготовленные для стирки дамские трусики.

— Ты не потерял желания остаться?

Она сбросила свое легкое пальто на стул, сбросила с ног туфли, и пока Селита поглаживала свою натруженную ногу, бедный дурачок произносил как молитву:

— Я вас люблю…

Глава пятая

В начале вечера они все неверно оценили ситуацию, в том числе и Селита, которая, правда, не сразу поверила, ибо знала, что удача обычно отворачивается от нее. В ресторане «У Жюстина», куда они пришли вместе с Мари-Лу, за столом сидели уже Наташа и Кетти. Поскольку рядом с ними оставались свободными только два места, Селита не решалась садиться, полагая, что одно из них предназначено Мадо.

— Садись, не думаю, что она придет, — сообщила ей Наташа. — Поэтому я и не просила ставить пятый прибор.

Что-то явно произошло. Об этом свидетельствовал их возбужденный вид. Наташа торопливо продолжала говорить:

— Я два раза звонила ей в отель, и оба раза мне ответили, что ее там нет. Я даже зашла за ней. Хозяйка мне сказала, что Мадо ушла в полдень, не позавтракала и ничего не сказала; с тех пор ее не видели.

В девять часов тридцать минут все четверо, одна за другой, чинно входили в «Монико», напоминая воспитанниц из пансиона благородных девиц. Каждая поочередно приветствовала мадам Флоранс, которая, как показалось Селите, очень скверно выглядела. В девять тридцать пять, наверху в артистической, где они переодевались, готовясь к приему гостей, Мари-Лу посмотрела на часы и тихо сказала:

— Пятьсот франков!

Вскоре они уже сидели в разных местах зала, согласно инструкции, для того чтобы создавать видимость, будто начала прибывать публика. Под глазами мадам Флоранс были темные круги, и в ее взгляде читалась та особая тревога, которую испытывают люди, ожидающие, что в любой момент возобновится приступ острой боли. Это напомнило Селите о том, что хозяйка посещала гинеколога в Ницце.

Она было подумала, что Флоранс беременна, но маловероятно, чтобы это произошло впервые на сороковом году жизни.

Должно быть, она испытывала острые боли внизу живота, коль скоро ездила на прием к гинекологу. Почти половина женщин, которых знала Селита, подверглись операции. У большинства был вырезан яичник. Ей это внушало жуткий страх. Само слово «живот» обладало для нее таинственным, почти мистическим смыслом, и она ничего так не страшилась, как увидеть в один прекрасный день на своем животе шов фиолетового цвета.

Месье Леон, находясь у входной двери, не мог не знать, что Мадо не пришла. Он также не мог не видеть те взгляды, которыми обменивались женщины, поглядывая друг на друга из разных уголков зала. Два раза он выходил на тротуар к Эмилю.

Без четверти десять… Без десяти… Издалека Мари-Лу четко, хотя и тихим голосом произнесла:

— Тысяча франков!

Селита обратила внимание, что хозяин был выбрит с особой тщательностью, что около ушей еще оставалось немного талька, что на нем был светлый галстук, которого она никогда прежде не видела. Если бы он не был так заметно взволнован и если бы Мадо находилась здесь, то Селита была бы уверена, что он уже побывал у нее и добился чего хотел.

Селита ошиблась, в чем вскоре не замедлит убедиться.

Вошла одна пара. Это были завсегдатаи и садились всегда около оркестра. Хотя мужу и жене было лет по пятьдесят пять, их прозвали Филимон и Бавклида, так как весь вечер они держались за руки, улыбались друг другу и обменивались лишь изредка одной-двумя фразами, как бывает только у старой семейной четы, когда один понимает другого без слов.

Джианини играл для них вальс тридцатилетней давности, который они заказали в первый день. Он, должно быть, вызывал у них нежные воспоминания.

Леон подошел к кассе, наклонившись, поговорил о чем-то с женой. Цвет его лица был краснее обычного, как если бы он совсем недавно загорал. Мадам Флоранс покорно пожала плечами, и он бросился на улицу с видом человека, выполняющего важную миссию.

А миссия действительно имела место. Селита позже узнает все подробности, одни от Эмиля, другие от Людо, которому за стойкой было прекрасно слышно, что говорится у кассы.

Отель «де Ля Пост» находился в двух шагах, на той же улице. Именно туда и побежал Леон.

Вернулся он через четверть часа один, но лицо его сияло, и он с трудом сдерживал ликование, когда сообщал жене о том, как обстояло дело.

Мадо не пришла вовремя потому, что, вернувшись с островов в семь часов, она заснула, а будить ее было некому.

— Бедная крошка! — иронически заметила Селита, после того как, вопреки регламенту, вышла на минуту и узнала все из уст Эмиля.

Что касается хозяина, то его влюбленность так бросалась в глаза, что это казалось уже просто неприличным. Совсем не в его характере было до такой степени терять контроль над собой. Все заметили его светлый галстук и то, что даже походка его изменилась, стала, помимо его воли, какой-то подпрыгивающей, как у совсем молодых людей.

Неужели он не понимал, что смешон? Он рассчитывал, по его словам, поставить свое клеймо на новенькой, но получилось так, что она сама как бы пометила его.

Он с нетерпением ожидал ее и был взволнован потому, что нашел ее спящей и беззаботной, как дитя, забывшее о времени.

Интересно знать, загорела ли она так же, как он?

Нет, вовсе не в жалкой комнате отеля развертывались события, там было уж очень непоэтично. С ней он отправился на лодке к Леринским островам, подобно парам, совершающим свадебное путешествие, и, конечно же, Мадо поэтически опускала руку в воду за борт лодки!

Поднимались ли они, держась за руки, по древним и неровным ступеням крепости, посещали ли камеру Железной Маски? Ходили ли затем вместе смотреть на монахов в Сент-Оноре?

Селита и Флоранс, которые, должно быть, думали об одном и том же, не решались обмениваться взглядами, так им обеим было стыдно. Это совсем не казалось трогательным, а было, скорее, смешным, ибо он давно вышел из возраста Эмиля.

Влюбленный дурак смотрел на часы каждые две минуты, не подозревая, что даже музыканты и те начали иронически подмигивать.

Появились четыре посетителя, и Кетти занялась ими, а Наташа и Мари-Лу стали танцевать вдвоем.

В этот момент новенькая раздвинула занавес у входа с неуверенным и боязливым видом, похожая на мышку.

Она сразу же направилась к мадам Флоранс. Селита не слышала, что она говорила, но видела холодное и при этом как бы смирившееся со всем лицо хозяйки, которая чувствовала себя бессильной что-либо изменить, поэтому только молча кивнула и указала Мадо ее место в зале.

Селита начала понимать, что она недооценила девушку из Бержерака. Мадо Леруа предпочла изображать хрупкую беззащитность, «малышку, которая боится жизни и так нуждается в мужской поддержке».

А Леон, повидавший на своем веку самых разных женщин, на сей раз легко купился! Дело дошло до того, что даже походка его изменилась, стала более легкой и упругой. Не станет ли он, ощутив прилив новой молодости, скакать через стулья, подобно некоторым зрителям, которые, выходя из кино, принимают себя за героев фильма?

Он старался не встречаться взглядом ни с Селитой, ни с женой. Предупредил ли он супругу о своем замысле, который вскоре начнет осуществляться?

Жюльен Биа, репортер газеты «Нис-Матен», который иногда забегал пропустить стаканчик в «Монико», появился и в этот вечер со своим фотоаппаратом. Было ясно, что его специально пригласили. Леон или встречался с ним, или позвонил ему.

Явно ожидавший журналиста хозяин бросился к нему навстречу, сразу же повел его к столу Мадо, подозвал Жюля и потребовал бутылку шампанского и три стакана.

Он вбил себе в голову устроить рекламную кампанию выступлениям этой девочки, чтобы сделать из нее звезду. Журналист, который брал интервью у большинства знаменитостей, посещавших Лазурный берег, как ни в чем не бывало, с самым серьезным видом извлек блокнот, вынул из кармана авторучку и приготовился записывать.

Он почтительно задавал вопросы, как будто перед ним сидела какая-то важная особа, записывал ответы, и эта маленькая стерва так хорошо исполняла свою роль, что Селита испытывала жгучее желание подойти и отвесить ей несколько пощечин.

Мадо изображала идеальную юную девушку, боязливую и настороженную. Интересно бы знать, неужели это Леон, как опытный барышник, подсказал ей не совершать оплошности, не покупать нового платья и не делать прическу и маникюр?

Она была способна додуматься до этого и сама, сохраняя облик обычной девчонки, какую можно встретить на улице, или за прилавком, или, еще лучше, выходящей из ночного поезда с дешевым чемоданом, в мятой одежде, с усталым лицом, и никто не знает, откуда она прибыла и куда направляется.

Она не станет заменять ни белье, ни чулки, у нее на это тоже хватит хитрости. Ее дешевые штанишки, какие носят машинистки и горничные, сильнее волновали воображение мужчин и создавали более ощутимое впечатление женской тайны, чем прозрачные колготки, узкие черные корсетики и обсыпанные блеском треугольники у профессионалок.

Что же она рассказывает репортеру с таким простодушным видом, будто ее история самая что ни на есть обычная, будто все девушки из маленьких французских городов покидают своих родителей, чтобы отправиться в ночные кабаре и там раздеваться?

Завтра об этом можно будет прочитать в газете. Но не все, потому что беседа длилась больше четверти часа и у нее было время наговорить на добрых две колонки.

Журналист отложил наконец бумагу, сунул в карман ручку и отступил на несколько шагов, чтобы начать фотографировать. Леон скромно отодвинулся в сторону, а мадам Флоранс отвернулась.

Жюльен Биа не ушел сразу, а остался, ибо хотел сделать несколько снимков во время выступления Мадо, что ему удалось.

Он даже сфотографировал ее почти голую, когда она, сидя на полу, опрокидывалась назад, как бы замирая в экстазе. Но этот снимок, естественно, был сделан не для газеты, а специально для Леона!

Джианини изменил свою обычную речь, и ясно было, что не сам он создал новый текст.

— А теперь, дамы и господа, дирекция «Монико» имеет честь и удовольствие представить вам великое открытие этого года, ту, которая завтра станет бесспорной звездой стриптиза — девятнадцатилетнюю мадемуазель Мадо Ле Руа, которая потрясла и будет впредь потрясать зрителей…

Дирекция имела честь…

Что касается фамилии Ле Руа в два раздельных слова, то именно так она будет напечатана завтра не только в интервью, но и в рекламных проспектах, где для нее будут использованы буквы в четыре раза крупнее, чем для фамилий остальных артисток.

Вскоре появится и на витрине, и на стенах домов в городе плакатная лента, наклеенная наискось на старых афишах в ожидании, пока не напечатают новые: «Мадемуазель Мадо Ле Руа — самая волнующая сенсация года».

Начали кое-что понимать и реагировать уже и остальные, а не только Селита и Флоранс. В течение вечера они мрачнели, как если бы новенькая открывала им на что-то глаза.

Резко изменилась атмосфера. Естественно, что включение нового номера всякий раз вызывало у них тревожное любопытство, все так или иначе сходились в напряженном ожидании того, что произойдет с пришелицей — выдержит ли она испытания, хорошая ли будет подруга…

И также уже не в первый раз хозяин проявлял интерес к артистке, но по крайней мере всегда оставался самим собой. В этих случаях жалели обычно девушку.

Но на этот раз что-то совсем иное проникло в «Монико», и только одна Селита почуяла опасность сразу же, в первый день.

— Мари-Лу, пора готовиться… Предупредите Кетти.

— Да, мадам.

Мадам Флоранс становилась заметно менее резкой и властной, и как-то сразу возникло желание быть с ней приветливее.

Леону приходилось иногда усаживаться за стол вместе с посетителями, чаще всего для того, чтобы угостить журналиста или полицейского. Но никто еще не видел, чтобы он сидел за столом два часа подряд, совершенно равнодушный к множеству мелочей, которые всегда держал в поле зрения.

Одеваясь и раздеваясь, девушки совсем не затрагивали эту тему, хотя можно было бы ожидать обратного. Не обменивались они и шуточками, которые казались бы вполне естественными в данной ситуации.

Им было не по себе, они ощущали какую-то смутную тревогу, быть может, потому, что происходящее не укладывалось в их сознании, к этому примешивалось также чувство стыда, не говоря уж о естественном беспокойстве каждой за свою судьбу.

А не выставят ли кого-нибудь из них за дверь, раз появился новый постоянный номер? Наименее удачными считались выступления Кетти, недаром ее пускали обычно первой, пока еще не все места были заняты. Но Кетти работала здесь дольше всех. Кроме того, у нее было больше, чем у других, наглости и настойчивости, что делало ее лучшей «завлекательницей». И наконец, — хотя об этом вслух и не говорили — она была всегда готова пойти с любым клиентом в отель после спектакля или назначить ему свидание на следующий день.

Мари-Лу тоже находилась под угрозой увольнения, потому что, несмотря на штрафы и постоянные замечания мадам Флоранс, невозможно было добиться, чтобы она мылась и отдавала в чистку платье.

Но зато у нее прекрасный и добродушный характер, и она единственная, у кого никогда не портится настроение. Это качество всегда позволяло ей с одинаковым успехом находить общий язык и с разбушевавшимся пьяницей, и с посетителем, пришедшим излить душу, рассказать свою жизнь.

Скульптурное телосложение Наташи, представленной в обнаженном виде на фотографии в витрине, привлекало, пожалуй, наибольшее число зрителей. А номер Селиты придавал заведению определенный престиж. Она была единственной профессионалкой, настоящей танцовщицей. Иными словами, благодаря ее выступлениям «Монико» приобретал облик артистического кабаре, переставал быть вульгарным местом, куда приходят только для того, чтобы поглазеть, как раздеваются женщины.

— Это буду я! — объявила Селита Мари-Лу, увидев, как та стоит, погруженная в свои мысли, у двери служебного помещения.

У всех явно было одно и то же на уме, потому что Мари-Лу сказала в ответ:

— Нет, скорее, я!

С утра у них появился общий секрет. Мари-Лу вернулась рано, ибо швейцарец, как обычно, поднял ее в шесть часов утра, опасаясь, как бы не узнала об их встрече обслуга отеля.

Добрых десять минут провела она в ванной, прежде чем легла; поскольку она уже три раза делала аборт и в последний раз чуть было не отдала Богу душу, поэтому использовала теперь самые разные меры предосторожности.

Селита слышала сквозь сон, как она укладывалась в постель. Когда же зазвонил будильник, Мари-Лу направилась готовить кофе. Потом, накрыв на стол и наведя видимость порядка в столовой, пришла и сдернула одеяло, в которое закуталась Селита.

— Вставай, лентяйка! — весело выкрикнула она, хотя обычно, пока не выпит кофе, не разжимала зубов.

Селита в конце концов открыла глаза и все поняла. Перед ней стояла Мари-Лу в расстегнутом халате, обнажившем ее толстую грудь и черный треугольник живота, а на голове у нее красовалась фуражка Эмиля…

— Ну и ну! Ах ты развратница…

Что Селита могла сказать? Нет, она не сожалела о том, что сделала. За всю свою жизнь она никогда не видела, чтобы человеческое лицо излучало столько счастья, сколько было написано на лице Эмиля в эту ночь. Уходя, он неуклюже целовал ей руки и бормотал:

— Спасибо! И прошу меня простить.

Простить за что?

И тогда он произнес фразу, которую она никак не ожидала от него, и она будет не раз еще возникать в ее памяти:

— За то, что это был всего лишь я!

Славный человечек! Вечером же, когда она появилась с другими в «Монико», у него хватило такта, столь редкого у мужчин, не смотреть на нее особым образом и делать вид, будто ничего между ними не произошло.

Мари-Лу вообще-то тоже оказалась на высоте. Она не стала над ней подшучивать, сразу же стала серьезной, заявив:

— Не бойся. Я никому не скажу.

И рассказала ей о том, что сама однажды переспала с этим мальчиком. Совершенно случайно, когда зашла как-то во второй половине дня в «Монико» за платьем и хозяин отсутствовал. Это произошло в глубине служебного помещения, среди бутылок и картонных шляп, в то время как по другую сторону двери с окошечком выметали серпантин две старые уборщицы.

Мари-Лу знала, что у Селиты это все было иначе, чем у нее, ибо толстушка обладала еще одним качеством, которое нельзя было не признать. Она понимала свое приниженное состояние. Она ясно сознавала, что находится на самой нижней ступени социальной лестницы, и воспринимала себя как простую служанку, которая предпочла зарабатывать на жизнь, раздеваясь перед публикой, вместо того чтобы чистить кастрюли и мыть полы.

Наташа производила на нее сильнейшее впечатление тем, что читала серьезные книги и заметно было, что она образованная. Селита же в глазах Мари-Лу стояла еще выше, не только потому, что у нее был отец — знаменитость, но и потому, что Селита была настоящей танцовщицей и выступала на большой парижской сцене.

Кетти тоже происходила из народа и провела свою юность в бедной савойской деревне. Но, как она любила заявлять, была сторонницей равноправия, и поэтому ее никто не восхищал — ни богатые, ни образованные люди, за исключением, впрочем, докторов, к которым она питала бессознательное почтение, может быть, оттого, что противопоставляла их священникам, вызывавшим у нее ненависть со времен ее католического детства.

Было уже половина первого, когда ушел наконец журналист. Хозяин проводил его до двери и постоял некоторое время с ним на улице. Вернувшись, Леон направился к кассе, чувствуя себя несколько униженным из-за того, что должен обязательно отчитываться во всем перед женой. И едва он начал с ней говорить, как сразу же нахмурил брови, потому что американский офицер в штатском подсел за стол к Мадо и завязал с ней беседу.

От Людо Селита узнала позже, что Леон говорил мадам Флоранс:

— Жюльен Биа того же мнения, что и я. Он находит, что она великолепна, и советует мне подписать с ней контракт на длительный срок.

Мадам Флоранс ответила:

— Большинство из них в первые вечера великолепны.

Это было действительно так. Точнее говоря, это было или все, или ничего. Или они, охваченные паникой, проваливались, а то и просто убегали, или же сама их неумелость, волнение, которое они испытывали, представ перед публикой, все это действовало на зрителей и приносило поначалу некоторый успех.

И только позже, когда они принимались создавать настоящий номер, возникали серьезные трудности, и крайне редко кому удавалось их преодолеть. Так что владельцы кабаре попадали порой в затруднительное положение, не зная, как обновлять программы.

Но мог ли Леон после прогулки на острова не быть оптимистом?

Она поняла. Эта девочка оказалась гораздо умнее, чем я думал. Вводит в заблуждение робкий вид А ты знаешь, что она сказала журналисту:

«Обязательно нужно, чтобы у зрителей складывалось впечатление, что они видят не выступление артистки, а просто застают женщину в интимной обстановке, когда она раздевается». Она добавила: «А так как я не артистка и у меня нет никакого опыта, то для меня это будет нетрудно».

«Если только приобретаемый здесь опыт не заставит вас невольно измениться», — заметил наш друг Биа.

А она в ответ:

«Я постараюсь остаться такой, какая я есть, и не буду менять ни образ жизни, ни взгляды».

Было уже половина второго, когда Людо пересказал этот разговор Селите, а хозяйка тем временем, сославшись на то, что она с самого начала вечера испытывает боль, отправилась домой, чтобы лечь, хотя она крайне редко оставляла кабаре на попечение мужа.

Селита задалась вопросом, а не был ли этот уход своеобразной уловкой, довольно наивным способом произвести впечатление на Леона, но все же никуда не денешься от того, что мадам Флоранс уже в течение некоторого времени плохо выглядит и ездила на прием к гинекологу.

А дела с Мадо зашли значительно дальше, чем можно было предвидеть, и было невозможно сказать, кому пришла в голову эта почти гениальная идея — самой Мадо или Леону?

Когда Леон разговаривал с женой сразу после ухода журналиста, он пересказал ей то, что заявила Мадо Жюльену Биа:

«Постараюсь остаться такой, какая я есть, не буду менять ни образ жизни, ни взгляды».

Тогда репортер, не без иронии, оглядел все вокруг и возразил ей:

«Это будет нелегко, учитывая, что вы здесь будете проводить ночи».

И добавил, поднимая бокал:

«И будете пить шампанское и виски с посетителями».

Разве не был ответ Мадо гениальной находкой?

«Вот почему, — сказала она, — я буду просить мадам Флоранс разрешения избавить меня от всего этого, что выгодно не только мне, но и ей. От того, что я буду сидеть в зале или в баре, мало проку, какая из меня «завлекательница»? К тому же, если зрители увидят меня за этим занятием, то не будут верить в тот образ, который я создаю. Поймите же! Я должна сохранять облик юной, неиспорченной девушки».

Должно быть, она говорила, поглядывая на хозяина, уверенная в его поддержке. Может, он и подал ей эту идею, или же она придумала все сама. В таком случае ее действительно следовало опасаться.

Вероятно, он был польщен, этот дурак — «самец могучий» — тем, что она избежит контакта с другими мужчинами?

Что именно произошло между ними на островах? Селита склонялась к мысли, что ничего не произошло. Мадо, по-видимому, изображала из себя бедную, обиженную девушку, которую два неудачных сексуальных опыта — нет, три, потому что был еще эпизод в Марселе, — ранили, она чувствовала себя запачканной и просила дать ей время проявить по отношению к ней терпение и нежность.

— Прекрасно сыграно! — не могла не сказать Селита, обращаясь к Людо.

— Вы первая почувствовали, к чему идет дело! Я начинаю думать: а не лучше ли для всех было бы, если бы инспектор Мозелли забрал ее без рассуждений?

— Ну а что ему ответила мадам Флоранс?

— Они пока не приняли никакого решения. Хозяйка правильно поступила. Впрочем, как раз в это время она заговорила о боли в животе и заявила, что не сможет досидеть до закрытия.

Это тоже было неплохо сыграно, ибо бывают случаи, когда нужно уметь отступать. В этот вечер, сидя у кассы, она невольно стесняла мужа, которому начинало казаться, что она внимательно следит за каждым его шагом, и он злился. Разве мужчины не испытывают потребности чувствовать себя свободными?

Ее болезнь, какой бы она ни была, пришлась кстати.

А Мадо после второго сеанса не вернулась больше в зал. Она спустилась по железной лестнице уже в шляпе, с сумочкой в руке, как будто здесь была гостьей. Леон проводил ее до дверей, потом вышел с ней на тротуар.

Он, однако, не пошел с ней в ее отель, а быстро вернулся, зашел за стойку бара, где снял телефонную трубку, и позвонил домой.

— Это ты? — спросил он вполголоса. — Как ты себя чувствуешь?.. Ты приложила электрогрелку? Здесь все в порядке… Алло!.. Подожди… Сейчас скажу…

Леон оглядел зал.

— Осталось еще человек двадцать. Думаю, закроемся рано…

Флоранс не задавала вопросов по поводу Мадо. Хозяин сам в конце разговора счел необходимым добавить, чтобы успокоить жену:

— Я малышку отправил спать. Она просто валилась с ног от усталости.

— Двойное виски, Людо, — громко потребовала Селита.

— Вы это серьезно, мадемуазель?

Она энергично кивнула. Ее охватило безысходное отчаянье. Это была не столько печаль, сколько ощущение безнадежности и отвращения ко всему. Ее бесило, что такой мужчина, как Леон, считавший себя самцом высшей пробы, каким она его и воспринимала, вдруг оказался в сетях этой маленькой интриганки.

Снова, уже в который раз, Селита почувствовала себя жертвой несправедливости.

Ибо она сама хотела, чтобы Леон пришел в точно такое же состояние, но только из-за нее, и, конечно же, она бы добилась этого совсем другими, более достойными средствами.

Это была бы игра, но совершенно естественная. Из них уже начала складываться пара сильная и страстная, раздираемая столкновением самолюбий и желанием обуздать друг друга, с тем чтобы в конце концов снова соединиться.

Леон это так хорошо понял, что начал даже бояться ее, опасаясь, что Селита рано или поздно увлечет его в пропасть, куда ему самому захочется рухнуть вместе с ней.

Охладила ли его пыл ненависть Селиты к Флоранс? Она знала, что нет, и была уверена в себе. Ей нужно было только время, чтобы постепенно оторвать его от стареющей путаны, которая уже становилась ему в тягость.

Что было в этом плохого? Разве они не были все трое из породы хищников, которые, как известно, не щадят друг друга?

«Пусть победит сильнейший!» — говорят спортсмены.

Она была убеждена, что именно ей надлежит быть сильнейшей.

Никогда еще хозяин не казался ей столь неуклюжим, как сегодня, помолодевший, смущенный от счастья. Он просто не знал, куда приткнуться, на что смотреть. Ему, по сути дела, явно не хватало жены или, скорее, ее отрезвляющего присутствия у кассы.

Он не мог видеть, что все, кто работают в «Монико», исподтишка бросали на него удивленные взгляды, потом переглядывались с огорченным видом, который был заметен даже у лысого официанта Жюля с его слезящимися, как у пса, глазами.

— Все. Надоело, Людо, — заявила Селита, допивая виски.

— Вы вернетесь домой, примите что-нибудь, чтобы заснуть, и завтра почувствуете себя лучше.

Она окинула взором хозяина с ног до головы и иронически заметила:

— Завтра? Ты в этом уверен?

Леон слышал, как она опять заказывает двойную порцию виски. Ему было известно, что она такую же порцию только что приняла, а до того выпила несколько стаканов с посетителями. Заговорит ли он сейчас с ней, чтобы запретить ей пить, или же прикажет Людо больше ей не отпускать?

С вызовом она устремила на хозяина взгляд, с тем чтобы вызвать у него хоть какую-нибудь реакцию, готовая, если нужно, вступить с ним прямо здесь же в шумные пререкания, ибо нервы ее были на пределе.

Он же предпочел сделать вид, что ничего не замечает, и направился в служебное помещение, чтобы взять там бумажные шляпы, которые обычно не раздавали в столь поздний час, поскольку посетителям они уже были ни к чему.

— Нет, ты только посмотри! — проворчала она, с трудом сдерживаясь.

— Вам нужно быть осмотрительнее, мадемуазель Селита, — утешал ее Людо, — в молодости мне довелось работать в зоопарке в Венсенском лесу, и там в некоторые периоды, в основном весной, запрещали входить в клетки даже для того, чтобы их почистить. Но проходило две-три недели, и наши звери снова становились кроткими, как овечки, даже еще более кроткими, чем прежде, словно бы просили прощения.

Рассмешить этим Селиту не удалось.

Наташа, у которой удалился кавалер, подошла к стойке и посмотрела на часы.

— Еще целый час маяться! Вы даже представить себе не можете, как у меня болят ноги.

— А у меня, — подала реплику Селита, — у меня болят нервы, и я решила напиться.

— Думаешь, это поможет?

— Знаешь новость?

— Какую? Столько всего происходит в эти дни!

Накануне они охотно бы выцарапали глаза друг другу, а теперь оказались как бы в одной лодке, хотя и реагировали на это по-разному. Селита начала говорить с плохо скрываемой неприязнью:

— Да вот тут твоя протеже…

Но вовремя спохватилась:

— Извини…

— Ты можешь меня не стесняться. Я уже давно никому не протежирую. Каждый за себя! Ты говоришь о Мадо?

— Завтра ее имя вот такими буквами будет напечатано в газете.

— Я знаю.

— Но вряд ли ты знаешь, что она теперь будет спускаться в зал только для выступлений.

Наташа недоверчиво посмотрела на Людо, который в подтверждение кивнул.

— Ну такого мы еще не видели!

— И это все, что ты можешь сказать?

— Мне плевать. У меня всегда в запасе ангажемент в Женеве. И перестань пить, потому что из-за этого тебе, я вижу, так и не терпится совершить какую-нибудь глупость.

Наташе не понадобилось долго разглядывать Селиту, чтобы догадаться, что с ней происходит. Нервы Селиты были настолько напряжены, что успокоить ее могли, как ей казалось, только бурные сцены или какая-нибудь яростная ссора. Это позволило бы ей выплеснуть наружу ярость, которая буквально душила ее.

— Почему бы тебе не сказаться тоже больной и отправиться домой спать? Если ты примешь две таблетки гарденала…

Тот же совет давал ей только что Людо!

Селита сожалела, что нет сегодня графа, а то бы она отыгралась на нем. Он в достаточной степени ее раздражал, чтобы она могла выплеснуть на него весь свой гнев.

Раздав шляпы, Леон вышел на улицу, чтобы постоять рядом с Эмилем и покурить, как это он часто делал в конце вечера.

Селите все сильнее хотелось на кого-нибудь накинуться. Она готова была избрать жертву среди посетителей, но в зале оставались всего несколько пар, занятых исключительно друг другом.

Ее охватило желание выскочить без пальто, пройти мимо хозяина и направиться прямо в отель «де Ла Пост» и постучать в дверь Мадо.

— Открой, мерзавка!

Если же та не встанет и не откроет, Селита устроит страшный скандал на лестничной площадке. А когда откроет, то она ей скажет:

— Впусти меня. Закрой дверь. А теперь мы с тобой вдвоем…

Осмелится ли тогда Мадо изображать из себя и дальше «слабое, беззащитное существо», моргая своими якобы невинными глазами.

Вот этими самыми руками и ногтями Селита хотела бы впиться в ее мягкое и слишком белое тело. Ей так нужно было заставить Мадо кричать от боли и просить пощады.

— Теперь ты понимаешь, что ты им никогда не завладеешь? Отвечай, тварь! Отвечай, дешевая потаскушка! Отвечай, говорю я тебе!

Она провела рукой по лицу и посмотрела на Людо, который, решив, что она просит еще выпить, отрицательно покачал головой.

— Ты знаешь ее адрес в Бержераке?

— Я знаю только, что ее мать там заведует почтовым отделением.

— Ее действительно зовут Мадо Леруа?

Она уже забыла сцену, увиденную через окошечко в двери, когда новенькая протягивала свое удостоверение Леону, который вполголоса произнес ее фамилию.

Пусть она не может пойти сражаться в отель «де Ля Пост», но ей доступен другой способ мести.

Полчаса спустя она вышла из кабаре вместе с Мари-Лу.

— Куда же мы идем? — спросила подруга.

— На телеграф.

Одно окошечко работало всю ночь. Селита написала на телеграфном бланке пером, которое сильно царапало: «Мадам Леруа, заведующей почтовым отделением, Бержерак, департамент Дордонь».

Немного подумав, она составила такой текст: «Ваша дочь Мадо принята для участия в стриптизе в кабаре «Монико» в Канне».

— А подпись? — спросила почтовая служащая, прочитав текст с невозмутимым видом.

Тогда Селита назвала первое пришедшее на ум имя — Каролина Дюбуа. Больше ее ни о чем не спрашивали.

Мари-Лу скромно дожидалась на пороге.

— Ты уверена, что не сделала глупость?

Селита рассмеялась:

— Мне теперь уж все равно, глупостью меньше, глупостью больше… Тебе не хочется напиться, а?

— Нет, если ты пойдешь пить, я тут же возвращаюсь домой.

Нельзя сказать, что это было только желание напиться. Селита испытывала потребность в чем-то более неопределенном и чувствовала себя несчастной и оскорбленной.

Она молча разделась в комнате, которая ей показалась сегодня особенно неуютной, безликой и уродливой.

Вопреки своим привычкам, она улеглась голой и не почистила зубы. Мари-Лу легла позже нее и погасила свет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Прошло несколько минут, и теперь Селита твердо шала, чего она так мучительно желает: мужчину, безразлично какого, лишь бы он смог раздавить ее, причинить ей боль и снять нервное напряжение.

Возможно, оттого, что она много выпила и в ее затуманенном мозгу произошел какой-то сдвиг, ей вдруг захотелось встать, накинуть пальто прямо на голое тело и отправиться на улицу, чтобы попросить первого попавшегося мужчину помочь ей. В прошлую ночь, хотя она этого совсем не желала, у нее был Эмиль.

Через приоткрытое окно и закрытые ставни она слышала шаги, шуршание шин велосипедов — мимо проходили люди, одни возвращались с ночной смены, другие направлялись на дневную работу.

Ее глаза были устремлены в темноту, тело напряжено, болели кончики грудей. Она так стиснула зубы, что они заскрипели. С соседней кровати послышался сонный голос Мари-Лу:

— Что с тобой?

Тогда она зашлась в крике:

— Ничего! Ты меня слышишь? Ничего! Я…

И вдруг, обмякнув, почувствовав себя опустошенной, разразилась громкими рыданиями.

Часть вторая

Глава первая

Не сговариваясь, все трое выбрали в своем гардеробе одежду поскромнее, попроще и почти не наложили косметики. Если посмотреть на них, тихо сидящих в саду, то кажется, что это девушки, вышедшие из церкви после мессы.

Наташа пришла раньше всех и подождала остальных на небольшой узкой улочке, ведущей вниз. «Понтиак» мсье Леона стоял там позади длинной ярко-красной спортивной машины хирурга.

Когда подошли ее подруги, вопросительно посмотрели на нее, Наташа сказала:

— Началось это четверть часа назад. Мы вроде бы сможем обождать в саду, но если не произойдет какого-нибудь несчастья, мы все равно ничего существенного не узнаем сегодня.

Они находились в Эстерельской клинике, расположенной в тихом старинном квартале, где только собаки и кошки бродили по улицам, резко поделенным на теневую и солнечную сторону, и виноторговцы мыли свои бутылки.

В саду с аллеями, усыпанными светлым гравием, было много тени от деревьев, чья листва поражала разнообразием оттенков зеленого цвета, а в глубине у самой стены кудахтали куры, отгороженные мелкой решеткой.

Редко девушкам доводилось бывать где-либо в такое время, и к тому же всем вместе, ибо еще не наступил полдень и они почти не спали. Большинство окон клиники были открыты, и больные, мужчины и женщины, в халатах из хлопчатобумажной материи с тонкими синими полосами, высовывались поочередно, чтобы посмотреть на девушек.

Из них троих Селита была самая бледная и выглядела более взволнованной. В течение десяти дней, пока мадам Флоранс находилась в клинике и ее обследовали, брали анализы и делали рентгеновские снимки, она приходила сюда каждый день в часы посещений, и места ей были уже хорошо знакомы.

Селита знала, что на первом этаже располагалось родильное отделение. Два дня назад она видела, как везли по коридору женщину из шестой палаты, а следом шла медсестра с пятнами крови на переднике и несла в руках новорожденного.

Занавеска на окне иногда развевалась от ветра и немного сдвигалась, так что взорам открывалась кровать, неподвижная и ослабевшая мать, белые гвоздики на ночном столике, а в глубине поблескивала колыбель ребенка.

Этажом выше, прямо над шестой палатой, были матовые стекла, там, за этими стеклами, и оперировали сейчас хозяйку.

Наташе тоже было не по себе.

Говорят, что в последний момент, когда за ней пришли с носилками, она приподнялась с кровати и стала кричать, что не хочет, что отказывается от операции и предпочитает спокойно умереть. Она так билась и кричала, что пришлось ей делать уколы.

Небо было ярко-синим, в воздухе разливалось тепло и спокойствие, на деревьях щебетали птицы, какой-то совсем не пугливый дрозд прыгал по лужайке, вызывающе, с наглым видом поглядывая на трех девушек.

— А где сейчас он? — спросила Селита.

— Насколько мне известно, там, наверху, есть небольшая комната, рядом с операционной, специально для родственников, которые ожидают. Я его не видела. Когда я пришла, его машина уже была здесь.

Они услышали шаги по гравию и увидели спешащую Франсину, одетую в синий костюм, с белой шляпой на золотистых волосах.

— Сегодня четверг, — объяснила она. — У Пьеро нет занятий. А я никого не могла найти посидеть с ним. Не приводить же его сюда.

— Куда же ты его дела?

— Он играет на улице, где совсем не бывает автомобилей. Торговка из молочной лавки обещала мне посматривать за ним через витрину.

Франсина тоже бросила взгляд на матовые стекла.

— Ну и как?

Ей не ответили, она поняла, что ничего еще не известно, нужно ждать. Чуть позже она спросила Наташу:

— Что слышно о Кетти?

— Ничего нового. Кроме того, что ее якобы видели в Ницце. Поскольку мне уже третий человек об этом говорит, значит, должно быть, так оно и есть.

Неожиданно для всех именно Кетти стала первой жертвой Мадо. Это случилось до того, как мадам Флоранс попала в клинику. Она тогда еще часть ночи занималась кассой в «Монико». Примирилась ли хозяйка к этому времени со своей участью? Уже видно было, что она очень больна. Всех потрясло, что так внезапно с ней это приключилось и к тому же совпало с появлением Мадо.

Селита знала, что внезапность была чистой видимостью, в чем ей призналась в больнице Флоранс.

— Я уже давно жду, что со мной это произойдет в один прекрасный день, — доверительно сообщила она грустным голосом. — Вот почему я упорно избегала врачей. Дело в том, что боли в животе у меня появились очень давно. А в последние месяцы я уже не могла больше выносить отношений с Леоном, мне они причиняли боль.

Меньше двух недель понадобилось, чтобы превратить ее не только в больную, но в изможденное, жалкое существо без возраста, с обвисшей кожей, с огромными, воспаленным глазами, в которых читался ужас, когда она смотрела пристально на собеседника.

— Они мне не говорят, что со мной, но, судя по тем тестам, которым они меня подвергли, я знаю, что это рак и что я уже не поднимусь… Бедный Леон!

Она жалела его. Не сердилась на него, а горевала о том, что ее не будет здесь, чтобы защищать его.

— И надо же, что именно в такой момент появляется эта девица!.. Он не знает что делать… Ему стыдно. Он едва осмеливается смотреть мне в глаза, но у него не хватит духу избавиться от нее…

Она часто прерывалась, делала долгие паузы, во время которых устремляла глаза к потолку.

— В глубине души он слабый человек.

Чуть позже она добавила:

— Как все мужчины! Если со мной что случится, он будет ужасно несчастен, его всю жизнь будет мучить мысль, что это произошло по его вине…

Может быть, это и верно, но, скорее, относилось к будущему, потому что в настоящем, по глубокому убеждению Селиты, Леон не станет особенно огорчаться, если его жена исчезнет. Он сам себе в этом не признается и, должно быть, отбрасывает подобную мысль, когда она ему приходит в голову. И тем не менее это многое упрощает.

Он старался преодолевать трудности своего положения, и, вопреки тому, что можно было предположить, несчастье не оттолкнуло его от Мадо, а, напротив, сблизило с ней. Кто знает? Может быть, и сейчас там, наверху, ожидая результата операции, он думает о ней.

Мадо, естественно, не пришла. Он покинул ее, когда она спала, ибо он проводил отныне все ночи с ней в «Луксоре» — бывшем роскошном отеле на набережной Круазетт, превращенном несколько лет тому назад в дом, где сдаются меблированные квартиры.

Во второй половине дня можно было видеть девушку на балконе, где она загорала, попивая фруктовые соки и слушая пластинки.

У нее были три светлые красивые комнаты с видом на море и на пляж, куда она иногда прямо в халате спускалась, когда хотела искупаться.

Была ли Кетти виновата в том, что произошло в вечер появления статьи в «Нис-Матен», когда зал был переполнен? Она сидела за столом в первом ряду с мужчиной в возрасте, похожим на торговца скотом или богатого фермера. Он уже изрядно выпил.

Но разве не в том-то и состояла роль Кетти, чтобы заставлять выпивать клиентов? Уже шел второй сеанс выступлений, а в перерыве Мадо оставалась наверху и читала, сидя в плетеном кресле, специально для нее поставленном.

Это был один из тех вечеров, когда неизвестно почему атмосфера становится как бы насыщенной электричеством. В баре разбили несколько бокалов, а каждая из вспышек света во время выступления Кетти встречалась шумным гулом голосов.

Кетти вновь спустилась, переодевшись после выступления, и села на то же место. Ее кавалер своей толстой лапой с распухшими венами принялся тискать ее бедро.

Было заметно, что Мадо в этот вечер с некоторым затруднением впадает в транс (именно это слово упомянул журналист в своей статье). А это было уязвимое место ее номера, и она рисковала потерпеть провал, если публика перестанет переживать, видя, как она волнуется и вибрирует.

Она только что встала на колени. Тело ее было обнажено. Придерживая грудь руками, она медленно покачивалась в такт музыке. В ее глазах застыла грусть. Губы кривились от напряжения.

Захваченные этим зрелищем, посетители затаили дыхание, но среди них в тот вечер оказались и такие, которых она не могла увлечь. Это чувствовала и сама Мадо, и Джианини, делавший непрестанные знаки музыкантам.

Возможно, через одну-две минуты все бы и закончилось вполне благополучно, если бы кавалер Кетти, вставший по своей ярмарочной привычке во весь рост, чтобы лучше разглядеть, не крикнул хриплым голосом:

— Слушай, малышка! А можно тебе помочь?

Сразу же исчезло очарование, и зал разразился хохотом. Мадо, обескураженная, попыталась выпрямиться, но неуклюже рухнула на бок.

Леон, красный от ярости, бросился к ней и увел ее в артистическую, где они оставались довольно долго. Оттуда доносились рыдания Мадо и его глухой, низкий голос с умоляющими интонациями. Спустившись вниз, с лицом, искаженным злобой, он, нарушая традиции заведения, громко крикнул:

— Кетти!

Кроме торговца скотом, ожидавшего за своим столом возвращения Кетти, все поняли, что произошло. Кетти вышла из артистической в пальто, с одеждой под мышкой, держа в руке туфли. Мадам Флоранс, которой муж успел сказать несколько слов, протянула ей уже приготовленный конверт.

— Привет, подружки! — крикнула Кетти на прощание.

Эту ночь она еще провела в квартире, которую делила с Наташей, а на следующий день уехала якобы в Женеву, где, как она утверждала, ее давно ждали.

Но по докатившимся слухам, Кетти даже и не делала попытки направиться туда, потому что ее несколько раз видели на тротуарах Ниццы, особенно в районе площади Победы.

Как удавалось Леону в такой трудный период сохранить хладнокровие и находить еще время для новой любви? Все произошло одновременно. Буквально на следующий день мадам Флоранс попала в клинику, а час спустя Леон получил приглашение явиться в полицейский комиссариат.

Селита потерпела неудачу, ибо ее телеграмма, как и тот телефонный звонок в полицию, не принесли ожидаемого результата. Когда Леон пришел к полицейскому комиссару, тот показал ему обстоятельное письмо от матери Мадо, требующей, чтобы ей возвратили домой ее дочь.

О том, что там происходило, за кулисами стало известно лишь по отрывочным сведениям. Как бы то ни было, только вечером того дня, когда Леон посетил комиссариат, Мадо не выступала. А назавтра хозяин направился к адвокату.

Людо, который, видно, в таких делах разбирался, заявил:

— Коль скоро ей больше восемнадцати лет, ничего нельзя сделать ни ей, ни хозяину.

Два дня спустя мадам Леруа прибыла в Канн и, не зная адреса дочери, в три часа после полудня явилась в «Монико», где уборщицы, подметая, подняли облако пыли. Разговаривал с ней Эмиль. Он потом так описывал ее Селите:

— Женщина довольно полная, маленькая, одетая в черное, как будто в трауре, и в придачу с усами. Она только что увидела фотографию Мадо в витрине и поэтому просто кипела от возмущения:

«Так, значит, это правда! Она это сделала! Моя дочь, которую я воспитывала как… как…»

Мать Мадо была настолько смешной, что даже не вызывала жалости, тем более что спросила потом у Эмиля:

— А сколько ей платят за то, что она этим занимается?

Эмиль позвонил хозяину, чтобы предупредить его. Никого не застав, позвонил в клинику. Наконец, в отель «де Ля Пост», где тогда еще жила Мадо.

— Господин Леон? Здесь пришла дама, которая хочет вас видеть…

— Дайте мне, я поговорю с ним, — выкрикивала маленькая мадам Леруа, пытаясь вырвать трубку у Эмиля.

— Нет, мадам… Он сейчас придет… Хозяин, это мать… Я ей говорю, что вы сейчас придете, но она…

Леон испугался, что Эмиль может дать ей адрес Мадо, и несколько минут спустя прибежал с кое-как наспех завязанным галстуком. Но он все же успел позвонить адвокату, который не замедлил, в свою очередь, явиться в «Монико». Поскольку спокойно поговорить в кабаре было затруднительно из-за происходящей там уборки, они втроем отправились к адвокату, жившему напротив казино, на площади Мериме.

О том, что произошло между ними, никто не знает. Только известно, что примерно через час спустя Мадо была вызвана по телефону и присоединилась к ним. Как там развернулись события? Какую сделку они заключили? Трудно сказать. Но как бы то ни было, с тех пор никто больше не видел мадам Леруа в «Монико». В тот же вечер она отбыла на поезде.

Если хозяин и догадался, кто послал телеграмму, то никак этого не показал, а впрочем, мадам Леруа и без телеграммы была в курсе дела, так как один парижский еженедельник опубликовал целых пять фотографий Мадо, в том числе ту, где она показана в экстазе, по определению автора статьи, который рассказал романтическую историю о «девушке, обнаружившей у себя призвание к стриптизу».

После ухода Кетти стали ощущать некоторую пустоту. А отсутствие мадам Флоранс у кассы вызывало чувство тревоги, и все с удивлением заметили, что разговаривают тихо и ходят чуть ли не на цыпочках.

Последним событием, которое окончательно разрушило какую-либо надежду на возврат к нормальной жизни, было переселение Мадо в «Луксор» и то, что отныне ее приход и уход на работу стал сопровождаться своего рода церемониалом.

Теперь она появлялась ровно в полночь, за несколько минут до своего выступления. Ее привозил на своей машине хозяин, покидавший для этого в нужное время «Монико». В филиале крупной парижской фирмы он купил ей прекрасное белое манто, которое она, для того чтобы сохранить верность своему образу, снимала у входа и оставляла на хранение у Франсины.

Самое большое раздражение вызывал у Селиты робкий, почти приниженный вид, который принимала Мадо, общаясь как с посетителями, так и с девушками и остальным персоналом. Ее тихое «здравствуйте» звучало как извинение за то, что она вообще находится здесь и, дожидаясь своего выхода, ничем не занятая, ибо ей не нужно было переодеваться, она старательно аплодировала Селите, выступавшей перед ней.

— А теперь, дамы и господа, дирекция «Монико» имеет честь…

Она не всегда сидела в артистической в промежутке между двумя сеансами, иногда ей удавалось посещать казино, одной или с хозяином.

Месье Леон, который понимал, что уже в самом лучшем случае его жена выбывает на несколько недель, а то и месяцев, пригласил свою сестру. О ней никто прежде не слышал. Это была довольно красивая женщина, правда, несколько полноватая и немолодая, но еще аппетитная, чертами лица похожая на брата.

Они с мужем владели небольшим кафе в Гавре, близ рыбацкого порта, это чувствовалось в том, как она держала себя, сидя у кассы. Однако по ее хриплому и чуть грубоватому голосу и по разным мелочам, которые не могли ускользнуть от внимания женщин из «Монико», они догадывались, что когда-то она зарабатывала на жизнь совсем иным способом.

Она не говорила как Флоранс:

— Мадемуазель…

Она выкрикивала с напускным добродушием:

— Ну давайте, девочки!

С первого же знакомства она всем стала говорить «ты».

— Эй, ты, Рыжая, тебе уже пора пошевеливаться…

Рыжая — это была Селита, в то время как Наташа стала Дылдой, а Мари-Лу — Толстухой.

У нее был ребенок, мальчик в возрасте Пьеро, и она нашла общий язык с Франсиной. Как только выдавалась минутка, они увлеченно говорили о кори и о средствах против глистов.

Селита не срывалась, не устраивала скандалов, как этого ожидала, в частности, Наташа и опасался Людо. Она старалась сдерживаться и избегать каких-либо стычек и с Леоном, и с новой фавориткой, что, впрочем, не означало, что она отступилась.

Между ней и Флоранс возникло определенное доверие и даже некоторая близость. Тем не менее во время ее почти ежедневных посещений клиники обе женщины разговаривали совсем немного, может быть, потому, что не нуждались в долгих фразах, чтобы понять друг друга.

Леон, надо сказать, ничего не скрывал от жены. Он ей рассказывал больше, чем Селита могла вообразить. Так, именно от Флоранс она впервые услышала о квартире в «Луксоре».

— Я думаю, он прав. Не мог же он оставить ее в отеле «де Ля Пост». А ты знаешь, что он очень несчастен?

Неужели Флоранс попалась на эту удочку? Возможно ли, чтобы болезнь напрочь лишила ее ясности ума и притупила ее женский инстинкт?

— Ты мне не веришь, но это так. В определенном возрасте мужчины становятся беззащитными, и особенно те, кто считали себя неуязвимыми. Это случается и с женщинами тоже…

Она прервалась, чтобы немножко пожурить Селиту.

— Зачем ты принесла цветы? Он мне их столько притаскивает, что медсестра уже просто не знает, куда их ставить. Он пытается успокоить свою совесть, понимаешь? Он меня любит, я знаю. Но это сильнее его…

После долгой паузы она добавила:

— Ты тоже, ты чуть было не одержала победу… А с тобой, наверное, я бы меньше опасалась.

Услышав такие слова, сказанные глухим и монотонным голосом, будто их произносит уже отрешенная от мира монахиня, Селита остро ощутила отчаянье, ибо теперь ей придется бороться одной.

На другой день Флоранс ей сказала:

— Он прекрасно отдает себе отчет, что вы все против него, и от этого ему больно, особенно от того, что ты против него…

— Он так сказал? Он говорил обо мне?

Флоранс уклонилась от ответа, и Селита заподозрила, что она лжет, и даже догадалась, каким мотивом руководствовалась Флоранс, говоря с ней таким образом.

Даже если бы она сейчас и не болела, ей бы, наверное, все равно пришла в голову мысль бороться им обеим вместе против общего врага, но с тем, чтобы потом снова между ними двумя продолжилась бы битва не на жизнь, а на смерть.

Не это ли Селита, как ей показалось, прочитала в глазах Флоранс еще в вечер первого появления Мадо?

Теперь, когда на время или навсегда она выбывает из игры, ей бы не хотелось, чтобы Селита прекратила борьбу.

Если кто-то и должен был у нее отобрать Леона, будь она живой или мертвой, нельзя ни в коем случае допустить, чтобы это была Мадо.

— Понимаешь, для такого мужчины, как он, дойти до подобного состояния — настоящая трагедия, и это его страшно мучает. Вчера он тут сидел на твоем месте и вдруг заплакал, взяв меня за руку, и стал просить прощения…

Селита впилась ногтями в ладонь, чтобы не закричать от ярости…

— Ну вот! Я могу тебя больше и не увидеть. Не будь слишком жестокой по отношению к нему. Ты еще увидишь: в один прекрасный день…

Только с ней одной Флоранс говорила на такие темы. Может быть, это было своего рода завещанием? В беседах с Мари-Лу, Наташей и Франсиной она ограничивалась лишь вопросами, свидетельствующими лишь о том, что она не утратила интереса к своему заведению. Она расспрашивала их о числе посетителей, о том, до которого часа они работали, и, несомненно, сестра Леона — ее звали Алиса — сообщала ей каждый день о сумме выручки.

Наташа разговаривала со старшей медсестрой, которая жила с ней в одном доме. Она пыталась узнать, каковы результаты тестов и нашли ли у Флоранс рак матки. Медсестра не ответила прямо, но сделала неопределенный жест, сопровождаемый тяжелым вздохом.

— Как долго! — начала терять терпение Мари-Лу. — Как вы думаете, это хороший признак?

— Некоторые операции длятся по два, по три часа и даже больше, — ответила Наташа, которая обладала знаниями в разных областях. — Все зависит от того, что находят…

Старичок с коричневой от солнца лысиной высунулся из окошка на третьем этаже. Он был, как и все больные, в халате с синими полосками. Два или три раза он делал какой-то знак, обращенный к девушкам.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Селита.

— Кажется, я его знаю, — ответила Мари-Лу. — Мне неудобно поднимать голову и разглядывать его. Давай пройдемся по аллее, и, возвращаясь, я брошу взгляд.

Пройдясь по аллее, она тоже послала приветственный знак старику с третьего этажа.

— Так кто это? — спросила Наташа.

— Ты его не знаешь, он приходил к нам до тебя. Он ведет крупную торговлю бакалейными товарами на улице Антиб вместе со своими двумя сыновьями. Оба женаты и имеют детей. У нас с ним была любовь. Я звала его дедушкой, и ему это очень нравилось.

Еще год тому назад он заходил два раза в неделю по определенным дням. Он пил только минеральную воду, так как соблюдал режим, но всегда угощал шампанским меня и Момо.

Ты и Момо не знаешь. Она вышла замуж в Марокко за кого-то, с кем познакомилась по объявлению.

Однажды вечером этот славный старик увидел, что в зал входит один из его сыновей, он бросился в служебное помещение и прятался там почти два часа. Уходил он всегда ровно в полночь, независимо от того, были уже выступления или нет, потому что это был час закрытия пивной, где он якобы сидел и играл в карты.

Они пытались таким образом отвлечься и не думать все время о том, что происходило за матовыми стеклами. Проходя мимо шестой палаты, они чуть замедляли шаг. Там молодая мать давала грудь своему ребенку.

— Если Флоранс умрет… — начала было Мари-Лу.

— Постучи по дереву! — крикнула ей Франсина.

И Селита тоже постучала по ветке дерева, которую подобрала Мари-Лу.

— Да, ты права. Не будем об этом думать…

Естественно, что они непрестанно думали об этом не только из-за жалости к Флоранс, но и потому, что под угрозой оказывался источник их существования. Предоставленный самому себе, сохранит ли Леон «Монико», а если и будет вести дело так, как сейчас, то не будет ли вынужден вскоре закрыть заведение?

Селита подозревала, что Людо с интересом следит на развитием событий и имеет определенные виды на кабаре. Он был разведен, его взрослый сын находился на военной службе. Если бы Селита, к которой он явно проявлял интерес, взялась бы половчее за дело…

Она тут же отбросила эту мысль. И не только из-за ее неуместности в момент, когда вскрывают живот Флоранс, но и потому, что понимала ее неосуществимость.

Обеспеченное и прочное положение не было для нее главной целью. Это стояло где-то на заднем плане. Дело в том, что она не хотела жить без своего мужчины, решила, что таким мужчиной является именно Леон, и не желала от него отказываться.

Один человек понял ее лучше, чем подруги и даже чем Флоранс. И, как ни странно, она с ним никогда по-настоящему не разговаривала и едва была знакома.

Речь идет о графе де Деспьер, который в последнее время часто посещал «Монико». Он усаживался всегда на одном и том же месте у стойки бара и оттуда следил за всеми со своей неизменной, раздражающей Селиту улыбкой. Она вбила себе в голову, что он приходит ради нее, ибо всегда предлагает ей с ним вместе выпить. Редкие вопросы, которые он задавал, были краткими и точно били в цель. Может быть, его держал в курсе Людо, ибо граф иногда любил поболтать с ним?

Однажды, например, он неожиданно спросил:

— Не умерла еще?

— Вы говорите о хозяйке? — уточнила она с суровым видом.

— Одной на вашем пути станет меньше, не так ли?

Она возненавидела его, но, несмотря на это, все равно подходила к нему, как только он делал ей знак.

— Как там влюбленные? Еще не дошло дело до драгоценностей?

— Нет, она слишком хитра для этого.

— Однако, как видите, она не рвется занять место у кассы.

— Откуда вы знаете?

— Я ее вижу, как вижу и вас. Для меня этого достаточно.

— Это потому, что вы такой умный, да? Так сказать, высокоразвитый мозг…

— Я в этом не так уж уверен, но я хорошо знаю женщин. А для нее хозяин «Монико» — всего лишь трамплин. Он помогает ей сделать первые шаги, которые всегда самые трудные. Она прекрасно понимает, что ей нужно сперва потренироваться, прежде чем вознестись повыше, создать вокруг себя некий ореол.

Слово «ореол» вызвало у нее улыбку.

— Ну, если хотите, скажем проще — иметь не особо пикантное прошлое, хороший гардероб, несколько драгоценностей, свою постоянную карточку для входа в казино, ну и, конечно, автомобиль…

Селита смотрела на него, широко раскрыв глаза, пораженная точностью его слов, а он продолжал говорить небрежным тоном иллюзиониста, который снизошел до показа простых карточных фокусов.

— В тридцать два года, — он указал на кассу кончиком сигары, — можно хотеть занять это место. Но не в девятнадцать. В девятнадцать это представляется чем-то вроде похорон по первому разряду, потому что еще кажется, что добьешься значительно большего.

Он раздавил свою сигарету в пепельнице с рекламным изображением.

— И она добьется.

Ей было интересно, догадывается ли Леон, который хмуро наблюдал за ними из другого конца зала, что речь идет о нем, хотя и косвенно. Не желая показывать графу, что его слова произвели на нее сильное впечатление, Селита предпочла небрежно пробормотать:

— Не знала, что вы еще к тому же умеете предсказывать судьбу.

Но только через два дня поймет она, что он за человек, хоть и испытает от этого глубокое унижение.

Любопытно, что нервозное возбуждение, охватившее ее с момента появления Мадо, сопровождалось возбуждением сексуальным. И она не прогнала Эмиля, когда как-то во второй половине дня он влез с улицы в открытое окно, а соседка была на пляже.

Эмиль имел теперь больше досуга, потому что хозяин перестал регулярно заходить в «Монико» днем, и его даже видели иногда рядом с Мадо на пляже «Луксора».

Селита подозревала, что Эмиль, дабы выиграть время, избавлялся от части рекламных проспектов, выбрасывая их в сточную канаву.

И он стал бывать у нее и сообщать разные новости. Он был единственный, кто заходил за поручениями в квартиру в «Луксоре», где застал однажды Леона с газетой в руках в кресле на балконе.

— Он выглядел весьма довольным и вел себя как дома. И даже сказал мне, демонстрируя спальню:

— Смотри, как изящно.

Милостивое расположение к нему Селиты не волновало больше Эмиля так, как в первый раз, но он горячо выразил свою радость.

— Какая вы замечательная девушка! А какая у вас нежная кожа!

Селите же все чаще хотелось чего-то другого. А почему, собственно, графу, который интересовал и отталкивал ее одновременно, не помочь ей? Мысль заняться с ним любовью, испытывая при этом к нему ненависть, не была ей неприятной.

Ей не раз приходило в голову, и она говорила себе, что, поскольку он общается в «Монико» только с ней, то, очевидно, и сам подумывает о том же.

Однажды вечером, чтобы прощупать почву, она тихо сказала, прижимая как бы случайно свою грудь к руке мужчины:

— Вот вы много говорите о женщинах, и вы их, видно, хорошо знаете, но не складывается впечатления, что вы хорошо используете свои знания на практике…

Он широко улыбнулся и, как ей показалось, испытал какое-то облегчение. Сразу же недоброе предчувствие охватило ее.

— Вот именно! — сказал он, прищурившись. — Я бесконечно ценю женщин, они могут быть очаровательными подружками. Всю жизнь я жалею, что у меня нет сестры. Я, например, был бы счастлив, если бы как-нибудь вы согласились выпить со мной чашечку чая на набережной Круазетт.

И видя, что она потрясена своим открытием, он спросил ее:

— А когда вы догадались, что я гомосексуалист?

Он не сказал «педераст», а использовал термин более научный и элегантный.

— Вы, кажется, разочарованы?

— Почему я должна быть разочарована?

— Я мог бы стать для вас превосходным другом, ибо вы существо чрезвычайно сложное, а особенно привлекательно для меня то, что вы просто скопище пороков. У меня был один друг, который…

— Спасибо.

— Да ведь в моих глазах это достоинство, и я вам говорю комплимент.

Он уже почувствовал, что что-то сломалось, и очарование, если оно и имело место, улетучилось.

— Прошу меня простить. Я ошибся.

Его последние слова были:

— Очень жаль.

С тех пор он больше не появлялся в «Монико», и Селита предпочитала о нем больше не вспоминать.

— Как ты думаешь, может, стоит сходить и спросить, не закончилась ли операция? — задала вопрос Мари-Лу, которой не терпелось вернуться в свою постель.

Было одиннадцать часов. Уже около двух часов Флоранс находилась на операционном столе. Мадо, должно быть, еще спала, если только не лежала, вытянувшись в своем кресле-качалке на балконе, любуясь разноцветными фигурками купальщиков на пляже и парусами, скользящими по бухте.

Но ни одна из них не знала, что в это время Леон вышел в коридор второго этажа и остановил проходящую медсестру.

— Не скажете, откуда я мог бы позвонить?

— Обратитесь в канцелярию на первом этаже.

Там он робко попросил разрешения позвонить, набрал номер «Луксора», который знал наизусть, и был вынужден говорить в присутствии секретарши.

— Это ты? Да… Нет, еще не кончили. Нет же! Никто не может мне сказать… Дверь закрыта…

Его голос упал до шепота, и он добавил:

— До скорой встречи…

Это было сказано так нежно, что он мог добавить слово «дорогая».

— Это вы ждете семнадцатый номер?

— Да.

— Разве вас не предупредили, что операция продлится еще не меньше часа? Так что, если вам нужно сделать какие-то покупки…

Он было соблазнился, но взял себя в руки. Проходя мимо входной двери у начала лестницы, он увидел четырех женщин, ожидавших в саду, и, помрачнев, высказал несколько нелестных слов в их адрес, как если бы они пришли специально, чтобы пристыдить его.

Не осмеливаясь курить внутри здания, он собрался выйти покурить в саду, но предпочел отказаться от этого намерения.

Длилось это не час, а всего сорок минут. Четыре женщины устали стоять, у них затекали ноги, и они в конце концов уселись на скамье, как в сквере.

Им не пришло в голову, что в клинике есть еще один выход. Наташа услышала, как отъезжает машина хирурга и за ней автомобиль Леона.

— Ты пойдешь туда?

На разведку послали Селиту. Она направилась в канцелярию, стараясь не смотреть на палаты, почти все двери которых были открыты.

— Вы пришли по поводу номера семнадцать?

— Да, мадам.

— Никто не может ее навещать сегодня, и даже нет уверенности, что доктор разрешит посещения завтра. Это маловероятно, и я предпочитаю вас сейчас предупредить.

— А операция?

Секретарша, в обязанности которой входило записывать рождение, болезни, смерти, посмотрела на Селиту так, будто вопрос был неуместен.

— Закончилась, конечно.

— Но…

— У нее еще не прошло воздействие наркоза, и она будет спать до вечера.

— Что сказал доктор? Есть ли надежда?

Это слово также имело для секретарши иной смысл, чем для простых смертных, а может, и совсем не имело смысла, и она посмотрела на Селиту безразличным взглядом.

— Полагаю, что цветов ей пока посылать не стоит. До нового распоряжения, естественно.

— А нельзя ли посмотреть на нее хотя бы в щелочку двери.

— Это невозможно.

— Благодарю вас.

Она присоединилась к остальным, и все четверо направились к выходу. По дороге Мари-Лу решила поприветствовать рукой старичка с третьего этажа.

— Ну и что?

— Ничего не известно, кроме того, что она жива. И, кажется, будет спать до вечера.

— А потом?

Селита могла только пожать плечами. И тогда Мари-Лу заявила:

— Прежде чем пойти и заняться тем же, я хотела бы чего-нибудь выпить и всех вас угощаю.

Они свернули на соседнюю улицу, зашли в небольшой бар, который обычно посещают по вечерам игроки в шары, а сейчас он был пуст. Хозяин, в рубашке с засученными рукавами, читал газету, сидя в кресле, куда забрался также его кот. Прервав чтение, он неохотно встал и с удивлением посмотрел на столь необычных посетительниц. Не найдя у него своих привычных напитков, они в конце концов выбрали вермут.

Все та же Мари-Лу произнесла целую речь:

— Поверьте мне, она выкарабкается. И вы еще увидите, что не пройдет и месяца, как она мне будет записывать штрафы за то, что лак на моих ногтях облупился, или за то, что от меня разит чесноком. Налей нам еще по одной, Артур!

Глава вторая

Селита уже давно, пожалуй, с тех пор, как появилась Мадо, искала контакта с Леоном, который, сознательно или нет, избегал ее. Вечером, когда она приходила, он ей кивал, как всем остальным, а если ему приходилось в течение ночи обращаться к ней, то он делал это очень кратко и исключительно по делу.

Однажды во второй половине дня, еще до операции Флоранс, он пришел в клинику, когда Селита сидела у кровати больной. Поцеловав жену в лоб, он встал у окна и не двигался, пока не ушла посетительница.

День за днем она пыталась улучить момент, чтобы поговорить с ним. Ничего особенного она не могла ему сказать и ни на что пока не надеялась, но ей было невыносимо переносить эту враждебную пустоту между ними.

Десятки раз она была готова при всех, прямо в кабаре, закатить ему сцену, которая, может быть, принесла бы ей облегчение. Она преднамеренно, на его глазах, как бы бросая ему вызов, нарушала священные правила заведения, выходила во время выступлений подышать свежим воздухом или же, видя, что он за ней наблюдает, отказывалась танцевать с посетителем, ссылаясь на то, что у нее болят ноги.

Ей никак не удавалось оказаться с ним наедине. И вряд ли бы она преуспела в этом, даже если бы пришла в «Монико» во второй половине дня. Нужно было бы для этого попасть в тот редкий день, когда он туда заходил, но и тогда там были уборщицы или поставщики.

Ушла Наташа. Ее отсутствие в еще большей степени изменило атмосферу в «Монико». Все, может быть, и Леон тоже, чувствовали, что это начало конца.

Конечно, за последние годы исполнительницы номеров стриптиза менялись довольно часто, но до сих пор это было обычным делом, нормальным обновлением программы, сейчас приходила в голову мысль о пассажирах, спасающихся с тонущего корабля.

С Наташей все произошло самым неожиданным образом за два вечера. В баре появился очень смуглый молодой человек с лицом азиатского типа. Он знал по-французски всего несколько слов, но, по словам Наташи, говорил на безукоризненном английском языке, без малейшего акцента.

Она находилась в его обществе до самого закрытия, а затем, перекусив немного в ресторане «У Жюстина», отправилась с ним на рассвете на прогулку по морю на моторной лодке.

На следующий день, как только открылось кабаре, он появился снова, корректный, робкий, внимательный. Наташа показала подругам его фотографию в газете «Нис-Матен». Это был иранский принц, самый настоящий, двоюродный брат шаха. Он учился в Кембридже и приехал отдохнуть на несколько недель во Францию. На фотографии он находился в обществе префекта, который встречал его у трапа самолета.

Одеваясь для первого выступления, Наташа объявила:

— Сказать тебе, что он мне предложил? Прежде всего, он спросил меня, хорошо ли я знаю Париж, в том числе Лувр и музеи, потом предложил мне сто тысяч франков с оплатой всех расходов, с тем, чтобы я была его гидом и переводчицей в течение месяца. Как бы ты поступила на моем месте?

Вплоть до второго сеанса иранец дожидался ответа. Улыбающийся и вежливый, он всякий раз вставал и пододвигал стул Наташе, когда она присоединялась к нему.

Она в конце концов объявила подругам:

— Я, девочки, сказала «да». Конечно, я бы еще подумала, если бы не было здесь всех этих событий. Но учитывая, в каком сейчас состоянии находится наше заведение…

— Когда ты уезжаешь?

— Прямо завтра же, на автомобиле. Он купил спортивную машину итальянской марки и уже снял апартаменты в отеле «Палас».

— Ты сообщила эту новость хозяину?

— Нет еще. Я ему скажу перед уходом.

«Если бы я владела английским, то воспользовалась бы такой возможностью? — подумала Селита. — Вполне возможно».

Наташа сразу же как бы вышла за пределы их среды. И с удивлением все стали замечать, что они поглядывают на нее с некоторой долей уважения.

Сразу после ее ухода Леон подозвал Франсину, когда она уходила:

— С завтрашнего дня и в течение нескольких дней вы возобновите ваш прежний номер.

Селита и Мари-Лу ушли домой раньше. Они собрались уже ложиться, когда услышали, что кто-то царапает их ставень. Это была взволнованная Франсина, которая пришла сообщить им новость.

Она пыталась выступать с номерами стриптиза несколько месяцев тому назад, но мадам Флоранс тогда откровенно заметила:

— Вам лучше заниматься гардеробом, моя бедная Франсина. Вы выглядите как ожившая порнографическая открытка.

И в самом деле, одетая Франсина вводила в заблуждение, легко могла сойти за миленькую и аппетитную мещаночку. Достаточно было ей раздеться, и она становилась похожей на те пышные обнаженные натуры, которые можно видеть на некоторых картинах в музеях. Жировые складки ее розового тела не портили общего вполне приятного впечатления.

Но, к сожалению, нужно было совершить переход из одного состояния в другое, то есть наступал момент, когда она начинала раздеваться, пытаясь по мере сил следовать ритму музыки, и вот тут-то все портилось. Она становилась смешной, а то и просто непристойной, и треугольник, будь он из черного или розового атласа, приобретал на ее круглом животе подчеркнуто эротический вид, шокирующий публику.

— Я не решилась сказать ему «нет». Он мне показался очень расстроенным. И сказал мне, что все его покидают и что он рассчитывает на меня…

Франсина обратилась к Селите с просьбой:

— Ты разрешишь мне прийти завтра, я хочу, чтобы ты помогла мне советом.

Они репетировали номер между столом с неубранной посудой и буфетом в стиле Генриха II. Ожидая, пока одно парижское агентство пришлет ему новую исполнительницу номеров стриптиза, Леон нанял для работы в гардеробе вместо Франсины старуху с худым и мрачным лицом, торговавшую билетами национальной лотереи в разных кафе города.

Музыканты воспользовались ситуацией, чтобы потребовать прибавку к жалованью, которую хозяин вынужден был им дать после яростной перепалки с ними.

И Селита искала подходящего случая, чтобы, в свою очередь, подступиться к нему.

В воскресенье, когда Леон отвез Мадо в «Луксор» и вернулся, едва выйдя из машины, он столкнулся лицом к лицу с Селитой, которая демонстративно курила сигарету.

— Что ты тут делаешь?

Эмиль скромно отошел в сторону.

— Я ждала вас.

Она говорила ему «вы», как в кабаре, хотя они были за его пределами. Почувствовал ли он, что она жаждет скандала? Как бы то ни было, он сделал вид, будто направляется к выходу, а когда она преградила ему путь, посмотрел на нее с усталой покорностью.

— И ты тоже хочешь прибавку к жалованью? — пробормотал он с некоторой горечью в голосе.

— Нет. Я просто прошу вас разрешить мне навестить мадам Флоранс.

Хозяйка, пробыв в клинике еще неделю после операции, три дня тому назад была привезена домой на машине «Скорой помощи». С тех пор Селита не решалась ее посещать, ибо та находилась уже не на нейтральной территории, а у себя в квартире на бульваре Карно, куда, кроме Эмиля, никого не пускали.

Леон бросил на нее сердитый взгляд. Он не сразу решился, чувствуя, что лучше бы ему смолчать, но злоба взяла верх, может быть, оттого, что у него была нечиста совесть, и он в конце концов произнес:

— Если ты рассчитываешь занять ее место, то зря стараешься.

Тогда, не раздумывая, даже не очень понимая, что делает, Селита, сжав зубы и поднявшись на цыпочки, закатила ему пощечину. Он схватил ее за запястье и стал выламывать руку. Она же выкрикивала ему в лицо:

— И тебе не стыдно? Скажи прямо, неужели тебе не стыдно?

Казалось, она вновь обрела былой темперамент и свою горячую натуру.

— А тебе, мелкая шлюха, тебе не стыдно? Ты же ничем не брезгуешь, лишь бы захватить ее место.

Он говорил глухим негромким голосом, прекрасно понимая, что только одна бархатная портьера отделяет их от посетителей. Сильно сжимая руку, чтобы причинить ей боль, он продолжал говорить, склонившись к ней так близко, что почти касался ее лица, на которое глядел с нескрываемой ненавистью:

— Ты хочешь, чтобы я тебе напомнил, что ты делала и о чем болтала?

Она с вызовом смотрела на него, готовая бороться на равных до тех пор, пока он не произнес фразу, заставившую ее опустить глаза и отказаться от борьбы.

— Ты хочешь, чтобы я напомнил тебе о гарденале, подстилка ты жалкая?

Он понял, что она получила свое сполна, и так резко отпустил ее руку, что Селита чуть не отлетела к стене.

— Посещай Флоранс на здоровье, сколько хочешь, но не рассчитывай усесться вместо нее у кассы в один прекрасный день!

Она не заплакала. Избегая Эмиля, который ждал только знака, чтобы броситься к ней и утешить, она зашагала одна по улице вдоль стоящих у тротуара машин.

История с гарденалом была ошибкой. Она это сразу же поняла еще тогда, но она никогда не думала, что Леон осмелится ее упрекать за это, поскольку и она тоже могла бы выложить ему немало неприятных истин.

Во всяком случае, с его стороны это был удар ниже пояса, и он вряд ли гордился тем, как обошелся с ней. Разве это не было еще одним доказательством его смятенного душевного состояния, в котором он пребывает с тех пор, как оказался под властью чар Мадо?

Произошло все это в прошлую рождественскую ночь. Праздничный ужин в «Монико» затянулся до полшестого утра, и все изрядно выпили. В том числе и Селита, и даже Леон, который пил мало.

То, что с ним тогда произошло, совершенно не было в его характере, ибо он относился к своей роли в кабаре крайне серьезно и ответственно.

Возможно, в тот вечер Селита показалась ему более женственной, чем обычно? Но как бы там ни было, в четыре часа утра, когда ей уже нечего было делать в артистической, поскольку выступления закончились, он вдруг шепнул ей:

— Поднимись наверх и жди меня…

Он действительно вскоре оказался там вместе с ней среди брошенных в беспорядке нарядов выступавших. Она увидела на его лице то же выражение, какое ей доводилось наблюдать у посетителей, тянущихся к ней.

— Это будет наше Рождество, для нас двоих… — прошептал он ей на ухо и овладел ею, поглядывая при этом вниз через окошечко, находящееся почти на уровне пола.

Заподозрила ли что-нибудь Флоранс, видя, как они вернулись по очереди к праздничному столу? Она только сказала чуть позже Селите:

— Вам бы следовало застегнуть платье, Селита.

На следующий день Селита с трудом могла вспомнить, как она вернулась домой. Какой-то посетитель отвез ее на автомобиле, где находились также Мари-Лу и еще один мужчина. Машина долго стояла, не двигаясь, на самом краю пирса. Ее пассажиры не произносили ни слова, а снаружи в темноте накрапывал мелкий дождик.

Это завершение ночи вызвало у нее чувство омерзения, а также и то, что Мари-Лу в одиннадцать утра была уже на ногах, свежая и надушенная, так как собралась на обед в Напуль к своей замужней подруге, у которой были дети.

Она же не сомкнула глаз, охваченная острым приступом тоски, который испытывала крайне редко. Она еще никогда не чувствовала себя настолько грязной и физически, и морально. И хотя она не все помнила, но знала, что если откроет свою сумочку, то увидит там мятый билет в десять тысяч франков, который она фактически выклянчила у своего последнего партнера.

А на улице люди семьями, вместе с детьми, держась за руки, возвращались с мессы, и в домах, должно быть, царил теплый запах индейки или кровяной колбасы.

Мари-Лу, уходя, не прикрыла ставень и оставила открытой дверь в столовую. Селита могла видеть через сероватый прямоугольник дверного проема, что идет дождь.

Она тщетно пыталась заснуть. У нее болела голова, ныло все тело, она стыдилась себя и со страхом думала о будущем. У нее не было никаких оснований считать, что будущее будет лучше, чем прошлое и настоящее.

Она вертелась в своей постели. Подушка ее стала влажной. Когда она встала, чтобы пойти и выпить стакан воды, то заметила на столике в ванной гарденал, которым иногда пользовалась.

Приняла она всего две таблетки, в надежде уснуть и ни о чем больше не думать, но вместо того чтобы, как обычно, усыпить, снотворное погрузило ее в какое-то полуотупевшее состояние.

Ей никак не удавалось полностью отключить сознание, нырнуть поглубже в тьму бессознательного. Она всякий раз выплывала если не совсем на поверхность, то близко к ней, оставалась в водах серо-зеленых и навевающих тоску, как этот дверной проем с серым дождем.

Ее мысли путались, хотя и не становились фантастичными, как бывает во сне, в них все же сохранялась какая-то видимость логики и смысла. Раз ей все противно, в том числе и она сама, если жизнь не принесла ей и никогда не принесет ничего чистого и приятного, почему бы не покинуть ее раз и навсегда?

В «Монико» Леон овладел ею как девкой, да и она вела себя как последняя девка позже, в машине. Может, это и есть то, во что она стала превращаться к тридцати двум годам, когда у нее уже нет никакого шанса выкарабкаться, зато есть все шансы, чтобы опускаться все ниже, вплоть до сточной канавы?

Ну а если вместо двух таблеток гарденала она приняла бы четыре, шесть или восемь…

Она бы не страдала, а навсегда уснула, и уже вечером Леон осознал бы с большим опозданием, что он потерял.

Мысленно она представила возвращение Мари-Лу, ее крики, на которые прибежала бы их хозяйка, обезумев от ужаса, затем звонки в полицию и к врачу. Прибежал бы Леон, Флоранс была бы охвачена угрызениями совести (?), а позже в кабаре слышались бы печальные перешептывания.

Потом состоялись бы похороны, за гробом шел бы весь персонал, включая музыкантов.

Прохожие останавливались и говорили:

— Это та малышка, что танцевала в «Монико».

Позже она всегда будет отгонять от себя воспоминания об этом дне.

Если бы не Рождество и не дождь, если бы она не напилась накануне и если бы не было этого инцидента в автомобиле на краю пирса, то ничего, вероятно бы, и не произошло.

Кроме того, зачем понадобилось Мари-Лу уйти обедать в настоящий семейный дом?

Селита чувствовала себя одинокой, всеми покинутой в этой не очень-то чистой постели, где она лежала, не сводя глаз с окна, ей не удавалось отбрести покой и заснуть. Вот тогда-то и родилась в ее мозгу мысль, которая показалась бы нелепой любому человеку, наделенному здравым смыслом.

Она приняла только две таблетки, но ведь вполне могла бы принять и больше, кто может это проверить? Думая о смерти, разве не хотела она в первую очередь разжалобить Леона?

Пусть Леон узнает, что она будто бы умирает. Результат будет тот же, но с существенной разницей: она останется в живых, чтобы этим воспользоваться.

Осуществить задуманное несложно, если продумать все детали и умело вести игру. Она размышляла об этом около часа и вскоре, с исказившимся лицом, делая вид, что шатается, для чего и не требовалось больших усилий, она уже стучалась в дверь старой владелицы квартиры, которая жила одна в противоположном конце коридора. Когда та открыла, Селита, опершись о дверной косяк, произнесла с заметим усилием:

— Позвоните немедленно господину Турмэру и скажите ему, что мне очень плохо, я, кажется, умираю…

В «Монико» всех называли по имени, но у Леона все же была фамилия.

— Вы знаете его номер?

— Вы найдете его в телефонном справочнике. Он живет по адресу: бульвар Карно, пятьдесят семь.

Отойдя от двери, она опять зашаталась, и старуха, провожая ее назад в спальню, должна была ее поддерживать.

— Могу ли я что-нибудь для вас сделать?

Хозяйка их не любила, и ее, и Мари-Лу: из-за белья, которое они развешивали на окне, между ними часто случались стычки.

— Алло! Месье Турмэр? Говорит хозяйка квартиры мадемуазель Перрэн… Что вы говорите?

Фамилию Селиты он начисто забыл, хоть и читал в свое время ее документы. Она была более знакомой для мадам Флоранс, которая каждый месяц вписывала ее в ведомость на оплату социального страхования.

— Иначе говоря, мадемуазель Селита… Она говорит, что очень плохо себя чувствует, может вот-вот умереть, и она просит вас немедленно приехать…

Это было не совсем так, как бы ей хотелось. Хозяйка сказала лишнее, и Селита начала уже сожалеть, что затеяла эту комедию.

— Он сейчас придет. Где у вас болит?

— Всюду… Особенно здесь.

Она показала на свой желудок, на живот.

— Я вам сейчас поставлю грелку.

Леон прибыл через четверть часа и был очень встревожен.

— Что случилось?

Она произнесла слабым голосом, показывая глазами на старуху:

— Уведи ее.

После чего, изобразив спазм, потом еще один, она пальцем указала на флакон гарденала, который поставила на ночной столик на видное место.

Он забеспокоился еще сильнее, но уже иначе, казалось, он вдруг осознал свою ответственность и испугался последствий, которые может иметь для него эта история.

— Я позвоню доктору.

Чувствовалось, что ему бы очень этого не хотелось.

— Нет… не нужно доктора, — стала умолять она.

Селита уцепилась за его крупную руку, как если бы только он один мог помешать ей умереть.

— Я не хотела тебя звать… Но, в конце концов, у меня не хватило мужества уйти из жизни, не повидав тебя…

— Тебя не вырвало?

— Нет.

— Нужно, чтобы вырвало. Встань.

— Я не могу…

Он принес из кухни таз, усадил Селиту на край кровати.

— Засунь палец в рот. Поглубже. Еще глубже…

Она покорно выполняла его указания, лицо ее стало багровым, глаза повлажнели.

— Продолжай… Обязательно нужно, чтобы тебя вырвало… Если не удастся, я отвезу тебя в больницу.

Ее стошнило, шла какая-то горькая жидкость. Он протянул ей стакан воды.

— Выпей и продолжай, чтобы очистился желудок.

Три раза он заставлял ее выпить и исторгнуть жидкость…

— Я видел, как поступают в таких случаях. Однажды на Монмартре…

Какое-то воспоминание, пришедшее ему на ум, вдруг вызвало у него подозрение. Он посмотрел на нее сурово, пощупал пульс, стал разглядывать ее глаза, приподнимая пальцем веки, как это делают врачи.

Она не учла, что человек, проведший значительную часть жизни среди уголовников и дельцов Монмартра, повидал всякое и его трудно провести.

— Сколько таблеток ты приняла?

Она еще пыталась выиграть партию.

— Может быть, шесть, а может, только пять…

— Или только одну? Признайся!

Она энергично замотала головой.

— Две?

Что ей оставалось делать? Переменить тактику и разрыдаться? Поскольку он больше не верил в ее выдумку, лучше ему открыть всю правду так, чтобы она вызвала у него сочувствие и волнение.

— С самого утра, когда меня разбудила Мари-Лу, которая совершала туалет перед уходом, я непрестанно думаю только о тебе. Я так ясно вижу тебя дома с другой женщиной, с твоей женой. Ей повезло встретиться с тобой, когда место было еще свободным, тогда как я…

Он выслушал Селиту до конца. А она говорила много и долго, задыхаясь от волнения, увлеченная своей игрой, толком уже не разбираясь, где была комедия, а где правда.

— Каждый вечер, когда я покидаю тебя, я вижу, как ты уезжаешь с ней.

У Селиты складывалось впечатление, что он начинал смягчаться, потом брал себя в руки и вновь смягчался, и тогда она решилась идти ва-банк.

— Да, я стерва, это верно. Но твою жену я ненавижу, и буду счастлива только в тот день, когда ее больше здесь не будет. Ты хочешь, чтобы я сказала тебе всю правду? Так вот же: если бы я могла ее убить, будучи уверенной, что меня не схватят, я бы сделала это не задумываясь. Я сама себя за это ненавижу, но я хочу тебя и сделаю все, чтобы тебя заполучить… Вчера вечером, когда ты овладел мною, я чуть было не позвала ее, чтобы она увидела нас, чтобы показать ей, что ты мой, чтобы крикнуть ей, что ты любишь меня… Разве ты мне этого не говорил?.. Отвечай!

Он пробормотал сквозь зубы:

— Маленькая шлюха!

И дал ей пощечину, прежде чем яростно броситься на нее.

Она так и не поняла толком, выиграла она или проиграла в этот день. Когда он уже одевался, было видно, что он очень взволнован. Приходя к ней после этого случая, он никогда не намекал ей на то, что произошло в тот день.

И только сейчас, кажется, он высказал свой ответ, швырнув ей в лицо:

— Ты что, хочешь, чтобы я напомнил тебе о гарденале?

Ей нужно успокоиться. Нет, она не уйдет до тех пор, пока ее не выкинут силой. Вот тогда-то она всерьез примет гарденал, поскольку ей уже нечего будет терять.

Все эти автомобили, некоторые стоимостью больше миллиона, принадлежали людям, которые заплатили, чтобы посмотреть, как раздеваются четыре женщины, а особенно на то, как Мадо, разыгрывая свою гнусную комедию, изображает из себя девушку, почти теряющую сознание под взглядами мужчин, возбужденных видом ее голого тела.

— Как бы мне хотелось расправиться с этой гадиной! — бормотала сквозь зубы Селита, стоя в одиночестве посреди тротуара.

Но придет когда-нибудь день, она в этом уверена, и ей представится возможность отомстить, а пока надо сдерживаться, сохранять спокойствие.

— Спокойно, Селита, спокойно, — повторяла она как заклинание.

Черты ее лица и в самом деле обретали нормальное выражение. Она нашла в себе силы даже улыбнуться Эмилю, смотревшему на нее с перепуганным видом, и крикнуть ему:

— Ну, ты слышал, какие были звонкие пощечины?

Леон не выкинул ее за дверь тут же, значит, и не будет пока этого делать. Следовательно, не все еще потеряно.

Уже на следующий день она звонила в квартиру Турмэров, расположенную в доме респектабельного вида, построенном из желтоватого камня, из которого строили в Канне пятьдесят лет тому назад. Лестница была мраморная, двери темные, с медными ручками.

Открыла ей девчушка лет шестнадцати, плохо причесанная, немытая.

— Я хотела бы повидать мадам Флоранс. Скажите, что это Селита.

— Я спрошу у медсестры. Подождите, пожалуйста, здесь.

Она ввела ее в гостиную с разностильной мебелью, натертой до блеска воском, с коврами, безделушками, литографиями и портретами на стенах, с медным козырьком перед камином.

Такая гостиная могла принадлежать любой обеспеченной чете, удалившейся на покой.

Казалось, что Леон и Флоранс, которые провели почти всю жизнь в беспорядочной и богемной среде Монмартра и до сих пор жили как бы вне общества, предприняли значительные усилия, чтобы окружить себя солидной и внушающей доверие обстановкой.

Плотные занавеси окаймляли окна, а через тонкую муслиновую ткань на стекле виднелась неподвижная листва платанов, освещенных солнцем.

Полная женщина в белом халате с мужеподобной внешностью показалась в проеме двери.

— Вы сейчас увидите мадам Турмэр, но я вас прошу быть у нее не более десяти минут и не давать ей много говорить, ибо ее сейчас утомляет малейшее усилие.

— Как она себя чувствует?

Медсестра приложила палец к губам, указала на дверь, оставшуюся открытой, и сказала громким голосом, с тем чтобы ее слышала больная:

— Курс выздоровления проходит нормально, и врач доволен прогрессом. Теперь, как всегда после таких операций, это вопрос времени, терпения и воли.

Уже начали лгать больной, что было плохим признаком. Селита знала это, и у нее сжалось сердце. И тем не менее она действительно несколько месяцев тому назад желала ее смерти и была бы способна сделать то, о чем говорила Леону.

Болезнь совсем другое дело, и Селита не могла не думать, что, может, в один прекрасный день она сама окажется в подобной ситуации.

Глаза Флоранс на обескровленном, бледном лице казались более крупными и трагичными, чем в клинике, и Селита с некоторым усилием заставила себя пожать горячую руку, высунутую ради нее из-под одеяла. Запах, царивший в спальне, явно был не только запахом лекарства, но исходил из постели, от больной. Он так угнетающе действовал на Селиту, что она не решалась глубоко вдыхать.

— Месье Леон разрешил мне прийти, иначе я бы не позволила себе вас беспокоить.

— Садись.

Голос доносился как будто откуда-то издалека. Взглядом она указала на стул с бамбуковой спинкой. Селита заметила над кроватью распятие из орехового дерева, шкаф с двумя зеркалами, стоящий между окнами.

— Вам, кажется, нельзя много разговаривать, и я пришла в основном для того, чтобы рассказать, что в «Монико» все идет хорошо. Славная Франсина неплохо справляется, и есть даже посетители, которые ей аплодируют. Я ей посоветовала сделать ее номер откровенно комическим, но она не решается. Ожидаем новую танцовщицу из Парижа…

Она говорила, чтобы говорить, потому что неподвижный взгляд Флоранс стеснял ее. К тому же медсестра оставалась в кресле у окна.

— Уже тепло, начинается сезон, и на Круазетт полно туристов, машины с трудом пробираются.

Почему у Флоранс был такой вид, будто она насмехается над ней? Это было едва заметно: лишь слегка шевельнулись ее бледные губы.

— Вы к нам вернетесь в самый разгар лета, когда вы будете нужны как никогда…

Она продолжала говорить все, что приходило на ум.

— Вот кто нас поражает, так это мадам Алиса…

Может быть, она допустила оплошность, потому что та приходилась мадам Флоранс всего лишь золовкой, но заняла теперь место хозяйки у кассы.

— Конечно же, до вас ей далеко… Все завсегдатаи спрашивают о вас. Вам нужно скорее выздоравливать.

Она начала сбиваться. Мысли ее путались. Может быть, ее смущало то, что в этой комнате находилось супружеское ложе Леона и Флоранс.

Вдруг она почувствовала, что оказалась значительно дальше от цели, чем прежде. Это из-за всей атмосферы квартиры, которая была ей совершенно чуждой. Эмиль ей как-то сказал:

— У них роскошная квартира и всюду ковры…

Но она не представляла, до какой степени она выглядит респектабельной. Тем самым вроде бы открыла для себя совсем новых Леона и Флоранс.

В «Монико» хотя они и были самыми главными, но принадлежали к той же группе, к той же среде, что и она. Хозяин находился в зале или у входа, а Флоранс у кассы, и чувствовалось всегда, что их соединяют определенные узы, но эти узы, однако, можно и разорвать.

А здесь же, несмотря на отсутствие детей, они представляли собой не только пару, но и семью. В черных овальных рамках с золотом висели два портрета — старика и старухи в одеждах начала века.

— Это ваша мама? — необдуманно спросила Селита.

У женщины были седые волосы с высоким шиньоном на голове, накрахмаленная блузка, камея на груди и костистое, волевое лицо крестьянки.

Флоранс отрицательно покачала головой и прошептала:

— Бабушка Леона, которая воспитала его и его сестру…

Взглядом она указала на камин. Селита подошла к нему и обнаружила не очень умело снятую любительскую фотографию круглощекого мальчика, который держал серсо.

— В шесть лет… — выдохнула Флоранс.

Медсестра поднялась со своего места. Это означало, что пора уходить.

— Если от моих посещений вам не становится хуже, я еще приду к вам…

У нее сложилось впечатление, что Флоранс хотела ей что-то сказать, но не решалась, может быть, из-за стыдливости, а может, из-за присутствия медсестры.

— До скорой встречи…

Ее проводили до лестничной площадки, где она остановилась в раздумье. Ей казалось, что она должна была что-то еще сделать, но не знала что именно, отчего ощутила какую-то смутную тревогу.

— Я действительно смогу еще прийти? — спросила она у медсестры.

— Лучше будет, если вы предварительно позвоните. Ей делают уколы, чтобы она как можно больше спала.

Еле слышно Селита задала еще один вопрос:

— А есть надежда?

Медсестра ничего не ответила, только неопределенно пожала плечами.

Вечером того же дня из Парижа прибыла новая артистка, блондинка с правильными чертами лица, с телом более совершенным, чем у Наташи, но без ее скульптурных форм. Она появилась с чемоданом, набитым туалетами, и выразила изумление и даже разочарование, столкнувшись с неудобствами артистической комнаты:

— У вас нет даже шкафа для одежды?

— А мы ее храним на вешалке за занавеской.

— А белье?

Селита показала ей фибровые чемоданы, стоящие на полу.

— Мне кажется все это очень убогим.

— А это и есть убого, — согласилась Селита.

Новенькую звали Жильда, но ее подлинное имя было Эмма Валенстейн. Она работала в двух или трех парижских кабаре, довольно высоко котирующихся, и показала их программы.

— Кто эта артистка, объявленная на афише? Ее здесь нет?

— Она приходит, только когда начинается ее номер, и уходит сразу после выступления.

Жильда, должно быть, долго жила во Франции и в Бельгии, ибо бегло говорила по-французски с акцентом, характер которого трудно было сразу определить, ибо, хотя она и родилась в Кельне, мать ее была чешка.

— Мне сказали, что я могла бы снять жилье той, которая уехала… Но я не собираюсь прозябать здесь больше двух недель, так как у меня ангажемент на июль и август в Остенде…

В этот вечер все наблюдали за ней, от бармена до музыкантов, как обычно наблюдают за новенькой. Селита не стала возражать, когда ее номер поставили перед выступлением Жильды, что как бы снижало ее в иерархии.

Платье немки из плотного белого шелка и юбка, широкая, как кринолин, должно быть, стоили очень дорого. Сам номер был тщательно продуман, в нем были совершенно новые для Канна элементы. Например, у нее не было традиционного треугольника, она оставалась полностью обнаженной, прикрываясь только раскрытым веером из перьев, и делала вид, будто готова закрыть его, если публика этого потребует.

Мадо аплодировала ей, как она аплодировала и Селите. Леон, казалось, издалека спрашивал у нее разрешения пойти поздравить новую артистку. Он оставался, впрочем, с ней в служебном помещении всего несколько секунд и уже вновь стоял спиной к двери, когда Джианини объявил Мадо Ле Руа и та под звуки музыки появилась в центре площадки.

Позже Жильда, спустившись в зал, поискала глазами Селиту и подсела к ее столу. Это как бы означало, что она сделала свой выбор. Ибо, если обычно следят за новенькой, интересуясь, можно ли поладить с ней, то и она со своей стороны еще пока не уверена в себе и нуждается в помощи, чтобы освоиться в новом месте.

— Я видела ее номер в окошечко. Она, наверное, спит с хозяином?

— Тише! Это его главная любовница…

— А у кассы, это его жена?

— Его сестра. Его жена больна, ее только что прооперировали.

— Странное заведение! Он давно этим занимается?

— Он долгое время работал на Монмартре.

— А эта толстуха немытая?

— Мари-Лу.

Она заявила два или три раза за вечер:

— Странное заведение!

В конце концов Жильда вызвала у Селиты такое раздражение, что она стала избегать новенькую, потому что это заведение превратилось постепенно для танцовщицы в нечто вроде семейного очага. И еще совсем недавно было такое впечатление, что они в самом деле все живут как одна семья: и любят, и ревнуют по-родственному.

Селита знала лучше, чем кто-либо, что все изменилось к худшему, но ей все равно было неприятно, что совершенно чужая, посторонняя женщина позволяет себе говорить и смотреть на все иронически и с пренебрежением.

Надо полагать, впрочем, что и сама Жильда прибыла из весьма странного заведения, поскольку к трем часам утра она отошла от американца, подстриженного бобриком, одетого в белый легкий костюм, с которым сидела за столом, и, подойдя к бару, тихо что-то сказала Людо, тот покачал головой и отослал ее к Леону, стоящему около выхода, который тоже сказал «нет».

Селите даже не нужно было слышать, что раздраженная Жильда сказала американцу, чтобы понять, что произошло.

Американец не хотел сидеть и ждать, попивая шампанское. Жильда написала ему что-то на клочке бумажки, которую он сунул в карман, прежде чем уйти, смерив Леона недовольным взглядом.

В связи с тем что начиналась пора отпусков и каникул, менялся состав публики. Она становилась более шумной и вульгарной. В этот период посетители протестовали против того, что их заставляли платить тысячи франков за бутылку пива, которую они могли купить за сто франков в пивной.

— Но вы забываете, что это еще и плата за спектакль, — всякий раз им разъяснял Жюль, на котором отыгрывались и не давали ему чаевых.

Франсина заговорила о месячном отпуске, чтобы поехать с сыном в горы.

Зал понемногу пустел. Было уже полчетвертого. Селита сидела за столиком в одиночестве, ни о чем не думала, рассеянно поглядывая на Мари-Лу, которая зевала, в то время как сидящий с ней за столиком седовласый мужчина непрестанно что-то говорил, усиленно тиская ее бедро.

В какой-то момент начал ненадолго гаснуть свет, это случалось иногда, когда была гроза в горах.

Несколько минут спустя зазвонил телефон около кассы, и Алиса взяла трубку. Поначалу она, кажется, не могла из-за громкой музыки разобрать, что ей говорили, потом бросила взгляд в сторону входной двери. Ее слов не было слышно, особенно Селите, которая сидела рядом с оркестром. Она видела, что Алиса как-то неуверенно поднялась и задумалась, затем подошла в конце концов к Людо и шепнула ему что-то.

Людо, нахмурившись, посмотрел по очереди на хозяина и на Селиту, в то время как Алиса, согнувшись через стойку, разговаривала с братом, которого подозвала, сделав ему знак рукой.

Селита не двигалась, затаила дыхание, стараясь не пропустить ничего из того, что происходило. А когда увидела, как хозяин выскочил на улицу, не надев шляпы, не сказав никому ни слова, почувствовала, что у нее похолодели руки.

Ее взгляд, по-видимому, был настолько красноречив, что сквозь толпу, шум и ленты серпантина, свисающие с потолка, Людо понял ее немой вопрос и ответил утвердительно, затем схватил бутылку коньяку и налил себе полный стакан.

Мадам Флоранс умерла.

Глава третья

Ночью была сильная гроза, сейчас воздух стал чистым и настолько прозрачным, что были заметны самые маленькие беленькие домики в горах. Они отчетливо вырисовывались как на стереоскопическом снимке. Ранним утром некоторые жители высокой части города могли даже видеть горные вершины Корсики, которые явственно различались на фоне неба и моря, слитых в едином темно-голубом цвете.

Без четверти десять было уже жарко, улицы заливал яркий солнечный свет. По бульвару Карно спускались какие-то женщины в шортах. Она направлялись к рынку и с любопытством поглядывали на небольшие кучки людей, стоявших в тени платанов с таким видом, будто вот-вот должно было что-то произойти. И только поравнявшись с домом № 57, женщины обнаружили черную драпировку с бахромой и серебристыми вкраплениями. Некоторые перекрестились.

Среди ожидавших преобладали мужчины. Это были владельцы кабаре и баров Жуан Ле-Пена, Сен-Тропеза, Тулона и Марселя. Большинству из них было явно не по себе, ибо они не привыкли вставать так рано. Некоторые лица казались знакомыми, их можно было видеть в газетах в разделе происшествий.

Селита вышла вместе с Мари-Лу и Франсиной, на тротуаре они подошли к Людо, Жюлю и Джианини.

— Вы уже поднимались?

Людо кивнул, и девушки, в свою очередь, вошли в дом, как это делал каждый из приходящих, прежде чем спуститься и ждать на улице. Они поднялись по лестнице, остановились, чуть задохнувшись, на третьем этаже, около двери. Квадратная сумка Селиты была довольно тяжелой, по величине она не уступала сумке мадам Флоранс. Ее размеры были вызваны как бы профессиональной необходимостью: в тех случаях, когда она не возвращалась ночевать к себе на площадь Командант Мария, можно было положить туда разные туалетные принадлежности и даже необходимое ночное белье.

Поскольку она остановилась в нерешительности, Мари-Лу подтолкнула ее, и они оказались в коридоре, освещенном только занавешенной лампочкой. Пахло теплым воском и цветами.

В спальне не было больше видно окон, они были затянуты черным кретоном, не было никаких следов ни кровати, ни зеркального шкафа. В центре находилось какое-то возвышение, покрытое тканью, — возможно, это был узкий стол в стиле Генриха II из столовой, на нем стоял дубовый гроб с тяжелыми серебряными украшениями.

Каждая по очереди обмакивала веточку самшита в святую воду и чертила ею крест в воздухе. Потом они замерли как для молитвы и шевелили губами, не решаясь смотреть вокруг.

Несколько темных силуэтов вырисовывались в неровном свете свечи: месье Леон, его сестра Алиса, какой-то мужчина, очевидно ее муж, две неизвестные женщины и маленькая сморщенная старушка, по виду из тех, что сдают напрокат стулья в церкви.

Мадо нигде не было видно. Никто не знал, будет ли она присутствовать на похоронах. Выходя, девушки коснулись руки Леона, пробормотав что-то нечленораздельное в качестве соболезнования, и с некоторым изумлением вновь обнаружили яркий свет и услышали обычные шумы улицы.

Мари-Лу и Франсина, которые ни о чем не догадывались, очень удивились, когда Селита сказала им:

— Я скоро вернусь.

Они увидели, что она быстрым шагом направилась на угол и скрылась в кафе.

— Что с ней?

— Не знаю, — ответила Мари-Лу. — В течение этих двух дней у нее беспрерывно меняется настроение: то она плачет, то вдруг смеется злобным смехом, то замыкается в мрачном молчании.

Франсина вздохнула:

— Она всегда была комедианткой.

Встревожились бы они еще больше, если бы увидели, что Селита поспешно выпила два стакана коньяку, настороженно посматривая на улицу?

На следующий день после смерти мадам Флоранс, около четырех часов дня, раздался телефонный звонок. Трубку сняла Селита, а Мари-Лу продолжала есть, ибо они только что сели за стол.

— Да, это я… — сказала она удивленно.

На другом конце провода голос, который ей был незнаком, произнес таинственно:

— Говорит мадемуазель Мотта. Вы помните меня?

— Нет.

— Вы меня видели вчера. Я медсестра, которая ухаживала за мадам Турмэр. Вы одна?

Немного подумав, Селита ответила:

— Да.

— Я должна передать вам одно поручение. Незадолго до смерти мадам Турмэр прошептала: «Скажите Селите, что я рассчитываю на нее…» Когда я попросила уточнить, мадам добавила: «Скажите ей только это, и она поймет». Вот я вам и передаю это поручение. Полагаю, что должна была это сделать.

Медсестра повесила трубку. Селита никак не отреагировала на вопросительный взгляд Мари-Лу и только десять минут спустя воскликнула как бы в ответ на мучившую ее все это время мысль:

— Нет, это просто смешно!

— Ты о чем?

— Да ни о чем. Ты все равно не поймешь, да и как бы то ни было, уже слишком поздно.

— Что поздно?

— Ничего, бедняжка Мари-Лу. Ты не беспокойся, все будет хорошо!

Начиная с этого момента Селита приняла таинственный вид. Порой пристально смотрела прямо перед собой, как если бы видела что-то, чего не видели другие, и тогда казалось, что она спит наяву.

Франсина была права: Селита всегда была комедианткой, не только с другими, но и сама с собой. А может быть, она испытывала потребность играть разные роли потому, что не могла перенести жизнь такой, какой она была в действительности.

Никто не подозревал, что танцовщица приняла важное решение. И то, что происходило сейчас в доме № 57 на бульваре Карно, затем торжественное отпевание с органом и ладаном в плохо освещенной церкви, похоронная процессия, пересекающая город, — все это было лишь прологом к развязке, которую втайне от всех задумала Селита, полагая, что возможна только эта развязка, и никакая другая.

Догадывалась ли мадам Флоранс, что ее послание придет слишком поздно? Селита держала себя в руках так долго, как могла. Когда она давала пощечину Леону на улице в присутствии Эмиля, тогда еще положение можно было спасти. Теперь уже это невозможно.

Он не должен был произносить некоторые слова. За дверь он ее не выставил, но в этом проявилось его презрение в самой невыносимой для нее форме, ибо если он не давал себе труда гнать ее прочь, то только потому, что убежден: она в конце концов уйдет сама. Впрочем, кто знает? Может, он ничего не имел против того, чтобы она, оставаясь пока в «Монико», полюбовалась всласть своим поражением.

Леону, несомненно, когда-нибудь наскучит Мадо, во что, казалось, верила Флоранс, или же, как считал Людо, Мадо сама покинет его, чтобы подняться выше при первой же возможности. Но до того пройдет несколько месяцев, в лучшем случае несколько недель, и какова бы ни была развязка, Леон только еще сильнее возненавидит Селиту.

На него она злилась больше всего из-за того, что ей зря пришлось унижаться, чтобы привязать его к себе, а он презирал ее за это, не замечая, что Мадо вела с ним гораздо более отвратительную игру.

Отомстить Селита решила именно Мадо, ибо была убеждена, что это будет лучшим способом причинить ему боль, заставить его долго страдать. Этим она вынудит Леона сохранить о себе воспоминания на всю жизнь.

Селита знала, что, если она расскажет о том, что собирается совершить, никто не сочтет ее способной на это, даже Мари-Лу, которая живет с ней вместе.

Вот уже в течение трех дней она приводила себя в крайне возбужденное состояние, и делала это, можно сказать, вполне сознательно, не теряя хладнокровия. Не все представлялось ей исключительно в черном свете в том будущем, которое она себе готовила. Она еще оставалась способной мысленно производить расчеты, даже довольно циничные.

Как только Мадо Ле Руа умрет, Селиту, конечно, отправят в тюрьму. И это будет облегчением для нее, она наконец успокоится, оказавшись одна в четырех стенах, и ей ни о чем не нужно будет думать. В то же время она предвидела также и другие последствия своего поступка — комментарии в газетах, потрясение среди персонала «Монико», — но больше всего ее интересовало то, как на это будет реагировать Леон.

Но поймет ли он наконец, что инцидент, который имел место в последнее Рождество, вовсе не был дурной комедией?

Ее не приговорят к смертной казни, потому что если и существует убийство из ревности, за которое смягчают наказание, то это как раз тот случай. Если ее и не оправдают — Селита, впрочем, и не стремится к этому, — она получит более или менее длительный срок, допустим пять лет. И кто знает, может быть, когда она окажется в тюрьме, Леон вернется к ней.

Если и случалось Селите посмеиваться про себя, то только когда она думала о том, что скоро исполнит последнюю волю хозяйки, но так, как той и не могло никогда прийти в голову.

Практическую часть задуманного Селита готовила и течение двух дней. Она знала, что не могла без необходимых формальностей, совершенно непреодолимых для нее, зайти в оружейный магазин и купить там револьвер. Попросить же револьвер ей было не у кого. Но она знала все же, где можно его найти: в самом «Монико», в одном их ящиков кассы, куда положил его Леон, когда осенью два заведения на Лазурном берегу подверглись вооруженному ограблению.

Кабаре было закрыто. Временно вынули из стеклянной витрины фотографии обнаженных женщин, и на карточке с траурной рамкой было написано: «Закрыто по случаю кончины».

Она звонила туда несколько раз. С тех пор как хозяин перестал приходить регулярно в дневное время, он передал ключ Эмилю, который впускал уборщиц и поставщиков.

Полтора дня никто не отвечал на ее звонки. А адрес Эмиля в Канне ей был неизвестен. Не видела она его больше и на набережной Круазетт, где искала его; видимо, он временно прекратил распространять проспекты.

На второй день она тоже звонила несколько раз, последний — в четыре часа. В шесть она решила сходить на всякий случай туда сама. Дверь оказалась незапертой, она толкнула ее и чуть было не сбила с ног Эмиля, который, наклонившись, собирал на полу почту, которую почтальон опустил в щель.

— Это вы! — с изумлением произнес он, выпрямляясь.

— Я пришла взять кое-какие вещи, которые мне нужны.

— Вам повезло, что хозяин как раз в это время послал меня взять почту. Я пришел за минуту до вас.

Благодаря закрытым ставням в кабаре было довольно темно, и это тоже оказалось весьма кстати, потому что Селита предполагала, что не очень хорошо играет свою роль.

— Я поднимусь на минуту…

Потом, прежде чем открыть дверь с окошечком, Селита сказала:

— Ты не смог бы сбегать купить мне пачку сигарет?

Она не могла придумать ничего другого, чтобы удалить его, и вздохнула с облегчением, когда Эмиль, ни о чем не подозревая, ушел, весело посвистывая.

Селита взяла с собой отвертку, в случае если ящик кассы окажется запертым. Она спешила. Табачная лавка находилась недалеко, а Эмиль имел привычку ходить очень быстро.

Запор легко открылся; никто и не подумал вынуть этот барабанный револьвер с коротким дулом. Танцовщица поспешно сунула его в свою сумку.

Она все же не успела отойти от бара, когда появился Эмиль. Селита схватила бутылку виски.

— Это не запрещено?

— Нет, конечно.

— Ты хочешь выпить со мной?

— Вы же хорошо знаете, что алкоголь и даже вино обжигают мне желудок.

Он посмотрел, как она поднялась в артистическую и спустилась оттуда с платьем в руках.

— Мадемуазель Селита…

— Я очень тороплюсь, Эмиль…

— Это не то, что вы думаете…

— Я знаю… я тебя увижу завтра.

И она действительно увидела его. Он приветствовал женщин издалека, не решаясь смешиваться с их группой. Автобус остановился перед домом, служащие похоронного бюро вошли в подъезд и вскоре появились вновь, неся гроб на своих плечах.

— Как ты думаешь, придет она?

Селита внезапно разозлилась и сердито посмотрела на Мари-Лу, которая, естественно, не могла понять, что весь ее план строился на том, что Мадо будет присутствовать на похоронах.

Леон вышел из дверей, одетый в черный костюм с ярко-белой накрахмаленной манишкой и с темным галстуком, что делало его похожим на метрдотеля, и, бог знает почему, стало заметнее то, что у него чуть искривлен нос, а один глаз больше другого.

Рядом с ним трусила мелкими шажками маленькая старушка с морщинистым лицом, затем вместе вышли Алиса, ее муж и Мадо, одетая во все черное, вплоть до шляпы и перчаток, казалось, что она член семьи.

Немного подождали, стоя под лучами палящего солнца. Прохожие останавливались, чтобы посмотреть, как выстраивается похоронная процессия. Людо, Джианини и музыканты занимали свои места. Эмиль протиснулся рядом с Жюлем, не сводя глаз с Селиты. За ними довольно беспорядочно толпились коллеги Леона, хорошо знающие друг друга, поставщики, которые тоже были все знакомы между собой, и несколько не известных никому людей.

Ближайшая церковь находилась в конце бульвара, но Леон настоял на том, чтобы отпевание проводилось в соборе Нотр-Дам, неподалеку от «Монико», самой элегантной церкви в городе. Гроб был завален венками, на одном из них, на который собирали деньги по подписке, написали: «Нашей оплакиваемой хозяйке. Персонал».

Всем этим занимался Людо, он хорошо знал, как делаются подобные вещи.

Леон держал в руках шляпу и шел, опустив голову. Селита заметила, что его волосы стали редеть. Мадо двигалась сразу следом за ним, глаза ее, как и у Алисы, были красными от слез, и она время от времени подносила к лицу платок, а маленькая старушка, хотя она и была все же матерью покойной, оглядывала с любопытством незнакомый для нее город, в который она вряд ли еще когда попадет.

Селита была спокойной, немного напряженной, но спокойной.

Ей ни о чем больше не надо было думать. Теперь, когда решение принято и она предусмотрела все мельчайшие детали, все, что могло произойти, ей казалось, что это уже ее не касается, что механизм запущен, заведен и будет действовать сам по себе, независимо от нее. Она даже с удивлением обнаружила, что, подобно матери Флоранс, с любопытством разглядывает улицу, затем церковь, где совсем недавно любовалась брачной церемонией.

Обе уборщицы, мадам Бланк и мадам Тузелли, находились уже там, коленопреклоненные у предпоследней скамьи. Видно было, что они здесь завсегдатаи. Мари-Лу тоже знала, когда следует креститься, когда опускаться на колени, подниматься, садиться, готовить деньги для пожертвования, и Селита внимательно следила за ней, чтобы делать все так же, как и она.

Мессу не служили, только читали молитвы, церковь была заполнена наполовину; когда выходили, то с двух сторон паперти обнаружили толпу любопытных. Их было не меньше, чем тогда, при выходе новобрачных.

Селите все казалось каким-то нереальным, как будто это нарисовано на картине или происходило в фильме с отключенным звуком. Даже Леона она узнавала с трудом, в его траурном костюме, который он купил готовым. Костюм явно мал ему в плечах. Хозяин уже начал полнеть. Бреясь, он немного порезался: на щеке осталась красная царапина.

Селита старалась не искать глазами Мадо. К тому же те, что шли впереди, загораживали ее, ибо она была невысокого роста. Похоронный автобус двигался очень медленно, процессия направилась, блокировав на какое-то время уличное движение, в сторону моста Карно, вышла на улицу Грасс, медленно поднялась по кварталу Бруссай, где недалеко от новой больницы находилось кладбище.

Народу теперь стало меньше, чем тогда, когда шли к церкви. Двое мужчин покинули процессию, забежали в бистро, наспех выпили по стаканчику вина и быстро вернулись, вытирая губы.

— Ты веришь, что есть небо и ад? — спросила вдруг Мари-Лу, все еще находившаяся под впечатлением услышанных молитв.

Если Селита и не ответила, это не означало, что вопрос был ей неприятен. Она просто предпочитала об этом не думать, особенно сейчас.

Она уже не могла отступать. Задета была ее гордость. Она рассмотрела все возможные развязки, и ей поздно возвращаться назад.

— Я тебя спрашиваю.

— А ты не можешь помолчать?

Она ответила так грубо, что Мари-Лу и Франсина удивленно переглянулись. Разве не правы были они, говоря, что от нее можно ждать чего угодно?

Теперь быстрым шагом проходили по улицам, все более пустым, где только изредка цветным пятном мелькали лавочки этого квартала.

Селита не хотела анализировать, почему, собственно говоря, приняла свое решение. Это нужно, и все тут! Она сделает это во что бы то ни стало. В сумке ощущалась тяжесть револьвера, а до остального ей не было дела.

Она увидела Мадо, та обернулась, чтобы окинуть взглядом процессию. Их взгляды встретились на долю секунды. Любопытно, что именно Мадо первая отвела глаза со смущенным видом. Может быть, она убедила Леона выставить Селиту за дверь? Если это произойдет, у нее не останется больше врагов, ибо Мари-Лу и Франсина не в счет. К тому же Франсина объявила только что о своем твердом решении уехать на месяц с Пьеро в горы, и она не уверена, что вернется в «Монико». Один коммерсант с улицы Гросс, который посещал ее пару раз в неделю и которого Пьеро уже называл дядей, настаивал на том, чтобы содержать ее полностью.

Каблуки у женщин цеплялись за неровную мостовую улицы, ведущей в гору; проходили мимо старых вилл, мимо отелей, знававших лучшие времена, когда Канн был зимним курортом, а теперь в них сдавали внаем квартиры. Крест, который нес мальчик из хора, поблескивал над головами. Приближались к кладбищу, проходили мимо совсем новых, недавно изготовленных могильных плит, расставленных вдоль тротуара.

Священник снова стал петь молитвы.

— Что с тобой? — спросила Мари-Лу.

— Ничего. Я чуть было не упала.

Селита лгала. У нее кружилась голова, как на ярмарочной карусели, все, что она видела, расплывалось в ярком солнечном свете.

Шли по старинным аллеям, потом по более новым. Процессия остановилась недалеко от стены. Вершина креста из черного дерева резко вырисовывалась на светлом небе. Среди темных силуэтов людей можно было разглядеть прямоугольную яму в желтой земле.

Это нужно сделать, и все тут!

Она все обдумала заранее. Может быть, будет обдумывать и позже. А пока ей казалось, что она больше не существует.

Она отдавала себе отчет только в одном: ей обязательно нужно было проскользнуть между двумя мужчинами, стоявшими в первом ряду, так как она решила действовать в тот момент, когда опустят гроб и Леон бросит первую лопату земли.

— Извините, мадам, — сказал один мужчина, которого она толкнула. Он подвинулся, чтобы пропустить ее.

Мадо стояла как раз против нее, на видном месте, рядом с Леоном, и казалось, была готова в любой момент подбодрить его, сжав его руку.

Могильщики работали в поте лица. Гроб, поддерживаемый веревками, на мгновение застрял при спуске, как будто наткнулся на какое-то препятствие, потом стал снова медленно опускаться.

Правая рука Селиты открыла сумочку и исчезла в ней, нащупала револьвер и сжала его рукоятку.

Никто не обращал на нее внимания. У нее вполне хватало времени тщательно прицелиться. Мадо находилась от нее на расстоянии примерно в три метра. И между ними не было никакого препятствия.

— Libera me, Domine[12]…

Литургические фразы сливались в трудноразличимое бормотание, заглушаемое шумом бетономешалки, работавшей где-то поблизости от кладбища.

Правая рука Селиты по-прежнему сжимала рукоятку в сумке, а ее указательный палец искал и наконец нашел курок.

Она не сводила глаз с Мадо, но ее вдруг охватило какое-то оцепенение, как если бы она разом утратила представление о том, где находится и что делает. Осознавала ли она еще, кто была эта девушка, которая смотрела в вырытую яму, и зачем она собиралась убивать ее?

Леону дали лопату с небольшой кучкой земли. Он неумело наклонился, в то время как Селита, которой никто не интересовался, вытащила револьвер из сумки.

Но она не стала целиться в Мадо, а медленно подняла оружие, стволом обращенное к себе самой, ибо, охваченная паникой, она не видела иного выхода, кроме как убить себя.

Ей оставалось только еще немного поднять руку и повернуть ее к своей груди. И все будет кончено. Не будет больше никаких проблем, унижений, неприятностей, не будет больше Селиты, не будет ничего.

Леон выпрямился с побагровевшим лицом, посмотрел вокруг себя, как бы спрашивая, что еще должен он делать, и его взгляд остановился на Селите, на оружии в ее руке.

Тогда, не раздумывая и не отдавая себе отчета в театральности ее жеста, она швырнула револьвер в могилу и, расталкивая толпу, бросилась бежать по аллеям кладбища, убежденная, что за ней гонятся. С трудом найдя выход, она с обезумевшим видом выскочила на улицу, которая вела вниз, в город.

Глава четвертая

Из всех, кто выступал в «Монико» прежде, осталась одна Мари-Лу. Франсина уехала на следующий день после похорон. Пригласили одну девушку из Марселя, потом еще одну — итальянку, которую не могли даже указать в афише, поскольку у нее еще не было разрешения на работу во Франции.

Алиса, сестра хозяина, вернулась в Гавр, так как была очень нужна мужу, и поэтому наняли бывшую кассиршу из кафе «Аллен».

Леон продолжал привозить Мадо и отвозить после ее выступления. Он полностью перебрался в «Луксор» и лишь изредка заходил на бульвар Карно — за вещами и за одеждой.

Через Людо доходили кое-какие сведения о Селите. Он сообщал их Мари-Лу. Не имея средств одной оплачивать квартиру на площади Коммандант Мария, толстушка пригласила итальянку поселиться у нее.

— Ее видели в Ницце, — сказал он ей как-то вечером. — Кажется, она была в одном баре в обществе Кетти…

Мари-Лу была потрясена, услышав это известие. Для нее, как и для Людо, каждое из этих слов имело совершенно определенный смысл.

Несколько дней спустя один из постоянных посетителей тоже заговорил о Селите. Он видел, как она стояла около какого-то отеля в ожидании клиентов.

Сезон был в самом разгаре. Машины двигались почти вплотную, тратили не меньше часа, чтобы проехать набережную Круазетт. А женщины прямо в бикини доходили даже до улицы Антиб, где Мари-Лу встретила в аптеке одну любительницу гулять в таком виде. Ей было не меньше шестидесяти.

За несколько дней до 15 августа прочитали в газете о том, что произошло в конце концов с Селитой.

Тело женщины, совершенно голое, со следами кровоподтеков, полученных, по всей вероятности, от повторяющихся ударов о подводные камни, было извлечено из воды между Ниццей и Вильфранжем.

Два дня спустя «Нис-Матен» опубликовала сообщение о том, что труп был идентифицирован. Это была некая Селита Перрэн, незамужняя, тридцати двух лет, родившаяся в Париже на улице Коленкур, танцовщица в кабаре, которая в последнее время дважды задерживалась полицией за нарушение правил общественной нравственности. И в конце статьи:

«Расследование продолжается в определенной, несколько специфической среде города, в частности, среди североафриканцев, поскольку сумочка и одежда покойной не были найдены, а за три дня до обнаружения Селиту Перрэн видели вместе с одним арабом. Полиция располагает описанием его внешности».

— Ты веришь, что это она, Людо?

Бармен посмотрел на Мари-Лу, ничего не ответил, вздохнул, взял бутылку коньяку на одной из полок и налил себе полный стакан, точно так же, как это он сделал, когда узнал о смерти мадам Флоранс.

— Дай мне тоже!

Потом она попыталась было сказать:

— Если она это сделала, я думаю, что она…

Но к чему говорить?

Она выпила стакан залпом, потому что хозяин делал ей знак, чтобы она шла переодеваться для своего выступления.

12 июня 1957 г.

Тюрьма

I

Сколько нужно месяцев, сколько лет, чтобы ребенок стал юношей, а юноша — мужчиной? И как можно узнать, что это превращение совершилось?

Момент этот не бывает отмечен, как в школах, торжественным актом вручения наград или дипломов.

Алену Пуато, достигшему тридцати двух лет, понадобилось лишь несколько часов, может быть даже всего несколько минут, чтобы повзрослеть или, во всяком случае, перестать быть тем, кем он был до сих пор.

17 октября в Париже шел проливной дождь. Порывы ветра обрушивали на ветровое стекло машины такие потоки воды, что дворники были бессильны с ней справиться и только еще больше затуманивали свет фонарей.

Пригнувшись к рулю, Ален медленно вел машину по бульвару Курсель. По правую руку тянулась черная решетка парка Монсо. Он свернул на улицу Шазель, где находился его дом. Небольшая улица, по обеим сторонам роскошные здания. Алену удалось найти место для стоянки почти напротив дома. Захлопнув дверцу, он машинально поднял голову и посмотрел, горит ли свет в верхнем этаже.

Глядеть наверх, перед тем как войти в дом, стало чем-то вроде условного рефлекса, которого он уже не замечал. Впрочем, сейчас он все равно ничего не мог бы заметить. Он ринулся в дождь, холодная вода хлестала его по лицу, заливала одежду. Он толкнул тяжелую дверь с матовым стеклом за узорами чугунной решетки.

Мужчина, который стоял под навесом парадного, укрываясь там от дождя, вошел вслед за ним.

— Мосье Пуато?

Неяркие лампы тускло отсвечивали на деревянных панелях.

— Да, это я, — с удивлением ответил Ален. Человек, каких тысячи. Неприметная внешность. Темный плащ. Незнакомец вынул из кармана удостоверение с трехцветной полосой.

— Инспектор Нобль из сыскной полиции.

Ален оглядел мужчину внимательнее, с любопытством, но почти без удивления. Он привык иметь дело с разными людьми.

— Могу я на минутку подняться к вам?

— Вы давно меня ждете?

— Около часа.

— Почему же вы не пришли ко мне в редакцию?

Инспектор был молод и, видимо, стеснителен, чувствовалось, что ему не по себе. Он ничего не ответил и, усмехнувшись, вошел вслед за Аленом в просторный, старинного типа лифт, обитый внутри темно-красным бархатом.

Пока лифт медленно полз вверх, мужчины молча рассматривали друг друга в мягком свете хрустального плафона. Ален Пуато дважды приоткрывал было рот, чтобы задать вопрос, но так ни о чем и не спросил, предпочитая начать разговор у себя в квартире.

Лифт остановился на четвертом, последнем, этаже. Ален повернул ключ в замке, толкнул дверь. В квартире было темно.

— Жена еще не вернулась, — автоматически заметил он, протянув руку к выключателю.

Капли дождя стекали с плащей на бледно-голубой ковер.

— Можете снять плащ.

— Не стоит.

Ален с недоумением оглядел незнакомца. Странно. Молодой человек ожидал его у подъезда чуть ли не под дождем битый час, уже заранее зная, что визит его будет таким коротким, что не стоит снимать плащ.

Ален распахнул двустворчатую дверь, нащупал выключатели, и в большой комнате, одна стена которой была сплошь из стекла, зажглось несколько ламп. По стеклу широкими струями текла дождевая вода.

— Жене пора бы уже вернуться…

Он посмотрел на свои ручные часы-браслет, хотя напротив висели старинные, с раскачивающимся медным маятником, издававшим при каждом взмахе легкий щелчок.

Без четверти восемь.

— Мы сейчас едем ужинать с друзьями, а…

Ален говорил сам с собой. Он ведь заскочил домой на минуту: раздеться, принять душ, надеть более темный костюм.

Неожиданное посещение не встревожило его, даже не заинтриговало. Разве что самую малость. Скорее он был немного раздосадован. Присутствие постороннего мешало ему заняться своими делами. А тут еще и Жаклин куда-то запропастилась.

— У вас есть оружие, мосье Пуато?

— Вы хотите сказать — пистолет?

— Именно это я имел в виду.

— Есть. Он лежит в ящике ночного столика.

— Не могли бы вы мне его показать?

Инспектор говорил тихо, неуверенным голосом.

Ален направился к двери, ведущей в спальню. Молодой человек последовал за ним.

Комната была обита желтым шелком. На огромной кровати — шкура дикой кошки. Белая лакированная мебель.

Ален открыл ящик, озадаченно поднял брови и запустил руку поглубже в кучу разных мелочей.

— Его здесь нет, — пробормотал он.

Он огляделся вокруг, словно пытаясь вспомнить, куда мог сунуть пистолет.

В двух верхних ящиках комода лежали его вещи, в нижних — вещи Жаклин. Впрочем, так ее никто не называл. Для него, как и для всех, она была Мур-Мур — ласковое прозвище, которым он наделил ее много лет назад: она очень походила на котенка.

Носовые платки, рубашки, нижнее белье…

— Когда вы видели его в последний раз?

— По-моему, сегодня утром.

— Вы уверены?

На этот раз Ален в упор посмотрел на молодого человека и нахмурил брови.

— Послушайте, инспектор. Все пять лет, что мы здесь живем, этот пистолет лежал в ящике ночного столика… Каждый вечер, раздеваясь, я выкладываю в ящик все содержимое карманов: ключи, бумажник, портсигар, зажигалку, чековую книжку, мелкую монету… Я настолько привык видеть пистолет на месте, что даже не обращал на него внимания…

— Его отсутствие могло бы вас удивить?

— Вероятно, нет, — сказал Ален, подумав. — Несколько раз случалось, что он забивался в глубь ящика.

— В котором часу вы сегодня расстались с женой?

— С ней что-нибудь случилось?

— Не в том смысле, как вы думаете. Вы завтракали вместе?

— Нет. Я был занят версткой в типографии и на ходу перехватил бутерброды в бистро.

— Она не звонила вам в течение дня?

— Нет.

И опять, прежде чем ответить, Алену пришлось подумать. Мур-Мур часто звонила ему — можно ведь и ошибиться.

— А вы ей звонили?

— Тоже нет. Днем жена дома бывает редко. Она работает. Журналистка и… Но, простите, к чему все эти вопросы?

— Мой шеф объяснит вам это лучше, чем я. Не угодно ли проследовать со мной на набережную Орфевр? Там вас введут в курс дела.

— Вы уверены, что с моей женой…

— Она не убита и не ранена.

Полицейский, все так же учтиво и робко, направился к двери. Ален, не раздумывая, последовал за ним — он был совершенно ошеломлен и сбит с толку.

Словно сговорившись, они не стали вызывать неторопливый, чопорный лифт, а спустились по лестнице, покрытой ковровой дорожкой с толстым ворсом. Окно на каждой площадке было украшено разноцветными витражами по моде начала века.

— У вашей жены, вероятно, своя машина?

— Да. Малолитражка, вернее, мини-автомобиль. У меня тоже такой для разъездов по Парижу. Вы его сейчас увидите, он стоит перед домом.

У дверей оба остановились в нерешительности.

— Как вы сюда добрались?

— На метро.

— Вам не покажется неудобным, если я вас отвезу?

Его не покидала обычная ирония. Он к ней охотно прибегал, и зачастую ироничность его бывала далеко не безобидной. Но разве ирония не была единственным разумным отношением к нелепости жизни и к человеческой глупости?

— Придется вам извинить меня. Ноги здесь вытянуть негде.

Ален мчался на полной скорости — по привычке. Крошечная английская машина была быстроходна, и он не слишком обращал внимание на светофоры. В одном месте он проскочил перекресток на красный свет.

— Простите…

— Неважно. Уличное движение в мои функции не входит.

— Въехать во двор?

— Если хотите.

Инспектор высунулся из окна и что-то сказал двум часовым.

— Моя жена здесь?

— Вероятно.

Зачем задавать вопросы человеку, который все равно ему ничего не скажет? Через несколько минут он будет говорить с комиссаром, с которым безусловно знаком. Ведь среди них, пожалуй, нет ни одного, с кем бы он не встречался.

Не спросив, куда идти, Ален взбежал по большой лестнице и остановился на площадке второго этажа.

— Это здесь?

В длинном полутемном коридоре ни души. Двери по обе стороны закрыты. Только старый судейский вахтер, с серебряной цепью на шее и свисающей на грудь массивной бляхой, сидел за столом, обтянутым, как бильярдный, зеленым сукном.

— Пройдите, пожалуйста, на минутку в зал ожидания.

Одна стена зала была полностью остеклена, как у него дома в гостиной, бывшей мастерской художника.

Какая-то старуха в черном, тоже ожидающая, впилась в него злыми темными глазками. Больше в зале никого не было.

— Прошу прощения…

Инспектор пошел по коридору и постучал в какую-то дверь, которая тут же за ним закрылась. Больше он не появился. Никто вообще не приходил. Старуха сидела не шевелясь. Даже воздух вокруг них был какой-то неподвижный, серый, как туман.

Ален снова взглянул на часы. Двадцать минут девятого. Не прошло и часа, как он покинул редакцию на улице Мариньян, бросив на ходу Малецкому:

— До скорого…

Сегодня они вместе с десятком приятелей и приятельниц собирались ужинать в новом ресторане на авеню Сюффран.

Да, тут нет ни дождя, ни ветра. Эти стены словно вырывают человека из пространства и времени. Однако до сих пор — в любой день — Алену стоило только прийти сюда и написать на карточке свое имя, чтобы через несколько минут чиновник ввел его в кабинет начальника сыскной полиции, а тот встал бы ему навстречу с протянутой рукой.

Он давно отвык от ожидания в приемных. Давно. С начала своей карьеры.

Он бросил взгляд на старуху — до чего же неподвижна! — и чуть было не спросил, сколько времени она здесь ждет. Может быть, несколько часов?

Ему стало невмоготу. Не хватало воздуха. Он закурил сигарету и принялся ходить взад и вперед под неодобрительным взглядом старухи.

Потом не выдержал: открыл застекленную дверь, прошел по коридору и обратился к вахтеру с серебряной цепью:

— Как фамилия комиссара, который хочет меня видеть?

— Не знаю, месье.

— Но ведь в такой час их здесь не очень много?

— Двое или трое. Иногда они засиживаются допоздна. Как ваше имя?

— Ален Пуато.

— Вы женаты, да?

— Женат.

— А жена ваша брюнетка, небольшого роста, в подбитом мехом плаще?

— Да, да.

— Значит, вас вызывал помощник комиссара Румань.

— Он у вас недавно?

— Что вы. Он служит здесь больше двадцати лет, но в сыскную полицию действительно перешел не так давно.

— Моя жена у него в кабинете?

— Не могу знать, месье.

— А она когда приехала? В котором часу?

— Затрудняюсь сказать.

— Вы ее видели?

— Кажется, видел.

— Она была одна?

— Простите, месье, но я и так уже наговорил много лишнего.

Ален отошел, оскорбленный и вместе с тем обеспокоенный. Его заставляют ждать. С ним обходятся, как с обычным посетителем. Какие дела могут быть у Мур-Мур на набережной Орфевр? И что это за история с пистолетом? Почему его не оказалось в ящике? Оружие! Его и оружием-то не назовешь. Бандиты бы над ним посмеялись. Калибр 6,35 мм — детская игрушка.

Он его не покупал. Ему дал приятель Боб Демари.

«С тех пор как сынишка научился ходить, я предпочитаю, чтобы этой штуки не было в квартире».

Да, лет пять или шесть назад. Никак не меньше. За эти годы у Демари появились еще двое ребят.

— Но что же все-таки натворила?..

— Месье Пуато! — На другом конце коридора показался приехавший с ним молодой инспектор и поманил его. Ален быстро зашагал к кабинету. — Войдите, пожалуйста…

Помощник комиссара, мужчина лет сорока с утомленным лицом, протянул Алену руку и снова сел. Они были одни. Инспектор в кабинет не вошел.

— Раздевайтесь, месье Пуато, и садитесь. Мне сообщили, что у вас исчез пистолет?

— Да, я не нашел его на обычном месте.

— Не этот ли?

И помощник комиссара положил на стол браунинг вороненой стали; Ален взял пистолет.

— Да, кажется, он, очень похож.

— На вашем никаких опознавательных знаков не было?

— По правде сказать, я его никогда не рассматривал. И никогда им не пользовался, даже за городом не пробовал.

— Ваша жена, конечно, знала о его существовании?

— Безусловно.

Ален вдруг подумал, он ли это действительно сидит здесь и покорно отвечает на нелепые вопросы. Ведь он, черт возьми, Ален Пуато. Его знает весь Париж. Он руководит одним из наиболее популярных во Франции еженедельников и собирается издавать другой, новый журнал. Кроме того, вот уже полгода, как он занимается выпуском пластинок, о которых каждый день говорят по радио.

Его не только не заставляют дожидаться в приемных — он на «ты» по крайней мере с четырьмя министрами, и ему случалось у них обедать, а иной раз и они сами считали за честь приехать к нему на завтрак в его загородный дом.

Нужно возмутиться, сбросить с себя эту тупую апатию!

— Не объясните ли вы, наконец, что все это значит?

Комиссар посмотрел на него скучающими, усталыми глазами.

— Потерпите немного, месье Пуато. Не думайте, что мне это доставляет удовольствие. У меня был трудный день. Я уже думал, вот-вот поеду домой, к жене и детям.

Он взглянул на черные мраморные часы, стоявшие на камине.

— Вы, вероятно, давно женаты, месье Пуато?

— Лет шесть. Нет, пожалуй, семь. Да еще два года до брака мы жили как муж с женой.

— У вас есть дети?

— Да, сын.

Полицейский опустил глаза, вычитывая что-то в лежавшем перед ним досье.

— Ему пять лет…

— У вас точные сведения.

— Он не живет с вами…

— Это уже менее точно.

— То есть?

— У нас в Париже квартира, но мы по вечерам редко бываем дома. Настоящий наш дом в Сент-Илер-ля-Виль. Там у нас вилла, в лесу Рони, и каждую пятницу во второй половине дня мы туда уезжаем, а летом ездим почти каждый день и остаемся ночевать.

— Ясно. Вы, конечно, любите свою жену?

— Да, безусловно.

Он произнес это без страсти, без пафоса, как нечто само собой разумеющееся.

— И вам известна ее личная жизнь?

— Ее личная жизнь проходит со мной. Что же касается работы…

— Это-то я и имел в виду.

— Моя жена журналистка.

— Она печатается у вас в еженедельнике?

— Нет, она не ищет легких путей. Кроме того, наш еженедельник не подходит ей по профилю.

— В каких она отношениях со своей сестрой?

— С Адриеной? В самых хороших. Они приехали в Париж одна следом за другой. Сначала Мур-Мур, потом…

— Мур-Мур?

— Это я ее так окрестил. Киска, Мур-Мур. А теперь ее так зовут все наши друзья, все мои сотрудники. Когда ей понадобился псевдоним для статей, я посоветовал ей подписываться Жаклин Мурмур. Они с сестрой долго жили в одной комнате близ Сен-Жермен-де-Пре.

— Вы познакомились с ними обеими одновременно?

— Нет, сперва с Мур-Мур.

— Она не представила вас сестре?

— Представила, позднее. Через несколько месяцев. Если вы в курсе дела, к чему все эти вопросы? Думаю, мне бы уже не мешало узнать, что случилось с женой.

— С вашей женой — ничего.

Он произнес эти слова печально и утомленно.

— Тогда с кем же?

— С вашей свояченицей.

— Несчастный случай?

Его взгляд упал на пистолет, лежавший на письменном столе.

— Она?..

— Да, ее убили.

Ален не осмелился спросить кто. Им внезапно овладело какое-то странное, никогда прежде не испытанное состояние — оцепенение, внутренняя пустота. Мысли рассыпались — во всяком случае, в них отсутствовала логика. Он чувствовал, что его затягивает в бредовый, бессмысленный мир, где слова теряют привычное значение, а предметы — привычный облик.

— Ее убила ваша жена — сегодня днем, около пяти часов.

— Этого не может быть!

— Однако это правда.

— С чего вы взяли?

— Ваша жена сама призналась. Ее слова подтвердила няня, которая находилась в момент убийства в квартире.

— А мой зять?

— Он дает показания в соседней комнате.

— Где моя жена?

— Наверху. В следственном отделе уголовной полиции.

— Но почему она это сделала? Она вам сказала?

Ален внезапно вспыхнул и не решился взглянуть на помощника комиссара.

— Я надеялся, что на этот вопрос мне ответите вы.

Он не был ни грустен, ни подавлен, ни взволнован. И не возмущен. Но он как бы перестал быть самим собой, утратил себя. Да, он не существовал больше как личность. И ему хотелось ущипнуть себя, удостовериться, что это он, Ален Пуато, сидит здесь, а перед ним письменный стол красного дерева, зеленое кресло и усталое лицо комиссара. И как вообще здесь могла идти речь о Мур-Мур и об Адриене, у которой такое правильное, нежное лицо и большие светлые глаза под длинными трепещущими ресницами?

— Ничего не понимаю, — сказал он, встряхивая головой, словно хотел проснуться.

— Чего вы не понимаете?

— Что моя жена могла стрелять в свою сестру. Вы сказали, Адриена умерла?

— Почти сразу же.

Слово «почти» причинило ему боль, и он тупо уставился на лежавший перед ним браунинг. Значит, она еще жила после выстрела, жила несколько минут или несколько секунд. Что же делала в это время Мур-Мур? Стояла с пистолетом в руке и смотрела, как умирает сестра? Или пыталась оказать ей помощь?

— Она не делала попыток бежать?

— Нет. Мы застали вашу жену в комнате. Она стояла у окна, прижавшись лицом к стеклу, по которому хлестал холодный дождь.

— И что она сказала?

— Вздохнула и прошептала: «Наконец!»

— А Бобо?

— Кто это Бобо?

— Сын моей свояченицы. У нее двое детей — мальчик и девочка. Девочку зовут Нелли, и она очень похожа на мать.

— Няня отвела их на кухню и поручила заботам другой служанки, а сама попыталась оказать помощь умирающей.

Здесь что-то не так. Ведь комиссар сначала сказал, что Адриена умерла почти сразу же, а теперь он заявляет, что няня пыталась оказать ей помощь. Ален прекрасно знал квартиру на Университетской улице, на втором этаже старинного особняка. Высокие окна, потолок, расписанный одним из учеников Пуссена.

— Скажите, месье Пуато, в каких отношениях вы были с вашей свояченицей?

— В самых хороших.

— Прошу поточнее.

— А что бы это могло изменить?

— Насколько я понимаю, убийство произошло не из-за материальных соображений. Между сестрами были какие-нибудь денежные дела?

— Конечно, нет!

— Полагаю, что речь также не идет и о старой затаенной вражде между детьми, выросшими в одной семье, — такое иногда бывает.

— Что вы!

— Имейте в виду, что на преступления, совершенные из ревности, присяжные обычно смотрят сквозь пальцы…

Они взглянули друг на друга.

Комиссар, чье имя Ален уже успел забыть, даже и не притворялся, будто расставляет допрашиваемому каверзные ловушки. Он устал и с нескрываемой скукой задавал вопросы — в лоб.

— Вы были ее любовником?

— Нет. Собственно, да. Я хочу сказать, что это не могло быть причиной. Это было слишком давно. Понимаете?

Слова его следовали за мыслью, но он отдавал себе отчет, что все-таки они за ней не поспевают. Вот если бы рассказать все по порядку, не торопясь, с подробностями, объяснить, что…

— Мы уже почти год, как… Меньше года… С Рождества…

— Ваша связь началась год назад?

— Наоборот. Окончилась.

— Совсем?

— Да.

— Это вы ее прервали?

Ален отрицательно покачал головой. Впервые в жизни он осознал, как трудно, даже невозможно все объяснить. Объяснить то, что было между ним и Адриеной. В отчаянии он чуть не обхватил голову руками.

— Это не была связь.

— Как же вы это назовете?

— Не знаю… Это произошло…

— Расскажите же, как это произошло…

— Почти случайно… Мы с Мур-Мур тогда еще не были женаты, но жили уже вместе.

— Когда это было?

— Лет восемь назад… Еще до того, как стал выходить мой журнал. Я тогда зарабатывал газетными репортажами, статьями… Писал песенки. Мы жили в отеле близ Сен-Жермен-де-Пре… Мур-Мур тоже работала…

— Она была тогда студенткой?

Комиссар снова заглянул в досье, чтобы освежить в памяти историю, а Ален подумал: что там еще написано у него в этой папке?

— Да. Она занималась на втором курсе филологического факультета.

— Продолжайте!

— Однажды…

Шел дождь, как сегодня. Возвратившись домой в конце дня, он вместо жены застал в комнате Адриену.

«Жаклин не вернется к обеду. У нее интервью с каким-то американским писателем в отеле «Георг V».

«Что ты здесь делаешь?»

«Забежала к ней поболтать. Но она меня бросила, и я решила дождаться тебя».

В то время ей еще не было двадцати лет. Насколько сестра ее была живой и энергичной, настолько Адриена казалась холодной, даже вялой.

Комиссар ждал, почти не скрывая нетерпения. Он закурил сигарету, протянул пачку Алену, тот тоже закурил.

— Это случилось так просто, что не расскажешь.

— Она вас любила?

— Вероятно. Два часа назад я безусловно сказал бы «да». Но теперь… я бы не осмелился…

Слишком все изменилось с той минуты, когда стеснительный и вежливый инспектор подошел к нему у подъезда и попросил разрешения подняться с ним наверх.

— Я думаю, что все сестры… Нет, пожалуй, не все, но многие… Даже среди моих знакомых я знаю ряд случаев…

— Ваша связь продолжалась примерно семь лет?

— Это не была связь… Я хочу, чтобы вы меня поняли… Мы никогда не объяснялись друг другу в любви… Я продолжал любить Мур-Мур и через несколько месяцев на ней женился…

— Что вас заставило решиться на этот шаг?

— Что заставило? Но…

А в самом деле, что его заставило? По правде сказать, в ту ночь, когда Ален сделал ей предложение, он был чертовски пьян…

— Вы ведь и так жили вместе… Детей у вас не было…

Он сидел за столом в пивной, окруженный такими же захмелевшими, как он, приятелями, и вдруг заявил:

«Через три недели мы с Мур-Муркой поженимся».

«Почему через три?»

«Столько требуется для оповещения о браке».

Разгорелись споры. Одни утверждали, что брак заключают уже через две недели после оповещения, другие уверяли, что через три.

«Ладно, увидим! А ты, Мур-Мур, что об этом думаешь?»

Она прижалась к нему и ничего не ответила.

— После женитьбы вы встречались с вашей свояченицей?

— Обычно вместе с женой.

— А кроме этого?

— Да, мы иногда встречались. Был период, когда мы виделись еженедельно.

— Где?

— В ее комнате. Она осталась там жить после того, как Мур-Мур вышла замуж…

— Адриена работала?

— Слушала лекции по истории искусств.

— А после того как вышла замуж?

— Сначала уехала с мужем на месяц в свадебное путешествие… А когда вернулась, позвонила мне и назначила свидание… Мы отправились на улицу Лоншан, и я снял там меблированную квартиру.

— Ваш зять ни о чем не подозревал?

— Конечно, нет…

Ален был поражен таким вопросом. Ролан Бланше был слишком занят своими финансами и слишком уверен в себе, чтобы хоть на минуту допустить, что его жена может иметь связь с другим мужчиной.

— Надеюсь, вы не задали ему этого вопроса?

— Разве недостаточно того, что случилось? — довольно сухо ответил полицейский. — А ваша жена?

— Тоже нет… Она считала нас добрыми друзьями… Как-то раз, вначале, еще до замужества сестры, Мур-Мур сказала мне: «Как жаль, что мужчинам нельзя жениться на двух женщинах…» Я понял, что она имеет в виду Адриену…

— А потом? Она не изменила своего мнения?

— После того что произошло, я и сам не знаю, что вам ответить. Случалось, что мы с Адриеной не виделись по два-три месяца… У нее было двое детей… У нас рос сын… Их загородный дом находился в другой стороне, в Орлеанском лесу.

— Что же произошло на Рождество?

— Это было за день до сочельника… Мы встретились…

— По-прежнему на улице Лоншан?

— Да… Мы оставались ей верны… Праздники нам предстояло провести врозь, и мы решили распить бутылку шампанского до встречи в новом году…

— По чьей инициативе произошел разрыв?

Алену надо было собраться с мыслями.

— Вероятно, по ее… Понимаете, мы встречались уже только по привычке… Я все чаще и чаще бывал занят… Она сказала что-то вроде: «От нашего чувства уже ничего не осталось, ты согласен, Ален?»

— Вам тоже хотелось покончить с этой связью?

— Быть может… Вы задаете мне вопросы, которых сам я себе никогда не задавал…

— Да, но поймите, что еще два часа назад я и не подозревал о существовании вашей жены или вашей свояченицы, и если мне знакомо ваше имя, то только благодаря журналу…

— Я пытаюсь ответить…

Ален словно просил прощения, а это было вовсе не в его характере. Да и вообще, с той минуты, как он переступил порог сыскной полиции, все его поведение, мысли, чувства, слова были не в его характере.

— Помнится, я хотел приласкать ее в последний раз.

— Она уступила?

— Она предпочла, чтоб мы расстались добрыми друзьями…

— А потом?

— Все было в порядке… Мы с Мур-Мур не раз у них ужинали… Встречали ее с мужем в театре, в ресторане…

— В поведении вашей жены никаких перемен не произошло?

— Нет… Не знаю… Простите, что я так часто произношу эти слова, но мне, право, нечего больше сказать…

— Вы с женой всегда ужинаете вместе?

— Почти каждый вечер…

— Вдвоем, без посторонних?

— Нет, вдвоем — редко… У нас много друзей, и часто приходится присутствовать на всевозможных ужинах, коктейлях…

— Как вы проводите конец недели?

— Суббота у нас обычно спокойный день. Но на Мур-Мур почти всегда висит какая-нибудь недописанная статья… Случается, что я уезжаю, а она остается в Париже до воскресенья, чтобы закончить работу. Мур-Мур набила себе руку на интервью с приезжими знаменитостями… Но, может быть, вы мне скажете, наконец, почему она все-таки убила сестру?

Его вдруг охватило негодование, он сам себе удивился. Так обнажаться перед каким-то полицейским, который от усталости слушает его вполуха! Выворачивать перед ним наизнанку свою семейную жизнь, свои интимные отношения!

— По-моему, как раз это мы оба и пытаемся с вами выяснить.

— Нет, невероятно…

— Что невероятно?

— Чтобы она вдруг ни с того ни с сего приревновала меня к Адриене и из ревности…

— Вы с женой очень любили друг друга?

— Я вам уже сказал…

— Вы мне рассказывали о начале вашей совместной жизни в Сен-Жермен-де-Пре… А с тех пор?

— Нет, мы друг друга любим…

Разве его теперешнее состояние не доказательство? Он настолько подавлен, что самого себя не узнает. Каких-нибудь полчаса или час назад Мур-Мур, наверно, сидела в этом же самом кресле, и та же самая лампа под молочно-белым абажуром освещала ее лицо.

— Вы у нее тоже об этом спрашивали?

— Она отказалась отвечать на мои вопросы…

— А она призналась?

У Алена появился луч надежды.

— Только в том, что убила свою сестру.

— Но почему? Она объяснила?

— Нет. Я предложил ей вызвать адвоката по ее выбору.

— Что она ответила?

— Что вы сами, если хотите, можете нанять адвоката, а ей все равно, будет адвокат или нет.

Ей все равно… Неужели Мур-Мур так сказала? Эти слова не вяжутся с нею, с ее манерой говорить. Она, наверно, выразилась иначе.

— Как она держалась?

— На вид спокойно. Даже удивила меня. Посмотрела на часы и вдруг сказала: «Мы с Аленом должны были встретиться дома в половине восьмого. Он будет беспокоиться».

— Она была взволнована?

— По правде сказать, нет. У меня в этом кабинете перебывало немало людей, только что совершивших преступление. Но я не помню, чтобы кто-нибудь из них так владел собой, был до такой степени спокоен.

— Вы просто не знаете Мур-Мур.

— Если я правильно понял, вам не часто приходилось проводить время вдвоем? Я имею в виду последние годы.

— Да, не часто… Вместе — бывали, но с глазу на глаз — лишь перед сном, и то не всегда. Не забывайте о моей профессии, она вынуждает меня встречаться с людьми с утра до вечера, а зачастую и после полуночи…

— У вас есть любовница, месье Пуато?

Опять любовница! Слово, лишенное смысла. Ветхозаветное понятие!

— Если вы имеете в виду, сплю ли я с другими женщинами, кроме жены, признаюсь откровенно — да… И не с одной… Всякий раз, как представляется случай, но только стоящий…

— Принимая во внимание направление вашего журнала, в подобных случаях, вероятно, недостатка нет.

В голосе комиссара прозвучала зависть.

— Теперь давайте подытожим: вы ничего не знаете. У вас была связь со свояченицей, но с декабря прошлого года эта связь прекратилась, и, насколько вам известно, ваша жена о ней не подозревала. Тем не менее нам нужно будет все это уточнить. Тогда мы, возможно, что-то и поймем.

Ален с любопытством взглянул на комиссара, он почувствовал себя задетым. Что надеется понять полицейский, ничего не знающий об их жизни, когда он сам ни черта не может понять?

— Кстати, для какой газеты работает ваша жена?

— Для всех понемножку… Она то, что называется free lance, иначе говоря, журналист, не связанный с определенной редакцией. Она работает по собственному почину. Принимаясь за статью или серию статей, она уже заранее знает, в какую газету или журнал их предложить… Она часто печатается в английских и американских журналах…

— А для вашего еженедельника она что-нибудь делает?

— Вы мне уже задавали этот вопрос. Нет. Это не ее жанр…

— У вас есть адвокат, месье Пуато?

— Разумеется.

— В таком случае, может быть, вы попросите его сегодня вечером или завтра утром связаться со мной?

Комиссар вздохнул с облегчением и поднялся.

— Я попрошу вас пройти в соседнюю комнату. Вы повторите свои основные показания, а стенограф их зафиксирует.

Как это до него сделал Бланше. И что Бланше мог им рассказать? Интересно, как он вынес это унижение? Занимать такой видный пост во Французском банке и попасть на допрос к полицейскому!

Комиссар открыл дверь.

— Жюльен! Сейчас месье Пуато изложит вам вкратце свои показания. Вы их зафиксируете, а завтра в течение дня он зайдет их подписать. Мне уже давно пора домой.

Он повернулся к Алену:

— Простите, месье Пуато, что задержал вас. До завтра.

— Когда я увижу жену?

— Это уже дело следователя.

— Где она будет ночевать?

— Внизу, в камерах предварительного заключения.

— Могу я передать ей что-нибудь из вещей, может быть, белье, предметы туалета?..

— Если хотите. Но обычно, в первую ночь…

Он не закончил фразы.

— Только чемодан вам придется доставить на набережную Часов.

— Знаю…

Камеры, дворы, кабинет, где женщины проходят медицинский осмотр… Лет десять назад он написал об этом репортаж…

— Когда вы мне понадобитесь, я вам позвоню…

Помощник комиссара надел шляпу, натянул плащ.

— Может быть, дома вам что-нибудь придет в голову. Спокойной ночи, Жюльен.

Этот кабинет был поменьше, чем первый. И мебель не красного, а светлого дерева.

— Фамилия, имя, возраст, служебное положение?

— Ален Пуато, родился в Париже, площадь Клиши, тридцать два года, издатель журнала «Ты»…

— Женаты?

— Женат, имею сына. Адрес в Париже: улица Шазель, 17-а. Основной адрес: Сент-Илер-ля-Виль, вилла «Монахиня»…

— Итак, вы признаете…

— Я ничего не признаю. Ко мне в квартиру явился полицейский инспектор и спросил, есть ли у меня оружие… Я ответил, что есть, и стал искать свой браунинг в ящике, где он обычно лежит… Там его не оказалось… Инспектор привез меня сюда, и комиссар — не помню, как его фамилия…

— Помощник комиссара Румань.

— Совершенно верно. Так вот, комиссар Румань сообщил мне, что моя жена убила свою сестру… Он показал мне браунинг, который я как будто узнал, хотя на нем нет никаких опознавательных знаков и я им никогда не пользовался… Комиссар спросил меня, известны ли мне мотивы преступления, совершенного моей женой, я ответил, что они мне неизвестны…

Он шагал взад и вперед, как у себя в кабинете, и нервно курил сигарету.

— Это все?

— Был затронут еще один вопрос, но я полагаю, что в протоколе он фигурировать не должен…

— Что за вопрос?

— О моих взаимоотношениях со свояченицей…

— Интимных?

— Да, но с тех пор…

— Давно?

— Вот уже год, как между нами все кончено…

Жюльен почесал лоб кончиком карандаша.

— Если комиссар найдет нужным, мы успеем это добавить.

— Я могу быть свободен?

— Мне вы больше не нужны, а раз комиссар с вами уже поговорил…

Он снова очутился в длинном сыром коридоре. Старухи в застекленном зале ожидания уже не было. За зеленым столом сидел другой вахтер, тоже с серебряной цепью и бляхой.

На улице по-прежнему лил дождь, дул ветер, но Ален не ускорил шага и, пока добрался до машины, успел основательно промокнуть.

II

И снова, наклонясь к ветровому стеклу, чтобы лучше разглядеть дорогу, Ален вел машину по Елисейским Полям и даже не пытался собраться с мыслями. Он был зол на стеснительного инспектора, и на комиссара Руманя, и на равнодушного стенографа Жюльена. Они его унизили, вернее, так сбили с толку своими вопросами, что он до сих пор не может прийти в себя.

Увидев свободное место для стоянки перед входом в бар, он резко затормозил, и в него чуть не врезалась шедшая следом машина. Человек, сидевший за рулем, размахивал руками, извергая поток брани. Алену необходимо было пропустить стаканчик. В этот бар он попал впервые, и бармен его тоже не знал.

— Виски… Двойную порцию.

В последние годы он много пил. И Мур-Мур тоже. Много пили все их друзья, все его сотрудники. У Алена было преимущество: он никогда по-настоящему не пьянел и не вставал наутро с тяжелой головой.

Нет, это невероятно, чтобы жена, через год после…

Он чуть не повернулся вполоборота, чтобы заговорить с ней, как будто она сидела рядом. Как обычно.

Для чего помощнику комиссара понадобилось так подробно копаться в их отношениях? Разве в таких делах что-нибудь объяснишь? «Вы с женой очень любили друг друга?» А что это вообще означает — любить?

Все было совсем, совсем не так. Откуда знать об этом какому-то полицейскому! Ален, бывало, сидит у себя в редакции на улице Мариньян. Или в типографии. Мур-Мур звонит ему по телефону: «Какие у тебя планы на вечер?»

Он не спрашивает, откуда она звонит. Она не спрашивает, что он делает.

«Пока никаких».

«Когда мы встретимся?»

«Давай в восемь в «Колокольчике».

«Колокольчик» — бар напротив редакции. В Париже немало баров, где они назначали друг другу свидание. Порой Мур-Мур терпеливо ждет его час-полтора. Он подсаживается к ней: «Двойное виски…»

Они не целуются при встрече, не задают друг другу вопросов. Разве что: «Где сегодня будем обедать?»

В каком-нибудь более или менее модном бистро. И если идут туда вдвоем, то там непременно встречают приятелей и составляется стол на восемь-десять человек.

Она сидит возле него. Он не обращает на это особого внимания. Важно, что она рядом. Она не мешает ему пить, не пытается удержать от идиотских выходок, когда, например, в полночь он выскакивает на мостовую перед мчащейся машиной, чтобы проверить быстроту реакции водителя. Десятки раз он мог погибнуть. Его приятели тоже.

«Ребята, пошли к Гортензии. Дадим там жизни!»

Ночной кабак, где они часто бывают. Гортензия питает к ним слабость, хотя и побаивается.

«У тебя можно подохнуть от скуки, старушенция. А кто этот старый хрыч, что сидит напротив?»

«Тише, Ален! Это влиятельный человек, он…»

«Да? А по-моему, галстук у него что-то… не смотрится».

Гортензия покорно замолкает. Ален встает, подходит к господину, вежливо здоровается.

«Знаете, мне что-то не нравится ваш галстук. Ну, просто совсем не нравится…»

Атакованный обычно сидит не один, он теряется, не знает, что сказать.

«Вы позволите?»

Одним движением руки Ален срывает с него галстук и выхватывает из кармана ножницы. Чик-чик!

«Можете сохранить на память!» — И он протягивает куски искромсанного галстука хозяину.

Некоторые из подвергшихся нападению цепенеют, не решаются рта раскрыть. Другие негодуют. Но и эти в конце концов, как правило, сматывают удочки.

— Бармен! Еще стаканчик!

Он выпил его залпом, вытер губы, заплатил и снова пересек завесу дождя, чтобы укрыться в машине.

Войдя в квартиру, Ален зажег все лампы. Чем бы сейчас заняться? Без Мур-Мур дома было непривычно.

Теперь он мог бы сидеть у Петера, на авеню Сюффран, в новом ресторане, где они договаривались сегодня поужинать. Он и еще человек десять знакомых. Может, позвонить им, извиниться?

Он пожал плечами и направился в угол, где стоял бар. Когда-то в этой комнате работал знаменитый художник-портретист, имя которого теперь всеми забыто. Этак в году 1910-м.

Ален не любил пить один.

— Твое здоровье, старушка!

Он протянул стакан в пустоту, к воображаемой Мур-Мур. Потом внимательно посмотрел на телефон.

Позвонить? Кажется, ему надо кому-то позвонить. Кому — он забыл. Ален с утра ничего не ел. А, ерунда, он не голоден.

Будь у него близкий друг…

У Алена были приятели. Да, приятелей было сколько угодно: сотрудники по редакции, актеры, режиссеры, певцы, не считая барменов и метрдотелей.

— Послушай, крольчишка!

Крольчишка… Так он называл всех. И Адриену тоже. С первого же дня их знакомства. Кстати, начал не он. На его взгляд, она была слишком холодной, слишком пресной. Но тут он ошибся. Пресной она не была. Он убедился в этом в первые же месяцы.

Интересно, а что думал о ней этот идиот, ее муж? Ален не любил Бланше. Он презирал людей такого типа — уверенных в себе, исполненных чувства собственного достоинства, надутых и без малейшего проблеска фантазии.

А если ему позвонить? Так, только чтобы узнать, как он все это воспринял…

Его взгляд упал на комод, и он вспомнил, что нужно отнести Мур-Мур белье и туалетные принадлежности. Он прошел в коридор, отворил стенной шкаф, выбрал чемодан подходящего размера.

Что может понадобиться женщине в тюремной камере? Ящик был набит тонким бельем, и он удивился, что его так много. Ален отобрал нейлоновые рубашки, штанишки, три пижамы, потом открыл несессер из крокодиловой кожи, посмотрел, есть ли там мыло и зубная щетка.

Подумал, не выпить ли еще стаканчик, пожал плечами, вышел и закрыл дверь на ключ, не погасив электричества. И снова под дождь. Чуть ли не через весь город. Ливень, правда, прекратился. Ветер стих. Теперь моросил осенний дождик, мелкий, тягучий, холодный — такой может продолжаться много дней подряд. Прохожие сутулились, торопливо шагая по тротуарам, отскакивали от машин, обдававших их грязью.

Набережная Часов. Тусклый свет над каменным порталом. Длинный, широкий коридор, напоминающий подземный переход. В конце коридора за столом сидел полицейский и с любопытством смотрел на Алена, приближавшегося к нему с чемоданом в руке.

— Здесь находится мадам Жаклин Пуато?

— Сейчас выясним.

Полицейский проверил список.

— Есть такая.

— Можно передать ей чемодан?

— Надо спросить у начальника.

Он встал, постучал в какую-то дверь, вошел и через несколько минут вернулся в сопровождении дородного мужчины. Толстяк был без галстука, в рубашке с расстегнутым воротом и брюках без пояса. Видимо, собрался вздремнуть.

— Вы ее муж?

— Да.

— Документы при себе?

Ален протянул ему паспорт, и толстяк долго изучал каждую страницу.

— А, значит, это вы издаете журнал с такими занятными фотографиями. Мне придется посмотреть, что в чемодане.

— Откройте его!

— По правилам открывать должны вы.

Алену казалось, что они втроем заперты где-то глубоко под землей, в плохо освещенном тоннеле. Он открыл сначала чемодан, потом несессер. Чиновник перещупал своими толстыми пальцами все белье, вынул из несессера маникюрные ножницы, пилку, пинцет для бровей. Оставил только мыло и зубную щетку.

Один за другим он протягивал запрещенные предметы Алену, а тот машинально совал их в карман.

— Вы передадите ей сейчас?

Полицейский взглянул на большие карманные часы.

— Половина одиннадцатого. По уставу…

— Как она?

— Я ее не видел.

Не всем же интересно, как чувствует себя Мур-Мур.

— Она одна в камере?

— Конечно, нет. Последнее время у нас повсюду переполнено.

— А кто с ней там, вы не знаете?

Полицейский пожал плечами.

— Девицы, кто же еще. Они поступают к нам без конца. Вот, пожалуйста, еще привезли партию…

Возле тротуара остановилась полицейская машина, и агенты в штатском стали загонять под арку группу женщин. Ален столкнулся с ними при выходе. Некоторые улыбались ему. Видно было, что многие уже успели побывать здесь не раз, но у трех или четырех, совсем еще юных, были испуганные глаза.

Куда теперь? Никогда еще Ален не возвращался домой так рано, даже с Мур-Мур. Если он сейчас не напьется до чертиков, ему не уснуть, а мысли, которые лезли в голову, его совсем не вдохновляли.

Чувство одиночества было для него непривычным.

Он сидел в машине на мрачной и пустынной набережной, курил сигарету, слушал, как шумит взбухшая от дождя Сена. Куда податься?

В добрых двадцати, а может быть, и полсотне баров и ночных кабаре он, конечно, встретил бы людей, которых уже много лет называл «крольчишка» и которые, подав ему руку, сразу бы спросили: «Виски?»

Нашел бы и женщин, самых разных, тех, с которыми уже спал, и таких, с которыми еще не успел или не имел желания переспать.

Место в машине рядом с ним было пустым и холодным.

На Университетскую улицу, что ли? К зятю? Можно себе представить, какое у него было лицо, у этого важного, чопорного чинуши, когда он узнал, что его жена убита, что минуту назад ей всадили пулю в…

Да, ведь Алену не сказали, куда целилась Мур-Мур — в голову или в сердце. Ему известно только, что после убийства ее застали у окна; она стояла, прижавшись лицом к стеклу. Очень на нее похоже. Он знает за ней эту манеру. Обращаешься к ней, а она будто не слышит, стоит, не шевелясь, и смотрит в окно, минут десять, час, потом вдруг поворачивается и спрашивает как ни в чем не бывало:

«Ты что-то сказал?»

«О чем ты задумалась?»

«Ни о чем. Просто так. Я никогда ни о чем не думаю, ты ведь знаешь».

Странная она. И Адриена тоже. Ее большие, окаймленные огромными ресницами глаза чаще всего не выражали никакого чувства. Все женщины со странностями. А мужчины? О свойствах мужчин и женщин толкуют вкривь и вкось. Пишут всякий вздор, не имеющий ничего общего с действительностью. А он сам, Ален, разве не странный тип?

Какой-то полицейский, вышедший подышать, двинулся к нему, поправляя пояс; должно быть, захотел проверить, что тут за машина. Ален нажал на газ.

Завтра утром, в газетах… Он удивился, что до сих пор еще не подвергся нападению репортеров и фотографов. Видимо, дело пока что — ну, это все равно ненадолго! — пытались замолчать. Из уважения к нему? Или к его высокопоставленному зятю?

В семье Бланше все занимали высокие посты: отец, трое сыновей. Наверно, судьба старшего сына была решена уже в день рождения: «Политехнический институт!»

Когда родился средний, изрекли: «Высшая Политехническая школа!» Младшему предназначили: «Министерство финансов».

И вышло как нельзя лучше. Все они достигли высокого положения, все трое восседали в просторных кабинетах государственных учреждений, двери которых отворяет представительный швейцар с цепью на шее.

От них смердило.

— Дерьмо! Дерьмо! И еще раз дерьмо!

Он их не выносил.

Нет, надо что-то делать, слышать человеческие голоса, с кем-то говорить! С кем — этого он и сам не знал. Улица Риволи. Он вошел в знакомый бар.

— Привет, Гастон!

— Вы один, месье Ален?

— Как видишь. Чего не случается на белом свете!

— Двойное виски?

Ален удивленно пожал плечами. С чего бы это он вдруг стал пить не то, что всегда?

— Надеюсь, ваша супруга здорова?

— Полагаю, что вполне.

— Но ее нет в Париже?

Ален снова обрел свой вызывающий тон.

— Наоборот. Она именно в Париже. До того в Париже, что дальше ехать некуда. В самом пупе, можно сказать.

Гастон недоуменно посмотрел на него. Какая-то парочка прислушивалась к их разговору, наблюдая за ним в зеркале позади стойки с бутылками.

— Моя жена сидит в предварилке.

Его слова не произвели на бармена никакого впечатления.

— Ты никогда не слышал про предварилку на набережной Часов?

Бармен как-то неопределенно улыбнулся.

— Она убила свою сестру.

— Несчастный случай?

— Маловероятно. У нее в руках был пистолет.

— Вам бы все шутить.

— Завтра утром прочтешь в газетах. Получи с меня!

Он положил на стойку стофранковый билет и встал с табурета, так ничего и не решив. Четверть часа спустя он подъезжал к своему дому. На тротуаре, у подъезда, толпились не меньше двадцати человек, среди которых легко было узнать фоторепортеров с аппаратами через плечо.

Он чуть было не нажал на педаль акселератора, но передумал. Зачем? Он затормозил, и в ту же минуту его ослепили вспышки магния. Репортеры бросились к машине, он открыл дверцу и вышел, стараясь по возможности сохранять достоинство.

— Минутку, Ален…

— Валяйте, ребята…

Он дал себя сфотографировать сначала у распахнутой дверцы на краю тротуара, потом — закуривая сигарету. В руках у репортеров были блокноты.

— Скажите, месье Пуато…

Новичок. Еще не знает, что все зовут его запросто Аленом.

— Послушайте, братцы, по-моему, здесь сыровато? А? Почему бы вам не подняться ко мне?

Нужно было знать Алена, как знала его Мур-Мур, чтобы заметить, насколько необычно звучал его голос. Нет, в нем не слышалось подавленности, как на набережной Орфевр. Наоборот, теперь в нем напряженно звенели металлические нотки.

— Входите же… Все входите…

Восемь человек втиснулись в лифт, остальные устремились вверх по лестнице. На площадке перед входной дверью произошла заминка: Ален хлопал по карманам, пытаясь найти ключ. В конце концов он обнаружил его в кармане, куда никогда не клал.

— Выпьете? — спросил он, направляясь к бару и бросив на ходу пальто в кресло.

Фоторепортеры после мгновенного колебания решились все же не упускать эффектный кадр. Ален и глазом не моргнул, когда щелкнули аппараты.

— Всем виски?

Только один попросил фруктового сока. Мокрые ноги оставляли темные следы на бледно-голубом ковре, покрывавшем пол. Высокий костлявый парень в мокром дождевике уселся в кресло, обитое белым атласом.

Зазвонил телефон. Ален медленно подошел и снял трубку. В другой руке у него был стакан, и перед тем как ответить, он отпил половину.

— Да, я… Конечно, дома, раз отвечаю… Узнал ли я тебя? Разумеется, узнал… Надеюсь, тебя не шокирует, что я продолжаю говорить тебе «ты».

И, повернувшись к журналистам, пояснил:

— Это мой зять… Муж…

Затем в трубку:

— Ты ко мне приезжал?.. Когда?.. А, так мы разминулись… Я отвозил белье Мур-Мур… Не понимаю, как мы не встретились в сыскной полиции. Ты был в одном кабинете, я в другом… Что, что?.. Я шучу?.. Ну, знаешь ли… Мне очень жаль, что я вынужден повторить это тебе в такую минуту, но ты всегда был, есть и будешь образцовым кретином. Будь спокоен, я потрясен не меньше твоего, если не больше… Потрясен не то слово… Раздавлен… Что?.. Что спрашивали? Спрашивали, конечно, известно ли мне что-нибудь о мотивах… Ответил, что ничего… Нет, это правда… А ты что-нибудь знаешь?.. Подозреваешь, может быть?

Репортеры на ходу делали записи, щелкали затворы фотокамер, комната стала наполняться запахом виски.

— Наливайте себе, кролики, наливайте…

— Что ты там говоришь? — встревоженно спросил Бланше. — Разве ты не один?

— Нас здесь… Подожди, я посчитаю… Вместе со мной девятнадцать человек… Нет, нет, не волнуйся, это не оргия… Восемь фоторепортеров… Остальные — журналисты….. Только что вошла молодая дама, тоже журналистка… Налей себе сама, крольчишка.

— Сколько они у тебя еще пробудут?

— Могу у них спросить, если хочешь. Сколько времени вы собираетесь здесь пробыть, ребята?

Затем в трубку:

— Говорят, что около получаса… Хотят задать мне несколько вопросов…

— Что ты им скажешь?

— А ты?

— Я их уже выставил за дверь.

— Ну и зря!

— А я ведь хотел с тобой поговорить.

— Поздно уже.

— Ты не смог бы потом ко мне заехать?

— Боюсь, что буду не в состоянии вести машину.

— Ты пил?

— Как всегда!

— Тебе не кажется, что в подобную минуту…

— Именно в такую минуту и полезно отвлечься.

— Тогда я сам к тебе заеду.

— Домой? Сегодня?

— Нам необходимо поговорить.

— Необходимо? Для кого?

— Для нас всех.

— Особенно для тебя, конечно?

— Я буду через час. Постарайся хоть теперь не распускаться. Неужели у тебя нет ни капли выдержки и достоинства?

— К чему мне это? У тебя хватит на нас обоих.

Хоть бы нотка живого чувства в голосе. Ну и тип! И ни слова об Адриене, которую сейчас, вероятно, потрошат в институте судебной медицины. Или о Мур-Мур — будто ее и не было.

— Итак, крольчишки… после того, что вы слышали, мне вам, собственно, нечего добавить… Я приехал домой, чтобы переодеться и отправиться ужинать с друзьями… Я рассчитывал застать дома жену… В парадном меня поджидал инспектор полиции…

— Значит, это он сообщил вам о том, что случилось? Он вам здесь сказал?

— Нет… Он приехал выяснить, есть ли у меня пистолет… Я ответил, что есть… стал искать в ящике, но не нашел. Тогда он отвез меня к своему шефу на набережную Орфевр…

— К комиссару Руманю?

— Да, к нему.

— Сколько времени длился допрос?

— Около часа… Точно не скажу…

— Ваше первое чувство, когда вам сообщили, что ваша жена убила свою сестру?

— Я был ошеломлен… Ничего не понимал…

— Какие отношения существовали между сестрами?

— Хорошие. Это естественно…

— Вы полагаете, что это убийство из ревности?

— При убийстве из ревности обычно фигурирует третье лицо.

— Вы правы…

— Стало быть, вы отдаете себе отчет в том, что означает подобное предположение? — спросил другой журналист.

Наступило молчание.

— Если этот человек и существует, я его не знаю.

Некоторые многозначительно переглянулись.

— Да у вас пустые стаканы…

Он налил себе и передал бутылку одному из фоторепортеров.

— Налей-ка своим ребятам, крольчишка…

— Вы помогали вашей жене в работе?

— Ни разу даже не читал ее статей.

— Почему? Вам это было неинтересно?

— Наоборот! Я просто хотел, чтобы она чувствовала себя свободной и писала без оглядки на меня.

— Она никогда не выражала желания работать для журнала «Ты»?

— Нет, она мне об этом не говорила.

— Вы были очень близки?

— Очень.

— Вы полагаете, что преступление было предумышленным?

— Я знаю не больше, чем вы… Есть еще вопросы? Возможно, за ночь я приду в себя и к утру стану нормальным человеком, начну что-то соображать… А теперь у меня в голове сумбур. К тому же сейчас сюда приедет мой зять, а он отнюдь не жаждет с вами встретиться.

— Он служит во Французском банке?

— Совершенно верно. Это человек с большим весом, и ваши главные редакторы несомненно посоветуют вам проявить в отношении него сдержанность.

— Но вы сами не слишком-то сдержанно говорили с ним сейчас по телефону.

— Старая привычка. Я всегда был дурно воспитан.

Наконец они ушли, и Ален с сожалением закрыл за ними дверь. Окинув взглядом бутылки и пустые стаканы, сдвинутые с привычных мест стулья и кресла, разбросанные по ковру обертки фотопленки, он хотел было к приходу Бланше привести все в порядок, даже наклонился, чтобы подобрать мусор, но тут же выпрямился, пожав плечами.

Ален слышал, как остановился лифт, но дверь открывать не пошел: ничего, пусть Бланше возьмет на себя труд позвонить, как все люди. Но тот позвонил не сразу, минуту постоял на площадке, то ли в нерешительности, то ли полагая, что так будет приличнее.

Наконец раздался звонок, и Ален не спеша пошел к двери. Он не протянул руки, его зять — тоже. Пальто Бланше было покрыто капельками дождя, шляпа намокла.

— Ты один?

Похоже, что сомневается. Того и гляди, пойдет проверять, не подслушивает ли кто в спальне, в ванной или на кухне.

— Один — не то слово.

Бланше стоял в пальто со шляпой в руке и оглядывал бутылки и стаканы.

— Что ты им сказал?

— Ничего.

— Но ведь что-то пришлось же тебе отвечать на их вопросы? Раз уж ты согласился принять журналистов…

Все Бланше, отец и три сына, были крупные, широкие в груди и плечах. И упитанные, но лишь настолько, чтобы иметь внушительный вид. Отец дважды был министром. Вероятно, в свое время станут министрами и сыновья. Все они снисходительно посматривали на людей сверху вниз и, судя по всему, одевались у одного портного.

Муж Адриены снял, наконец, пальто, положил его на стул и, видя, что Ален взял бутылку, поторопился отказаться:

— Мне не надо, спасибо.

— Это я себе.

Наступило долгое, неловкое молчание. Поставив стакан на низкий столик возле кресла, Ален подошел к застекленной стене, еще усеянной каплями дождя. В темноте мерцали огни Парижа. Внезапно он обнаружил, что стоит, прижавшись лбом к холодному стеклу, словно для того, чтобы освежиться, — и отпрянул назад. В такой же позе застали Мур-Мур на Университетской улице у тела Адриены.

Бланше, наконец, сел.

— Послушай, что тебя заставило приехать ко мне в такой поздний час?

— Я думаю, нам необходимо договориться.

— О чем?

— Какие мы будем давать показания.

— Но ведь мы уже дали показания.

— Что касается меня, то допрос был весьма формальным. Допрашивал помощник комиссара, который к тому же старается не слишком усложнять себе жизнь. Однако завтра или послезавтра нам предстоит встреча со следователем.

— Это в порядке вещей.

— Что ты будешь говорить?

— Что ничего не понимаю.

Бланше вперил в Алена взгляд, в котором можно было прочесть одновременно и страх, и презрение, и гнев.

— И это все?

— А что я могу сказать еще?

— Жаклин выбрала себе адвоката?

— По-видимому, она предоставила это мне.

— И кого ты пригласил?

— Пока еще не знаю.

— Адвокат будет всячески обелять свою подзащитную.

— Разумеется.

— Всеми доступными средствами.

— Полагаю, что да.

Ален подначивал зятя. Он не выносил Бланше, а сегодня тот буквально выводил Алена из себя.

— Какую же версию он выдвинет для защиты?

— Это уж его дело, но не думаю, чтобы он выбрал версию о необходимой самообороне.

— Что же тогда?

— А что бы ты предложил?

— Кажется, ты забыл, — с пафосом произнес возмущенный Бланше, — что я — муж жертвы.

— А я муж женщины, которой придется добрую часть жизни провести в тюрьме.

— Но кто виноват?

— А тебе это известно?

Снова молчание. Ален закурил сигарету и протянул портсигар зятю, но тот отрицательно покачал головой. Как подойти к деликатному пункту, не уронив своего достоинства? Вот именно, ибо в голове у Бланше все это время вертелась лишь одна мысль, точнее, вопрос, и он искал случая его задать.

— Комиссар спросил у меня, были ли мы дружной парой.

Ален не удержался и с иронией посмотрел на зятя.

— Я сказал, что да.

Ален немного досадовал на себя за то, что, видя, как этот толстый, рыхлый человек беспомощно барахтается, он даже не пытается протянуть руку помощи. Впрочем, он отдавал себе отчет в том, каких усилий стоило его зятю говорить спокойным тоном.

— Я заверил его, что мы с Адриеной любили друг друга так же, как в первые дни супружества, — произнес он глухо.

— Ты убежден, что не хочешь выпить?

— Нет. Не хочу. Не знаю почему, но комиссар очень интересовался, где и как она проводила вторую половину дня до моего возвращения со службы.

— Кто?

Адриена, конечно. Он расспрашивал, выходила ли она после обеда из дому, встречалась ли с друзьями…

— А она встречалась?

Бланше задумался:

— Не знаю. У нас за ужином часто собирались гости. Мы тоже бывали на ужинах, на официальных приемах, получали приглашения на коктейли. Адриена ходила гулять с детьми. Вместе с няней водила их в Ботанический сад.

— Ты все это рассказал ему?

— Да.

— Он счел твои сведения исчерпывающими?

— Не совсем.

— А ты сам?

И тут Ален услышал первое нерешительное признание.

— Я тоже…

— Почему?

— Потому что сегодня вечером я расспросил Нана.

Это была их няня, уже вторая или третья. Но все няни получали в доме Бланше имя Нана — так было проще для хозяев.

Сначала она упиралась, отнекивалась, но в конце концов заплакала и призналась, что Адриена редко гуляла с детьми в Ботаническом саду. Приведя их, она куда-то уходила и возвращалась за ними, только когда уже надо было идти домой.

— У женщин всегда находятся дела в городе: портниха, магазины.

Глядя в упор на Алена, Бланше вдруг судорожно глотнул, потом опустил глаза.

— Скажи мне правду.

— Какую правду?

— Ты сам прекрасно знаешь, что это необходимо: так или иначе все раскроется. Произошло убийство. И наша личная жизнь будет выставлена напоказ.

Ален еще не решил, как быть.

— Кроме того, признаюсь тебе, что я не могу…

Не докончив, Бланше поднес платок к глазам. Он держался, сколько мог. Но теперь самообладание отказало ему. Ален из деликатности отвернулся, давая зятю время прийти в себя.

Настал момент нанести роковой удар, но прежде Ален выпил свое виски. Он не любил Бланше, никогда не мог бы его полюбить и все же сейчас почувствовал к нему жалость.

— Что ты хочешь узнать, Ролан?

Впервые, именно в этот вечер, он назвал его по имени.

— Ты не догадываешься? Разве ты… Разве вы с Адриеной…

— Ладно! Положи свой платок в карман. И попытайся хоть раз не смешивать свои чувства со столь драгоценным для тебя понятием собственного достоинства. Будем говорить, как мужчина с мужчиной. Согласен?

— Согласен, — прошептал, глубоко вздохнув, тот.

— Прежде всего, постарайся усвоить, что я тебе ничего не собираюсь вкручивать. Все, что ты сейчас услышишь, — чистая правда, хотя мне и самому бывало порой трудно поверить, что это так. После знакомства с Мур-Мур мне понадобились месяцы, чтобы убедиться, что я ее люблю. Она ходила за мной, как собачонка. Я привык видеть ее всегда рядом с собой. Когда мы на несколько часов расставались, потому что мы ведь оба работали, она всегда находила возможность мне позвонить. Мы вместе спали, и когда мне случалось ночью проснуться, я протягивал руку и чувствовал тепло ее тела.

— Я пришел не для того, чтобы говорить с тобой о Мур-Мур.

— Подожди. Сегодня вечером я словно прозрел. Мне кажется, впервые в жизни я вижу вещи в их истинном свете. В тот год Мур-Мур уехала на каникулы к родителям — дочерний долг.

— Адриена жила тогда уже в Париже?

— Да. Но она интересовала меня не больше, чем какая-нибудь канарейка, которую увидишь, зайдя к знакомым. Мур-Мур уехала всего на месяц, но я уже через неделю места себе не находил. Ночью рука моя натыкалась только на одеяло. В барах, в ресторане я инстинктивно поворачивался направо, чтобы поговорить с Мур-Мур. Это был самый длинный месяц в моей жизни. Я уже готов был позвонить ей, умолять, чтобы она все бросила и вернулась.

Отец Жаклин был профессором филологического факультета в Эксе, на юге Франции. Семья владела небольшой виллой в Бандоле, где и проводила каждое лето.

Ален не рискнул тогда поехать в Бандоль. Он боялся скомпрометировать Жаклин.

— Наконец она вернулась, но я еще ничего не решил. И вот как-то ночью в кабачке на Левом берегу мы сидели в компании с друзьями, и я у нее спросил, выйдет ли она за меня замуж. Так мы и поженились.

— Но это ничего не объясняет…

— Наоборот, этим-то все и объясняется. Я не знаю, что люди называют любовью, но у нас дело обстояло именно так. В иные дни нам приходилось класть зубы на полку. Не всегда, разумеется. Бывали у нас и пиршества. Но бывали и посты. Если ей, скажем, не удавалось пристроить статью. Я тогда еще не помышлял о журнале. Что касается Адриены, она жила у себя, в своей комнате и прилежно занималась.

— Вы брали ее с собой, когда отправлялись в театр или кафе?

— Время от времени. Нам больше нравилось быть вдвоем. Возможно, и она не искала нашего общества. Она любила сидеть, забившись в уголок, и смотреть в одну точку.

— И все-таки…

— Да. И все-таки это произошло. Глупо. Случайно. Я даже затрудняюсь сказать, кто из нас сделал первый шаг. Я был мужем ее сестры. Иначе говоря, на меня имела право только ее сестра — больше никто.

— Ты ее любил?

— Нет.

— Ты циник, — злобно бросил Бланше.

— Оставь. Я ведь тебя предупредил — разговор будет мужской. Ей так захотелось. Не отрицаю, быть может, хотел этого и я. Любопытства ради: что скрывается за ее бесстрастным лицом.

— А теперь ты знаешь?

— Нет… Да… Думаю, что она просто скучала…

— Настолько, что в течение почти семи лет…

— Но мы встречались не часто, время от времени.

— Что ты называешь время от времени?

— Примерно раз в неделю.

— Где?

— Какое это имеет значение?

— Для меня имеет.

— Если тебе так необходимо представить себе все подробности, тем хуже для тебя. В одном доме на улице Лоншан. Там сдаются однокомнатные меблированные квартиры.

— Но ведь это отвратительное место!

— Не мог же я отправиться с ней на Вандомскую площадь.

На Вандомской площади помещался роскошный особняк Французского банка, где служил Бланше.

— А некоторое время спустя она у подруги познакомилась с тобой, Ролан. Ты стал за ней ухаживать.

— Значит, она тебе решительно все рассказывала?

— Думаю, что да.

— Может быть, она даже с тобой советовалась?

— Может быть.

— Ну и сволочь же ты!

— Знаю. Но в таком случае нас на земном шаре миллионы. Потом она вышла за тебя замуж.

— Вы продолжали встречаться?

— Гораздо реже.

— Почему?

— Она стала хозяйкой дома. Потом забеременела.

— От кого?

— От тебя, не бойся. Я принимал все меры предосторожности.

— И на том спасибо!

— Дай мне договорить. Мур-Мур я об этом никогда не заикался. А я довольно часто рассказывал ей о своих похождениях.

— Так у тебя одновременно были еще и другие?

— Я, слава богу, не высокопоставленное должностное лицо, и мне не нужно дрожать за безупречную репутацию. Когда мне нравится девушка…

— Ты ложишься с ней в постель, а потом бежишь и рассказываешь об этом жене.

— А почему бы нет?

— И после этого ты утверждаешь, что вы друг друга любите!

— Ничего подобного я не утверждал. Я только сказал, что когда Мур-Мур не было рядом, мне ее не хватало.

— Моей жены тебе тоже не хватало?

— Нет. Это вошло в привычку. Может быть, каждый из нас боялся порвать, чтобы не огорчить другого. И все же этот момент настал. Около года назад, за два дня до Рождества, двадцать третьего декабря.

— Благодарю за точность!

— Спешу добавить, что в этот день между нами ничего не было. Мы только распили бутылку шампанского.

— И больше вы не встречались?

— У вас или у нас, в театре…

— А наедине?

— Нет.

— Поклянись!

— Если ты настаиваешь — пожалуйста, хоть я и не понимаю смысла этого слова.

Лицо Бланше постепенно наливалось краской, стало багровым, и от этого вся его фигура словно распухла, сделалась еще более рыхлой. А в общем-то все Бланше скрывали свою рыхлость под хорошо сшитой одеждой.

— Как ты объясняешь…

— Ты уверен, что не хочешь выпить?

— Теперь — да, налей мне немного.

Бланше поднялся и встал посреди комнаты, похожий на огромное привидение.

— Возьми.

— Все это откроется, не так ли?

— Боюсь, что да.

— Ты расскажешь обо всем следователю?

— Я буду вынужден отвечать на его вопросы.

— Журналисты ни о чем не подозревают?

— Прямых намеков они не делали.

— Я думаю о детях.

— Нет, ты думаешь не о детях. Если бы ты мог научиться быть искренним с самим собой и смотреть правде в глаза!

— Итак, около года назад…

— Клянусь тебе еще раз, если для тебя это что-то значит.

— Но если это так, не понимаю, почему Мур-Мур вдруг ни с того ни с сего вздумала…

— Убить свою сестру? Что ж, признаюсь тебе: я этого тоже не понимаю. Уходя из дому, она уже знала, что это сделает. Иначе она не взяла бы мой пистолет, к которому не прикасалась ни разу в жизни, по крайней мере, при мне.

— Возможно, — прошептал после минутного молчания Бланше, — тут замешан кто-то другой.

И он бросил на Алена притворно сочувственный взгляд, в котором сквозило явное злорадство.

— Ты думал о таком варианте? — напрямик спросил Бланше.

— Насколько я способен в настоящее время думать.

— Если у Адриены был кто-то еще…

Ален отрицательно покачал головой. По сравнению с Бланше черты его лица казались более резкими, более решительными.

— Ты заблуждаешься. Ты видишь все в превратном свете. Не забывай, в глазах Адриены я обладал главным образом тем достоинством, что принадлежал ее сестре. Иначе я был бы ей не нужен.

— Выходит, что…

Ого, этот надутый индюк, кажется, ожил. Даже рыхлости вдруг поубавилось — так весь и подобрался.

— Что ж, все очень просто. Волею судеб Мур-Мур и тут оказалась первой. Адриена снова не захотела отстать. Но на этот раз Мур-Мур надоело, и она устранила ее — раз и навсегда.

— Похоже, что тебя это не очень трогает…

Ален не стал спорить, он только пристально, в упор посмотрел на зятя. Бланше почувствовал, что зашел слишком далеко. На мгновение его охватил страх, физический страх, как бы его не ударили, не сделали ему больно…

— Прости.

Ален сидел неподвижно, со стаканом в руке.

— Так-то, — сказал он, чтобы что-то сказать. Потом поднялся и, направляясь к бару, произнес: — У каждого из нас есть к ним свой счет.

— И все это ты выложишь следователю?

— Все — нет…

— Но ведь ты только что говорил…

— Я расскажу лишь о том, что знаю. Все остальное — одни предположения.

— Ты никого не подозреваешь?

— Кто это мог быть? Нет.

— Но ведь ты же проводил со своей женой больше времени, чем я с Адриеной.

Ален пожал плечами. Разве он обращал внимание на то, что делала и чего не делала Мур-Мур. От нее требовалось одно: сидеть с ним рядом, возле его правого локтя, так, чтобы можно было до нее дотянуться и чтобы она слышала его голос.

— Ты думаешь, она будет давать показания?

— На вопросы комиссара она отвечать отказалась.

— Но, может быть, завтра?

— Почем я знаю. Лично мне на все наплевать.

Им нечего было больше сказать друг другу, и они молча бродили по просторной комнате. Несмотря на все выпитое, Ален не чувствовал опьянения.

— Ты не собираешься домой?

— Конечно, собираюсь. Но не думаю, что мне удастся заснуть.

— А я, наоборот, засну, как сурок.

Бланше надел пальто, отыскал шляпу и помедлил, не зная, следует ли протянуть руку Алену, который стоял довольно далеко от него.

— Как-нибудь на днях встретимся. Может быть, даже завтра. Следователь, вероятно, захочет устроить нам очную ставку.

Ален пожал плечами.

— Попытайся, чтобы… чтобы поменьше было разговоров об Адриене… чтобы о ней не сложилось слишком дурного мнения…

— Доброй ночи.

— Спасибо.

Он ушел, жалкий, неловкий. Закрыв за собой дверь, он даже не стал вызывать лифт, а прямо направился к лестнице.

Лишь тогда Ален дал себе волю — звериный вой вырвался из его груди.

III

Ночь прошла беспокойно. Ален то и дело просыпался, а один раз, проснувшись, с удивлением обнаружил, что лежит не на своем привычном месте, с левой стороны кровати, а на месте Мур-Мур. Его мучила изжога. В конце концов пришлось встать и полусонному тащиться в ванную, чтобы принять соду.

Едва рассвело, как он услышал над собой чей-то голос. Кто-то тряс его за плечо. Это служанка, мадам Мартен, будила его. Она приходила ежедневно в семь утра и уходила в полдень.

Сегодня выражение ее лица было сурово. Она окинула Алена недобрым взглядом.

— Кофе подан, — сообщила она сухо.

Ален никогда не нуждался в людской жалости. Он ненавидел сантименты. Он хотел смотреть на вещи трезво и считал себя циником; однако в это утро ему так не хватало человеческого участия!

Не надевая халата, он вошел в гостиную, где зажженные лампы пытались перебороть сумеречный свет раннего утра. За широкой стеклянной стеной сквозь мутную синь отсвечивали влагой темные крыши; вчерашние, рваные тучи умчались, небо было затянуто густой серой пеленой, плотной и неподвижной.

Обычно из окна открывалась вся панорама города — от собора Парижской богоматери до Эйфелевой башни. Но сегодня видны были только ближайшие крыши да несколько освещенных окон. Свет горел, несмотря на то что было уже восемь часов утра.

Он жадно пил кофе, оглядывая комнату, где стулья и кресла были вновь расставлены по своим местам, а пустые бутылки и стаканы исчезли.

Занятая уборкой мадам Мартен ходила взад и вперед по комнате, шевеля губами, будто говорила сама с собой. Ей было лет пятьдесят. На журнальном столике лежали газеты, которые она обыкновенно приносила утром, забирая их по дороге у привратницы. Но Ален не испытывал желания в них заглянуть.

Его не мутило с похмелья, но он чувствовал себя разбитым, душевно и физически. В голове по-прежнему было пусто.

— Хочу сразу же вас предупредить…

На этот раз губы шевелились уже не беззвучно. Она говорила.

— …что работаю у вас последний день.

Почему, она не объяснила. Впрочем, он и не просил у нее объяснений. Жуя рогалик — тесто вязло в зубах, — он налил себе вторую чашку кофе.

Наконец он решился, подсел к телефону и попросил соединить его с Сен-Вилье-ля-Виль.

— Алло!.. Лулу?

Лулу — Луиза Биран, их кухарка, жена садовника.

— Вы газету сегодня читали?

— Нет еще, но тут приходили соседи…

И у нее тоже голос был совсем не такой, как обычно.

— Вы не всему верьте, что станут говорить люди и что будет в газетах. Точно еще ничего не известно. Как Патрик?

Сыну было пять лет.

— Все в порядке.

— Примите меры, чтобы до него ничего не дошло.

— Сделаю все, что от меня зависит.

— А как вы там вообще?.. — прибавил он из вежливости.

— Вообще — ничего.

— Будьте так любезны, мадам Мартен, приготовьте мне еще чашечку.

— Да, сейчас вам лишняя чашка кофе не помешает.

— Я вчера поздно лег.

— То-то и видно, вся квартира вверх дном.

Он пошел чистить зубы, открыл краны, намереваясь принять ванну, но передумал и встал под холодный душ. Он не знал, чем заняться, куда себя деть. Обычно его утро подчинялось определенному ритму, движения были четкими, целеустремленными. А тут он забыл включить радио, а когда вспомнил, то так и не решился это сделать, боясь услышать свое имя и имена близких.

В его памяти возник похожий на тоннель длинный коридор, в конце которого он вручил полицейскому чемодан для Мур-Мур. Она тоже, должно быть, уже встала. Их, наверно, будят очень рано, часов в шесть?

— Ваш кофе на столе.

— Спасибо.

Он сел за стол прямо в купальном халате и, решившись наконец взять газеты, прочитал на первой странице:

Молодая журналистка — убийца своей сестры

А пониже более мелким шрифтом было напечатано:

Драма на почве ревности?

Тут же была помещена плохая фотография Мур-Мур: прикрыв лицо руками, его жена пересекает двор сыскной полиции.

У Алена не хватило мужества ни прочитать репортаж, ни просмотреть другие утренние газеты. Он не выспался. По утрам он всегда сразу ехал на улицу Мариньян, чтобы прийти в редакцию одним из первых и просмотреть почту.

Сегодня ехать на улицу Мариньян не хотелось. Ему вообще ничего не хотелось. Он подумал, не лечь ли ему и не поспать ли еще немного. Несмотря на враждебность мадам Мартен, ее присутствие действовало на него успокаивающе.

Он, кажется, что-то забыл? Ален знал, что день предстоит тяжелый, предельно загруженный, но не в силах был стряхнуть с себя оцепенение. В голове был сплошной туман.

Ах да! Вспомнил! Адвокат! Лучше других он знал адвоката, который занимался делами его еженедельника. Он же консультировал Алена, когда тот начал выпускать пластинки. Звали его Эльбиг — Виктор Эльбиг. Кто он по национальности, определить было трудно. Говорил он с акцентом, который можно, было принять в такой же мере за чешский, как и за венгерский или польский.

Занятный человечек маленького роста, неопределенного возраста, толстенький, сияющий, в огромных, похожих на лупы очках, с ярко-рыжими волосами.

Жил он одиноко в квартире на Школьной улице, среди невероятного беспорядка, что не мешало ему быть одним из известнейших адвокатов по гражданским делам.

— Алло! Виктор? Я тебя не разбудил?

— Что ты! Разве ты забыл, что мой день начинается с шести утра? Я уже знаю, о чем ты меня сейчас попросишь.

— Ты видел газеты?

— Во всяком случае, я достаточно осведомлен, чтобы посоветовать тебе обратиться к Рабю.

Филипп Рабю был адвокатом, успешно выступавшим в самых нашумевших процессах последних двадцати лет.

— Тебе не кажется, что тем самым ты заранее признаешь дело трудным?

— Но ведь твоя жена убила свою сестру, так?

— Да.

— Она этого не отрицает?

— Она созналась.

— Как она мотивирует свой поступок?

— Никак.

— Это уже лучше.

— Почему?

— Потому что Рабю продиктует ей линию поведения. А как это отзовется на тебе?

— Что ты имеешь в виду?

— Быть может, читателям твоего еженедельника не очень придется по душе роль, которую ты в этом деле играл.

— Никакой роли я не играл.

— Это правда?

— Я думаю, что правда. Вот уже скоро год, как я не прикасался к ее сестре.

— Тогда звони Рабю. Ты с ним знаком?

— Довольно хорошо.

— Желаю удачи!

Филипп Рабю живет на бульваре Сен-Жермен. Ален часто встречался с ним на премьерах, ужинах и коктейлях. Итак, номер его телефона.

Четкий, даже резкий женский голос:

— Кабинет адвоката Рабю.

— Говорит Ален Пуато.

— Подождите, пожалуйста, минутку. Я сейчас посмотрю.

Он терпеливо ждал. Квартира на бульваре Сен — Жермен была огромной. Однажды он по какому-то торжественному случаю попал туда на прием. Видимо, адвокат сегодня еще не заходил к себе в кабинет.

— Рабю слушает. Я в общем-то ждал вашего звонка.

— Я сразу подумал о вас, чуть было даже не позвонил вчера вечером, но не осмелился вас побеспокоить.

— Я выступал вчера с защитой в Бордо и вернулся очень поздно. Ваше дело представляется мне не слишком сложным. Я только удивлен, каким образом мог такой человек, как вы, влипнуть в подобную историю. Она наделает шуму, и тут уж ничего не попишешь. Вы не знаете, дала ваша жена уже какие-нибудь показания?

— Судя по словам комиссара Руманя, она только призналась в убийстве, но на другие вопросы отвечать отказалась.

— Для начала неплохо. А муж?

— Вы его знаете?

— Я с ним встречался.

— Бланше утверждает, что для него это полная неожиданность. Он провел часть минувшей ночи у меня.

— Он питает к вам неприязнь?

— Если и питал, то забыл об этом. Бланше сам не знает, на каком он свете. Я тоже.

— В таком деле, старина, нелегко будет затушевать неблаговидность вашей роли.

— Но ведь не из-за меня же это произошло.

— Разве вы не были любовником вашей свояченицы?

— Последнее время уже не был.

— С каких пор?

— Около года.

— Вы рассказали эту историю комиссару?

— Рассказал.

— И он поверил?

— Но это же правда.

— Правда или нет, но публику это будет шокировать.

— Но ведь речь идет не обо мне, а о моей жене. Сегодня ее снова будут допрашивать.

— Конечно…

— Я хотел бы, чтобы вы согласились ее повидать.

— Я завален делами, но вам я отказать не могу. Кто из следователей ведет дело?

— Не знаю.

— Вы говорите из дому?

— Да.

— Не уходите, пока я вам не позвоню. Постараюсь разузнать подробности во Дворце правосудия.

Ален набрал номер телефона редакции:

— Это вы, Мод?

Одна из телефонисток, с которой он любил иногда уединиться на часок.

— Как вы себя чувствуете, патрон?

— Сами понимаете как, крольчишка. Борис уже пришел?

— Просматривает почту. Соединяю.

— Алло! Борис?

— Да, Ален! Я был почти уверен, что ты не приедешь утром в редакцию, и занялся почтой…

Фамилия Бориса была Малецкий. У Алена он работал главным редактором. Жил он в предместье Парижа, по дороге на Вильнев-Сен-Жорж, с женой и четырьмя или пятью детьми. Борис был одним из немногих сотрудников журнала, кто не проводил время в компании с Аленом и его приятелями, а сразу после работы уезжал домой.

— Журнал вышел?

— Уже поступил в продажу.

— Телефоны пока молчат?

— Трезвонят без передышки. По всем номерам. Ты чудом ко мне прорвался.

— Чего им надо?

— Это в основном женщины. Горят желанием узнать, правда ли это.

— Что именно?

— Что ты был любовником свояченицы, как намекают газеты.

— Ничего похожего я репортерам не говорил.

— Да. Но это не мешает им строить догадки.

— Что вы им отвечаете?

— Что расследование только началось и пока ничего не известно.

— Как будет со следующим номером? — спросил Ален, выдавая этим вопросом свою растерянность.

— Все нормально. Если ты спрашиваешь мое мнение, я считаю так: никаких намеков на случившееся. Содержание оставим таким, как намечали.

— Да, ты, конечно, прав.

— Тебя здорово выбило из колеи?

— Минутами бывает скверно. Возможно, я к вам заеду в течение дня. Сидеть здесь в одиночестве — выше сил.

Ален снова попытался припомнить, что он предполагал сегодня делать. Вчера вечером ему казалось, что день будет плотно заполнен и не останется ни минуты о чем-нибудь подумать. И вот он торчит в своей застекленной комнате, одинокий, как маяк на скале.

У Алена были родители, и он давно собирался их навестить. Они жили неподалеку на площади Клиши вот уже скоро полвека, но Ален редко навещал мать и отца.

Он уже направился было к двери, но спохватился, что ему должен звонить Рабю. Тогда он снял трубку, решив поговорить с матерью. Его не волновало то, что мадам Мартен слышит все его разговоры. Отныне у него нет секретов, ничего, что было бы скрыто от постороннего взгляда. Газеты не упустят случая разобрать по косточкам его жизнь.

— Алло! Мама? Это я, Ален. Я хотел бы к вам заехать, но не знаю, смогу ли выбрать минутку. Я сейчас дома… Нет. Мадам Мартен еще здесь. Она только что потребовала расчет… Почему? А ты не читала газеты? А папа? Он ничего не сказал?.. Ни слова? Он у себя в кабинете?

Его отец был зубным врачом и принимал больных с восьми часов утра до восьми вечера, а то и позже.

Это был крупный мужчина с седыми волосами ежиком и серыми глазами. От него веяло таким спокойствием, таким терпением и состраданием, что больные стыдились показывать перед ним свой страх.

— Что, что? А… Нет, кое-что правда, а кое-что наврано. Вранья с каждым днем будет прибавляться. Загляну к вам, как только смогу. Целую, мама. Передай привет отцу.

Мадам Мартен с тряпкой в руках изумленно уставилась на него: как это у такого чудовища могут быть отец и мать.

Чем еще заполнить часы ожидания? Он курил сигарету за сигаретой. Перед его глазами вставал Дворец правосудия на набережной Орфевр, виделись его мрачные коридоры и камеры предварительного заключения, он неотступно думал о всей той сложной и страшной машине, которая вот-вот придет в действие, но пока что словно забыла о его, Алена, существовании.

А чем заполняют время там эти женщины, арестантки? Что делают в часы, свободные от допросов?

В десять часов раздался телефонный звонок. Он бросился к аппарату.

— Алло! Я слушаю…

— Соединяю вас с мэтром Рабю.

— Алло! Алло! Это Рабю?

— Да, я у телефона. Все в порядке. Следователя уже назначили. Его фамилия Бените. Что вам о нем сказать… Довольно молод, лет тридцать пять — тридцать шесть. Порядочен, не карьерист. В одиннадцать часов он вызывает вашу жену на допрос. Она будет давать показания в моем присутствии.

— Значит, полиция передает ее судебным властям?

— Да, поскольку она созналась и сомнений в личности убийцы нет.

— А меня допрашивать будут?

— Когда дойдет очередь до вас, пока не знаю. Это станет известно к полудню, я вам сразу же сообщу. Сейчас я уезжаю во Дворец правосудия. Куда вам позвонить?

— В редакцию. Если не застанете меня на месте, скажите телефонистке, она мне передаст.

Какие у него еще дела? Ах да.

— Сколько я вам должен, мадам Мартен?

Она достала из кармана передника листок бумаги. На нем были написаны карандашом цифры. В общей сложности ей причитается сто пятьдесят три франка. Он вынул из бумажника две стофранковые ассигнации. О том, чтобы вернуть сдачу, она и не заикнулась.

— Ключ оставите у привратницы.

— Если вы никого не сможете найти…

— Спасибо. Я обойдусь.

Лифт он вызывать не стал — спустился пешком. Лестница была широкая, просторная — и зачем только изуродовали ее этими витражами, они придают ей такой старомодный, претенциозный вид. На каждую площадку выходила всего лишь одна квартира. На третьем жили богачи латиноамериканцы, семья с четырьмя детьми, «роллс-ройсом» и шофером. Хозяин квартиры в свое время получил образование во Франции, а затем стал у себя на родине главой государства, он стоял у власти в течение многих лет, но был свергнут в результате военного переворота.

На втором этаже помещалось правление акционерного общества по добыче нефти. На первом — консульство.

Привратницкая была роскошная — настоящий салон, привратница, мадам Жанна, — весьма почтенного вида дама, муж ее служил в каком-то министерстве.

Сегодня она прятала от него глаза, еще не решила, как с ним держаться.

— Мне так жаль вашу жену, — пробормотала она наконец.

— Да…

— Один господь знает, когда она теперь снова будет дома.

— Надеюсь, что это произойдет в самом ближайшем будущем.

Он ненавидел фальшь сочувственных слов, но сейчас уже начинал привыкать.

— Скажите, пожалуйста, мадам Жанна, не знаете ли вы какой-нибудь женщины, которая согласилась бы обслуживать меня?

— Разве мадам Мартен от вас уходит?

— Да, только что отказалась.

— Вообще-то ее можно понять, хотя сама я, наверно, так бы не сделала. Люди иной раз поступают необдуманно. Особенно мужчины, вы согласны?

Он не стал возражать. Но она будет считать, что во всем виноват только он. Стоит ли зря тратить время на разубеждения?

Есть у меня тут на примете молодая женщина. Она ищет работу. Постараюсь увидеть ее сегодня. Вам ведь только на утренние часы, да?

— Как ей будет удобно.

— А с оплатой?..

— Сколько скажет, столько и буду платить.

Дождь лил по-прежнему. Над головами прохожих покачивались раскрытые зонтики. Решетка парка Монсо в конце улицы казалась чернее обычного, позолота на ее остриях потускнела.

Идя машинально к своей малолитражке, он вдруг вспомнил про машину Мур-Мур. Где она ее оставила? Неужели автомобиль все еще стоит на Университетской улице у дома Бланше?

Он не мог бы объяснить почему, но ему стало неприятно при мысли, что машина жены брошена без присмотра под открытым небом. Он повернул на Левый берег и направился к Университетской. В пятидесяти метрах от особняка, где во втором этаже жила со своим мужем Адриена, стояла, блестя под дождем, машина Мур-Мур. Перед решеткой дома темнели две-три кучки любопытных. Вероятно, были среди них и журналисты.

Несколько минут спустя он остановил машину на улице Мариньян и нырнул в подъезд здания, где помещалась редакция его журнала. Когда-то она занимала один только верхний этаж, но мало-помалу отделы ее расползлись по всему дому. На первом этаже размещались приемные, бухгалтерия, кассы. Он вошел в лифт, поднялся на четвертый этаж и зашагал по коридорам. Из открытых дверей вырывались пулеметные очереди пишущих машинок.

Первоначально дом предназначался под квартиры. Но впоследствии, при переделке жилых комнат в служебные помещения, одни перегородки снимались, другие ставились заново. Образовался целый лабиринт коридоров, переходов со ступеньками, тупичков.

Проходя мимо открытых дверей, Ален приветливо помахивал рукой, здороваясь с людьми, работавшими в отделах. Наконец он дошел до своего кабинета, где сегодня его заменял Малецкий.

Он и с ним поздоровался, приветственно помахав рукой, и тут же снял телефонную трубку.

— Соедините-ка меня с гаражом, крольчишка. Да, да, на улице Курсель. Линия занята? Ну соедините меня, как только освободится.

На столе, как всегда, ждала горка писем. Он вскрыл один конверт, другой, третий, но смысл написанного не доходил до него.

— Алло! Да, да. Алло! Гараж на улице Курсель? Это Бенуа?.. Говорит Пуато… Да. Спасибо, старина. На Университетской осталась машина моей жены… Нет, чуть подальше, за министерством… Ключ?.. Не знаю. Скажите механику, чтобы захватил с собой необходимые инструменты… Да, пусть отвезет ее к вам в гараж. Оставьте ее у себя… Да, да… Помыть? Если хотите.

Малецкий смотрел на него с любопытством. Отныне он постоянно будет ловить на себе чьи-то любопытные взгляды — что бы он ни сказал и ни сделал. Как на это реагировать? Как вообще вести себя человеку, попавшему в его положение?

На первой странице газеты, лежавшей на его рабочем столе, он увидел свою фотографию: он стоит со стаканом виски в руке, волосы в беспорядке.

Со стаканом? Это уже похоже на подножку. Не слишком-то они с ним по-джентльменски.

Он заставил себя проболтаться в редакции довольно долго, пожимал чьи-то руки, бросал обычное свое «Привет, старикан».

Внешне он держался гораздо лучше их: они терялись, не зная, как с ним говорить, как на него смотреть. Он поднялся на самый верх, в бывшие мансарды, переоборудованные в большой макетный зал. Один из фотографов, Жюльен Бур, и метранпаж Аньяр колдовали над клише.

— Привет, ребята.

Он взял стопку фотографий и раскинул их перед собой на столе. Это были в большинстве обнаженные женщины, но снятые в той особой манере, которую изобрел журнал «Ты». Голые и полуголые красавицы смотрелись целомудренными скромницами.

В них должен видеть свое отражение каждый человек, — внушал когда-то Ален своим первым сотрудникам.

Так же, как каждый человек должен узнавать себя в рассказах, заметках, статьях, помещаемых журналом. Это были истории, выхваченные из повседневной жизни. Будничные драмы, знакомые тысячам и тысячам людей. С первой рекламной афиши журнала, расклеенной несколько лет назад на стенах парижских домов, в прохожих утыкался энергичный указательный палец. «Ты!» — взывал он повелительно.

Перед этим метровым «Ты!» не в силах был устоять ни один человек.

«О чем я вам толкую, кролики? Вот о чем. Мы издаем журнал не для всех, а для каждого, для каждого в отдельности. Каждый должен чувствовать, что мы обращаемся лично к нему и ни к кому другому. Понимаете?»

Ты… У тебя дома… Вместе с тобой… В тебе самом…

Он снова спустился к себе. Не успел он открыть дверь кабинета, как Малецкий протянул ему телефонную трубку.

— Рабю… — шепнул главный редактор.

— Алло! Есть новости? Дала она какие-нибудь показания?

— Нет. Отсюда мне говорить неудобно. Приезжайте в половине первого во Дворец правосудия, я буду ждать вас в буфете, позавтракаем вместе. Следователь поручил мне передать вам, что он вызывает вас в два часа дня на очную ставку.

— Очную ставку с женой?

— Разумеется, — ответил Рабю, и в трубке послышались гудки.

Адвокат говорил с ним как-то сухо, словно был чем-то недоволен.

— Я не знаю, смогу ли вернуться во второй половине дня. В общем, выпуском следующего номера я заниматься не буду.

Он медленно спускался по лестнице. А сколько лет его спрашивали:

«Куда это ты бежишь?»

Он всегда торопился, всегда куда-то мчался, вся жизнь была одним стремительным бегом.

Сегодня он с удивлением отметил, что уже не бежит, а — как и все люди — идет, и даже идет неторопливее их. Замедлились все его движения, сигарету и ту он раскуривал не торопясь. Он кинул взгляд к сторону бара, напротив здания редакции, поколебался и перешел улицу, не обращая внимания на дождь.

— Виски? Двойную порцию?

Он кивнул и, чтобы не вступать в разговор с барменом, стал глядеть в окно. Времени оставалось ровно столько, чтобы не спеша доехать до Дворца правосудия и найти стоянку для машины. Париж хмурился, что-то гнетущее чувствовалось в воздухе. Машины еле ползли по мостовой. Крутя баранку, Ален успел выкурить две сигареты, прежде чем поставил машину. От места стоянки до бульвара перед Дворцом правосудия пришлось порядочный кусок отмахать пешком.

Темный, старомодный зал буфета был ему хорошо знаком. Давно, в самом начале своей журналистской карьеры, он приходил сюда как репортер отдела полицейской хроники. Рабю уже в то время слыл одним из светил адвокатуры. Когда он быстрыми шагами проходил по коридорам Дворца или шел через приемный зал, молодые и даже не очень молодые адвокаты почтительно расступались перед его развевающейся мантией, откидные рукава которой взлетали у него за плечами, словно крылья.

Ален поискал глазами мэтра Рабю, но не увидел его. За столиками в ожидании судебного разбирательства, назначенного на вторую половину дня, шептались со своими адвокатами подсудимые, не взятые под стражу.

— Вы заказывали столик?

— Нет, я жду мэтра Рабю.

— Пожалуйте сюда.

Его посадили у окна — любимое место Рабю. Несколько минут спустя появился и он сам. Грузный, с бычьей шеей, он таким решительным шагом шел через почти пустой двор, словно ему сейчас предстояло войти в зал судебного заседания. В руках — ни портфеля, ни бумаг.

— Вы уже что-нибудь заказали?

— Нет.

— Тогда, пожалуйста, мне мясное ассорти по-английски и полбутылки бордо.

— Мне то же самое.

Выражение лица мэтра Рабю не предвещало ничего хорошего.

— Как она?

— Все так же. Образец невозмутимости и упорства. Если она будет держаться такой линии на суде, присяжные упекут ее на максимальный срок.

— Она ничего не объяснила?

— Когда Бените спросил ее, признает ли она себя виновной в убийстве сестры, она ограничилась односложным «да». На второй вопрос: когда именно созрела у нее мысль об убийстве — до того как она утром взяла револьвер или позднее, — она ответила, что, беря браунинг, еще не была уверена, как поступит, и утвердилась в своем намерении лишь потом.

Им принесли холодное мясо и вино, они замолчали, занявшись едой.

— Бените — терпеливый парень и хорошо воспитанный. Он проявил по отношению к ней редкую снисходительность. Боюсь, я бы на его месте не выдержал, влепил бы ей пару затрещин.

Ален молча ожидал продолжения, но его темные глаза загорелись гневом. Он много слышал о Рабю, о грубой напористости, которой были в значительной мере обязаны его адвокатские лавры.

— Одного не пойму: как она в тюрьме умудрилась сохранить такой вид. Вы бы посмотрели: словно только что вышла от своего парикмахера. Прическа — волосок к волоску. Лицо свежее, отдохнувшее. Костюм — будто сейчас из-под утюга.

Зеленый костюм. Она его сшила всего три недели назад. Вчера утром он ушел раньше нее и не знал, во что она была одета.

— Держится так, точно явилась с визитом. Кабинет Бените — наверху; вы знаете, наверно, эти старые помещения, модернизация их пока не коснулась. Пылища, папки с делами свалены прямо на пол целыми штабелями. Да, да, она в этой обстановке производила впечатление светской дамы, которая явилась с визитом и боится запачкаться. Бените настойчиво пытался выяснить мотивы преступления. Но она ограничилась немногословным объяснением: «Я ненавидела сестру всю жизнь». На это он вполне резонно заметил, что ненависть еще не основание для убийства. Она возразила: «У кого как». Я потребую, чтобы ее подвергли психиатрической экспертизе. Но, к сожалению, никакой надежды, что вашу жену признают невменяемой, нет.

— Да, — нерешительно прервал его Ален, — Мур-Мур всегда была несколько своенравной. Склонной к неожиданным поступкам. Я неоднократно говорил ей об этом. В ней было что-то от котенка, который, знаете, спокойно мурлычет у камина и вдруг ни с того ни с сего вскакивает и бросается в другой конец комнаты. Оттого-то я и прозвал ее Мур-Мур.

Рабю безмолвно смотрел на него, только челюсти его двигались, пережевывая кусок холодной говядины.

— На этом не сыграешь, — наконец обронил он небрежно, словно собеседник изрек явную глупость. — Бените пытался у нее выяснить, не замешана ли тут ревность, но она на это никак не реагировала, даже рта не раскрыла. Сколько он ни бился, ему не удалось вытянуть из нее ни слова. Это было молчание не просто упорное — презрительное.

Он отрезал еще кусок мяса. Ален тоже был занят едой. По сторонам он не глядел. Необъятность вселенной сузилась вдруг до этого маленького столика, за которым они сидели. Соседние столики — это были уже другие, чуждые миры.

— Но самое скверное то, что произошло потом, после выстрелов, и этого нельзя будет ни обойти, ни замять. Когда вашу жену увели в камеру…

— На нее надели наручники?

— Да, при переводе из помещения в помещение наручники обязательны. Таков порядок. Так вот, мы на минуту остались с Бените вдвоем. Он только что получил заключение медицинского эксперта. Адриена Бланше умерла не сразу, она прожила еще минут пять…

Все еще не понимая, куда клонит адвокат, Ален замер со стаканом в руке — он смотрел на Рабю, еле сдерживая нетерпение.

— Вам, должно быть, уже известно, что няня — они зовут ее Нана, но ее подлинное имя Мари Потра — за минуту до убийства находилась с детьми в соседней комнате. Услышав, что женщины о чем-то громко заспорили — они перешли почти на крик, — Мари догадалась увести мальчика и девочку на кухню. Но едва они вышли в коридор, раздались выстрелы. Мальчик чуть было не вырвался: он хотел посмотреть, что случилось. Няне пришлось утащить обоих детей почти насильно. На кухне она передала их кухарке.

Ален хорошо знал квартиру Бланше и действующих лиц драмы, ему не стоило труда представить себе, как это все происходило.

— Вам, конечно, известно, что кухня расположена в противоположном конце квартиры? Няня шепотом приказала кухарке не выпускать детей из кухни. Я не сомневаюсь, что Бените, как человек добросовестный, непременно пошлет на квартиру к Бланше эксперта, и они точно, по минутам высчитают, сколько времени потратила няня, чтобы отвести детей на кухню и вернуться обратно.

Прежде чем войти в комнату, Мари Потра прислушалась. Но за дверью было тихо, и, постояв в нерешительности, она постучала.

Ей не ответили. Допустим, на все это ушло три минуты. Так вот, когда она открыла дверь, она увидела, что ваша жена стоит у окна, прижавшись лицом к стеклу, а сестра ее лежит на полу в полуметре от туалетного столика, головой на ковре, ногами на паркете, приоткрыв рот, и тихо стонет.

Попробуйте-ка тут построить оправдательную речь! — заключил Рабю, втыкая вилку в кусок ветчины. — Застрелила родную сестру. Так… Хотя, конечно, лучше было бы, если б она стреляла не в сестру. В кого угодно — только не в сестру. Люди еще не избавились от веры в святость уз кровного родства — проблема Каина и Авеля, знаете ли. Ревность — согласен, это можно понять. Но стрелять в родную сестру и потом целых четыре или пять минут стоять рядом, присутствовать при ее смертных муках и ничем — ничем! — не помочь ей, даже не позвать на помощь… Должен вам сказать, не в моей власти помешать Мари Потра явиться в суд, ибо главным свидетелем обвинения будет она. А на суде ее попросят рассказать, в каком положении она застала умирающую, и тут она сообщит, что убийца стояла у окна.

Ален опустил голову — возразить было нечего. Да, Рабю прав. И все-таки тут что-то не так. Рабю прав, но в его словах еще не вся правда.

Правды он не знал, как и все остальные, но, кажется, она начинала брезжить ему.

— Как давно вы вступили в связь со свояченицей?

— Последнее время мы уже не были близки.

— А сколько времени были?

— Около семи лет. Это не совсем то, что вы думаете. Между нами установилось что-то вроде дружбы, очень нежной, но не…

— Погодите. Интимные отношения между вами существовали? Да или нет?

— Да.

— Где же вы встречались?

— Я снял меблированную квартиру на улице Лоншан.

— Дрянь дело.

— Почему?

— Ну, потому хотя бы, что респектабельные буржуа стараются держаться подальше от таких мест. Улицы вроде Лоншан кажутся им подозрительными и связываются в их сознании с пороком.

— Но это же все было так невинно! — пытался настаивать Ален.

Нет, даже Рабю вряд ли поймет, что он хочет сказать. Во всяком случае, Ален уже не был уверен, что это так ясно и просто.

— Когда вы там были в последний раз?

— Двадцать третьего декабря. С тех пор прошел почти год.

— Ваша жена знала об этих отношениях?

— Нет.

— Она ревнива?

— Если мне случалось переспать с какой-нибудь бабенкой, Мур-Мур никогда не упрекала меня.

— Вы рассказывали ей о ваших встречах с другими женщинами?

— Иногда. В минуту откровенности.

— Она не подозревала о вашей связи со свояченицей?

— Насколько мне известно — нет.

— Вы не думаете, что тут может быть замешан другой мужчина?

Разговор грозил принять тот же оборот, что и вчера ночью во время объяснения с зятем.

— Мне ничего не остается, как согласиться с вашим предположением.

— Я спрашиваю о другом: имеются ли у вас лично какие-либо подозрения на этот счет?

— Нет, никаких.

— Вы много времени проводили в обществе жены?

— Утром я уходил раньше нее. Когда ей, например, надо было написать статью. Обычно она это делала дома. Иной раз она задерживалась, чтобы поговорить по телефону с сыном, он у вас живет на нашей вилле «Монахиня».

— Сколько лет ему?

— Пять.

— Это хорошо. Хорошо, а может, и плохо. Смотря по обстоятельствам. Продолжайте.

— Около одиннадцати она — почти ежедневно — звонила мне в редакцию и спрашивала, где я обедаю. А затем мы, как правило, встречались в ресторане.

— Продолжайте.

Рабю отодвинул тарелку, раскурил трубку.

— Из ресторана она чаще всего отправлялась брать интервью. Ее специальностью были беседы с заезжими знаменитостями. Длинные, обстоятельные. Собственно, даже не интервью, а нередко настоящие очерки, печатавшиеся с продолжением. Затем она снова звонила или присоединялась ко мне в нашем любимом баре «Колокольчик», на улице Мариньян. Мы там собирались в восьмом часу своей компанией — человек десять-двенадцать.

— И ужинали — тоже в компании?

— По большей части, да.

— Домой возвращались поздно?

— По правде сказать, раньше часу ночи почти никогда не удавалось. Часа в два-три.

— Картина ясная, жили на холостую ногу. А присяжные, как бы они ни беспутничали, ведут все-таки семейный образ жизни. Ужин в кругу семьи, да еще с непременной суповой миской на столе, — одно упоминание об этом, и они приходят в умиление, размякают.

— Мы супа не едим, — холодно отозвался Ален.

— Завтра вашу жену переведут в тюрьму Птит-Рокетт. Я ее там навещу. Вы тоже можете попросить разрешения на свидание, но я сомневаюсь, чтобы вам его дали на данном этапе следствия.

— А что газеты?

— Вы не читали? Пока что комментарии довольно сдержанные. Вы в Париже на виду, поэтому коллеги ваши слишком далеко заходить не решаются. Тем более что и жена у вас — журналистка.

Они посидели еще минут десять, потом пересекли внутренний двор и взошли на крыльцо. В коридоре следственного отдела у дверей с номерными табличками дожидались арестанты в наручниках. Каждого охраняли двое полицейских. Перед дверью в глубине коридора толпились фоторепортеры и газетчики.

Рабю передернул плечами:

— Этого следовало ожидать.

— Вчера они нагрянули ко мне домой.

— Знаю. Я видел фото в газетах.

Вспышки «блицев». Толкотня. Адвокат властно постучал и открыл дверь, пропуская Алена вперед.

— Прошу прощения, мой дорогой. Я не хотел, чтобы встреча месье Пуато с женой произошла перед дверьми вашего кабинета, на глазах у репортеров. Но, кажется, мы пришли слишком рано.

— На три минуты.

Следователь поднялся с места и предложил им сесть. Судебный секретарь, расположившийся в конце стола, никак не реагировал на их появление.

Ален разглядывал следователя. Светловолосый, спортивного вида, спокойный, в отлично сшитом сером костюме. Длинные, узкие кисти рук, на одном из пальцев — перстень с печаткой.

— Вы ознакомили месье Пуато с ходом дела?

— Мы сейчас завтракали у нас в буфете.

— Прошу извинить меня, месье Пуато, за то, что вызвал вас на очную ставку, которая может быть вам неприятной, но я вынужден это сделать.

Ален с удивлением почувствовал, что горло его словно сжала чья-то рука.

— Я буду рад увидеть свою жену, — произнес он внезапно охрипшим голосом. Только теперь он вдруг осознал, какая непроходимая пропасть легла между ним и ею. Ему показалось, что с тех пор, как они расстались, прошла вечность. Он с трудом мог восстановить в памяти ее черты.

А между тем лишь немногим более суток отделяло его от вчерашнего утра. Мадам Мартен тронула его за плечо, и он проснулся. Потом в гостиной выпил кофе с двумя рогаликами и перелистал газеты. Шапки на первых страницах сообщали о буре над Ла-Маншем: затонуло рыболовное судно, в Бретани вода прорвала плотину, в нескольких городах на побережье затоплены подвалы домов.

Одевшись, как и в любое другое утро, он подошел к кровати и склонился над женой — она лежала такая теплая, разогретая сном. Ресницы ее дрогнули, она открыла глаза.

«Я пошел. Ты позвонишь?»

«Сегодня не смогу, я же тебе еще вечером сказала. У меня встреча в отеле «Крийон», там я и пообедаю».

«Тогда — до вечера?»

«До вечера».

Он с улыбкой потрепал ее по волосам. А она улыбнулась в ответ? Сколько он теперь ни старался, он не мог этого припомнить.

— Курите.

— Спасибо.

Он машинально взял сигарету. Совместное ожидание вызвало чувство неловкости, а завести какой-нибудь ничего не значащий разговор казалось немыслимым.

К счастью, раздался стук в дверь. Они встали — все трое. Только секретарь, как пришитый, сидел на своем стуле. Мур-Мур вошла в сопровождении двух полицейских. Они захлопнули дверь под носом у фоторепортеров и затем сняли с нее наручники.

— Подождите арестованную в коридоре.

Их разделяло расстояние всего в каких-нибудь два метра.

Она была в своем блекло-зеленом костюме с блузкой ручной вышивки и в элегантной шапочке из того же материала, что и костюм, красиво оттенявшей темно-каштановые волосы.

— Садитесь, пожалуйста.

Она взглянула сначала на следователя, потом на адвоката. Наконец взгляд ее остановился на муже.

Алену показалось, что в глазах жены быстро-быстро, сменяя друг друга, промелькнули тени разноречивых чувств: сначала удивление — возможно, потому, что лицо Алена поразило ее непривычной оцепенелостью, неподвижно застывшими зрачками глаз; потом чуть приметная искорка иронии — да, да, иронии, он не мог ошибиться, — потом какой-то проблеск теплоты или дружеского сочувствия.

— Прости, что я навлекла на тебя столько неприятностей, — тихо проговорила она, берясь за спинку стула.

Ален стоял точно окаменелый. Он не нашелся, что ей ответить, и молча сел. Их разделял лишь мэтр Рабю, слегка отодвинувшийся со своим стулом назад.

Следователь был явно сбит с толку словами Мур-Мур и тянул время, пытаясь собраться с мыслями.

— Могу ли я истолковать ваши слова, мадам, в том смысле, что все случившееся на Университетской улице не имеет никакого отношения к вашему мужу?

Рабю даже заерзал на стуле — он боялся того, что может сейчас услышать.

— Мне нечего прибавить к моим прежним показаниям.

— Вы любите вашего мужа?

— Вероятно.

Она не взглянула на него, только повела глазами по сторонам, словно искала сигарету. Трое мужчин вокруг нее курили. Бените, проявив догадливость, протянул ей свою пачку.

— Вы его ревновали?

— Не знаю.

— А ваш муж не состоял в любовной связи с вашей сестрой?

Она повернулась к Алену — в первый раз — и непринужденно проговорила:

— Я думаю, что он мог бы дать на этот вопрос более исчерпывающий ответ, чем я.

— Вопрос обращен к вам.

— Мне нечего вам сказать.

— Когда вам впервые пришла мысль убить сестру?

— Трудно сказать.

— Раньше, чем вчера утром? Хочу вам напомнить, что, уходя из дому, вы взяли из столика вашего мужа лежавший в выдвижном ящике пистолет.

— Да, взяла.

— С какой целью?

— Мне нечего вам сказать.

— Вы решили держаться той же тактики, что и утром?

— Я буду держаться ее все время.

— Вы опасаетесь, что ваши показания кому-то повредят?

Она только пожала плечами.

— Вы щадите вашего мужа?

Снова те же сухие слова:

— Мне нечего вам сказать.

— Вы раскаиваетесь в содеянном?

— Не знаю.

— Вы бы и теперь поступили так же?

— Смотря по обстоятельствам.

— Что вы имеете в виду?

— Так… ничего.

— Я думаю, мэтр, было бы неплохо, если бы вы поговорили с вашей подзащитной. Возможно, ваши советы пошли бы ей на пользу.

— Для этого мне необходимо побеседовать с нею наедине и услышать, что она мне скажет.

— Завтра вы сможете говорить с ней, сколько пожелаете.

Он раздавил окурок сигареты в рекламной пепельнице, стоявшей на столе.

— Месье Пуато, можете задать вашей жене любые вопросы, какие сочтете нужным.

Ален поднял голову и взглянул в обращенное к нему лицо Мур-Мур. Она спокойно, бесстрастно ждала его вопросов.

— Послушай, Мур-Мур…

Он умолк. Ему — так же, как и ей — сказать было нечего. Он произнес ее прозвище, словно заклинание, надеясь, что ему удастся высечь хоть искорку живого чувства в ее сердце.

Долго — несколько секунд — смотрели они друг другу в глаза. Она терпеливо ждала. Он подыскивал нужные слова — и не мог их найти.

Это походило на ребячью игру: так двое детей смотрят друг на друга в упор и ждут, кто первый засмеется.

Но ни он, ни она не засмеялись, даже не улыбнулись. Ален сдался.

— У меня нет вопросов, — сказал он, повернувшись к следователю.

Всем было не по себе, лишь она сохраняла невозмутимость. Следователь, не скрывая досады, нажал кнопку электрического звонка. В коридоре зажужжал зуммер, и дверь отворилась.

— Отведите мадам Пуато в камеру.

Пока что она еще мадам, но скоро она станет подследственной, а потом и подсудимой.

Только сейчас Ален заметил, что за окнами уже темно, не мешало бы им зажечь свет. Он услышал звук защелкнувшихся наручников, дробный стук каблуков-гвоздиков, потрескивание «блицев».

Дверь затворилась. У Рабю был такой вид, точно он хотел что-то сказать.

— Вы хотите сделать какое-то заявление, мэтр? — спросил его следователь.

— Пока что нет. Вот поговорю с ней завтра…

Когда они вышли, коридор был почти пуст. Журналисты исчезли.

IV

Он одиноко стоял перед решеткой Дворца правосудия на пронизывающем ветру, под дождем и не знал, куда идти. Он упрямо не желал отдаваться во власть этому бреду, который грозил поглотить его. Он силился уверить себя, что ему просто надо спокойно, не торопясь, с бумагой и карандашом в руках обдумать случившееся, тогда в голове у него все станет на место.

Всю жизнь он разыгрывал из себя циника, в какой бы переплет ни попал, делал вид, что ему все нипочем. Так было еще в детские годы, потом в лицее, где он верховодил компанией своих юных единомышленников. Провалив экзамены за курс средней школы, он притворился, что очень этому рад.

«Диплом — награда для ослов!»

Он пересек мостовую, вошел в бар.

— Виски… Двойное…

Привычка. Приятели следовали его примеру. Впрочем, угнаться за ним не мог почти никто: одни чересчур быстро пьянели, у других с похмелья разламывало голову.

В этом баре виски, видимо, было не в ходу. Он заметил одну-единственную бутылку. Она сиротливо стояла на полке среди множества вин различных марок. Посетители вокруг него пили кофе или заказывали стаканчик белого.

«Надо бы тебе все-таки приобрести профессию, Ален».

Сколько раз повторяла ему мать эти слова? А он слонялся по улицам, просиживал целые дни в кафе. Порой его охватывал страх за свое будущее, тот же страх, которым терзалась и мать, но он считал подобное чувство недостойным мужчины и тщательно его скрывал. Никогда в жизни не соглашусь вести рабское существование!

Как отец, например. По двенадцать, по четырнадцать часов в сутки ковыряться в зубах у пациентов!

Или как дед с отцовской стороны — сельский врач, работавший до последнего дня. Он так и умер от сердечного приступа, в семьдесят один год за баранкой своего старенького автомобиля, по дороге к больному.

Или как второй его дед — кондитер, проведший всю свою жизнь под сводами пекарни возле плиты, где варилась паста для конфет и карамели, в то время как наверху хлопотала с утра до ночи за прилавком его жена.

«Видишь ли, мама, люди делятся на две категории: те, на ком ездят, и те, кто сам ездит на других. Я, — добавлял он самонадеянно, — буду ездить на других».

Прошлявшись полгода по улицам, он пошел в армию и три года отслужил в Африке.

Итак, сейчас — к родителям на площадь Клиши. Отец никогда и ни в чем не становился ему поперек дороги. Предоставлял делать все, что заблагорассудится: должно быть, считал, что лучше гладить по шерстке, чем строгостью толкнуть сына на открытый бунт.

Почему Мур-Мур попросила у него прощения? И ведь это было единственное, что она ему сказала. И как спокойно, без капли волнения.

Он чуть было не заказал еще виски. Нет, слишком рано. Он вышел из бара и направился к машине, которую оставил довольно далеко от Дворца правосудия.

Изогнувшись, он скользнул за руль, включил зажигание. Куда все-таки ехать? Он знает весь Париж, с сотнями людей он на «ты», фамильярно называет их кроликами. Он преуспевающий делец, добившийся успеха благодаря самому себе, он загребает деньги лопатой. Он из тех, кто всегда твердо знал, что на нем-то уж никто ездить не будет.

«Ты» выходит миллионным тиражом. Пластинки, выпускаемые Аленом, идут нарасхват. В ближайшее время он надеется основать еще один журнал — для школьников от десяти до пятнадцати лет.

Но к кому, к кому мог бы он поехать сейчас, с кем поделиться, отвести душу? Впрочем, так ли уж ему хочется с кем-то делиться и отводить душу? И так ли уж он жаждет во всем разобраться?

Он и не заметил, как очутился снова на улице Мариньян. Он знал только одно: сейчас ему необходимо быть среди людей, которые от него зависят. «Друзья-приятели» называлось это на его языке. Жене он тоже дал кличку — Мур-Мур, окрестил и Адриену на свой лад, так на Дальнем Западе в Соединенных Штатах метят каленым тавром скот.

И вот вдруг что-то в нем надломилось — что именно, он не знал, но им начал овладевать страх.

В холле перед окошечком кассы стояла очередь — почти одни женщины. Победительницы конкурсов. Конкурсы — великолепный способ поддерживать у читательниц интерес к журналу. Побольше конкурсов — и публика в ваших руках.

Он поднялся по лестнице пешком. Второй этаж пока ему еще не принадлежит, единственный во всем доме. Он занят импортно-экспортной конторой. Но арендный договор с нею Алену удалось расторгнуть, и через полгода весь дом будет в его распоряжении — тогда он перестроит его.

Ему тридцать два года.

Кто это спрашивал его про их виллу «Монахиня»? Кто это интересовался, семейный ли образ жизни ведут они с Мур-Мур?

Никогда они не вели семейного образа жизни! На их вилле — это было переоборудованное Аленом старинное каменное здание, бывшее жилище богатого фермера или средней руки помещика, — каждый уик-энд превращался в подобие вавилонского столпотворения, так что наутро хозяева и гости нередко затруднялись бы ответить, в чьей постели или на каком диване они провели ночь.

— Привет, Борис.

Малецкий посмотрел на него взглядом оценщика, словно прикидывал, крепко ли еще патрон стоит на ногах.

— Тут тебя зять спрашивал по телефону, просил позвонить.

— Домой?

— Нет. В банк.

— Эдакий надутый кретин!

Он любил повторять, что терпеть не может надутых кретинов. Кретины выводили его из себя.

— Соедини-ка меня с Французским банком, крольчонок. Да, да, с главной дирекцией, на Вандомской площади. Вызови месье Бланше.

Секретарь редакции Ганьон вошел с бумагами.

— Я помешал?

— Отнюдь. Это мне?

— Нет. Я хотел посоветоваться с Борисом насчет этой статейки, я не совсем в ней уверен.

Алена сейчас это не интересовало. Сегодня среда, 18 октября. Он без труда вспомнил дату, потому что вчера был вторник — 17-е. Но все началось вечером, а в этот час он сидел в своем кабинете, где сидит сейчас Борис, потом поехал в типографию на авеню Шатийон, и во всем мире для него существовало и имело значение только одно — очередной номер журнала «Ты».

— Месье Бланше у телефона.

Он нажал кнопку на аппарате.

— Ален слушает.

— Я звонил тебе, потому что не знаю, как поступить. Приехал отец Адриены. Он остановился в отеле «Лютеция».

— Ну, разумеется! Как всякий уважающий себя интеллектуал из провинции или из-за границы!

— Он хочет видеть нас обоих.

— Обоих? Почему?

— Ведь у него же было две дочери!

— Одной больше нет, другая в тюрьме!

— Во всяком случае, я пригласил его сегодня вечером к себе на ужин — не можем же мы идти в ресторан. Но я сказал, что окончательно мы договоримся о встрече, когда я созвонюсь с тобой.

— В котором часу он придет?

— К восьми.

Наступило молчание.

— Тело Адриены выдадут завтра. Похороны можно назначить на субботу.

О похоронах он забыл.

— Хорошо. До вечера.

— Ты ее видел?

— Да.

— Она что-нибудь сказала?

— Она попросила у меня прощения.

— У тебя?

— Ты удивлен? Однако это правда.

— Что предполагает следователь?

— Он держит свое мнение при себе.

— А Рабю?

— Я бы не сказал, что он в большом восторге.

— Он согласился взять на себя защиту?

— Сразу же. Как только я с ним заговорил.

— До вечера.

— До вечера.

Он взглянул на Бориса, вполголоса обсуждавшего с Ганьоном сомнительную статью. А что, если пригласить какую-нибудь машинистку или телефонистку — из тех, с кем ему уже случалось переспать, — и закатиться с ней на всю ночь в первую попавшуюся конуру?

Нет, людям свойственны предубеждения, и она может отказать.

— До скорого. Верней всего — до завтра.

Всего четыре часа. Он зашел в «Колокольчик».

— Двойное виски?

Пить не хотелось. Он машинально кивнул.

— Двойное? Да, крольчишка, разумеется.

— Вы ее видели?

Бармен знал Мур-Мур. Да и как он мог не знать — Мур-Мур знали все, она неизменно сидела за стойкой справа от него, локоть к локтю.

— Какой-нибудь час назад.

— Очень она угнетена?

— Ей не хватает только доброго глотка виски.

Бармен не понял, шутит Ален или говорит всерьез. Что, озадачили тебя? Может, даже возмутили? Так тебе и надо! Ошарашивать, шокировать, вызывать возмущение — это вошло у Алена в привычку. Когда-то он делал это нарочно, но за столько лет привык и теперь уже не замечал.

— Похоже, что дождь скоро перестанет.

— А я не заметил, что он идет.

Он еще с четверть часа просидел, облокотясь на стойку бара, потом вышел, сел в машину и поехал по Елисейским Полям. Поднимаясь вверх, к Триумфальной арке, он увидел, что небо и впрямь посветлело, теперь оно было отвратительно желтого, какого-то гнойникового цвета.

Он свернул на авеню Ваграм, затем на бульвар Курсель. Но оттуда поехал не налево, к себе, а поставил машину в верхнем конце бульвара Батиньоль.

Загорались огни световых реклам, вывески. Площадь Клиши была хорошо знакома ему, он мог бы рассказать, какой она бывает ночью и какой — днем, в любое время суток: в часы пик, когда становится черной от человеческих толп, изрыгаемых и заглатываемых входами метро, и на рассвете, в шесть утра, когда ее пустынное пространство отдано во власть подметальщиков и бродяг, он знал, как она выглядит зимой, летом, при любой погоде — в солнечный день, под снегом, под дождем.

За восемнадцать лет, что он смотрел на нее в окно своей комнаты, она намозолила ему глаза до тошноты. Вернее, за семнадцать: первый год жизни не в счет, он не доставал головой до подоконника и, кроме того, не умел ходить.

Он свернул в узкий проход между бистро и обувным магазинчиком. Табличка на двери — сколько он себя помнил, все та же — оповещала:

ОСКАР ПУАТО

Зубной врач-хирург

(3-й этаж, направо)

Каждый день, возвращаясь сначала из детского сада, потом из школы и под конец из лицея, он видел эту табличку и на восьмом году жизни поклялся: будь что будет, но зубным врачом он не станет. Ни за что.

Он не решился подняться на лифте, который раза два в неделю непременно портился, так что бедные пассажиры застревали между этажами.

Тяжело ступая, он поднимался по лестнице, не покрытой ковровой дорожкой, миновал площадку бельэтажа с выходившим на нее кабинетом мозольного оператора, затем площадку второго этажа, где в каждой комнате ютилось какое-нибудь агентство или бюро, представлявшее некое жалкое, а то и сомнительное предприятие.

Все годы, сколько он себя помнит, в доме была по крайней мере одна контора ростовщика. Ростовщики менялись, жили на разных этажах, но не переводились.

В нем не всколыхнулось никаких чувств. Детские воспоминания не вызывали у него сентиментальной растроганности. Наоборот! Он ненавидел свое детство и, если бы мог, стер его в своей памяти, как стирают мел со школьной доски!

Он не питал неприязни к матери. Просто она была ему почти таким же чужим человеком, как его тетки. Мальчиком он видел их обычно раз в год, летом, когда отец с матерью отправлялись в гости к родителям, жившим в Дижоне.

Деда с материнской стороны звали Жюль Пармерон. Его имя и фамилия красовались на вывеске кондитерской. Тетушки были все одного калибра: приземистые, широкие в кости, с неприветливыми лицами. Улыбались они краешком губ и чуть слащаво.

Он вошел в столовую, которая одновременно служила и гостиной. В настоящей же гостиной была устроена приемная, там ожидали своей очереди больные. Он втянул носом знакомый с детства запах, услышал доносившееся из кабинета отца жужжание бормашины.

Мать, как всегда, была в переднике, который она поспешно сдергивала с себя, идя открывать дверь посторонним. Ален наклонился — он был намного выше матери — и поцеловал ее сначала в одну щеку, потом в другую.

Она не решалась взглянуть ему в глаза.

— Я так расстроена, так расстроена!.. — бормотала она, входя в обставленную громоздкой мебелью столовую.

«Уж во всяком случае не больше, чем я», — чуть было не сорвалось у него с губ, но это было бы чересчур непочтительно.

— Когда отец утром за завтраком взял газету и увидел, что написано на первой странице, он не смог проглотить больше ни куска.

Хорошо еще, что ему не вырваться сейчас надолго из кабинета: пациенты идут один за другим — по четверти часа на человека.

«Прополощите… Сплюньте…»

Мальчишкой он иногда подслушивал у дверей:

«А это больно?!»

«Ну, что вы! Не думайте, тогда и боли не будет».

Вот как? Значит, и Алену достаточно просто перестать думать?

— Но как это могло случиться, Ален? Такая милая женщина…

— Не знаю, мама.

— Может быть, она это из ревности?

— Никогда не замечал, чтобы она ревновала.

Она наконец осмелилась взглянуть на него, робко, словно боялась увидеть, как он изменился.

— Я бы не сказала, что у тебя измученный вид.

— Нет, я ничего. Ведь всего второй день.

— Они к тебе в редакцию пришли сообщить?

— Домой. Меня ожидал инспектор и препроводил на набережную Орфевр.

— Но ты же ничего не сделал, правда?

— Нет, но им надо было меня расспросить.

Она открыла буфет, достала початую бутылку вина, рюмку. Это была традиция. Кто бы ни приходил в гости.

— А помнишь, Ален?

— О чем, мама?

На одной из картин были изображены коровы посреди лужайки, огороженной примитивной изгородью, мутные краски, убогая живопись.

— О том, что я постоянно твердила. Но ты считал, что ты умнее всех. Настоящей профессии ты так и не приобрел.

Ссылаться на журнал, который она считала чем-то вроде порождения сатаны, было бесполезно, и он смолчал.

— Отец ничего не говорит, но, я думаю, теперь он раскаивается, что не сумел вовремя взять тебя в ежовые рукавицы. Он тебе во всем потакал, всегда тебя выгораживал. А мне говорил: «Увидишь, он сам найдет свою дорогу…»

Она шмыгнула носом, вытерла глаза подолом передника. Он опустился на стул, обтянутый тисненой кожей. Она осталась стоять. Как всегда.

— Что же теперь будет, а? Как ты думаешь?

— Суд будет.

— И твое имя начнут трепать на всех углах?

— Наверно.

— Скажи, Ален. Только не лги. Ты ведь знаешь, я сразу догадываюсь, когда ты говоришь неправду. В этом виноват ты, да?

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя была связь со свояченицей, и когда жена узнала…

— Нет, мама. Я тут ни при чем.

— Значит, из-за кого-то другого?

— Возможно.

— Кто-нибудь из знакомых?

— Может быть. Она мне не рассказывала.

— А тебе не кажется, что она вообще немножко того? Я бы на твоем месте потребовала, чтоб ее осмотрел психиатр. Нет, нет, она мне так нравилась: приятная, мягкая, и к тебе вроде была очень привязана. И все же мне всегда казалось, что есть в ней что-то странное.

— Что именно?

— Это объяснить трудно. Понимаешь, она была не такая, как все. Она мне чем-то напоминала мою золовку Гортензию — нет, нет, ты ее никогда не видел, — тот же взгляд, повадка, манера держаться. Она кончила сумасшедшим домом, Гортензия.

Мать прислушалась.

— Посиди минутку. Пациентка сейчас уйдет. Я скажу отцу. Он забежит на минутку, перед следующим больным, тебя поцеловать.

Она вышла в переднюю и почти сразу же вернулась. Следом за ней в дверях появился коренастый, плотный человек с седыми волосами ежиком.

Но ни обнимать, ни целовать сына он не стал. Он редко делал это, даже когда Ален был маленький.

Просто он положил руки ему на плечи и посмотрел в глаза.

— Трудно?

Ален попытался улыбнуться:

— Выдержу.

— Это было для тебя неожиданностью?

— Полнейшей.

— Ты видел ее?

— Часа два назад. В кабинете следователя.

— Что она говорит?

— Она отказывается отвечать на вопросы.

— Стреляла действительно она?

— Безусловно.

— Что ты сам предполагаешь?

— Предпочитаю не доискиваться.

— А что муж Адриены?

— Он ко мне вчера вечером приезжал.

— Что родители?

— Отец уже здесь. Я буду с ним сегодня ужинать.

— Он порядочный человек…

Они виделись всего каких-нибудь три-четыре раза, но успели проникнуться взаимной симпатией.

— Держись, сынок, будь мужественным. Пока мы с матерью живы, наш дом — твой дом, ты это знаешь. Ну, мне пора на завод, к станку.

«Заводом» он окрестил свой зубоврачебный кабинет. На прощанье он снова похлопал Алена по плечу и пошел к дверям, полы белого халата путались у него в ногах. Почему он покупает всегда такие длинные халаты?

— Видишь. Не сказал тебе ни слова, но он сам не свой. Пуато все такие — не любят показывать своих чувств. Ты малышом никогда не плакал при мне.

От красного вина его начало мутить, и он движением руки остановил мать, которая уже хотела налить ему вторую рюмку.

— Спасибо. Мне пора ехать.

— Есть кому о тебе заботиться?

— Приходит служанка.

— Впрочем, ты всегда предпочитал есть в ресторанах. Они тебе не испортят желудок, эти рестораны?

— Пока не жалуюсь.

Он встал — голова его пришлась как раз на высоте люстры, — снова наклонился и поцеловал мать в одну щеку, потом в другую.

В дверях он вдруг обернулся, словно вспомнил о чем-то.

— Послушай, мама. Я не могу, конечно, запретить тебе читать газеты. Но все-таки ты не очень-то верь тому, что они там будут писать. Они иной раз такого накрутят… Я в этом деле кое-что смыслю. Ну, ладно. Как-нибудь на днях загляну.

— Будешь держать нас в курсе?

— Разумеется.

Он спустился по истоптанной, выщербленной лестнице. Так, одно дело сделано. Это был его долг. За четверть часа, проведенных им у родителей, на улице поднялся туман, он стелился над мокрой мостовой, окружая расплывчатым ореолом огни фонарей и светящихся вывесок.

Пробежал мальчишка с пачкой газет. Ален не остановил его: желания узнать, что там пишут, не было.

Надо куда-то пойти, где-то убить время. Но где?

Люди вокруг него спешили, обгоняя и толкая друг друга, словно впереди была цель, до которой следовало домчаться в считанные минуты. Он стоял на краю тротуара в холодном тумане и курил сигарету.

Почему? Почему?

Слуга Альбер, одетый, как бармен, в белую куртку, принял у него пальто и провел в гостиную. Бланше, в черном костюме, стоял один посреди комнаты. Должно быть, он ожидал появления тестя, так как при виде Алена в глазах его промелькнуло разочарование.

— Я, кажется, первый?

Ноги его были налиты тяжестью, он чувствовал, что идет, как связанный, — он много выпил после того, как покинул кабинет следователя. Налитые кровью глаза его блестели, и это не укрылось от Бланше.

— Присаживайся.

Гостиная была огромная, с очень высоким потолком, они стояли как среди пустыни. Старомодная, по-видимому, казенная мебель лишь усиливала ощущение бесприютности. Света громадной хрустальной люстры не хватало, чтобы разогнать темноту, и в углах затаились тени.

Они смотрели друг на друга, но рук не протягивали.

— Он будет с минуты на минуту.

К счастью, он и в самом деле не заставил себя ждать. Раздался звонок, послышались шаги Альбера, стук открываемой двери. Наконец слуга ввел в гостиную человека, не уступавшего ростом Бланше, но сухопарого и слегка сутулого, с бледным, тонким лицом.

Костлявыми пальцами он крепко, с какой-то настойчивостью пожал руку Алену. Затем, все так же молча, подошел и протянул руку второму своему зятю, после чего вдруг закашлялся, прикрыв рот носовым платком.

— Не обращайте внимания. Жена лежит больная, с бронхитом. Врач запретил ей ехать. Да так оно, пожалуй, и лучше. А я тоже вот подхватил простуду и никак не отделаюсь.

— Может быть, пройдем ко мне в кабинет?

Кабинет был обставлен мебелью в стиле ампир, но выглядел так же казенно, как и гостиная.

— Что будете пить, месье Фаж?

— Все равно. Немножко портвейна, если у вас найдется.

— А ты?

— Шотландское виски.

Бланше мгновение поколебался, потом пожал плечами.

Андре Фаж был моложав, на тонко очерченном лице ни единой морщинки, только зачесанные назад седые волосы. В нем чувствовался человек уравновешенный и мягкий — словом, типичный интеллигент в общепринятом представлении.

Альбер наполнил бокалы. Фаж посмотрел поочередно на Алена и на Бланше и, как бы подытоживая свои мысли, заметил:

— Вы попали в скверную переделку, а я потерял обеих дочерей. Я даже не знаю, которую мне больше жаль.

Голос его, глухой от сдерживаемого волнения, казалось, проходил сквозь войлок. Он остановил взгляд на Алене.

— Вы говорили с ней?

Ален так редко виделся с тестем, что держался с ним почти как чужой.

— Да, сегодня днем в кабинете у следователя.

— И как она?

— Я был поражен ее спокойствием, самообладанием, тем, как она одета. Вид у нее был такой, словно она пришла с визитом.

— Узнаю Жаклин! Она была такой с самого детства. Еще совсем маленькой, когда у нее случалось какое-нибудь ребячье горе, забьется, бывало, в темный уголок — иной раз даже в стенной шкаф залезала — и сидит там, пока не успокоится и не возьмет себя в руки, а потом выйдет — и как ни в чем не бывало.

Он пригубил портвейн и поставил бокал.

— Вчера и сегодня я старался не заглядывать в газеты. Теперь я не скоро смогу их читать.

— А как вы узнали?

— От нашего полицейского комиссара. Он счел своим долгом самолично прийти ко мне и сделал это очень тактично. Жена у меня больна, как я вам говорил. Я просидел возле нее почти всю ночь, мы разговаривали вполголоса, словно это случилось у нас в доме.

Он осмотрелся по сторонам.

— Где же это произошло? — обратился он к Бланше.

— В спальне, вернее, в маленьком будуаре рядом со спальней.

— А где дети?

— Ужинают с Нана в комнате для игр.

— Они знают?

— Пока что нет. Я им сказал, что с мамой произошел несчастный случай.

Дети! Шестилетний Бобо и трех летняя кроха Нелли.

— Да, это от них не уйдет.

— Тело привезут завтра рано утром. Похороны — в субботу в десять часов.

— Церковные?

Фаж был неверующим, и дочери его воспитывались в духе атеизма.

— Да, я заказал мессу с публичным отпущением грехов.

Ален почувствовал себя лишним. Зачем он тут торчит? И тем не менее он не сделал попытку уйти: слишком сильно было обаяние Фажа. Он всегда испытывал симпатию к тестю, они могли бы стать друзьями. Кстати, ведь, кажется, Фаж защищал диссертацию о трогательной привязанности Бодлера к своей матери!

Ален слушал, не чувствуя желания вступить в разговор. Собеседники были внутренне так между собой несхожи, что вряд ли понимали друг друга. Особенно это относилось к Бланше. Люди с разных планет.

А может, это он не такой, как все? Но ведь он, как и они, женат, у него ребенок, загородная вилла. И работает он с раннего утра до позднего вечера, а случается, и до ночи.

Лампы светили тускло. Или это ему так кажется? Со вчерашнего дня ему всюду темно. Такое чувство, точно ты заперт в сумрачном помещении, а чужие слова доносятся откуда-то издалека.

— Ужин подан, месье.

У Альбера появились на руках белые перчатки. Длинный стол, должно быть, на двенадцать персон, был сервирован серебром и хрусталем. Посередине возвышалась ваза с цветами. Неужели Бланше еще в состоянии думать о цветах? Или сработал автоматический механизм заведенного в доме порядка, а хозяин тут ни при чем?

Они разместились довольно далеко друг от друга. Фаж, сидевший во главе стола, склонился над своей тарелкой супа.

— Вы не знаете, она очень мучилась?

— Врач сказал, что нет.

— Когда она была подростком, я звал ее Спящей Красавицей. Ей не хватало живости, кокетливости, того женственного очарования, которым так щедро наделена Жаклин. Она словно спала наяву и от этого была какая-то вялая.

В памяти Алена невольно возник образ Адриены в разные минуты их знакомства и связи. Он сравнил свои воспоминания с портретом, нарисованным ее отцом.

Она редко играла в детские игры, могла часами сидеть у окна, глядя на облака. «Тебе не скучно, дочурка?» — «Мне? Нет, не скучно». — Нас с женой иногда тревожило, что она такая тихая. Мы боялись, не носит ли ее апатия болезненного характера. Но наш врач, доктор Марнье, успокоил нас на этот счет. «Погодите жаловаться, — сказал он. — Когда она проснется, ей удержу не будет. Ваша девочка живет напряженной, очень интенсивной внутренней жизнью».

Воцарилось молчание. Бланше воспользовался им, чтобы в свою очередь прочистить горло, правда, кашлял он не так долго, как его тесть. Альбер подал рыбное филе.

— Потом между сестрами вспыхнуло соперничество, они начали враждовать, хотя мы делали все, чтобы избежать этого. Я думаю, так бывает между детьми во всех семьях. Началось это с того дня, когда Жаклин было разрешено ложиться спать на час позже, чем сестре. Адриена заупрямилась: она тоже не будет спать. Бунт продолжался несколько месяцев. У нее слипались глаза, но она боролась со сном и не засыпала. Кончилось тем, что мы пошли на компромисс: стали укладывать их в одно время, на полчаса раньше, чем полагалось Жаклин, на полчаса позже, чем полагалось Адриене.

— Вы несправедливо обошлись с Жаклин, — заметил Ален.

Он сам удивился, что назвал жену Жаклин, а не Мур-Мур, как обычно.

— Я знаю. Когда имеешь дело с детьми, несправедливость неизбежна. Тринадцати лет Адриена потребовала, чтобы ее одевали точно так же, как и сестру, хотя той было уже шестнадцать. Прошло еще два года, и Адриена стала курить. Мы с женой старались проявить максимум терпимости, не делали различия между старшей и младшей. Мы считали, что, если они открыто взбунтуются против нашей родительской власти, будет хуже.

Взгляд его застыл, устремленный в одну точку. Перед ним вдруг предстало настоящее.

— Хотя что могло быть хуже того, что случилось теперь, — добавил он упавшим голосом.

Он посмотрел на одного зятя, потом на другого.

— Я не знаю, кого из вас двоих жалеть больше.

Лицо его омрачилось, и он принялся за еду. Теперь за столом слышно было только постукивание вилок по фарфору.

Альбер убрал опустевшие тарелки, поставил на стол жаркое из куропаток, налил в бокалы бургундское.

— Я ездил посмотреть на нее. Туда, — проговорил Бланше.

Туда, то есть в институт судебно-медицинской экспертизы. Алену случалось там бывать. Металлические шкафы с ящиками, похожие на стеллажи для картотеки, только в ящиках трупы.

— Нет, я бы не смог, — пробормотал отец.

Может, все это не на самом деле? Может, это во сне? Привиделась сцена из какого-то спектакля: три актера в убийственно медленном темпе играют свои роли, то и дело перемежая реплики невыносимо долгими паузами. Ален едва удерживался, чтобы не вскочить, не закричать, не замахать руками. Надо немедленно что-то сделать — хватить, скажем, тарелку об пол, только бы очнуться от этого бреда, вернуться к жизни.

Собственно, они говорили о разных существах. Фаж — о своих двух малышках, девочках, подростках. О своих двух дочерях.

— Когда-то я мечтал, что у моих детей не будет от меня тайн, я хотел быть наперсником их секретов, их другом, который может быть им полезен.

Он задумался, повернулся к Бланше.

— Адриена была с вами откровенна?

— Н-нет. Не слишком. Она не испытывала потребности в душевных излияниях.

— А с вашими друзьями?

— Она была хорошей хозяйкой дома, хотя всегда держалась в тени. Мы почти не замечали ее присутствия.

— Вот видите! Она осталась прежней. Она жила в своем внутреннем мире, бессильная открыть его кому бы то ни было. А Жаклин, Ален?

Он молчал, не зная, что ответить. Он боялся причинить боль этому человеку, принявшему с такой целомудренной кротостью нанесенный ему судьбою удар.

— Мур-Мур… Так я ее звал…

— Да, знаю.

— Мур-Мур очень дорожила своей независимостью, оттого она и журналистику не захотела бросить. Работа была той сферой ее бытия, куда для меня доступ был закрыт. Она никогда не обращалась ко мне за помощью или советом. Какую-то часть суток она всецело отдавала своим делам. Этими часами она распоряжалась полновластно, но в остальное время не отходила от меня ни на шаг.

— То, что вы рассказываете, очень любопытно. Я будто сейчас вижу, как она пристроилась на кресле у меня в кабинете и учит уроки. Входила она всегда так бесшумно, что я каждый раз вздрагивал от неожиданности, когда, подняв голову, обнаруживал ее сидящей напротив меня. «Пришла поговорить?» — «Нет». — «Ты уверена, что ничего не собиралась мне сказать?» Она отрицательно качала головой. Ей достаточно было сидеть у меня в кабинете — вот и все. И я опять принимался за работу. Когда она сообщила нам, что решила продолжать образование в Париже, я понял: она не хочет учиться в Эксе, потому что тут она всегда будет профессорской дочкой.

Неправда! Просто Мур-Мур решила по-своему устроить свою жизнь.

— Разумеется, Андриена и здесь не захотела отстать. Так мы с женой оказались одни, как раз тогда, когда надеялись, что дочери станут утешением нашей старости.

Он опять перевел взгляд с одного своего зятя на другого.

— Но они предпочли вас.

Что было на десерт, Ален не заметил. Они поднялись из-за стола и вместе с хозяином проследовали в кабинет, где им предложили гаванские сигары.

— Кофе будете пить?

Ален не решался покоситься на свои часы. Маятник стоячих часов в стиле ампир был остановлен.

— Я никогда не вмешивался в их дела. Не требовал, чтобы они писали мне чаще, подробней. Скажите, они встречались после замужества?

Ален и Бланше вопросительно переглянулись.

— Жаклин иногда приезжала к нам вместе с Аленом, — сказал Бланше. — Но не часто.

— В среднем, раза два в год, — уточнил Ален.

Зятю почудился в его словах упрек.

— Мы всегда были вам рады, ты это знаешь.

— И у вас, и у нас хватало своих дел.

— Они перезванивались. Думаю, что они даже время от времени встречались где-нибудь в городе выпить чашку чая.

Ален мог бы поклясться, что за все семь лет они вряд ли встретились в городе больше двух раз.

— Мы виделись в театрах, в ресторанах.

Фаж опять перевел взгляд с одного на другого, но по его глазам нельзя было догадаться, о чем он думает.

— Уик-энды вы проводили у себя на вилле, Ален?

— Иной раз и часть недели тоже.

— Как поживает Патрик?

— Стал совсем взрослым.

— Он знаком со своим двоюродным братом и сестрой?

— Да, они виделись.

Фаж не спросил, сколько раз, и хорошо сделал. Должно быть, и он чувствовал себя здесь не в своей тарелке: слишком уж все в этом доме походило на театральную декорацию и слишком уж трудно было судить по его обстановке о том, чем была наполнена повседневная жизнь его обитателей.

Внезапно, безо всякого перехода он вернулся к главному:

— Значит, она так и не сказала почему?

Ален отрицательно покачал головой.

— И никто из вас не догадывается?

Ответом было молчание, еще более глубокое, чем после первого вопроса.

— Возможно, Жаклин все-таки заговорит?

— Сомневаюсь, — вздохнул Ален.

— Как вы полагаете, свидание мне разрешат?

— Безусловно. Обратитесь к следователю Бените. Он очень приличный человек.

— Как знать, быть может, мне она откроется?

Но он и сам сомневался в этом и только грустно улыбнулся. Он был очень бледен, губы казались бескровными, и потому несмотря на свой рост он выглядел немощным.

— По правде говоря, мне думается, что я ее понял.

Он снова посмотрел на них — сначала на одного, потом на другого. Алену почудилось, что во взгляде, адресованном ему, было больше симпатии, — на Бланше тесть посмотрел более холодно. Но кроме симпатии было еще и любопытство, а быть может, и подозрение.

— Что ж, так оно, возможно, лучше… — закончил он, вздохнув.

Сигару взял только сам Бланше — от ее приторного, тяжелого аромата в комнате стало душно. Ален приканчивал не то четвертую, не то пятую сигарету. Фаж не курил. Достав из кармана коробочку, он положил в рот таблетку.

— Велеть принести вам стакан воды?

— Не беспокойтесь. Я привык. Это антиспазматическое. Ничего страшного.

Разговор иссяк. Бланше открыл шкаф, служивший баром.

— Что бы такого вам предложить? У меня есть бутылка старого арманьяка…

— Нет, благодарю.

— Спасибо, не хочется.

Отказ, видимо, сильно задел Бланше: на секунду он даже замер в каком-то остолбенении, большой, рыхлый, похожий на разобиженного толстого мальчика.

— Простите, — придя в себя, обратился он к Фажу, — что я не предложил вам с самого начала. Быть может, у меня вам будет лучше, чем в отеле? У нас есть комната для гостей.

— Благодарю. Но я привык к «Лютеции» — ведь я останавливаюсь там уже не первый год. Я познакомился с этой гостиницей еще студентом, в дни моих первых приездов в Париж. Ее постояльцами были чуть ли не все мои товарищи и профессора. Только вот внешне она с тех пор постарела, так же, как и я…

Он встал, и его худое тело распрямилось, словно аккордеон.

— Мне пора. Я признателен вам обоим.

Все то же непроницаемое выражение лица. О чем он думает? Он их почти не расспрашивал. И возможно, не только потому, что боялся быть нескромным.

— Я тоже еду, — заявил Ален.

— Может, побудешь еще немного?

Уж не хочет ли Бланше ему что-то сообщить? Нет, наверно, боится, как бы Ален наедине с тестем не сболтнул лишнего.

— Мне завтра рано вставать.

Альбер подал им пальто.

— Гроб будет утром установлен в гостиной.

В открытые двери был виден уже приготовленный катафалк. Он казался огромным. Глядя на него, отец уже представляет себе, наверно, черные драпировки, на траурном постаменте одинокий гроб и горящие вокруг него высокие свечи.

— Благодарю, Ролан.

— Спокойной ночи, месье Фаж.

Спускаясь по лестнице, Ален учтиво держался позади тестя.

Потом под ногами у них заскрипел гравий — они шли по тупичку, обрамленному черными, как антрацит, деревьями. С ветвей капала вода.

— До свиданья, Ален…

— Я на машине. Может быть, подвезти вас?

— Благодарю. Мне нужно побыть одному.

Фаж смотрел на пустынный, все еще поблескивавший от дождя асфальт, и со вздохом, как бы обращаясь к самому себе, повторил:

— Мне нужно побыть одному.

Алену вдруг стало зябко. Он поспешно пожал протянутую ему костлявую руку и бросился в машину.

Еще один камень на сердце. Хороший урок ему преподали, и он чувствовал себя провинившимся школьником.

Ему бы тоже не мешало побыть одному, но не хватало мужества. Он вел машину вперед с одной мыслью — заехать в бар, чтобы вокруг были люди, неважно кто, но чтобы рядом были люди. Из тех, кому он небрежно бросал:

«Привет, кролики!»

Ему тут же освободят местечко, официант склонится к нему:

«Двойную, месье Ален?»

Ему было стыдно. Он ничего не мог с собой поделать.

V

Зазвенел звонок — далеко-далеко и где-то совсем близко; потом стало тихо, и опять — трезвон. Кто-то ему сигналит. Кто бы это мог ему сигналить? Он не в состоянии пошевелиться, его засунули в темную, тесную трубу. Дико болит голова: верно, ударили чем-то тупым.

Это продолжалось долго. Наконец, он сообразил, что лежит у себя на кровати. Он встал, и его шатнуло.

На подушке рядом лохматилась рыжеволосая голова. Он стоял совсем голый. Теперь до него дошло, что звонит звонок в передней. Он поискал глазами халат, обнаружил его на полу и стал надевать, не попадая в рукава.

Выйдя в гостиную, он взглянул в окно. Над Парижем брезжил рассвет, окаймляя узенькой желтой полоской темное море крыш. Звонок загремел опять, но Ален уже открывал дверь. Перед ним стояла незнакомая молодая женщина.

— Привратница, конечно, меня предупреждала…

— О чем?

— Что придется долго звонить. Лучше будет, если вы мне дадите ключ.

Он не мог взять в толк, о чем идет речь. Голова раскалывалась. Он одурело смотрел на маленькую толстушку. Она встретила его взгляд не робея, мало того — еле сдерживаясь от смеха.

— Сразу заметно, не очень-то вы рано спать улеглись, — заключила она.

Она сняла свое грубошерстное синее пальто. Он не решался спросить, кто она такая.

— Разве привратница не сказала вам про меня?

Ему казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он видел привратницу последний раз.

— Я ваша новая приходящая. Меня зовут Минна.

Она положила на стол пакет, завернутый в шелковистую бумагу.

— Если не ошибаюсь, вас надо разбудить в восемь и подать кофе с рогаликами. Кофе вы пьете много? Где у вас кухня?

— Она очень тесная. Сюда.

— А пылесос?

— В стенном шкафу.

— Вы снова ляжете?

— Да, попытаюсь уснуть.

— Разбудить вас ровно в восемь?

— Не знаю. Нет. Я вас позову.

Акцент выдавал в ней уроженку Брюсселя. Алену даже захотелось спросить, не фламандка ли она, но нет, все это чересчур сложно.

— Делайте, что найдете нужным.

Он вернулся в спальню, притворил дверь, уставился, хмуря брови, на рыжую голову, но выяснение этого вопроса отложил тоже на потом.

Поскорей две таблетки аспирина. Он разжевал их, помня объяснение врача: через слизистую оболочку рта лекарства всасываются быстрее, чем через желудок. И запил таблетки водой из-под крана.

За дверью висела его пижама. Увидев ее, он скинул халат и оделся.

Сколько ни силился, он ничего не мог припомнить. За всю жизнь такое случалось с ним всего раза два-три, не больше. Ванна была наполнена мыльной водой. Кто принимал ванну? Он сам или рыжеволосая незнакомка?

Ужинал у этого кретина Бланше. Бр-р-р! Вспомнить жутко! Вероятно, ушел, хлопнув дверью? Нет… нет… Он вдруг увидел, как стоит на тротуаре рядом с Фажем. Отличный малый! Такому всю душу открыть можно.

Да, конечно. Люди считают, что ему, Алену, все трын-трава — ведь он циник, и все же, не будь Фаж его тестем…

Снова возникла перед его глазами фигура Фажа в длинном сером пальто, удалявшаяся, растворяясь во мраке ночной улицы. Потом Ален пил. Неподалеку. В каком-то незнакомом кафе, первом попавшемся на пути. Обычно он в такие кафе никогда не заглядывал. Несколько завсегдатаев — с виду чиновники — играли в карты. Они с удивлением поглядывали на него. Ему было все равно. Вероятно, его узнали по фотографиям в газетах.

— Двойную!

— Двойную? Чего именно?

— Образования не хватает?

Хозяин и бровью не повел.

— Если вы хотите, чтоб я налил вам из первой попавшейся бутылки…

— Виски.

— Так бы сразу и сказали. Перрье?[13]

— Перрье я у вас не просил.

Он набивался на скандал. Надо было сорвать на ком-нибудь зло.

— Вода у вас, а не виски.

— А вы когда-нибудь в жизни пили воду?

Нет, здесь он явно ни на кого не способен произвести впечатление.

— И все-таки это не виски, а вода из-под крана.

Одной стопки ему показалось мало. Он выпил три или четыре. И когда он двинулся к выходу, все смотрели ему вслед.

Он оглянулся — нарочно, назло. Ну и кретины. Серийного выпуска по образцу Бланше, только на несколько ступенек ниже. Он показал им язык. Потом долго не мог отыскать свою машину. Красную, а то какую же. Желтая — это машина Мур-Мур. Она в гараже. Жене она теперь не скоро понадобится.

Он попробовал представить себе жену и свояченицу девочками, это показалось ему забавным и даже чуточку непристойным. В каком месте он пересек Сену? Он вспомнил, как ехал по мосту, луна выглянула между облаков, расплескав дрожащий блеск по воде.

Он ехал разыскивать своих друзей-приятелей. Он знал наперечет все кафе и бары, где их можно найти. Кого именно — не все ли равно. У какого человека на свете больше приятелей, чем у него?

Не надо было жениться. Одно из двух: либо ты женишься, либо ты…

«Как никого?»

«Я их сегодня не видел, месье Ален. Двойную?»

«Ладно, крольчишка, наливай».

Почему бы и не выпить. Больше ему ничего не остается. Никому он не нужен. Даже в редакции сегодня прекрасно обходились без него. Борис великолепно справлялся сам. Занятная личность этот Борис. Кругом, куда ни плюнь, сплошь занятные личности.

«Прощай, Поль».

«Спокойной ночи, месье Ален».

Это, кажется, было в кафе «У Жермены» на улице Понтье. Оттуда…

Он принял третью таблетку аспирина, почистил зубы, прополоскал рот, чтобы избавиться от противного вкуса. Умылся холодной водой, причесал волосы. До чего же мерзкая рожа. Просто противно.

Потом он еще куда-то заезжал. Куда? Все как сквозь землю провалились. За целую ночь он не встретил никого из своей компании. Куда они подевались? Может, нарочно, чтобы случайно не встретиться с ним? Боятся, как бы их не увидели вместе?

Он вернулся в спальню, подобрал с ковра узенькие дамские трусики и бюстгальтер, положил их на стул, приподнял одеяло.

Лицо было незнакомое, совсем юное, во сне оно хранило выражение чистоты и невинности. Губы вытянуты вперед, как у надувшейся маленькой девочки.

Кто она такая? Как очутилась здесь?

Он покачнулся и подумал, не лучше ли снова лечь и уснуть. Набрякшие веки отяжелели — мерзкое ощущение.

Он вернулся в гостиную. Минна уже начала уборку. Она сняла с себя платье и переоделась в нейлоновый халатик, довольно прозрачный, во всяком случае, сквозь ткань густо чернели подмышки.

— Как вас зовут?

— Минна. Я уже вам говорила.

Почему ее все время разбирает смех? Может, она ненормальная?

— Хорошо, Минна. Сварите мне кофе, только покрепче.

— Да, сегодня он вам не помешает.

Он не обиделся. Она пошла на кухню, а он, глядя на ее колышущиеся бедра, подумал, что как-нибудь непременно займется ею. У него еще ни разу в жизни не было любовного приключения со служанкой. Почему-то служанками у них всегда бывали женщины немолодые, ему припоминались поблекшие, неулыбчивые, горестные лица. Вероятно, у этих созданий в прошлом были одни несчастья, и за это они ненавидели весь мир.

Желтая полоска на небе стала шире, а желтизна засветилась. Дождь давно перестал. За последние дни такой видимости по утрам не было — он даже различал вдали башни собора Парижской богоматери.

Кажется, ему кто-то должен позвонить, всплыла обрывочная одинокая мысль. Да, ему должны звонить. И по важному делу. Он дал слово, что никуда не уйдет, пока не дождется звонка.

Из кухни знакомо и уютно запахло кофе. Минна, конечно, не догадается, что он пьет кофе из большой синей чашки — сколько магазинов он обошел, прежде чем нашел чашку, куда влезало в три раза больше, чем в обычную кофейную.

Он направился в кухню. По взгляду Минны он понял, что она сочла его появление лишь предлогом. На ее лице не отразилось ни смущения, ни испуга. Она ждала, стоя к нему спиной.

Он открыл дверцу стенного шкафа.

— Моя чашка — вот. По утрам я пью только из нее.

— Хорошо, месье.

Она снова чуть не прыснула. В чем дело? Что ей наплели про него? Ей наверняка что-то про него наговорили. Про него теперь говорят все — говорят тысячи, десятки тысяч людей.

— Сейчас подам.

Когда она вошла, он гасил в пепельнице сигарету. Вкус у табака был отвратительный.

— Нынче ночью вам небось и поспать-то не пришлось по-настоящему?

Он кивнул, подтверждая ее предположение.

— Она-то, наверное, еще не проснулась?

— А откуда вы знаете, что у меня в спальне кто-то есть?

Она прошла в угол и подняла с пола оранжевую атласную туфлю на высоченном каблуке-гвоздике.

— Их же должно быть две? Разве не так?

— Гипотеза весьма правдоподобная.

Она фыркнула.

— Вот умора!

— Умора? Что умора?

— Так, ничего. Все. Вы смешной.

Он обжегся своим кофе.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Давно в Париже?

— Пока только еще полгода.

Он не осмелился спросить, чем она эти полгода занималась. Он недоумевал, зачем ей понадобилось идти в прислуги.

— Мне правильно сказали, что вам нужна приходящая и только на утренние часы, да?

Он пожал плечами.

— Мне все равно. А вам?

— Я ищу место, чтобы на весь день.

— Пожалуйста.

— А платить тоже будете вдвойне?

Кофе немного остыл, и он начал пить маленькими глотками. Сначала его чуть не вырвало, потом тошнота прошла.

— А ваша дама не рассердится?

— Вот уж чего не знаю, так не знаю.

— Вы ее сейчас пойдете будить?

— Наверно. Так, наверно, будет лучше.

— Тогда я заварю еще кофе. Через минуту будет готов. Вы меня позовете.

Он снова проводил взглядом ее вертлявый зад и вошел в спальню. Притворив за собой дверь, он приблизился к постели и потянул за край простыни.

Рыжеволосая открыла один глаз, зеленовато-голубой, медленно оглядевший его с ног до головы. На лице Алена глаз задержался.

— Хэлло, Ален, — проговорила неизвестная глуховатым голосом, продолжая лежать все так же неподвижно.

Она хоть что-то помнила. Значит, если она и была пьяна, но все же не так, как он.

— Который час?

— Не знаю. Это неважно.

Теперь на него смотрели оба глаза. Она сбросила простыню, открыв небольшие упругие груди с розовыми, едва выступающими сосками.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Скверно!

— Сам виноват.

Она говорила с чуть заметным английским акцентом, и он поинтересовался:

— Ты англичанка?

— По материнской линии.

— Как тебя звать?

— Забыл? Бесси…

— А где мы встретились?

Он опустился на край кровати.

— Кофе у тебя, случайно, в доме не водится?

Он с трудом поднялся, с трудом дошел до гостиной, потом до кухни.

— Минна, вы оказались правы. Она просит кофе.

— Сейчас принесу. И рогалики подать? Привратница сказала, чтобы я обязательно купила вам рогаликов.

— Раз принесли, давайте.

Он вернулся в спальню. Измятая постель была пуста. Бесси, совершенно нагая, вышла из ванной и снова улеглась, прикрыв простыней ноги до колен.

— Чья это зубная щетка, слева от зеркала?

— Если зеленая, то жены.

— Твоей жены? Той самой, что…

— Да. Моей жены, той самой, что…

В дверь постучали. Бесси не шелохнулась. Вошла Минна с подносом в руках.

— Куда поставить?

— Дайте сюда.

Они посмотрели друг на друга с любопытством, но без всякого чувства неловкости.

— Она давно у тебя? — спросила Бесси, когда служанка вышла.

— С сегодняшнего дня. Я увидел ее в первый раз полчаса назад, выйдя на ее звонок открыть дверь.

Она жадно пила кофе.

— Ты, кажется, о чем-то меня спрашивал?

— Да. Где мы встретились?

— В кафе «Погремушка».

— На улице Нотр-Дам-де-Лоретт? Чудно. Я там никогда не бываю.

— Ты кого-то искал.

— Кого?

— Ты не сказал. Только все твердил, что тебе очень важно разыскать его.

— А кем ты у них там? Такси-гёрл?

— Нет, я танцовщица. Вчера я была не одна.

— Кто с тобой был?

— Два твоих приятеля. Одного зовут Боб…

— Демари?

— По-моему, да. Он писатель.

— Ага, значит, Демари. Два года назад он получил премию Ренодо и теперь сотрудничал в журнале «Ты».

— А второй кто?

— Погоди. Фотограф какой-то. Несчастный такой, больной, что ли. Голова еще у него чуть набок.

— Жюльен Бур?

— Может, и так, не помню.

— В измятом костюме?

— Ага.

Бур всегда ходил в измятом костюме, и лицо у него казалось перекошенным, возможно оттого, что он держал голову набок.

Занятный тип этот Бур. Лучшие фото в журнале принадлежали ему. Он умел подать наготу в своих снимках так, что никому бы и в голову не пришло говорить о непристойности. Пусть этим занимаются другие журналы — «Ты» стремился войти в доверие к людям. В его фотографиях должны были узнавать себя самые обыкновенные девушки и женщины. Скажем, изображена на снимке спящая молодая девушка, она лежит чуть небрежно, рубашка соскользнула с плеча, видна грудь. Но, заметьте, только одна, как своего рода ценность, одна из величайших ценностей, подаренных природой человечеству. Идеи поставлял своим сотрудникам Ален.

«Тексты должны производить такое впечатление, будто это письма наших читательниц».

Никаких изысков. На фото — если комната, то такая, в каких живет большинство читателей. Если женское лицо, то без излишней косметики: ни накладных ресниц, ни ярко накрашенных полуоткрытых губ, за которыми поблескивают ослепительные зубы.

Идея журнала осенила его как-то днем, в квартирке на улице Лоншан, когда он глядел на одевавшуюся свояченицу. В то время он еще занимался журналистикой — поставлял заметки о театральной жизни, об артистах кабаре, высидел несколько песенок.

Тогда же родилось и название.

«А ты вот… ты…» — произнес он вполголоса.

«Что я? Не такая, как все?»

В том-то и дело, что она была совершенно такая, как все.

«Мне пришла в голову одна мысль. Основать журнал. В следующий раз я тебе расскажу».

Он сам возился с макетом будущего издания, сам написал все тексты. С Буром он еще не был знаком, и пришлось немало поучиться, прежде чем он добился от журнальных фотографов того, что ему было нужно.

«Да нет, старик. Какая же это невинная девушка?!»

«А ты попробуй уговори невинную девушку показать тебе свой голый зад!»

Знакомый владелец типографии предоставил ему кредит. Люзен, впоследствии ставший у него агентом по рекламе, разыскал свободную квартиру на пятом этаже дома на улице Мариньян.

— О чем ты задумался? — спросила Бесси, жуя рогалик.

— А у меня вид, будто я о чем-то думаю? Скажи, что я там вытворял?

— Все распространялся про какого-то парня — вот, мол, у кого голова.

— А как его зовут, я не говорил?

— Ты упомянул, что ужинал с ним.

— С тестем, что ли?

— Может быть, не знаю. Ты все хотел ему рассказать что-то очень важное. Твердил, что важно все, абсолютно все. А потом усадил меня рядом с собой и стал лапать.

— А кавалеры твои не возражали?

— Фотограф, видно, разозлился. Ты опрокинул свое виски, и он упрекнул тебя, что ты слишком много пьешь. А ты ему — «заткнись, не то я тебя так по морде съезжу, своих не узнаешь». И обругал его чудно как-то, я такого ругательства никогда не слыхала. Постой. Да, вспомнила. Ты ему крикнул: «Присосок вонючий!» Я уж думала — подеретесь. Но прибежал официант, и фотограф сразу ушел.

— А Демари?

— Посидел еще минут пять и тоже распрощался.

— Ну и что потом?

— Ты велел подать большую бутылку шампанского. Ты заявил, что вообще-то шампанское — дерьмо, но в честь такого дня полагается пить шампанское. И почти всю бутылку выдул сам. А я бокала три-четыре.

— Тоже небось надралась?

— Немножко. В самый раз.

— А машину кто вел? Я?

— Нет, хозяин кабаре помешал тебе. Вы стояли на тротуаре и спорили долго. Потом тебе надоело, и мы поехали на такси. — Она выпила кофе, и он взял у нее поднос.

— А у нас с тобой что-нибудь было?

— Не помнишь?

— Нет.

— Я почти спала. А ты был как бешеный. Орал на меня: «Шевелись, черт тебя подери! Шевелись, дрянь ты этакая!» До того рассвирепел, что влепил мне пару затрещин. И все орешь: «Шевелись, стерва!» И надо же, подействовало!

Она рассмеялась, глядя на него блестящими глазами.

— А ванну кто принимал?

— Оба.

— Что, вместе?

— Ну да. Уперся: вдвоем и вдвоем. А после ванны пошел и еще себе виски налил. Неужели ты уже выспался?

— Голова кружится. Какой-то я весь разбитый.

— Прими таблетку аспирина.

— Я уже принял три.

— Звонили тебе по телефону?

— Нет. Не знаю даже, кто мне должен звонить.

— Ты раз десять вспоминал про этот звонок и каждый раз хмурился.

Он машинально поглаживал ее по бедру.

На этой кровати никогда не спала ни одна женщина, кроме Мур-Мур. А Мур-Мур спала на ней всего две ночи назад. Какой сегодня день?

Наверно, он все-таки нехорошо поступил, что привел ее сюда. Ладно, это он обдумает после. Глаза у него слипались.

Он снова лег в постель. Ему сразу стало легче. За стеной слышалось слабое гудение пылесоса. Его рука протянулась, нащупала бедро Бесси. Кожа у нее была такая же белая и нежная, как у Адриены.

Но думать о жене и свояченице теперь не хотелось. Раза два или три ему казалось, что он уже засыпает, но потом он сознавал, что не спит, что лишь задремал на минуту. В мире много странного, много всякой мути, ну и пусть, но мир существует. Вот слышно даже далекое рычание автобусов и время от времени — визг тормозов.

Он изогнулся, вывернулся, стягивая с себя пижаму, скомкал ее и бросил поверх простыней, в изножие кровати.

Он почувствовал, как Бесси прижалась к нему всем своим жарким телом. Он не шевелился. Он боялся очнуться от внезапного ощущения блаженства, но пальцы ее с острыми ноготками повели его за собой, и он нырнул в нее.

На этот раз он тотчас сообразил, что звонит телефон, и проснулся мгновенно. Протягивая руку к трубке аппарата, он кинул взгляд на часы. Они показывали одиннадцать.

— Алло! Ален Пуато слушает.

— Говорит Рабю. Я звонил к вам в редакцию. Я еще в тюрьме Птит-Рокетт. Сейчас еду к себе. Неплохо, если бы вы через полчасика могли быть у меня.

— Что-нибудь новое?

— Смотря что считать новым. Вы мне нужны.

— Хорошо, буду. Возможно, немного опоздаю.

— Особенно не задерживайтесь. У меня после вас еще одна встреча. А в два часа я выступаю в суде.

Он спрыгнул с кровати, встал под душ. Он еще мылся, когда в ванную вошла Бесси.

Накинув на плечи мохнатый купальный халат, он взялся за бритву.

— Ты надолго?

— Не могу сказать. Скорей всего на весь день.

— А мне что делать?

— Что хочешь.

— Можно, я еще посплю.

— Пожалуйста.

— Мне вечером быть здесь?

— Нет. Сегодня не надо.

— А когда надо?

— Там видно будет. Оставь свой телефон. Денег дать?

— Я пошла с тобой не из-за денег.

— Я не спрашиваю, из-за чего ты пошла. Мне все равно. Нужны тебе деньги?

— Нет.

— Хорошо. Налей мне виски. В гостиной стоит шкафчик, который служит баром.

— Когда мы вернулись ночью, я обратила на него внимание. Можно выйти туда в таком виде?

Он пожал плечами. Минут через пять он уже натягивал брюки. Разбавив виски водой, он выпил стакан с маху, как пьют неприятное лекарство. Внезапно вспомнилось, что сегодня у него нет машины. Придется потом заехать за ней на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт.

— Ты уж меня извини, крольчонок. Тут дело серьезное.

— Догадываюсь. А кто это?

— Адвокат.

— Твоей жены?

Он вышел в гостиную.

— Значит, вы нанимаете меня на полный день?

— Да, мы ведь договорились. Ваш ключ — в кухне на столе. К восьми утра приготовить кофе с рогаликами, будить — в восемь.

Он мчался по лестнице, перепрыгивая через три-четыре ступеньки, на углу поймал такси.

— Бульвар Сен-Жермен, сто шестнадцать. Кажется, так.

Верно, дом 116, он ничего не перепутал. Вспомнив, что Рабю живет на четвертом этаже, он вошел в лифт. Звонок. Открыла очкастая секретарша. Она, должно быть, узнала его.

— Сюда. Подождите, пожалуйста, минутку. Мэтр Рабю говорит по телефону.

Справа — двустворчатая дверь; налево — коридор, куда выходят рабочие комнаты. Стрекот пишущих машинок. В коридоре то и дело появляются стажеры — их всегда много у Рабю, — делают вид, будто прогуливаются, а сами краешком глаза косят на него, Алена.

Дверь открылась.

— Заходите, старина. Я целый час беседовал с вашей женой.

— Она наконец решилась заговорить?

— Не совсем в том смысле, как мы этого ожидали. О непосредственных мотивах преступления она так ничего и не сказала. Как, впрочем, и о многом другом. Но она меня не прогнала, а это уже некоторый прогресс. Знаете ли вы, что ваша жена очень умная женщина?

— Да, мне об этом уже не раз говорили.

Он не добавил, что, на его вкус, ум отнюдь не принадлежит к числу наиболее ценных женских достоинств.

— Такую твердость характера и воли не часто встретишь. Сегодня она в тюрьме второй день. Ей дали крохотную одиночку. Сначала ее хотели поместить вместе с другой заключенной, но она отказалась. Возможно, теперь она передумает.

— Ее переодели в арестантское платье?

— Подследственные ходят в своем. Работать ее пока что не заставляют. От свиданья с вами она отказалась наотрез. В этом пункте она непоколебима. И все это очень спокойно, без рисовки. Она тотчас дает вам почувствовать: раз она что-то решила, бесполезно ее переубеждать. «Передайте ему, — сказала она мне, — что я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь на суде, но там это неизбежно, и, кроме того, мы будем далеко друг от друга». Так она мне сказала, слово в слово. Я пытался объяснить ей, в каком тяжелом состоянии вы находитесь, но она спокойно возразила: «Он никогда не нуждался во мне. Ему необходимы просто люди, неважно кто, лишь бы кто-то был под боком».

Ален был ошеломлен настолько, что пропустил последующие фразы адвоката мимо ушей.

«…Ему необходимы просто люди, неважно кто…»

Это была правда. Он всегда испытывал потребность в том, чтобы вокруг толкались приятели, сотрудники. Стоило ему остаться одному, как им овладевала тревога, смутная, тягостная. Его томило ощущение грозящей неизвестно откуда опасности. Вот почему прошлой ночью, несмотря на опьянение, он привел к себе эту девку. Что будет с ним сегодня вечером? А завтра?

Он вдруг увидел себя бесприютно слоняющимся по своей квартире, которая некогда служила мастерской художнику, один на один с ночным Парижем.

— Днем к ней придет на свидание отец. На это она согласилась сразу же: «Мне жаль отца! — сказала она. — Для него — да, для него это действительно крушение всей жизни». Я сообщил ей, что ее мать больна, но это известие ее не огорчило, она даже не поинтересовалась, что с матерью. Я пытался завести с ней разговор об ее защите на суде. Нельзя же в самом деле допустить, чтобы ее приговорили к двадцати годам, а то и к пожизненному заключению. Мотивировка преступления должна вызвать у присяжных сочувствие к подсудимой. Я вижу лишь одну возможность — убийство на почве ревности. Но вы в этом случае отпадаете.

— Почему?

— Вы мне сами сказали: вот уже почти год, как вы со свояченицей не встречались. Слишком запоздалая ревность — в нее никто не поверит. Не думайте, что полиция сидит сложа руки. Не позже чем сегодня вечером детективы обнаружат, а скорей всего уже обнаружили меблированную квартиру, которая служила местом встреч. И в ваших же интересах во что бы то ни стало выяснить, кто этот человек, вставший между сестрами.

Он взглянул на Алена, который вдруг побледнел.

— Это непременно нужно?

— Мне кажется, я вам уже все объяснил. Не стану вас уверять, будто тут нет для вас ничего неприятного, но либо мы все болваны, либо надо считать, что такой человек был. Постарайтесь припомнить, не замечали ли вы в поведении вашей жены в последние месяцы чего-нибудь необычного.

Ален вдруг почувствовал, как кровь, мгновение назад отхлынувшая от его лица, горячей волной заливает ему щеки, лоб, уши. Как он раньше об этом не подумал? Вопрос Рабю, покоробивший его своей грубостью, освежил в его памяти прошлое — возможно, помогло этому и то, что произошло в минувшую ночь между ним и Бесси.

На протяжении всех лет их совместной жизни Мур-Мур никогда не тяготилась супружескими обязанностями. Они даже придумали особую игру, которая была их секретом. Мур-Мур читала, смотрела телевизор или писала статью. Внезапно полушепотом он обращался к ней:

«Посмотри на меня, Мур-Мур».

Она оборачивалась к нему, все еще занятая своими мыслями, потом, рассмеявшись, произносила:

«Ах, вот оно что! Ладно, хватит на сегодня. И какими это флюидами ты умудряешься на меня действовать?»

Однако последнее лето не раз случалось так, что она смущенно отговаривалась: «Прости, но только не сегодня. Не знаю, что со мной. Что-то я устала».

«Я тебя не узнаю».

«Может, это старость?»

Рабю наблюдал за ним.

— Ну как?

— Думаю, что вы правы.

— Приятного, конечно, мало, но придется вывернуть все это перед судом. Вы же хотите, чтобы ее оправдали, так?

— Да, очевидно.

— Даже если она не вернется к вам?

— Судя по заявлению, которое она вам сегодня сделала, она не намерена больше жить со мной.

— Вы еще ее любите?

— Полагаю, что да.

— Полиция, несомненно, уже подумала о наличии неизвестного нам человека. Возможно, она выяснит, кто это. Но, по-моему, у вас все же есть преимущество перед детективами, не исключено, что речь идет о ком-то, кого вы хорошо знаете.

Рабю почувствовал, что собеседнику стало не по себе.

— Что с вами?

— Не обращайте внимания. Вчера мне пришлось ужинать у зятя, а потом я напился до бесчувствия. Неважно. Я вас слушаю.

— И затем она сказала нечто такое, что глубоко поразило меня. Я запретил ей повторять это кому бы то ни было. Я заговорил с ней о вашем сыне, о Патрике. Советовал подумать о нем, о его будущем. И знаете, что она мне ответила, и притом как-то сухо, даже черство? «Материнские чувства всегда были мне чужды». Это действительно так?

Ален задумался, восстанавливая в памяти прошлое. Когда родился Патрик, они были небогаты. Он появился на свет еще до того, как Алена осенила мысль о журнале. Поначалу Мур-Мур все свое время отдавала ребенку, и ее материнское усердие граничило с педантизмом. Это была та же старательность и аккуратность, с какими она печатала на машинке свои статьи, переписывая заново целую страницу, если на ней оказывалась ошибка.

Так они прожили в Париже около двух лет: он, она и малыш. Потом взяли няню, и Мур-Мур опять с головой ушла в работу. А по вечерам приезжала, куда он ей назначал — в кафе, в рестораны, — и домой они возвращались поздно.

Ей никогда не приходило в голову зайти перед сном взглянуть на спящего ребенка. Обычно Ален это делал один.

Вскоре они купили и перестроили «Монахиню», где теперь проводили уик-энды. Но Мур-Мур и приезжала-то туда главным образом потому, что это позволяло ей побольше поработать.

— Да, понятно, почему она так сказала, — пробормотал Ален.

Рабю взглянул на стенные часы и поднялся. В кабинете зазвонил телефон, адвокат снял трубку.

— Слушаю. Да, соедините. Он еще здесь. Из вашей редакции, — добавил Рабю, передавая трубку Алену.

— Алло, Ален? Говорит Борис. Вот уже полчаса пытаюсь связаться с тобой. Звонил к тебе на квартиру. Какой-то симпатичный женский голос — не знаю только чей — сообщил мне, что минуту назад тебя вызвали по телефону и ты умчался. Она сказала, что разговор был с адвокатом. Я позвонил Эльбигу, но его в конторе не оказалось. Все-таки я разыскал его, и он передал мне, что ты у Рабю. Есть новости. Час назад к нам сюда явился комиссар Румань с двумя полицейскими. Он предъявил ордер, подписанный следователем, и сидит теперь в твоем кабинете. Он перерыл у тебя все ящики, ни одной бумажки не пропустил. Потом попросил у меня список сотрудников и заявил, что ему необходимо с ними побеседовать с каждым в отдельности, но что это не отнимет много времени. Первыми почему-то потребовал вызвать телефонисток.

— Хорошо, я сейчас приеду.

Ален опустил трубку на рычаг и повернулся к Рабю. Адвокат нетерпеливо ожидал конца разговора.

— У меня в кабинете комиссар Румань с двумя полицейскими. Они там произвели обыск. Сейчас он допрашивает сотрудников и первыми захотел выслушать телефонисток.

— Что я вам говорил?

— Вы полагаете, он подозревает кого-то из работников редакции?

— Во всяком случае, идет по следу, и вам ему не помешать. Спасибо, что зашли. Постарайтесь разыскать нашего героя.

Нашего героя! Он вложил в эти слова столько иронии, что Ален невольно улыбнулся.

— Вам бы сейчас не повредило пропустить стаканчик. Бар у нас тут внизу, налево от входа, в табачной лавке.

В Алене закипала злость против Рабю. Он готов был его возненавидеть, возненавидеть за все — за то, как адвокат вызвал его к себе, за то, как передал слова Мур-Мур, за то, как под конец намекнул, что Алену не обойтись без выпивки.

Понурив голову, Ален ожидал лифта. Минуту спустя он подошел к стойке маленького бара.

— Двойную виски!

— Простите?

— Двойную порцию, если так понятней.

За ним с любопытством наблюдали какие-то рабочие в спецовках.

Встреча с Руманем не улыбалась Алену. Стоит комиссару на него взглянуть, и он тоже догадается, как Ален провел ночь.

Нет, ему не стыдно. Он волен делать все, что вздумается, он всю жизнь вызывающе держался с людьми, шокировал их — нарочно, из спортивного интереса.

И все-таки сегодня, когда люди смотрят ему в лицо, у него вдруг появляется чувство неловкости. Почему? Ведь он ничего худого не сделал. Он непричастен к тому, что произошло. Тысячи мужчин спят со своими свояченицами — это всем хорошо известно. Младшие сестры всегда не прочь попользоваться тем, что принадлежит старшим.

Нет, Адриена никогда по-настоящему его не любила, но ему было на это наплевать. Возможно, и Мур-Мур тоже не любила его.

И вообще, что значит это слово — «любовь»? Он продает ее по миллиону экземпляров в неделю. Любовь и секс. Это ведь одно и то же.

Он не любит одиночества. Не из потребности в обмене мыслями и даже не потому, что нуждается в чьей-то привязанности.

— На улицу Нотр-Дам-де-Лоретт! — бросил он шоферу, захлопывая дверцу такси.

Так почему же одиночество так ему неприятно? Потому что он испытывает потребность в чьем-то присутствии — все равно в чьем. Одинокие старики держат собаку, кошку, канарейку. Некоторые довольствуются даже обществом золотых рыбок.

Он никогда не смотрел на Мур-Мур как на золотую рыбку, но теперь, по-новому оценивая прошлое, Ален вынужден был признать, что нуждался главным образом лишь в ее присутствии. Ему просто нужно было, чтобы она всегда находилась рядом — в баре, в ресторане, в машине. Справа от него, в нескольких сантиметрах от его локтя.

По утрам и под вечер он ждал ее звонка и нервничал, если звонок запаздывал. Но за семь лет совместной жизни был ли у них хоть один серьезный разговор?

Правда, в пору, когда он основывал журнал, он часто рассказывал ей об этом будущем издании. Он был увлечен, уверен в успехе. Мур-Мур смотрела на него с милой улыбкой.

«Ну, как твое мнение?»

«Разве такого журнала еще не было?»

«Были, да не совсем такие. Мы бьем на интимное, личное. Теперь это очень важный момент, ты, по-моему, его недооцениваешь. Лозунг дня — личность, индивидуальность, как раз потому, что у нас все стандартизовано, в том числе и развлечения».

«Может быть, ты и прав».

«Хочешь работать у меня в редакции?»

«Нет».

«Почему?»

«Жене патрона не годится быть в числе сотрудников».

Потом у них возникла проблема виллы. Они набрели на этот дом как-то в субботний день, когда ездили на прогулку за город. А в воскресенье в мотеле, где они остановились, Ален уже строил планы.

«Загородный дом нам просто необходим, ты согласна?»

«Возможно, но не слишком ли это далеко от Парижа?»

«Достаточно далеко, чтоб отпугнуть всяких зануд, но не слишком далеко, чтобы оттолкнуть друзей».

«А ты собираешься приглашать много народу?»

Мур-Мур не протестовала. Она ни в чем ему не препятствовала, охотно его слушала и повсюду за ним ездила, но его восторгов не разделяла.

— Остановитесь, шофер. За этой красной машиной.

— Это ваша?

— Да.

— Они вам, кажется, налепили на стекло два штрафных талона.

Совершенно верно. Два штрафа. Гм, он забыл ключ на приборном щитке. Включая зажигание, Ален кинул взгляд в сторону кабаре, где никогда, до прошлой ночи, не бывал. Рядом со входом висели фотографии обнаженных девиц. На самой большой в центре он узнал Бесси — судя по всему, она была здесь звезда.

Через несколько минут он подъехал к зданию своей редакции на улице Мариньян. Машину он оставил во дворе. Он не сразу решился подняться наверх. Был уже первый час. На первом этаже — ни души, все помещения заперты.

Что это, он докатился до того, что боится какого-то помощника комиссара сыскной полиции?

Он вошел в лифт. В коридорах было пусто. В большинстве отделов тоже. Дверь его кабинета была широко распахнута, он увидел ожидавшего его Бориса.

— Ушли?

— Минут десять назад.

— Что-нибудь обнаружили?

— Они мне ничего не сказали. Есть хочешь?

Ален поморщился.

— Ну, у тебя сегодня и вид!

— Голова с перепоя трещит — вот и вид! Пошли! Попробую что-нибудь съесть, а ты тем временем расскажешь.

Ален думал, что застанет в кабинете беспорядок, но ошибся.

— Твоя секретарша все прибрала.

— Очень он тут разорялся?

— Кто, комиссар? Был отменно вежлив. Кстати, на столе лежали пачки фотографий, от которых я отказался, — слишком уж смелые. Так он смаковал их по крайней мере минут десять. Тоже, видно, порядочная свинья.

VI

Неподалеку от площади Сент-Огюстен они нашли ресторанчик, где их не знали, нечто вроде бистро с клетчатыми занавесками и скатертями и обилием медной утвари взамен украшений. Хозяин, он же шеф-повар, в высоком белом колпаке ходил от столика к столику, расхваливая свои блюда.

Им удалось занять места в углу, хотя в бистро было много народу. Люди вокруг ели, разговаривали — незнакомые, чужие люди. Ален ничего о них не знает. У них своя жизнь, свой собственный мир, свои заботы и интересы, к которым они относятся с величайшей серьезностью, словно это имеет какое-то значение.

Зачем ему это все? Почему, например, ему не пришло в голову позавтракать наедине с Борисом у себя дома? Да, он мог бы построить свою жизнь по-другому.

Было время, когда они с Мур-Мур пытались что-то изменить в своем образе жизни.

Жена загорелась желанием хозяйничать, заниматься стряпней. Они с ней обедали, сидя друг против друга, перед широкой застекленной стеной, за которой тянулись парижские крыши.

Время от времени Ален замечал, что губы Мур-Мур шевелятся. Он знал, что она обращается к нему, но слова не доходили до его сознания, казались ему лишенными смысла. У него было ощущение, будто они с Мур-Мур отрезаны от жизни, погружены в какой-то нереальный, мертвый мир. И, охваченный паническим страхом, он поспешил вырваться на волю.

В этом страхе было что-то от ночного кошмара, но только преследовал он Алена не во сне, а наяву. Алену необходимо было двигаться, слышать человеческие голоса, видеть живые человеческие лица, быть окруженным людьми.

«Окруженным» — вот оно, точное слово. Да, быть всегда в центре, быть главным действующим лицом.

Ален еще не решался себе в этом признаться. Всю жизнь у него была куча приятелей. Но уж не потому ли засиживался он с ними до поздней ночи, что ему страшно бывало оставаться наедине с собой?

Приятели? Или нечто вроде придворной свиты, которую он создал, чтобы обрести чувство уверенности?

Им подвезли на столике с колесиками целый набор колбас и холодного мяса. Ален пытался есть, обильно запивая еду сухим вином.

— О чем комиссар тебя спрашивал?

— Почти о том же, что и всех. Сначала поинтересовался, часто ли жена заходила за тобой в редакцию. Я ответил, что не заходила, а только звонила по телефону и вы встречались либо внизу, либо в каком-нибудь ресторане. Потом он спросил, был ли я знаком с твоей свояченицей. Я сказал правду, то есть что никогда ее не видел.

— Она ко мне зашла как-то раз три года назад. Ей хотелось посмотреть, где я провожу большую часть времени.

— Ну, я тогда был в отпуске. Потом он спросил, есть ли у тебя записная книжка с номерами телефонов твоих знакомых. Есть она у тебя?

— Нет.

— Значит, я не соврал. А под конец вот что. Извини, но я должен повторить его вопрос. Знал ли я, что у твоей жены есть любовник? И не подозреваю ли я кого-нибудь конкретно? А ты не подозреваешь?

Ален растерялся.

— Это мог быть кто угодно, — ответил он.

Потом он стал вызывать телефонисток. Первой вошла Мод. Ты ведь ее знаешь. Комиссар разрешил мне присутствовать при допросе. Как видно, для того чтобы я все тебе передал. С Мод разговор вышел примерно такой:

«Сколько лет вы работаете у месье Пуато?»

«В будущем месяце исполнится четыре года».

«Вы замужем?»

«Незамужняя. Бездетная. Сожителя не имею, живу со старой теткой, но она у меня просто золото».

«Состояли ли вы с месье Пуато в интимных отношениях?»

«Вам угодно знать, случается ли мне время от времени переспать с Аленом? Да».

«Где же происходят ваши встречи?»

«Здесь».

«Когда?»

«Когда ему захочется. Он просит меня задержаться после работы. Я жду, пока уйдут сотрудники, и поднимаюсь к нему».

«Вам это кажется естественным?»

«Во всяком случае, в этом нет ничего сверхъестественного».

«И вас ни разу не заставали врасплох?»

«Ни разу».

«А что было бы, если бы вошла его жена?»

«Думаю, она бы нам не помешала».

«Вы знали Адриену Бланше?»

«По голосу».

«Она часто звонила?»

«Два-три раза в неделю. Я соединяла ее с патроном. Разговоры были короткие».

«Когда она звонила последний раз?»

«В прошлом году. Незадолго до рождественских праздников».

«Вам было известно о связи Алена Пуато со свояченицей?»

«Да. Потому что мне приходилось звонить на улицу Лоншан».

«По его поручению?»

«Конечно. Чтобы продлить договор на квартиру или велеть заморозить бутылку шампанского. Она, видно, любила шампанское. Он не любит».

«И с декабря прошлого года вы туда не звонили?»

«Ни разу».

«А она не пыталась звонить ему?»

«Нет».

Рассказывая, Борис с аппетитом уплетал еду, тогда как Алена мутило от одного вида грязных тарелок.

— Две другие телефонистки подтвердили слова Мод относительно свояченицы. Потом наступила очередь Колетт.

Его секретарша. Единственная из всех, кто его немного ревновал.

— Когда он спросил, состояла ли она с тобой в связи, Колетт взвилась. Неприкосновенность личной жизни — и пошла, и пошла. Но в конце концов призналась.

Ничего не попишешь: тридцать пять лет женщине. Будь это в ее власти, она бы держала его в вате и нянчилась с ним целыми днями.

Допросили стенографисток, женский персонал бухгалтерии. Затем комиссар принялся за мужчин:

«Женаты? Дети есть? Сообщите, пожалуйста, ваш адрес. Вам случалось обедать с патроном и его женой?»

Я подал им знак говорить правду. Мужчин комиссар тоже спрашивал, были ли они знакомы с твоей свояченицей. Потом он выяснял, встречались ли они когда-нибудь с Мур-Мур без тебя. С такими, как, например, Диакр или Манок, возни было немного.

Еще бы! Диакр — белесая вошь, а Маноку шестьдесят восемь лет.

Последним вызвали Бура. Он только что пришел в редакцию и выглядел не лучше тебя.

— Часть ночи я провел с ним и с Бобом Демари, — отозвался Ален. — Дербанули что надо!

— Вот, пожалуй, и все. Кажется, комиссар не дурак и знает, чего добивается.

Перед тем как подали антрекот, Ален закурил сигарету. Он чувствовал себя разбитым, опустошенным. Небо было серое. Мерзость. Как у него на душе.

— Что у нас сегодня за день — пятница?

— Да.

— Значит, гроб уже установлен в их доме на Университетской улице. Сам не знаю, идти мне туда или нет.

— Тебе видней. Не забывай только, что ведь это твоя жена…

Борис не докончил.

Он прав. Ведь это его, Алена, жена — убийца той, что лежит теперь в гробу на Университетской улице.

Ален вернулся в редакцию: пришлось подвезти Бориса, иначе, вероятно, он поехал бы домой спать.

— Секретарша мэтра Рабю просила позвонить, как только вы вернетесь.

— Соедини меня.

Через несколько секунд Колетт протянула ему трубку.

— Месье Пуато, говорит секретарь мэтра Рабю.

— Я вас слушаю.

— Мэтр просит его извинить. Он забыл передать вам поручение от вашей жены. Она составила список необходимых ей вещей и просила, чтобы вы доставили их ей как можно скорее. Прислать вам его?

— Список длинный?

— Не очень.

— Диктуйте.

Ален придвинул блокнот и записал колонкой перечень вещей.

— Прежде всего серое платье из джерси — если оно не отдано в чистку, то висит в левом шкафу. Вы, видимо, знаете. Черная шерстяная юбка, новая, с тремя большими пуговицами. Четыре или пять белых блузок, самых простеньких. У них там раньше чем через неделю белье из прачечной не возвращается.

Алену казалось, что он видит Мур-Мур, слышит ее голос. Когда они останавливались в гостинице, бывало то же самое: списки белья, одежды, пунктуальность деталей.

— Две белые нейлоновые комбинации, которые без кружев. Дюжину пар чулок, неношеных, она их недавно купила, лежат в красном шелковом мешочке.

Сидеть в Птит-Рокетт по обвинению в убийстве, знать, что тебе грозит пожизненное заключение, и думать о новых чулках!

— Я не быстро диктую? Домашние туфли, черные лакированные. Сандалии для ванной. Купальный халат. Пару туфель на венском каблуке. Ее любимые духи, вы их знаете, один флакон, не очень большой.

Даже духи! Да, не теряется девочка! Держит хвост морковкой. Крепко, видно, стоит на земле, обеими ногами!

— Два-три тюбика со снотворным и таблетки от изжоги. Простите, я забыла, она еще тут прибавила гребень и щетку.

— Жена сама писала этот перечень?

— Да. Она отдала его мэтру Рабю и просила при первой же возможности передать вам. Тут в конце еще что-то приписано, какое-то слово, никак не разберу. Бумага плохая, карандаш… «So…» Да, здесь, кажется два «r». Ах, вот что, это по-английски: «Sorry».

Да, они нередко пересыпали свою речь англицизмами. «Sorry» — извини меня.

Ален взглянул на Колетт — конечно, не спускает с него глаз, — поблагодарил секретаршу Рабю и повесил трубку.

— Ну, Колетт, скажите, как допрос? Много вам тут крови попортили?

Колетт изумленно уставилась на него.

— Прости, заговариваюсь, — добавил он. — Стал обращаться к тебе на «вы». Неприятно, наверно, было признаваться, что нам случалось переспать, а?

— Это никого не касается.

— Так принято думать. Каждый воображает, что в его жизнь никто и носа не смеет сунуть. А потом — бац — случается какая-нибудь петрушка, и вся твоя жизнь со всем ее грязным бельем выставлена на всеобщее обозрение. На этот раз, — добавил он с иронией, — выставили на обозрение меня.

— Ты очень страдаешь?

— Нет.

— А не притворяешься?

— Поклясться могу — мне на это наплевать. Пусть бы даже они обе переспали со всем Парижем.

Бедняжка Колетт. Сентиментальная дурочка! Ни дать ни взять усердная читательница журнала «Ты». Видно, принимает еженедельник всерьез, одна из немногих в редакции.

Колетт со своей стороны предпочла бы видеть Алена в отчаянии. Чтобы он положил голову ей на плечо, а она бы его утешала.

— Бегу. Нужно отвезти ей вещи.

Ален спустился во двор, сел в свою машину и еще раз проделал хорошо знакомый ему теперь путь. Посвежело. Прохожие уже не брели уныло по тротуарам, как это было вчера. Вид у них стал бодрее, лишь некоторые задерживались у витрин.

Он поднялся в лифте, открыл дверь ключом и увидел новую служанку. Он забыл про нее и в первую минуту недоуменно остановился. Так, значит, Она решила поступить к нему на полный день. Работа была в разгаре. Все шкафы и ящики в коридоре открыты.

— Что это вы делаете, крольчонок?

Он все еще говорил ей «вы». И сам этому подивился. Долго так не продлится.

— Хочешь, чтоб от тебя была польза в доме, — надо знать, где что лежит. А заодно я решила почистить и одежду. Давно пора.

— В таком случае вы сейчас мне поможете.

Ален достал из кармана список и принес вместительный чемодан.

— Серое платье из джерси.

— Его бы надо отдать в чистку.

— Жена забыла, чистили его или нет. Ладно, давайте его сюда.

За платьем последовали комбинации, штанишки, чулки, обувь и все прочее.

— Пустите, я уложу сама, а то суете как попало.

Он посмотрел на нее с интересом. Ого, она, оказывается, не просто хорошенькая, молодая и аппетитная, а еще, как видно, и свое дело знает неплохо.

— Это в тюрьму?

— Да.

— И духи тоже?

— Видимо, да. Подследственные пользуются особыми правами. Не знаю только, распространяется ли это на духи.

— Вы ее видели?

— Она сама не хочет меня видеть. Кстати, а где эта девушка, что сегодня здесь ночевала?

Он думал, что Бесси еще не ушла.

— Она встала вскоре после вашего ухода, опять попросила кофе и пришла ко мне на кухню помогать его варить.

— Голая?

— Надела ваш халат, хоть он ей и велик, по полу волочится. Мы тут с ней поболтали. Я ей приготовила ванну.

— Она ничего не сказала?

— Рассказывала про вашу встречу и как у вас было дело ночью. Все удивлялась, что я здесь сегодня первый день. А потом говорит: «Ты ему скоро понадобишься».

— Для чего?

— Для всего, — ответила Минна невозмутимо.

— Налей мне не очень крепкого виски.

— Так рано?

Ален пожал плечами.

— Ничего, привыкай.

— Вы часто такой, как прошлой ночью?

— Почти никогда. Пью много, но пьянею редко. Такое похмелье, как сегодня утром, — это у меня за всю жизнь, наверно, третий раз. Давай, поторапливайся.

Ну вот, готово — он уже говорит ей «ты». Одним кроликом стало больше. Он испытывал потребность приобщать все новых и новых людей к своему окружению, но при этом ставить их немного — нет, пожалуй, намного — ниже той ступеньки, на которой стоял сам.

Неужели это и правда так? Прежде Ален над этим не задумывался. Он полагал: приятели — это кружок людей с одинаковыми вкусами, людей, на которых можно положиться.

Но это оказалось фикцией, как и многое другое, во что он верил. Когда-нибудь он составит перечень своих фальшивых ценностей, не выдержавших проверки жизнью. Вроде того как Мур-Мур составляла список своих платьев, белья, обуви и всего остального.

А сейчас он проверит, не отправился ли все-таки Бланше на Вандомскую площадь — несмотря на то что в гостиной торжественно установлен гроб с телом жены. Хотя нет, маловероятно. Бланше, разумеется, стоит у дверей задрапированной крепом комнаты, неподалеку от катафалка и трепещущего пламени высоких свечей.

— Алло! Альбер?.. Могу я переговорить с зятем?.. Да, знаю, мне надо сказать ему несколько слов.

Непрерывный поток людей, как и следовало ожидать. Должностные лица, депутаты, может быть, даже министры. Бланше занимали важное место в этой иерархии. Трудно предсказать, до каких вершин они еще поднимутся.

Отчего Ален усмехнулся? Ведь он им не завидует. Он ни за что не согласился бы стать таким, как они. Он их терпеть не может. Более того: презирает за приспособленчество, за все компромиссы, на которые они идут во имя карьеры. Он определял Бланше одним словом — «дерьмо» и любил повторять: «От них смердит».

— Говорит Ален. Прости, что побеспокоил тебя.

— Да, для меня это очень трудный, мучительный день и…

— Именно поэтому я и решил тебе позвонить. Вокруг дома, наверно, толкутся фотографы и журналисты.

— Полиция пытается держать их на расстоянии.

— Мне, пожалуй, не стоит у тебя показываться?

— Я тоже так считаю.

— Что касается завтрашнего дня…

— Нет, нет, на похоронах тебе присутствовать не следует.

— Это я и собирался тебе сказать. Поскольку я муж убийцы… А кроме того…

Какой бес в него вселился?

— Это все, что ты хотел мне сообщить? — прервал его Бланше.

— Да, все. Поверь, я огорчен до глубины души. Повторяю: я здесь ни при чем. В этом теперь убедилась и полиция.

— Что ты им еще рассказал?

— Ничего. Просто были допрошены мои сотрудники. И полицейские побывали на улице Лоншан.

— Ты думаешь, эти подробности доставляют мне большое удовольствие?

— Мои соболезнования, Ролан. Передай тестю: я сожалею, что не могу повидаться с ним. Он хороший человек. Если я ему для чего-нибудь понадоблюсь, он знает, куда позвонить.

Бланше, не прощаясь, повесил трубку.

— Это был муж?

— Да, мой зять.

В ее глазах блеснуло что-то, похожее на насмешку.

— Чему ты улыбаешься?

— Так. Вызвать такси и отвезти чемодан?

Ален заколебался.

— Нет, лучше уж я поеду сам.

Как-никак, а все-таки он и Мур-Мур были привязаны друг к другу. Вероятно, это была не любовь, не то, что люди называют любовью. Просто Мур-Мур в течение многих лет жила подле него. Всегда была рядом.

Как это она сказала Рабю? «Я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь на суде, но там мы будем далеко друг от друга».

А если ее оправдают? У Рабю слава: девять из десяти его подзащитных непременно бывают оправданы.

Ален мысленно увидел, как входят друг за другом в зал судья, заседатели, прокурор, присяжные. Вид у них торжественный и значительный. Старшина присяжных читает с расстановкой:

«По первому пункту обвинения… невиновна… По второму пункту обвинения… невиновна…»

Шум в зале, быть может, крики протеста, свистки. Журналисты протискиваются сквозь толпу и бегут к телефонным кабинам.

А она? Что тогда она? Он уже видел: вот она стоит в темном платье, а может быть, в костюме, между двумя полицейскими. Что же она сделает?

Рабю повернется к ней, пожмет руку. А она? Будет искать глазами Алена? И что сделает он, Ален? Будет стоять и смотреть на нее?

Или, может быть, она улыбнется кому-то другому?

«…Передайте, что я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь…»

Куда она пойдет? Сюда, где все ее вещи еще лежат на привычных местах, она не вернется. Пришлет за вещами или отправит ему список, как сегодня утром?

— О чем вы задумались?

— Ни о чем, крольчонок.

Он похлопал ее ниже спины.

— У тебя крепкие ляжки.

— А вам что, нравятся дряблые?

Он чуть не… Нет, не теперь. Надо ехать на улицу Птит-Рокетт.

— До скорого.

— Обедать будете дома?

— Вряд ли.

— Тогда до завтра.

— Ну что же. До завтра, крольчонок.

Ален помрачнел. Значит, он снова вернется в пустую квартиру, будет сидеть один, глядя на огни Парижа, потом нальет себе последний стакан и отправится спать.

Он посмотрел на девушку, покачал головой и повторил:

— До завтра, крольчонок!

Ален вручил чемодан равнодушной надзирательнице, сел в машину и поехал по каким-то малознакомым улицам. Минуя ограду кладбища Пер-Лашез, где на ветвях тут и там еще висели поблекшие листья, он подумал, не здесь ли завтра похоронят Адриену.

У Бланше наверняка есть на каком-нибудь кладбище фамильный склеп. Этакий внушительный монумент из разноцветного мрамора. Ален звал ее не Адриеной, а Бэби. Ведь и она была всего-навсего еще одним занятным зверьком в его зоологической коллекции.

Через несколько минут Мур-Мур откроет чемодан и с серьезным лицом, нахмурив брови, станет раскладывать платья и белье.

Устраивается на новом месте. У нее теперь своя, отдельная от него жизнь. Он безуспешно пытался представить себе ее камеру. Собственно, он ничего не знал о порядках в тюрьме Птит-Рокетт и досадовал на свою неосведомленность.

Дали ли ей свидание с отцом? Интересно, как они говорили? Через решетку, как показывают в кино?

Он очутился на площади Бастилии и направил машину к мосту Генриха IV, чтоб затем проехать вдоль Сены.

Пятница. Еще в прошлую пятницу, как почти всегда в этот день, он и Мур-Мур катили в своем «ягуаре» по Западной автостраде. Маленькие машины хороши для Парижа. Для дальних поездок у них был «ягуар» с откидным верхом.

А она вспоминает об этих поездках? Не пришла ли она в отчаяние от мрачной обстановки, которая теперь ее окружает? От постоянного, неистребимого запаха хлорной извести?

Выбросить все это из головы! Она решила не видеть его. Он и глазом не моргнул, когда Рабю передал ему эти слова, но холодок пробежал по его спине. Слишком многое стояло за этими словами!

В сущности, она, подобно некоторым вдовам, вероятно, испытывает теперь чувство освобождения. Она вновь обрела себя, свою личность. Она не будет больше жить на привязи при другом человеке, звонить ему по два раза в день и потом ехать на свидание с ним.

Она перестанет быть бессловесным существом. Отныне будет говорить не он, и не его станут слушать, а ее. Уже сейчас она для адвокатов, судей, надзирательниц, начальницы тюрьмы лицо самостоятельное и представляет интерес сама по себе.

Когда сворачиваешь с автострады, дорога ныряет в лес. Там, за леском, посреди лугов стоит их «Монахиня». В прошлом году на Рождество они купили для Патрика козу.

Мальчик большую часть времени проводит с садовником, добряком Фердинандом. С ним ему куда интереснее, чем с няней, мадемуазель Жак. Это ее фамилия — Жак. Патрик зовет ее Мусик. Вначале это коробило Мур-Мур. Она была всего-навсего мамой, а самым главным лицом для Патрика была Мусик.

«Папа, а почему мы не живем тут все вместе?»

А правда, почему? Нет, лучше не думать. Станешь вдумываться, только хуже будет. Просто надо завтра съездить на виллу.

«А мама? Где мама?»

Что он ответит? И все-таки съездить нужно. Все равно в субботу редакция закрыта.

Ввести машину во двор было нельзя: с грузовика сгружали бочки с мазутом. Он кое-как пристроил ее на улице. Проходя мимо касс, он бросил взгляд на очередь. Кроме всевозможных конкурсов, редакция организовала клуб для подписчиков журнала, и теперь выдавали значки его членам.

Смехота! Впрочем, такая ли уж смехота? Начав с двух-трех комнат на верхнем этаже, он сумел приобрести все здание, а через год полностью его перестроит. Тираж журнала с каждым месяцем растет.

— Привет, Ален!

Старые сотрудники, те, кто окружали его с первых шагов, входили в его компанию, когда он был еще начинающим журналистом, звали его по-прежнему Ален. Для остальных он стал месье Пуато.

— Привет, кролик!

Он любил подниматься с этажа на этаж, пробираться узкими коридорами, взбегать вверх и спускаться вниз по лестницам, проходить через различные отделы редакции, наблюдая сотрудников за работой.

Он не корчил недовольную мину, если заставал в какой-нибудь комнате пять-шесть человек, рассказывающих анекдоты и хохочущих до слез. Он присоединялся к ним. Но сегодня — нет.

Ален продолжал подниматься по лестнице, пытаясь выбросить из головы сумятицу осаждавших его мыслей, мыслей обрывочных и смутных, как иные сны. Они были так нечетки и бессвязны, что он едва ли сумел бы выразить их словами. И тем не менее они грозили раздавить его своим гнетом.

Земля уходила у него из-под ног. Он как бы присутствовал при своем собственном вскрытии.

В кабинете он застал Малецкого.

— Нет, мадемуазель, — отвечал тот по телефону, — нам ничего не известно. Очень сожалею, но ничем не могу быть вам полезен.

— Все по поводу?..

— Ну да. Теперь пошла провинция. Эта вот звонила из Ла-Рош-сюр-Ион. У меня к тебе поручение. Звонил комиссар Румань. Он просил тебя заглянуть к нему, как только сможешь.

— Еду.

Честно говоря, этот вызов его не огорчил. Он не знал, куда себя деть. Ему казалось, что его присутствие всех стесняет.

Но прежде чем ехать, он зашел в бар напротив выпить виски. Он не собирался выходить за обычные рамки и еще утром сказал об этом Минне. И сегодня пил не больше обычного.

Он всегда так пил — может быть, потому, что алкоголь его подстегивал. Вечная погоня за повышенным жизненным тонусом. Приятели его тоже пили. За исключением тех, кто после женитьбы отошел от компании и все реже встречался со старыми собутыльниками. Над ними, беднягами, одержали верх жены. Женщины. Всегда и во всем они незаметно одерживают верх!

И Мур-Мур тоже. Разве не она, не Мур-Мур, в конечном счете одержала верх?

Или Минна. Она переступила порог его квартиры в семь часов утра. А в одиннадцать, самое позднее в половине двенадцатого уже добилась того, что он нанял ее на полный рабочий день. Как знать: не застанет ли он ее вечером у себя дома? Пройдет немного времени, и не исключено, что она вообще переедет к нему на улицу Шазель.

— Двойную?

Зачем спрашивать? Он не стыдится пить, не устыдится даже, если станет так называемым алкоголиком. Нынче это уже не порок, а болезнь. А раз болезнь — тут уж ничего не поделаешь.

— Что, сегодня работы поменьше?

Люди обладают даром задавать дурацкие вопросы. Впрочем, бармен, знавший его многие годы, был преисполнен лучших намерений.

— А провались она пропадом, эта работа!

— Простите. Мне показалось… Еще стаканчик?

— Хватит.

Расплачиваться не надо. В конце месяца ему приносили счет, как и большинству сотрудников, которые время от времени забегали сюда промочить горло. Когда-то они приносили бутылки с виски в редакцию. Но вскоре заметили, что пить в баре — это одно, а у себя в отделе — другое, тем более, что, пристрастившись, начинаешь пить машинально, прямо из горлышка.

Зачем он понадобился Руманю? Отчего его вызывает помощник комиссара, а не следователь?

Он может завтра спрятаться где-нибудь за углом дома, когда ее будут хоронить. Он все увидит… У нее была странная манера смотреть на него… В глубине ее глаз всегда тлел насмешливый огонек. Почему? Этого она не объясняла.

«Что тебя так забавляет, Бэби?»

«Ты».

«Что ты находишь во мне смешного?»

«Ничего».

«У меня дурацкая физиономия?»

«Ничего подобного. Ты, пожалуй, даже красивый».

Пожалуй.

«Может быть, я как-то не так говорю?»

«Оставь. Ты у меня пусинька!»

Однако быть «пусинькой» ему удовольствия не доставляло, хотя сам он весьма охотно именовал других кроликами, глупышками, бэби.

Интересно, только ли она не принимала его всерьез? Да, конечно. Остальные принимали его вполне всерьез. Владельцы типографий, рекламных бюро, банков — никто из них не смотрел на него, как на юнца или на клоуна.

— Вам назначено? — спросил полицейский, останавливая Алена у входа во Дворец правосудия.

— Меня ждет комиссар Румань.

— По лестнице налево.

— Знаю.

По пути он никого не встретил. На площадке дежурный дал ему заполнить карточку. После слов «причина вызова» Ален размашисто вывел вопросительный знак.

На этот раз его не заставили ждать, и, когда он вошел в кабинет Руманя, находившийся там инспектор сразу удалился.

Комиссар дружелюбно протянул ему руку и указал на кресло.

— Я не ждал вас так рано. Не был уверен, что вы зайдете в редакцию. К тому же мне известно, что по пятницам вы обычно уезжаете за город.

— С тех пор много воды утекло, — сыронизировал Ален.

— Расстроены?

— Нет. Даже и не расстроен.

Лицо человека, в недалеком прошлом связанного с землей. Его дед или прадед, вероятно, был крестьянином. Ширококостный, крепко сбитый комиссар смотрел собеседнику прямо в глаза.

— Вам, очевидно, нечего мне сообщить, месье Пуато?

— Не знаю, что вас интересует. Но могу вам сказать, что всю ночь пропьянствовал, что утром, когда проснулся, меня шатало с похмелья, а в постели у меня спала какая-то девка.

— Мне это известно.

— Установили наблюдение?

— А зачем? — Комиссар посуровел. — Ведь не вы же стреляли в свояченицу, правда? Не сердитесь, что я сегодня утром устроил обыск у вас в кабинете.

— По сравнению с остальным это чепуха.

— Мне было необходимо допросить ваших сотрудников.

— В свою очередь могу вам сообщить: мне это известно.

— Их показания подтвердили то, что вы говорили вчера о своих отношениях со свояченицей.

— А именно?

— Что вы действительно порвали с нею в прошлом году накануне Рождества. В этом же заверял нас и владелец дома на улице Лоншан.

— У меня не было причин врать.

— Они могли бы у вас быть.

Комиссар помолчал и, закурив, подвинул пачку своему посетителю. Ален машинально взял сигарету. Он догадался, что пауза умышленная, но сделал вид, что этого не понял. Он тоже закурил, рассеянно поглядывая по сторонам.

— Я хотел бы, чтобы вы так же откровенно ответили на вопрос, который я сейчас вам задам. Вы поймете, насколько это важно. Как бы вы себя повели, узнав, кто был любовником вашей жены?

— Вы хотите сказать: любовником моей жены и ее сестры?

— Совершенно верно.

У Алена сжались кулаки. Лицо стало жестким. Теперь пауза наступила по его вине.

— Не знаю, — наконец проговорил он, — это будет зависеть…

— От того, кто этот человек?

— Возможно.

— А если он из ваших сотрудников?

Мгновенно перед взором Алена возник, как бы в разрезе с первого до последнего этажа, дом на улице Мариньян. Одно за другим пронеслись перед ним лица мужчин, молодых, пожилых и даже старых. Но Ален их тут же мысленно зачеркивал. Франсуа Люзен заведующий рекламным отделом? Этот красавчик считает себя неотразимым. Нет! Во всяком случае, не для Мур-Мур. Малецкий? Отпадает. Секретарь редакции Ганьон? Этот коротышка с животиком и подпрыгивающей походкой? Нет.

— Не ломайте голову, я вам сейчас его назову.

— Вы уже выяснили?

— Я располагаю возможностями, которых У вас нет, месье Пуато. Но это ставит меня в несколько щекотливое положение. Вот почему я и попросил вас зайти ко мне. Заметьте, что я не вызвал вас официальным путем. Наш разговор конфиденциальный. Ну как вы теперь, в форме?

— Где там! — буркнул Ален.

— Я говорю не о последствиях вчерашней попойки, а о нервах.

— Ах, это. Считайте, что я спокоен. Спокоен, как выпотрошенная рыба.

— Я хотел бы, чтобы вы меня выслушали серьезно. Я хорошо знаю мэтра Рабю и могу предположить, что он выдвинет версию убийства на почве ревности и построит защиту именно на ней. Но для этого ему необходимо лицо, из-за которого могла вспыхнуть ревность.

— Разумеется.

— Вы тут не подходите, поскольку ваша связь со свояченицей прекратилась почти год назад. А когда дело дойдет до суда, будет уже больше года.

Ален кивнул. Он и в самом деле был спокоен, спокоен до боли.

— Ваша жена отказывается давать показания, но это не лишает ее права на справедливое судебное разбирательство, а так как речь идет об убийстве из ревности…

— Зачем ходить вокруг да около, комиссар? Прошу вас, давайте напрямик.

— Простите, месье Пуато, но я должен быть уверен, что мои слова не толкнут вас на необдуманный поступок.

— Вы боитесь, чтобы я его не пристрелил?

— Да, вы бываете несдержанны.

Ален усмехнулся.

— А чего ради мне его убивать? Из-за жены? Я уже начал привыкать к мысли, что потерял ее навсегда. Я многое передумал за эти дни. Раньше я знал: Мур-Мур рядом, и этого было достаточно. Но ее больше нет… — Он сделал неопределенный жест. — Что касается Бэби, я имею в виду Адриену…

— Ясно. Ну, а как быть с самолюбием? Вы ведь самолюбивы и горды, и, признаю, у вас есть все основания гордиться собой.

— Особенно гордиться нечем.

— Вы не довольны собой?

— Нет.

— Значит, вам будет безразлично, на кого променяли вас ваша жена и свояченица?

— Абсолютно.

— Другого пистолета у вас нет?

— Был только этот браунинг.

— Обещайте, что не попытаетесь достать оружие.

— Обещаю.

— Я вам верю. Так вот, вас ждет неожиданность. Мои люди допросили привратниц в домах, где живут некоторые ваши сотрудники. Разумеется, те, на кого у меня пало подозрение. Обычно лучшие результаты дает звонок в последнюю дверь. На этот раз случаю было угодно, чтобы разгадка ждала нас за первой же дверью. Я имею в виду Монмартрскую улицу.

Ален никак не мог вспомнить, кто из его сотрудников живет на Монмартрской улице.

— Жюльен Бур.

Фотограф! Ален вдруг увидел перед собой его перекошенное, болезненное лицо. Сегодня ночью они сидели за одним столиком в кабаре на улице Нотр-Дам-де-Лоретт!

Не ожидали?

Ален попытался улыбнуться.

Странный выбор.

Фотограф! Вот бы уж никогда не подумал. Жюльен Бур не заботился о своей внешности, был неряшлив. Ален побился бы об заклад, что он никогда не чистит зубов. И взгляд у него был уклончивый, словно он боялся смотреть людям в глаза.

В сущности, Ален почти ничего не знал о его прошлом. Во всяком случае, до журнала «Ты» Бур не сотрудничал ни в крупных газетах, ни в сколько-нибудь известных еженедельниках.

Кто это его порекомендовал? Ален лихорадочно рылся в памяти. С тех пор прошло несколько лет. Да, кажется, человек, не связанный с журналом, и произошло это в каком-то баре. Алекс! Вот кто.

Имя непроизвольно сорвалось у него с губ, и он пояснил комиссару:

— Я пытался вспомнить, где мы с ним познакомились. Нас свел некий Александр Манок. Он кинорежиссер или что-то в этом роде. Вечно собирается поставить какую-то грандиозную картину, но до сих пор выпустил всего-навсего две короткометражки. Зато он знаком с целой кучей красивых шлюх, и когда у нас не хватает моделей, случается, мы звоним ему.

Ален опомниться не мог. Бур! Это плюгавое ничтожество! Бур, на которого не польстилась бы последняя стенографистка. Говорили, что от него дурно пахнет, хотя сам Ален этого не замечал.

Бур редко бывал в их компании, да и то на роли статиста. Все окаменели бы от изумления, если бы он когда-нибудь вмешался в разговор.

Он приносил свои фотографии, взбирался на верхний этаж и вместе с Леоном Аньяром верстал номер. В работе он был тщателен до педантизма.

— И обе! — пробормотал все еще оглушенный Ален.

— С той разницей, что на этот раз все вышло наоборот.

— Что вы имеете в виду?

— Ваша жена первая зачастила на Монмартрскую улицу.

— Они приходили к нему на квартиру?

— Да. Вы, наверно, знаете этот громадный, обшарпанный дом, битком набитый всякими конторами и ателье. Там, кстати, есть ателье фотогравера.

— Знаю.

В начале своей журналистской карьеры Алену приходилось бывать в этом доме: там помещалась редакция бульварного еженедельничка, в котором он сотрудничал. Чуть ли не на всех дверях висели эмалированные таблички: «Изготовление каучуковых печатей», «Фотокопия», «Дипломированный переводчик Юбер Муане», «Агентство Е. П. К».

Что это за Агентство Е. П. К., он так никогда и не узнал: на третьем номере еженедельничек тихо скончался.

— Бур занимает квартиру на самом верху: три комнаты с окнами во двор — одна большая и две маленькие. Большая заменяет ему мастерскую, там он обычно фотографирует. Живет одиноко. Инспектор показал привратнице фотографию вашей жены, и та ее тотчас узнала.

«Такая элегантная молодая дама и приветливая!» — заметила привратница.

«А когда она пришла сюда впервые?»

«Около двух лет назад».

Ален вскочил. Нет, это не укладывалось у него в голове? Два года Мур-Мур была любовницей Жюльена Бура, а он, муж, ничего не замечал! Она жила рядом с ним. Между ними не прерывались интимные отношения. Они спали в одной постели, касаясь друг друга обнаженными телами. Правда, последнее время Мур-Мур довольно холодно отвечала на его ласки.

— Почти два года!

Он рассмеялся. Рассмеялся грубо, зло.

— А сестрица? Когда же этот слизняк соблазнил сестрицу?

— Месяца три-четыре назад.

— Ходили попеременно, каждая в свой день?

Комиссар невозмутимо наблюдал за ним.

— Под конец его чаще навещала Адриена.

— Утерла сестре нос. Сукина дочь! Дождалась своей очереди.

Ален крупными шагами ходил взад и вперед по кабинету, как у себя в редакции или в гостиной на улице Шазель.

— Мой зятек в курсе?

— Сейчас не время с ним говорить, завтра утром похороны.

— Да, конечно.

— Впрочем, сообщать ему это — не мое дело. Если мэтр Рабю сочтет необходимым, он это возьмет на себя.

— Вы ему рассказали?

— Да.

— И он вам посоветовал вызвать меня?

— Я бы вас все равно пригласил. Повсюду рыщут репортеры. Они побывали на улице Лоншан раньше моих детективов. Один из бульварных еженедельников, вроде того, о котором вы только что упомянули, уже раззвонил сегодня о подробностях вашего дела.

— Бур из тех, кому и по морде-то не дают, руки пачкать противно, — проворчал Ален.

— Я знаю о нем еще кое-что. Его фамилия мне показалась знакомой. Я пошел к моему коллеге из полиции нравов и выяснил, что несколько лет назад он действительно занимался фотографом Жюльеном Буром.

— Бур был под судом?

— Нет. Из-за отсутствия улик дело было прекращено. Вы упомянули имя Алекса Манока. Полиция нравов долгое время держала его под негласным надзором. Его подозревали в изготовлении порнографических открыток и установили за ним слежку. Он часто встречался и Жюльеном Буром, но всегда в кафе или в барах. Было несомненно, что Бур делает для него снимки, но во время обыска на Монмартрской улице пленок не нашли. Не знаю, возможно, они и сейчас продолжают этим заниматься. Впрочем, это не по моей части и ничего не прибавляет к нашему делу. Мой коллега убежден, что они изготовляли не только открытки, но и фильмы.

— Вы думаете, он и мою жену снимал?

— Вряд ли, месье Пуато. Сначала я хотел пойти к нему и посмотреть хранящиеся у него негативы и снимки. Но сейчас это только вызовет лишний шум. Нам трудно оставаться незамеченными, в особенности когда вся пресса поднята на ноги.

— Жюльен Бур! — твердил Ален, уставившись в пол.

— Посиди вы на этой работе двадцать лет, как я, вы бы не удивлялись. Женщины иногда нуждаются в ком-то более слабом, чем они, или хотя бы в ком-то, кого они считают более слабым, в мужчине, вызывающем жалость.

— Эта теория мне известна, — нервно перебил его Ален.

— Поверьте, она подтверждена практикой.

Ален помрачнел: в таких вещах он смыслил значительно больше комиссара.

Теперь он знал достаточно. Ему не терпелось уйти.

— Вы обещаете…

— …не убивать Бура? Я даже пощечины ему не дам. И, вероятно, не выставлю его за дверь — он наш лучший фотограф. Как видите, вам нечего опасаться. Спасибо, что просветили меня. Рабю добьется ее оправдания. Они будут счастливы и народят кучу детей.

Он направился к двери, остановился на полпути, вернулся и протянул руку комиссару.

— Простите. Забыл. До скорой встречи. У вас наверняка будут для меня новости.

Он вознаградил себя тем, что, проходя мимо старика дежурного с серебряной цепью на шее, бросил ему:

— Спокойной ночи, кролик!

VII

Он не поехал в редакцию. Он не желал видеть их. А может быть, хотел доказать себе, что ни в них, ни в ком-либо другом не нуждается. Он вел свой красный автомобильчик вперед, не выбирая дороги, и сам не заметил, как очутился в Булонском лесу, где так же бесцельно принялся кружить по парку.

Он хотел убить время, только и всего. Глядел на деревья, на желтые сухие листья, на двух всадников, которые, беседуя, ехали шагом.

Слишком уж много неприятных вещей узнал он за эти три-четыре дня. Сразу и не переваришь.

Виски больше не хотелось. Но отступать от своих привычек он не желал и остановился у незнакомого бара неподалеку от заставы Дофина. Он смотрел на людей, пивших вокруг него, и спрашивал себя, неужели им так же трудно, как ему.

Ну, нет, едва ли! С ним случилось нечто из ряда вон выходящее. Хотя едва ли. В общем-то, люди ведь похожи друг на друга.

У некоторых, как и у него, глаза устремлены в пустоту. Что они видят там? Что ищут?

— Кажется, мы где-то встречались, — проговорил вполголоса какой-то толстяк с багровым лицом изрядно выпившего человека.

— Вы ошиблись, — сухо ответил Ален.

На сегодня линия поведения была намечена твердо, и он не намерен от нее отступать. Ален поужинал в одиночестве в незнакомом ресторане на авеню Терн. Здесь было много постоянных клиентов, на столиках лежали салфетки, просунутые в деревянные кольца.

Ален не был голоден, но все же съел тарелку супа и жареную сосиску с картофелем. Хозяин исподтишка наблюдал за ним. Повезло, что на фотографии, помещенной в газете, он мало на себя похож.

Люди задерживали на нем взгляд, всматривались, морща брови, но потом пожимали плечами, считая, что ошиблись.

Он купил билет в кино на Елисейских Полях; капельдинерша провела его в зал и усадила на место. Он не знал названия фильма, но актеры оказались знакомые, американские. Впрочем, он не следил за действием.

Намеченный план выполнялся им пунктуально: он убивал время, час за часом. Вечером вернулся домой, поднялся на лифте, открыл ключом дверь.

Пустота и тьма. Минна не посмела остаться. Конечно, она подумывала об этом, но слишком форсировать события побоялась.

Он зажег свет. На подносе стояли бутылка, стакан и сифон с содовой.

Он опустился в кресло, налил виски и почувствовал, что его отделяет от людей такая глухая стена, как еще ни разу в жизни. Хотя нечто подобное он уже однажды испытал: когда завалил экзамены на бакалавра. Он припомнил, как стоял на балконе их квартиры на площади Клиши и смотрел вниз, где закипала ночная жизнь Парижа.

Знали ли эти движущиеся по панели черные фигурки, что их ждет впереди? Его вдруг потянуло тогда назад, в комнату, захотелось сесть к письменному столу и попытаться выразить свои чувства в стихах. Но победило природное чувство юмора. Он остался стоять на балконе, силясь отыскать выход из положения, но ничего не мог придумать.

Сколько раз в детстве и позднее, в отроческие годы ему задавали вопрос: «Кем ты хочешь стать?»

Будто это от него зависело! С самых ранних лет его не оставляло предчувствие, что будущее зависит от случая, неожиданной встречи, мимоходом услышанной фразы. Одно только он знал твердо: ездить на нем не будут. Он не вступит, как отец, на узкую колею, чтобы плестись по ней всю жизнь, так ничего и не обретя в конце пути.

Прошлое проходило в его памяти. Вот родители сидят в столовой. Судя по тому, что голоса их понизились до шепота, разговор идет о нем: они не хотят огорчать его, напоминать о его провале.

«Ты подготовишься и будешь держать экзамены в октябре».

Перед домом столкнулись две машины, сбежался народ. Сверху похоже на развороченный муравейник. Муравьи размахивают руками! Нелепые, жалкие.

Выход оставался один. Конечно, это было не бог весть что, но на худой конец можно примириться. Он пойдет служить в армию.

Кругом ни звука. Ален вздрогнул, когда в углу гостиной скрипнула деревянная панель.

Ему не следует ни с кем видаться, пока он не примет решения. Ведь и тогда, на балконе, он вернулся в комнату лишь после того, как все решил.

«Ты еще не ложишься?» — спросил, выйдя к нему на балкон, отец.

«Нет».

«Тебе не холодно?»

«Нет».

«Спокойной ночи, сын».

«Спокойной ночи».

Мать тоже пришла пожелать ему доброй ночи. Она не уговаривала его лечь. Как и отец, она немного побаивалась за сына: они знали, что у него повышенная чувствительность, и боялись неосторожным словом толкнуть его на отчаянный шаг.

Но никакого отчаянного шага он не совершил. Он отслужил свой срок — не лучше и не хуже других. Солдат как солдат. Служба в армии, если следовать христианской терминологии, стала для него своеобразным искусом. Подготовкой к жизни. Он научился выпивать. Сначала только раз в неделю, потому что денег у него не было.

Ален насмешливо посмотрел на бутылку. Она словно бы дразнила, подначивала его. Стоит лишь безотчетно, привычным движением протянуть руку.

Он встал. Крыши домов, силуэт собора Парижской богоматери на фоне не совсем еще потемневшего неба, купол Пантеона.

Смехота!

Он вошел в спальню, бросил взгляд на пустую постель и начал раздеваться. Спать не хотелось, не хотелось ничего. Почему он здесь, а не где-нибудь в другом месте? Все дело случая. И Мур-Мур тоже — дело случая. И Адриена, которую он окрестил Бэби. Откуда у него эта мания — давать людям прозвища?

— Дерьмо! — произнес он вслух.

Ален повторил это ругательство еще раз, когда чистил зубы перед зеркалом в ванной.

Бур, наверно, сидит сейчас, дрожит за свою шкуру, ждет его прихода. Может, даже пистолет купил для защиты своей драгоценной жизни? Или уже смылся из Парижа?

Ален презрительно улыбнулся, надел пижаму, пошел потушить в гостиной свет, но к бутылке не притронулся.

— Спокойной ночи, старик…

Раз нет никого рядом, приходится самому себе желать доброй ночи.

Он заснул не сразу — лежал неподвижно в темноте и гнал от себя неотвязные мысли. Все же, как видно, сон вскоре сморил его. Разбудило Алена внезапное жужжание пылесоса в гостиной.

Простыни на постели были сбиты: вероятно, он метался во сне. Ален не помнил, что ему снилось, осталось лишь смутное сознание, что его преследовали кошмары.

Он поднялся с постели, прошел в ванную, почистил зубы, причесался. Затем открыл дверь в гостиную. Минна выключила пылесос.

— Так рано? Я вас разбудила?

— Нет.

— Сейчас сварю кофе.

Ален проводил ее взглядом. Сегодня пальцы его не дрожали, как накануне. Голова не болела. Все в порядке, если не считать ощущения пустоты, впрочем, вполне терпимого.

Странное чувство! Будто все окружающее не имеет к нему больше отношения и теперь он свободен от всякой ответственности.

Однако что значит ответственность? Разве человек может нести ответственность за другого человека, кем бы тот, другой, ни был — мужчиной, женщиной, даже ребенком?

— Смехота!

Это слово не входило в его обычный репертуар. Оно привязалось к нему недавно. Ничего, слово неплохое. Он повторил его два-три раза, глядя на утреннее, еще неяркое солнце.

Минна принесла ему кофе и рогалики.

— Вы поздно вернулись?

— Нет, крольчонок.

Взглянув на дверь спальни, Минна спросила:

— Там никого нет?

— Сегодня мы с тобой наедине.

Он разглядывал ее холодно, оценивающими глазами. И, вероятно, ей трудно было угадать по его лицу, о чем он думает. Ему казалось, что теперь он непроницаем для взоров обыденности, неподвластен общепринятой мерке.

— Хотите просмотреть газету?

— Нет.

Она стояла, отбросив назад плечи, чтобы лучше выделялась грудь. Под прозрачным нейлоновым халатиком на ней были только бюстгальтер и трусики.

Ален размышлял, взвешивая за и против. Вначале Минна поощряюще улыбалась, потом на ее розовом личике появилось выражение легкой досады.

К рогаликам он не притронулся, но кофе выпил. Закурил сигарету, протянул ей пачку, потом спичку.

Она снова улыбнулась ему. Он поднялся и, стоя, оглядел ее с головы до ног. С ног до головы. И когда его взгляд встретился с ее взглядом, в его глазах был немой вопрос. Минна поняла его мгновенно, как понимает бармен, что пора наполнить стаканы.

Она засмеялась. Иного ответа ему не требовалось.

— Мне самой раздеться?

— Как хочешь.

Она положила сигарету в пепельницу, сняла через голову халатик.

— Почему вы на меня так смотрите?

— Как я на тебя смотрю?

— Будто вам грустно.

— Грустно? Нет.

Минна расстегнула лифчик. Теперь она стояла нагая. И ее вдруг охватило чувство неловкости перед ним. Она смешалась, не зная, как себя вести.

— Пойдем, — проговорил, наконец, Ален, притушив недокуренную сигарету.

Они вошли в спальню.

— Ляг, — произнес он просто и ласково, словно укладывал ее спать. Он смотрел на нее без вожделения, казалось, он только хочет запечатлеть в памяти ее тело.

— А вы?.. Ты… не ляжешь?

Он снял пижаму, лег рядом с ней и провел рукой по ее нежной коже.

Она удивленно смотрела на него. Она ожидала другого. Он совсем не походил на того человека, которого она видела накануне.

— Ты давно живешь с мужчинами?

— С четырнадцати лет.

— Первый был молодой?

— Нет, это был мой дядя. — Она улыбнулась. — Смешно, правда?

Но Ален не засмеялся.

— А последний раз давно?

— Три недели назад.

Он привлек ее к себе и поцеловал долгим нежным поцелуем. Поцелуем, который не предназначался только ей, как не предназначался ни Мур-Мур, ни Адриене, ни какой-либо иной определенной женщине.

— Тебе грустно? — повторила она.

— Нет, я же тебе сказал.

— У тебя печальные глаза. Можно подумать…

— Что можно подумать?

Теперь он улыбнулся ей.

— Не знаю. Поцелуй еще, так меня никогда не целовали.

У нее была очень белая кожа. Он не встречал у женщин такой белой кожи. И очень нежная. Он гладил ее, но мысли его были далеко.

Он овладел ею бережно, с любовной медлительностью, удивившей его самого. Он тоже себя не узнавал. Он ласкал ее всю нежными прикосновениями губ и рук, и ей не верилось, что так обращаются с нею.

Они долго лежали, сплетенные воедино, и когда Ален заглядывал ей в глаза, он видел в них все тот же вопрос, на который был не в силах ответить.

Вставая с постели, он отвернулся.

— Ты плачешь?

— Нет.

— Ты, наверно, не очень-то часто плачешь, а? Прости, что я с тобой на «ты». Вот надену халатик и снова буду говорить «вы». Ты не обиделся?

— Нет.

— Можно мне выйти в ванную?

— Конечно.

Она хотела прикрыть за собой дверь, но он вошел следом за ней. Слегка озадаченная, она позволила ему разглядывать себя. Это тоже была своего рода близость, но уже иная. Знакомая. И каждое движение Минны было знакомо… Точь-в-точь как другие женщины.

— Знаешь, это первый раз в жизни…

Она не решилась договорить, все еще робея перед ним. Он казался ей теперь таким близким — и в то же время далеким.

— Что в первый раз?

— Со мной так… уважительно.

Ален открыл душ и стоял неподвижно под струями воды, обтекавшими его тело.

— Можно и я приму душ?

— Пожалуйста.

Он надел халат, налил себе стакан виски и, отпивая маленькими глотками, смотрел в окно на панораму Парижа. Он слышал, как полощется под душем Минна. Для него это уже было прошлое. Он больше не думал о ней. Она стала частицей невозвратимого, но не была способна это понять.

А кто способен понять? Он сам, например, понимает? Понимает все до конца?

— Чудно! — заметила Минна, одеваясь в большой комнате. — Мужчины после любви словно в воду опущенные. А мне — легко, весело, хочется петь, прыгать, колесом пройтись.

— Ты умеешь?

— Ага! У меня здорово получалось, когда девчонкой была. — Она сделала стойку на голове и ловко прошлась по комнате колесом. — А ты разве не умел?

— Умел.

Воспоминания детства ничего не изменят. Скорее, наоборот.

— Застегни, пожалуйста, — попросила Минна, протягивая ему концы бюстгальтера.

Та же просьба, что у Мур-Мур и других. Интересно, как женщины умудряются застегивать бюстгальтер, когда бывают одни?

— Спасибо.

Он налил еще немного виски, выпил одним духом, закурил сигарету и вышел в коридор. Он раскрыл стенной шкаф, выбрал серые брюки из шерстяной фланели, твидовый пиджак, туфли на каучуке. Под пиджак вместо рубашки надел свитер.

— Тебе хорошо в спортивном.

Он не отозвался. В нем ничто больше не отзывалось на окружающее.

— А пальто не наденешь? Сегодня прохладно, хотя и солнце.

Он снял с вешалки замшевую куртку, посмотрел вокруг себя. В последнюю минуту его глаза остановились на Минне. Она поднялась на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ.

— Попрощаемся?

Он поколебался.

— Хорошо.

Ален поцеловал ее так, как поцеловал бы сестру.

— Вы вернетесь к вечеру?

— Возможно.

Он медленно спускался со ступеньки на ступеньку. Дважды он останавливался. В квартире на третьем этаже звенели детские голоса. Внизу он чуть было не толкнул двустворчатую стеклянную дверь, ведущую в привратницкую, но передумал: поручений для привратницы у него не было, а письма его не интересовали.

Он сел в машину и доехал до своего гаража на улице Курсель.

— Здравствуйте, месье Ален! Возьмете «ягуар»?

— Ты заправил бак, малыш?

— Все в порядке. И смазка и тормоза. Опустить верх?

— Да.

Ален сел за руль и повел машину в сторону Сен-Клу. Миновав тоннель, он помчался по Западной автостраде. Теперь никто не сидел рядом с ним, никто не просил его ехать потише.

Мур-Мур пытается сейчас наладить свою жизнь в Птит-Рокетт. Смехота!

Он сбавил скорость и поехал до того медленно, что многие машины обгоняли его, а водители недоуменно оборачивались. «Ягуар», спортивный автомобиль экстракласса, ползет по шоссе, как улитка! Такое не часто увидишь.

Спешить было некуда. Часы показывали четверть двенадцатого. Он смотрел на деревья так, словно видел их впервые в жизни. У них были рыжие, золотистые и даже темно-зеленые кроны. Иногда в стороне он замечал неасфальтированную, всю в выбоинах дорогу. Как давно не ездил он по таким дорогам!

Луга. Одинокая ферма со стадом черно-белых коров. Вдали стелется легкая дымка — должно быть, над извилистым руслом Сены.

Было прохладно, но он не чувствовал холода. Его обогнала колонна тяжелых грузовиков. Такие машины ему случалось водить в Африке. В общем, он немало дел переделал на своем веку.

Он чуть не прозевал знакомый съезд с автострады, но спохватился, свернул направо, проехал под автострадой и вывел машину на дорогу к вилле. Обычно про поворот напоминала ему Мур-Мур. На дороге было пустынно, машины почти не попадались.

Когда перед ним возникла кирпичная крыша и квадратная башня его загородной виллы, Ален вспомнил, что ни разу после Парижа не закурил.

Над невысокой оградой маячила старая измятая шляпа Фердинанда, Патрик наверняка вертелся где-нибудь возле него.

Ален въехал в ворота, которые днем всегда стояли открытыми, поставил машину во дворе перед скромным каменным крыльцом-террасой. Дверь ему открыла мадемуазель Жак. На ней было строгое синее платье, что-то вроде формы, которую она, должно быть, изобрела сама.

Высокая женщина, спокойная, с правильными чертами лица. Трудно сказать, хороша она собой или нет. Весьма возможно, что фигура у нее красивая, но на это почему-то никто не обращал внимания.

— Я не знала, приедете ли вы. Патрик в огороде.

— Я так и подумал, увидев над оградой шляпу Фердинанда. Патрик ничего не знает?

— Нет, я всех предупредила. Впрочем, кроме почтальона и поставщиков, к нам почти никто не заходит.

Он смотрел на окна с частыми квадратными переплетами, на белые стены. Сколько души было вложено в этот дом, сколько хлопот. Почти воплощенная мечта детства. Как хорошо родиться в таком доме, а еще лучше приезжать на каникулы к бабушке.

В просторной кухне пол выложен красными плитками. В комнатах паркет натерт до блеска. Сверкают белизной — под известку — стены отделанной в крестьянском стиле гостиной, оконные занавеси в цветочках.

— У вас усталый вид.

— Нет, сегодня я уже немного пришел в себя.

— Представляю, как вам было трудно.

— Да, нелегко.

— И никого рядом?

Он утвердительно кивнул.

— А как ваш зять?

— Держался довольно стойко, гораздо лучше, чем я ожидал.

Ален направился к огороду, окруженному шпалерами винограда. Повсюду виднелись огромные, налитые янтарной желтизной груши. Ветви яблонь гнулись под тяжестью плодов. За яблоками Фердинанд ухаживал особенно заботливо. Едва они начинали созревать, он на каждое яблоко надевал мешочек, чтобы уберечь плод от гусениц.

Ровные дорожки. Прямые, как по нитке протянутые, тщательно прополотые грядки.

Садовник и Патрик рвали бобы. Заметив отца, мальчик бросился к нему. Ален подхватил его на руки, и Патрик крепко обнял его за шею.

— Как рано приехал! А где мама?

Он искал глазами мать.

— Мама задержалась в Париже.

— Она приедет завтра?

— Вряд ли. У нее много работы.

Патрик не слишком огорчился. Фердинанд снял свою замызганную шляпу, обнажив бледную лысину, которая заблестела на солнце, будто полированная кость. Это было неожиданно при его обветренном, загорелом до темноты лице. Неожиданно и немного жутко.

— С благополучным прибытием, месье Ален.

— А мама не приехала, Фердинанд, у нее много работы. Ты не забыл, что обещал мне сделать лук?

Огород был как картинка из книжки. Дом тоже словно сошел с красочных страниц видового альбома.

— Патрик! Идем, пора завтракать!

— Колокол еще не звонил.

У них был даже колокол рядом с кухней, и Лулу, жена Фердинанда, звонила в него перед каждой трапезой.

— Здравствуйте, Лулу!

От нее пахло кроликами, луком, душистыми травами.

— Добрый день, месье Ален!

Она только пристально посмотрела на него, не осмеливаясь ни о чем спрашивать при ребенке.

— Мама не приедет, — объявил Патрик.

На кого он похож? Глаза как у матери, темные, то живые, то задумчивые. Переменчивые. Нижняя часть лица — его, Алена.

У Лулу был большой, выступающий под клетчатым фартуком живот, толстые ноги; на макушке жидкий узелок туго скрученных седых волос.

— Завтрак поспеет через несколько минут. Будете есть филе из селедки? Я его приготовила по просьбе Патрика.

Но Ален, должно быть, не расслышал. Он прошел мимо столовой в гостиную. Здесь в одном из углов в старинном шкафу треугольной формы стояли бутылки и бокалы. Ален налил себе виски, и Патрик с любопытством смотрел, как он пьет.

— Вкусно?

— Нет.

— Вкуснее лимонада?

— Нет.

— Так зачем же ты пьешь?

— Все взрослые пьют. У взрослых не всегда поймешь, почему они поступают так, а не иначе.

Тревожный взгляд, брошенный на него мадемуазель Жак, предупредил Алена, что следует выбирать выражения.

— А гости завтра приедут?

— Нет, сынок, не приедут.

— Никто-никто?

— Никто.

— О, тогда мы весь день будем играть с тобой вдвоем!

— Меня тоже не будет.

— Ты уезжаешь? Когда?

— Скоро.

— Зачем?

А в самом деле, зачем? Но как объяснить пятилетнему человеку, что два-три часа в атмосфере этого дома для его отца невыносимы? Слишком о многом напоминает ему здешняя обстановка.

Экономка тоже была удивлена. Спускавшаяся по лестнице горничная спросила:

— Внести чемоданы, месье?

— Я ничего не взял с собой, Ольга.

Зазвонил колокол. Об оконное стекло, звеня, билась оса. Он и забыл, что на свете есть осы.

Обедать сели втроем: он, Патрик и мадемуазель Жак. Овальный стол был украшен синей фаянсовой вазой с большим букетом цветов.

— Ты не взял филе, папа.

— Сейчас возьму, я задумался.

— Что с тобой, ты устал?

— Да, было много работы.

Он не солгал, работы было много. Грязной работы. Той, какую обычно человек проделывает лишь раз в жизни: нисхождение в глубины своего «я». Он соскреб с себя оболочку, соскреб все, до самого нутра, до сердцевины, так что кровь выступила. Теперь это уже позади. Раны не кровоточат. Но можно ли от него требовать, чтобы он стал прежним человеком?

Минна не догадалась, что сегодня утром ей выпало на долю соприкоснуться с чем-то таким, что ей наверняка никогда больше не доведется испытать.

Но и здесь, дома, никто об этом не догадывается: ни Патрик, ни няня, ни Лулу…

Ален ел, улыбался сыну.

— Мусик, можно налить мне в воду капельку вина?

— Завтра. Ты же знаешь — вино только по воскресеньям.

— Но завтра не будет папы.

Мадемуазель Жак вопросительно посмотрела на Алена и налила Патрику в стакан несколько капель вина.

Завтрак тянулся бесконечно. Окно было раскрыто. Слышалось пение птиц. Иногда в комнату залетали мухи, кружили над столом и стремительно уносились в открытое окно, навстречу солнцу.

— Подать кофе в салон?

Салон. Холл. Будто никогда и не было слова гостиная.

Ален прошел туда, сел в кресло, обитое коричневой кожей. Он увидел, что капот «ягуара» жарится на солнце, но не было душевных сил подняться и отвести машину в тень.

— Пойду посмотрю, позавтракал ли Фердинанд. Он обещал сделать мне лук.

Мадемуазель Жак не знала, уйти ей или остаться.

— У вас будут какие-нибудь распоряжения, месье Ален?

Он долго думал.

— Нет, пожалуй, никаких.

— Если позволите, я пойду посмотрю, что делает Патрик.

Ален допил кофе, поднялся по лестнице и обошел все комнаты второго этажа. Потолки были низкие, обстановка почти вся в деревенском стиле. Грубая крестьянская мебель. Но в целом все выглядело весело и просто.

Нарочито просто. Поддельная, фальшивая простота. Чтобы гости, приглашенные на уик-энд, ахали и удивлялись. Таким же поддельным, фальшивым был интимно-вкрадчивый тон журнала «Ты».

И таким же фальшивым был… Ни к чему! Слишком поздно! А может быть, слишком рано? Он открыл дверь в спальню. Волнения он не почувствовал.

Ален спустился вниз и застал Патрика в обществе садовника, который мастерил ему лук. Неподалеку стояла мадемуазель Жак.

К чему медлить? Ален подошел к ним, нагнулся к Патрику и поцеловал его.

— А на будущей неделе ты приедешь с мамой?

— Наверно.

Лук сейчас интересовал Патрика больше, чем отец.

Ален молча пожал руку мадемуазель Жак.

— Вы уже уезжаете, месье Ален?

— Дела, Фердинанд.

— Вам ничего не нужно? Может, захватите в Париж немного фруктов?

— Нет, спасибо.

Ален пошел попрощаться с Лулу.

— Кто бы мог подумать, месье Ален! — соболезнующе затараторила она, утирая глаза краем передника. — Женщина — такая…

Какая? Он отошел от Лулу, так и не узнав этого. Ален включил стартер, и машина вихрем вылетела за ворота усадьбы «Монахиня».

VIII

А теперь он будет пить. Теперь можно и должно. Все, что было сегодня, вплоть до мельчайших подробностей, и даже близость с Минной — все было решено и обдумано заранее. Как странно, что роль эта выпала на долю молоденькой фламандки, которую он впервые увидел только вчера и только потому, что случай привел ее к нему в дом.

Возможно, роль не бог весть какая значительная. Во всяком случае, менее значительная, чем это воображает Минна.

Времени в запасе оставалось еще много. Он пробыл на вилле меньше, чем рассчитывал. Он чувствовал, что задыхается там. Его отъезд — а он хотел уехать спокойно и никого не удивляя — походил на бегство.

Ален гнал машину на полной скорости, но не в направлении Парижа. Он достиг Эвре, через который ему уже не раз случалось проезжать. Он искал бар, но по сторонам мелькали фасады ярко-желтых или сиреневых бистро, где виски, конечно, не подавали.

Несколько минут он блуждал в лабиринте похожих друг на друга улиц, пока не заметил дорожный знак и надпись: «Шартр».

Шартр так Шартр. Он не проехал и пятнадцати минут, как заметил туристский мотель. Его вывеска изображала стоящую на газоне старую коляску. Раз мотель — значит, непременно есть и бар.

Действительно, бар в мотеле был. Бармен слушал по радио репортаж со скачек.

— Двойное…

Он чуть было не передумал, но бармен понял его на лету и схватил бутылку «Джонни Уокер». Не он один употребляет этот термин. Двойной скоч, двойное виски, двойное… От одних этих слов его мутило.

— Неплохая погодка для автомобильной прогулки.

Он рассеянно буркнул «да». Плевать ему на погоду.

К его программе она отношения не имеет. Он едет не на парад.

— Еще раз двойное!

— Кажется, вы у нас бывали.

Конечно, бывал, старина. Все и повсюду его уже знают. Даже там, где он никогда не бывал. Просто-напросто потому, что его фотография напечатана на первых страницах газет.

— Счастливо оставаться!

— До скорого!

Наверно, «ягуар» вызывал зависть. Ален снова дал полную скорость, хотя дорога не была приспособлена для такой езды. На двух поворотах он чуть не перевернулся.

Вот и Шартр. Прекрасно. Он знал знаменитые витражи Шартрского собора, но особенно запомнил ресторан с уютным баром на углу одной улицы. Разыскать его не стоило труда.

— Двойной скоч!

Кажется, пошло веселей. Алкоголь делал свое дело. Ален вновь пришел в свое обычное приподнятое состояние. По всегдашней манере ошарашивать людей, он решил подшутить над барменом, но шутка обернулась против него самого.

— Помнится, вы тут работали уже два года назад? А?

— Нет, месье, я поступил сюда в прошлом месяце.

— Где же вы жили раньше?

— В Лугано.

Ален никогда не бывал в Лугано. Промах! Ну и начхать! Не имеет он, что ли, права промахнуться?

Ален ехал вперед, смотрел на встречные машины, на водителей, крутивших с серьезным видом баранку.

А он всю жизнь поступал как раз наоборот, делал все с самым несерьезным видом, и люди верили, что он и вправду таков.

Глядя на его развязность, никто не заподозрил бы в нем робкого мальчика, изображающего из себя отважного индейца.

А между тем он был подвержен таким же страхам, что и его ближние. Иногда он даже бывал трусливей их. Например, не решался смотреть людям прямо в глаза. И чтобы побороть робость, он небрежно бросал им:

«Привет, заинька!»

Или:

«Ах ты глупышка!»

Это помогало. А они — они покорно терпели. Но в действительности освобождало ли это его от страхов, давало ли подлинную уверенность в себе?

Нет, он мало выпил. Сейчас, проезжая Сен-Клу, он снова сделает остановку. Там большое кабаре, где по субботним вечерам играет оркестр и можно потанцевать. Как-то он провел там субботу с одной из своих машинисток. Воспользовался отъездом Мур-Мур в Амстердам: она отправилась туда брать интервью. У какого-то американского ученого, если память ему не изменяет.

А с машинисточкой они устроились на берегу Сены и занялись любовью прямо на траве.

Не они первые изобрели этот способ. Ален не боялся женщин, до этого не доходило. Но он преклонялся перед ними. Так было с детства, с первых прочитанных книг. В душе он ставил женщин на пьедестал, смотрел на них снизу вверх.

И чтобы победить в себе это, он задирал им юбки и подминал их под себя. Пьедесталы летели к черту.

Ален снова очутился на Западной автостраде, доехал до Сен-Клу, не пропуская по дороге ни одного кабачка. Пейзаж изменился. Вид домов тоже. Но бары были повсюду.

— Двойное виски!

Все же виски действовало медленней, чем это было третьего дня. Он сохранял хладнокровие, помнил советы комиссара Руманя. Он дал комиссару слово. Симпатяга этот комиссар, свой в доску. И он многое понял, даже слишком. Да, быть бы таким человеком, как комиссар Румань…

Положительным, крепко стоящим на ногах человеком, который не нуждается в…

Слишком поздно! Он по уши в дерьме!

— Сколько с меня?

Ну и занудливое же это дело! Однако решение, принятое вчера вечером, было непоколебимо. Он рассчитал всю программу до мелочей и ничего в ней не изменит.

Чепуха! Он вдруг понял, что досадовать сейчас на что бы то ни было нелепо. Образы пережитого отступили куда-то вдаль. Лица знакомых людей стерлись и расплылись. Он с трудом вспоминал их черты.

Елисейские Поля! Взгляд Алена проник в глубь улицы Мариньян, задержался на фасаде здания, на котором каждый вечер вспыхивало огнем огромное «Ты».

Он поставил машину на Биржевой площади. Зашел в бистро. Здесь часто бывали журналисты: в квартале расположены редакции многих газет. Иногда и он забегал сюда закусить.

— Красного, сынок!

Молоденький официант в синем переднике, видимо, еще не помнил постоянных клиентов в лицо. Алена он явно забыл, хотя тот заходил сюда совсем недавно.

— Еще стаканчик!

Терпкое красное вино. Это в программу не входило. Нет, надо быть точным.

— Сколько с меня?

Он ничего против них не имел, ни против одной, ни против другой. Мур-Мур шла за ним, пока могла. Может быть, она верила в него, думала, что она ему необходима? Не все ли равно!

Просто ей надоело быть Мур-Мур, вечно плыть в его фарватере. Ей тоже захотелось играть первую роль.

Первую роль! Смехота.

В старое здание на улице Монмартр Ален вошел, как к себе домой. На лестнице с выщербленными ступеньками валялись окурки. С той поры, когда он бывал здесь, стены ни разу не перекрашивались. На дверях висели все те же эмалевые таблички. Исчезла только одна — на двери, за которой помещалась редакция еженедельничка, где он сотрудничал. Собственно, не исчезла, вместо старой появилась новая:

АДА

Искусственные цветы

А может, это всего только камуфляж и на самом деле там не цветы, а дом свиданий? Возможно, эта Ада изготовляет заодно и траурные венки? Отлично моющиеся, не боящиеся дождя венки из пластмассы.

Еще два этажа. Алену стало жарко. Наконец он вошел в коридор. На третьей двери слева была прибита не эмалевая табличка, а визитная карточка, обернутая в целлофан:

ЖЮЛЬЕН БУР

Фотограф-художник

Фотограф-художник! Только и всего. В замке торчал ключ. Ален открыл дверь и оказался в довольно просторном салоне. Повсюду стояли юпитеры. Над дверью в соседнюю комнату горела красная лампочка. Мужской голос крикнул:

— Не открывай. Я сейчас выйду.

Это был голос Бура. Кого он ждал? Может быть, комиссар предупредил его о приходе Алена?

В углу, установленный на четырех деревянных обрубках, помещался пружинный матрас, покрытый марокканским ковром. Он служил хозяину одновременно диваном и кроватью. Ален толкнул вторую дверь. Она вела в крохотную туалетную комнату с сидячей ванной. От времени под кранами образовались ржавые борозды.

Он прикрыл дверь, обернулся и оказался лицом к лицу с Буром. Фотограф был в жилете, без галстука. Он застыл на месте и побледнел, как мертвец.

— Не волнуйся, глупыш!

Бур оглянулся на дверь, словно намеревался бежать.

— Садись. Не бойся. Я тебе ничего не сделаю.

Почему вчера вечером ему казалось, что этот визит так уж необходим? Видеть жалкого, до смерти перепуганного Бура не доставило ему ни малейшего удовольствия. Так же равнодушно смотрел он и на диван, на котором поочередно валялись его жена и свояченица. Он попытался представить себе рядом с ними голого Бура. Но даже и тут ничего не шевельнулось в его душе.

— Клянусь вам, патрон…

О господи! Да плевать мне на это на все! Просто захотелось посмотреть, где ты живешь и на тебя заодно. И вот смотрю и думаю: пожалуй, ты прав, что не следишь за собой. Наверно, есть женщины, которым это нравится.

Он закурил сигарету, подошел к окну и посмотрел на двор, загроможденный ручными тачками. Вероятно, это был один из немногих парижских дворов, где вместо машин стояли ручные тачки.

— Ты ждешь кого-нибудь?

— Должна прийти натурщица.

Ален вглядывался в Бура. Непривычно так внимательно рассматривать человека, от которого тебе ничего не требуется, о котором ты даже не собираешься составить мнение. Так рассматривают какое-нибудь животное. Видишь, как оно дышит, как косит на тебя настороженными глазками. Отмечаешь, что губы у него тревожно дергаются, а над верхней губой от страха проступил пот.

— Сфотографируй меня, а?

Это тоже не входило в программу. Случайно промелькнувшая мысль.

— Зачем? Вы не шутите?..

— Какие могут быть шутки.

— Сделать портрет?

— Можно и портрет.

Бур встал, нетвердыми шагами подошел к одному из юпитеров и включил его. Повернулся и двинулся к стоявшему в углу аппарату на штативе. По тому, как он втянул голову в плечи, было видно, что он ждет выстрела или удара ножом в спину.

Ален сидел не шевелясь.

— Анфас?

— Все равно.

Бур навел аппарат. Его пальцы дрожали.

— А Мур-Мур ты снимал?

— Нет, честное слово. Клянусь вам!

— Что за привычка клясться по любому поводу! Сказал «нет» — и баста. И тебе ни разу не захотелось снять ее голой? У тебя на диване?

— Что вы!

— А Адриену?

— Адриена сама меня попросила.

— И ты ее снимал?

— Да.

— Пленка сохранилась?

— Нет. Она ее уничтожила. Она только хотела посмотреть, как это выглядит.

— А в какой позе ты ее снял?

— В разных.

Ален услышал, как щелкнул затвор.

— Второй раз не надо?

— Нет. Выйдет хорошо.

— У тебя есть виски?

— Осталось только немного вина.

Ален еще раз пристально посмотрел на Бура, глаза в глаза.

— Прощай!

Что ему было здесь нужно? Чего он ждал от этой встречи? Помощник комиссара зря опасался. Все обошлось самым лучшим образом. В Алене ничто не возмутилось при виде соперника. По совести говоря, во всей этой истории Бур ни при чем, ему выпала случайная роль.

Где же машина? Ален искал ее на улице, потом вспомнил, что оставил «ягуар» на Биржевой площади.

Теперь торопиться больше некуда. Времени — пропасть. Надо только найти побольше приятных баров. Желательно таких, где его не знают. Говорить с людьми не хотелось.

Надоедало лишь отыскивать всякий раз стоянку для машины. Не отыскав стоянки, нельзя попасть в бар. Ну и ну!

Ален ехал по улице Фобур-Монмартр. Нет, на площадь Клиши он не завернет. С этим покончено, как и с «Монахиней». Он последователен.

Он очутился на площади Мадлен. Какой-то бар с девицами, поджидающими клиентов. Девицы его не интересовали.

— Двойное виски!

Красотки подмигивали ему, а он смотрел на них, как недавно смотрел на Бура, будто это не люди, а рыбы или кролики, в общем, всего-навсего какие-то живые твари, которые двигаются и дышат. Правда, когда смотришь, как они дышат, становится чуть-чуть не по себе.

— Еще стаканчик, старина!

Не легко отыскивать бары, где его не знают. Он попытал счастья на бульваре Осман. Какой-то новый бар. На бармене была красная куртка.

— Двойной!

— «Джонни Уокер»?

Как медленно действует на него алкоголь! И вкуса у виски никакого.

— Я похож на пьяного?

— Нет, месье.

Верно, Ален убедился в этом, посмотрев на себя в зеркало, но ему хотелось услышать подтверждение. Глубина зала тонула в полумраке. Какая-то парочка сидела на мягком диванчике, держась за руки.

Видно, все-таки любовь есть на свете! Есть! Ален пожал плечами и чуть не забыл заплатить. Впрочем, ему напомнили бы.

— Привет, Боб.

— Меня зовут Джонни, месье.

— Привет, глупыш!

Он невольно продолжал разыгрывать индейца.

Допустим… Нет! Слишком поздно менять решение. У него было довольно времени для размышлений. Но допустим. Просто так, из интереса. В понедельник он приходит в редакцию… Прекрасно… Все, и первый Борис, делают вид, будто ничего не случилось…

Вот только он, Ален, не сможет больше делать вид… И это главное! Ни перед другими, ни наедине с собой.

Все дело случая, пусть так. Когда Мур-Мур пожалела Жюльена Бура и потом влюбилась в него, она не могла предвидеть, что это приведет ее к убийству родной сестры.

Теперь и она знает. Знает. Как комиссар Румань. Потому и передала через Рабю, что не хочет его видеть.

«…Лишь на суде…»

Она уже обдумала все детали и мелочи. Это женщины умеют: обдумывать детали и мелочи. На это-то и уходит вся их потрясающая толковость.

А он оказался идиотом. Вполне достойным идиотских статей журнала «Ты».

— Двойное, бармен!

— Мартини, месье?

— Виски!

Это было где-то за Бурбонским дворцом, неподалеку от дома его зятя. Интересно, осмелился ли Бланше после всего, что произошло, заглянуть себе в душу при свете дня? Ну нет, не так-то он глуп! Знает, наверно, что это дело опасное.

Начать все сначала?.. Только вот с какого конца, спрашивается… И что, собственно, начинать?..

Если бы он не завалил бакалаврские экзамены… Э, не надо искать для себя оправданий! Завалил бы что-нибудь другое.

— Налейте-ка еще стаканчик!

Бармен посмотрел на него и помедлил, прежде чем налить.

Значит, заметно, что он пьянеет. Теперь пойдет быстро.

— Не бойтесь, я привык.

— Все так говорят, месье.

С чего это сегодня бармены так важничают?

Ален допил стакан и пошел к двери с подчеркнутым видом собственного достоинства. Он пытался скрыть неуверенность походки. В машине он с трудом зажег спичку, чтобы закурить сигарету.

«Ты ему нужен, Ален».

Слова матери. Казалось, он слышит их, видит тусклый взгляд ее глаз. Глаз женщины, никогда не знавшей радостей жизни. Впрочем, не знал этих радостей и его отец.

Что он, Ален, может дать Патрику? Не больше, чем Мур-Мур. Они ничего не значат для сына, ни он, ни она.

Патрик гораздо лучше чувствует себя с мадемуазель Жак, с Мусиком, как он ее называет, со стариками Лулу и Фердинандом. Он никогда не поймет, что «Монахиня» — это «липа», неудавшаяся мечта.

Патрик унаследует много денег. Миллионы читателей и читательниц — в особенности читательниц — принесли Алену богатство.

Несправедливо! Его отец всю жизнь, изо дня в день работал от темна до темна, чтобы свести концы с концами, а он, Ален, за стаканом виски в ночном кабаре, пошучивая с приятелями, напал на золотую жилу.

Где это он едет? Голова перестала соображать. Бульвару не было конца. Он хотел выехать к Булонскому лесу, а вовсе не на Большие бульвары. Он вел машину наугад, куда глаза глядят. Полицейский свисток заставил его остановиться. Его охватил страх, как бы из-за этого дурацкого свистка все не рухнуло.

— Проезд закрыт. Вы что, не видели?

Только бы полицейский не заметил, что он пьян.

— Прошу прощения. Будьте добры, как проехать в Булонский лес?

— Булонский лес позади вас. Сверните направо, потом еще раз направо к мосту Александра III.

Фу! Он заслужил последний глоток виски. Не сейчас, конечно. При въезде в лес. Места были знакомые. Он вошел в кафе. Во рту был вкус перегара.

— Виски?

— Простое. Или лучше…

Ален указал на полке квадратную бутылку «Джонни Уокер».

— Большой стакан.

Он больше не стыдился. Конец. Он держался молодцом до последней минуты. Может быть, он что-то забыл? Поздно думать. Мысли путались.

Мысли? Он взглянул на соседа. Увидел, как тот дышит. Вот именно: к чему мысли. Надо просто дышать.

— Налейте-ка еще.

И здесь гарсон посмотрел на него и заколебался.

— Я вас прошу. Очень.

Ален выпил стакан залпом и бросил стофранковую бумажку на мокрую стойку.

Сдачи не требовалось.

Тут где-то неподалеку есть дерево. Огромный платан. Как раз на повороте. Только бы его найти. У него были в парке приметные места.

Если бы Мур-Мур…

При чем тут Мур-Мур? С другой женщиной было бы то же самое. Он бы и ту, другую, назвал Мур-Мур или еще каким-нибудь уменьшительным именем. Мало ли уменьшительных имен. Заинька, глупышка и так далее.

Потому что все дело в том, что, в сущности, им всегда владел страх перед жизнью. И Мур-Мур теперь это знает. Они все теперь это знают.

Вот оно, его дерево. До него метров сто. Ален вогнал педаль газа до упора. «Ягуар» рванулся вперед. Все понеслось. Алену казалось, он всасывает встречные машины.

Всю жизнь им владел страх.

Только не сейчас. Нет.

Он не почувствовал удара, не услышал оглушительного скрежета металла, ни яростного визга тормозов чужих машин, ни топота бегущих ног, ни криков, ни возгласов, ни нарастающего воя санитарной кареты.

Для него все было кончено.

1967 г.

Ноябрь

I

Это был прямо-таки феномен природы — такого я еще не видела. Произошло это во вторую пятницу ноября, да, девятого ноября. Мы вчетвером, как обычно, сидели за круглым столом, ужинали. Мануэла только что убрала суповые тарелки и принесла приготовленный мамой омлет с зеленью.

С утра над Францией свирепствовал небывалый ураган; по радио говорили о сорванных крышах, о машинах, перенесенных на десятки метров, о том, что в Ла-Манше и Атлантическом океане суда терпят бедствие. Дом содрогался, словно неистовые порывы ветра пытались с корнем вырвать его из земли; окна, ставни, входные двери, казалось, вот-вот уступят напору бури. Безостановочно лил дождь, но иногда он налетал в каком-то ожесточенном, озлобленном приступе; шум был такой, будто прибой накатывает на галечный берег.

Мы, как обычно, молчали. За столом у нас не разговаривают, разве что кто-нибудь попросит:

— Будь добр, передай блюдо…

Каждый ест, отделясь от других незримой стеной, а в тот вечер все слушали завывания бури.

И вдруг в один миг — тишина, столбняк природы, непонятная пугающая пустота…

Отец нахмурил кустистые брови. Брат удивленно обвел нас взглядом. Мама недоверчиво оглянулась, а ее длинная жилистая шея, казалось, еще больше вытянулась. Мама всегда начеку. Она живет во враждебном мире, вечно напряжена, взгляд насторожен, шея вытянута — точь-в-точь какой-нибудь зверек или птица, чующая опасность.

Мы молчали. Я сказала бы даже, затаили дыхание, словно эта неожиданная тишина сулила неведомую беду. И лишь у отца, хотя на миг и сдвинувшего брови, выражение лица не изменилось. Впрочем, его бесцветное лицо никогда не выражает ничего, кроме этакой торжественной значительности. Оливье обернулся вслед Мануэле, которая как раз закрывала дверь, и, я уверена, подал ей знак. И еще я уверена, что мама, даже не повернув головы, заметила этот сигнал. Мама все видит и слышит. Молчит, но от нее ничего не ускользает.

Брата не слишком долго занимало внезапное остолбенение Вселенной. Как всегда, он сидел напротив отца, я — напротив мамы. По щекам у нее пошли красные пятна, а это означает, что она выпила. У нее, как мы это называем, начались «девятины»[14], но она нисколько не пьяна. Впрочем, она никогда не напивается.

— Ты что, плохо себя чувствуешь?

Чего ради отец задал этот вопрос? Она же не глупее его, во всяком случае, гораздо тоньше, и понимает, что кроется за этими словами. Мог бы обойтись и без намеков: это продолжается уже столько лет…

— Обычная мигрень, — сухо отвечает мама.

— Даже не знаю, кого мне больше жаль — отца или маму. Правда, нередко возникает ощущение, что мама изо всех сил старается быть невыносимой; даже в ее молчании есть какая-то агрессивность. И все равно, папа мог бы быть с ней мягче, снисходительней, что ли. Как-никак он женился на ней, и вряд ли в ту пору она была красивей. Я видела их фотографии, снятые в 1938 году в день свадьбы. Лицо у нее и тогда было не слишком привлекательное. Длинный нос, кончающийся каким-то птичьим крючком, острый подбородок.

Был ли отец в нее влюблен? А может, все проще: молоденький лейтенант был счастлив жениться на дочери своего полковника, которого вот-вот произведут в генералы?

Не знаю, не знаю. Да меня это и не касается. Не мое дело судить их, хотя, сама того не желая, я все время только этим и занимаюсь. У нас в доме каждый сам по себе, и каждый наблюдает за каждым. Одна лишь служанка Мануэла, испаночка, нанятая месяца два назад, напевает в кухне и вообще ведет себя так, словно в нашем доме все нормально.

На десерт были груши; отец чистил свою так филигранно, что куда там лучшему метрдотелю! Он все делает безумно добросовестно, и его тщательность порой выводит из себя.

Может быть, он просто заставляет себя сдерживаться? А его невозмутимость и достоинство наигранны?

Из-за стола он встал первым, садится тоже первым и тут же неспешно начинает разворачивать салфетку. Вообще отцу присуще чувство иерархии. Он же военный. Видимо, поэтому он одинаково серьезен и в малом, и в большом.

— Ну, я пошел поработать, — сообщает он.

Эту фразу он произносит после ужина чуть ли не ежевечерне. В комнате на другом конце коридора он устроил себе кабинет. В центре его стоит гигантский письменный стол прошлого века, застекленные шкафы забиты книгами и журналами.

Может, он и вправду там работает. Со службы он приходит с портфелем, полным бумаг. Иногда из кабинета слышно, как отец одним пальцем стучит на портативной машинке. Но чаще всего там тихо. Однако нам запрещено беспокоить его. Если уж позарез нужно что-нибудь ему сказать, следует постучаться.

Чаще всего я заставала отца сидящим в потертом кожаном кресле у камина, который он топит сам. Оторвав глаза от книги, он терпеливо, но с явным безразличием смотрит на вошедшего.

— Я хочу спросить: ты завтра…

Да полно, слушает ли он? Интересуют ли его наши слова? И вообще, сознает ли отец, что он глава семьи и мы все трое зависим от него?

А вот брата отец не слишком занимает: Оливье живет своей жизнью. Вечерами часто уходит из дому, правда, с тех пор как у нас появилась Мануэла, — реже. После ужина он поднимается либо к себе в комнату, либо в так называемую лабораторию, которую устроил на чердаке по соседству с каморкой испанки.

Мама направляется в гостиную. Я за ней. На ходу она машинально включает телевизор… И так каждый вечер. Но какая бы ни шла передача, телевизор не помешает ей услышать любой звук в доме… Мама шьет. Вечно перед ней куча белья, которое нужно заштопать, рубашки, к которым нужно пришить пуговицы. Я тоже сажусь к телевизору, но передача неинтересная, и я читаю.

— Странно! Буря кончилась так внезапно…

Мама на миг поднимает глаза, словно желая убедиться, что в моих словах нет тайного смысла, и роняет:

— Да.

Из кухни доносится звяканье тарелок — Мануэла моет посуду. Чуть служанка поднимется к себе, мама тоже встанет, пробормотав:

— Пойду посмотрю, потушила ли она…

Нет, маму вовсе не беспокоит ни электричество, ни газ. Просто в кухне стоит бутылка красного вина, и мама пойдет туда и будет пить прямо из горлышка, опасливо косясь на дверь: она очень боится, как бы ее не накрыли. Когда на маму накатывает, она пьет что попадется; красные пятна на скулах становятся ярче, глаза начинают блестеть.

Мне жаль ее, и в то же время я на нее злюсь: жалеть собственную мать не слишком-то приятно. Но иногда мне жаль и отца. Кто из них начал первым?

Родились мы, мой брат и я; нет, сперва я — мне двадцать один, и я старшая, а потом брат — ему девятнадцать.

Но неужели наши родители всегда вели себя не так, как другие? Неужели никогда не целовались над нашими кроватками, не говорили друг другу ласковых слов?

Нет, такое просто невозможно представить. Сколько я себя помню, наш дом ничуть не изменился: тишина, порядок, у каждого дня одни и те же вехи — мрачные семейные трапезы.

Не думаю, что они ненавидят друг друга. Отец очень терпелив, но я догадываюсь, какого это порой труда ему стоит. И понимаю, что кабинет, где он проводит почти все вечера, — своего рода убежище для него. Но ведь мама вправе ждать от него чего-то большего, нежели терпеливости.

По мне, так уж лучше нормальный скандал со взаимными оскорблениями и слезами, после которого следует временное перемирие.

Впрочем, я плохой судья. Я тоже не красавица. Лицом нехороша, в маму, вот только нос у меня не острый, не состоящий как бы из двух частей, а картошкой. Разве что фигурой своей я довольна.

Ах, стоит ли обо всем этом думать? Я читаю. То есть пытаюсь читать и время от времени бросаю взгляд на маму. За окошком сеет редкий дождик.

По телевизору начали показывать какой-то вестерн со стрельбой, и я встала убавить звук. Интересно, много ли в Париже и окрестностях семей, подобных нашей?

В десять мама снимает очки, собирает белье, нитки, ножницы. К моему удивлению, на кухню она так и не ходила.

— Спокойной ночи, Лора…

Мама встает, на миг замирает, а я прикасаюсь губами к ее щекам. Ага, на кухню она завернула перед тем, как подняться в спальню. Теперь можно выключить телевизор и спокойно почитать.

А отец, надо полагать, как обычно, ждет, когда она ляжет. Я ни разу не видела, чтобы они отправились в спальню вместе. Между ними всегда интервал минут в пятнадцать, очевидно, во избежание всякой видимости близости, хотя спят они в одной постели.

Я читаю. И вот открывается дверь кабинета. Отец проходит по коридору, останавливается в дверях, обводит глазами гостиную; лицо его ничего не выражает.

— Мама ушла?

— Да, минут десять назад, — отвечаю я, бросив взгляд на каминные часы.

— Ничего не сказала?

Я с изумлением гляжу на него.

— Нет.

Что она могла сказать? Насчет чего?

— Оливье не заходил сюда?

— Нет.

— Он у себя в комнате?

— Либо у себя, либо на чердаке, не знаю.

— Спокойной ночи, Лора.

Он идет мне навстречу, и я целую его в обе щеки.

— Спокойной ночи, папа.

Мне странно звать его папой. Это имя как-то не подходит к его облику, к его суровому достоинству. Отец никогда не улыбается, верней, иногда пытается улыбнуться, но это всего лишь механическое движение губ — в нем нет веселости.

— Ты еще не ложишься?

— Скоро лягу.

— Свет не забудь.

Можно подумать, что в двадцать один год я не способна без напоминаний погасить за собой свет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Нет, ночь с 9 на 10 ноября будет, скорей уж, неспокойной.

Я еще с часок почитала, потом пошла к себе и разделась. Думала я о профессоре и о Жиле, который, похоже, не понимает меня и злится.

Профессора Шимека не назовешь красавцем. Ему пятьдесят два, у него уже четырнадцатилетняя дочка, смешливая толстушка жена; женился он после своего бегства из Чехословакии перед самым началом войны. Это человек необыкновенного ума. Но с точки зрения Жиля Ропара…

Бывают моменты, когда мне хочется не думать, а просто-напросто жить. Когда я была совсем маленькая и родители принимались слишком ретиво меня воспитывать, я вздыхала: «Ну почему мне не дают жить?» Сейчас могу повторить то же самое.

Я почистила зубы, сняла неброский макияж, какой себе позволяю, и, прежде чем надеть пижаму и улечься, не без удовольствия взвесила на ладонях свои тяжелые груди.

Засыпаю я плохо. В голову лезут всякие мысли, воспоминания. Пробовала я и снотворное. С ним засыпала быстро, но часа через два просыпалась, а опять уснуть мне удавалось с таким трудом, что утром я бывала как жеваная.

Чуткий слух у меня, надо думать, от мамы. Правда, наш дом, хоть построен он и в прошлом веке, звучнее барабана. Я слышу, как с крыши падают капли, как вдали по шоссе едет машина.

Ну почему у меня всегда ощущение, что другие живут настоящей жизнью, а я нет? Скажем, эти машины — откуда-то и куда-то они едут. В это время люди сидят в театрах, в кабаре. Некоторые смеются. Как Мануэла. Она единственная, кто в этом доме смеется, не обращая внимания на царящую здесь угрюмость. Мануэла моя ровесница. Красивая, пышущая здоровьем и жизнерадостностью. В ее веселости есть какой-то вызов.

Ага, вот и то, чего я ждала! В соседней комнате заскрипели пружины — мой брат встал. Значит, он в пижаме. А не слишком ли рано? Вдруг родители еще не заснули? Брат осторожно выскальзывает из комнаты и поднимается по лестнице. И хоть он старается ступать бесшумно, я слышу его, и Мануэла — тоже: не дожидаясь стука, она открывает дверь.

Это уже в десятый раз. А первый был почти месяц назад. Я чувствую, что сейчас они стоят прямо надо мной и целуются. Потом слышу гортанный смех Мануэлы.

А вдруг мама тоже слышит? Что она при этом думает? Конечно, брату уже девятнадцать, самое время любить. Но все равно, наверное, мама оскорблена тем, что это происходит в ее доме, в ее владениях, а главное, со служанкой.

Служанок больше полугода мы не держим, а с Мануэлей мама обращается куда суровей, чем с ее предшественницами. Но испанка словно не замечает этого. Ходит по дому, напевает, хохочет. И уже месяц спит с хозяйским сыном.

Оливье и Мануэла легли, и словно не знают, что прямо под ними — я. Что мне все слышно. А еще я слушаю, если можно так сказать, тишину в родительской спальне. Если родители проснулись, то им, разумеется, тоже все слышно.

И вот медленно открывается дверь, ну да, их комнаты. Закрывается… Шлепанье босых ног в направлении лестницы. Мне даже кажется, что я слышу тяжелое дыхание отца. Никаких сомнений, это он. Бесконечно долго отец поднимается до площадки третьего этажа и там замирает.

Он, что же, только сегодня узнал, что Оливье ходит к служанке? Или раньше лишь догадывался, а теперь хочет убедиться? А они, ничего не подозревая, продолжают свои игры.

Невероятно! Мой отец, капитан Ле Клоанек, пятидесяти двух лет от роду, выглядевший так, словно он обременен немыслимой ответственностью, босиком стоит в темноте и подслушивает, как его сын занимается любовью со служанкой.

Было у меня подозрение, что отец влюблен, влюблен в Мануэлу, но я отказывалась верить, настолько оно мне представлялось невероятным. А он, оказывается, и вправду влюблен, да еще до такой степени, что встал с постели, где мама, наверное, тоже не спит или может с минуты на минуту проснуться, встал, чтобы выследить… А что, собственно, выслеживать? Теперь он все знает. Какие ему еще нужны доказательства? Уж не собирается ли он совершить глупость — распахнуть дверь и застичь любовников на месте преступления?

Он там стоит и мучается. Не знаю, действительно ли у него больное сердце. Во всяком случае, когда бывает расстроен, он хватается за сердце. Интересно, сейчас тоже схватился?

Отец в такой ситуации, в таком состоянии — да я и представить себе подобного не могла и потому боюсь за него. И за маму тревожусь. Он долго там стоял, а когда спустился, зашел в ванную, словно для того, чтобы подготовить себе алиби.

Я жду, не станут ли они обсуждать происшествие, но в их спальне царит тишина. Должно быть, отец на ощупь улегся в темноте, а мама, даже если и проснулась, делает вид, будто спит.

Который, интересно, час? Мысли у меня путаются, на душе — хуже не бывает. Я подумала — придется, видно, встать и принять снотворное, но как-то незаметно уснула.

Когда я проснулась, сквозь жалюзи просачивался свет; подняв их, я с удивлением увидела на небе солнце. Дорога вся в лужах и усыпана обломанными ветками. С телеграфных проводов срываются капли. У дерева, растущего в саду возле самой ограды, буря сломала толстую ветвь.

Внизу поет Мануэла. Мама еще не встала. Утром она не завтракает, довольствуется чашкой кофе, которую ей подают в постель, и обычно мы все трое уходим, прежде чем она спустится из спальни.

Иду в ванную. Дверь закрыта.

— Лора, ты? — раздается голос брата. — Минутку, я уже выхожу.

Начало девятого, время меня поджимает. Правда, на работе, в больнице Бруссе, я должна быть лишь в девять, а на мопеде езды туда не больше двадцати минут.

Отец, наверно, уже пьет в столовой чай с гренками и конфитюром. К завтраку мы, как правило, выходим порознь.

— Видела? Солнце!.. Кто бы вчера мог подумать…

— Да…

Я слышу, как Оливье вылезает из ванны, снимает с вешалки купальный халат.

— Ну, вот я и готов.

Дверь, действительно, отворяется. Лицо у Оливье еще влажное, волосы торчат во все стороны. Нахмурив брови, он смотрит на меня.

— Что с тобой?

— Плохо спала.

— Может, скажешь, что у тебя тоже мигрень?

Последнее время он очень недобрый с мамой.

— Оливье, мне нужно поговорить с тобой.

— Когда?

— Прямо сейчас. Как только папа уедет.

Отец ездит в Париж тоже на мопеде, а машину оставляет маме, кроме непогожих дней вроде вчерашнего.

— А на какой предмет?

— Подожди. За завтраком.

На мне желтый халат. Я причесываюсь, чищу зубы, а брат у себя в комнате одевается. Он очень небрежен в одежде; она у него выглядит так, будто он в ней спит.

Затарахтел мопед, потом скрипнула калитка. Почти всегда отпирает ее отец, и запирает по вечерам тоже он.

— Пошли?

— Сейчас… Иди пока и скажи Мануэле, пусть поджарит мне яичницу из двух яиц. Если есть, еще и сосиски…

Мануэла, веселая, улыбчивая, пребывающая в согласии с миром и собой, радостно приветствует меня:

— Здравствуйте, мадемуазель!

У нее это звучит: «Сдрассе, мадсель». В Париже она всего год, но уже успела сменить два места. У нее тут есть подруга, крохотная смугляночка по имени Пилар; я как-то видела ее на шоссе, когда она ждала Мануэлу.

— Доброе утро, Мануэла. Мне, пожалуйста, большую чашку кофе, два гренка и сыр. Брату — он сейчас придет — яичницу и, если есть, сосиски.

По-моему, она засмеялась. Ее все веселит, даже то, что она понимает чужой язык. Она ненамного выше своей подружки Пилар, но попышней и поживей. Двигается грациозно, словно танцует. Мануэла — андалузка. Ее деревня Вильявисьоса находится в Сьерра-Морене, чуть северней Кордовы.

Когда, приглаживая влажные волосы, вошел Оливье, Мануэла была уже на кухне.

— Так о чем ты хочешь со мной поговорить?

— Сядь. Время у нас еще есть. — Сегодня суббота. — У тебя лекции?

— Нет, одни лабораторные.

Оливье — химик, учится на естественном факультете, который помещается в старинном здании Винного рынка. Мечтает о большом грохочущем мотоцикле, но отец наотрез отказался купить его.

— На мопедах ездят лицеисты. Я со своими длинными ногами выгляжу на нем совершенно по-дурацки, — жалуется Оливье.

Я очень люблю брата. Он славный, только страшно невыдержанный. Из-за какой-нибудь чуши может разозлиться, накричать на меня, а потом просит прощения.

Оливье догадывается, что речь пойдет о Мануэле; он возбужден и немножко обеспокоен. Однако я жду, когда нам принесут завтрак. Брат улыбается испанке с неожиданной для меня нежностью. Что ж, когда родителей нет, можно проявить свои чувства. А я — то думала, у него это несерьезно, так, физическое влечение, но по его взгляду поняла, что ошибалась, да и Мануэла вдруг как-то посерьезнела.

— Здравствуй, Мануэла.

— Здравствуйте, месье Оливье.

«Оливье» превращается в «Олье», но как ласково, как нежно это звучит. Покачивая бедрами, Мануэла выходит, закрывает дверь. В столовой пахнет кофе, яичницей, сосисками, но все перебивает царящий в доме запах плесени, сырого дерева и сена — запах деревни.

— Так в чем дело? — не терпится Оливье.

Опасаясь, как бы он не взвился, я подыскиваю слова, да к тому же еще неизвестно, не стоит ли за дверью мама. С утра до ночи на ней мягкие домашние тапки, неизменные красные тапки, поэтому ходит она совершенно неслышно.

— Поостерегся бы ты, Оливье…

Брат бурно краснеет и с вызовом спрашивает:

— Ты это насчет чего?

— Ночью, когда ты был наверху…

— Мать?

Оливье весь напрягся.

— Нет, отец.

— И что он?

— Наверно, лучше, если я тебе скажу. Ты уже достаточно взрослый, чтобы…

— Так что он делал?

— Ты пошел наверх, а через несколько минут он босиком вышел из спальни и тоже поднялся…

— Зачем? Подслушивал под дверью? Или, может, подсматривал в замочную скважину?

— Нет, Оливье. Он долго стоял на площадке, и, надо думать, ему было очень худо.

— Что ты хочешь сказать?

Я молчу, и Оливье, оттолкнув тарелку, вдруг вскакивает из-за стола.

— Ты что думаешь, он… он… — Оливье не в силах выговорить слово, которое вертится у него на языке.

— Да.

— Ничего себе! Только этого не хватало. Мало мне свихнувшейся мамочки.

— Тише!

Оливье безжалостен. Маме он грубит, а уж когда она пьет, становится совсем нетерпим. Много раз он говорил мне, что хочет уйти из дому, бросить все, как он выражается, к черту и снять в Париже комнату; он готов даже работать, чтобы платить за обучение. «В университете столько ребят сами зарабатывают на жизнь…»

Давая выход раздражению, Оливье расхаживает взад-вперед по столовой.

— Мы с Мануэлей любим друг друга. Какое ему до этого дело? — Оливье останавливается у портрета, на нем изображен младший лейтенант с тонкими усиками. — Интересно, что он поделывал в мои годы? Хотя не удивлюсь, если и тогда он был таким же занудой. Надутый… Надутый… — Брат не решается произнести, но это сильней его. — Надутый дурак!

— Оливье, перестань!

— Конечно, тебя же это не касается. Он же не подглядывает, чем ты занимаешься в Бруссе.

Теперь заливаюсь краской я. Действительно, трудно понять, что же такое наш отец. Иной раз я думаю, что он типичная посредственность и только старается представить себя значительней, чем на самом деле.

Во время войны отец был в Алжире, служил, как он глухо намекает, в отделе, занимающемся разведкой. Сейчас он капитан, хотя и ходит в штатском, работает на бульваре Брюн в старинном особняке, принадлежащем военному министерству; это напротив стадиона Жюль-Ноель, в нескольких сотнях метров от больницы Бруссе. Официально это называется «Статистический отдел».

По словам отца, работа у него сверхсекретная, и он причастен к тайне тайн контрразведки. Но один молодой врач из нашей больницы открыл мне правду: «В этой конторе служит мой дядя. Они переправляют деньги нашим агентам за границу. Само собой, втихаря, чтобы не засветить их».

Выходит, отец нечто вроде бухгалтера или кассира.

— Что же мне теперь делать?

— Не знаю. Я просто предупредила тебя.

— Но согласись, он же смешон!

— Мне его жаль.

— Конечно! Его жаль, а расплачиваться мне.

— Я этого не говорила, Оливье. Но вы можете встречаться где-нибудь в другом месте.

— Выходит, только по средам? В остальные дни она не может уйти из дому.

Я молчу. Это не моя забота. Но я не могу запретить себе расстраиваться и волноваться из-за отца.

Я была права, опасаясь, что мама где-то тут. Она тихо открывает дверь и входит — в халате и неизменных красных тапках. Волосы у нее еще не причесаны, лицо чуть отекшее. Она переводит взгляд с меня на брата.

— Ты не поел? — спрашивает она Оливье, глядя на тарелку с остывшей яичницей, к которой он почти не притронулся.

— Не хочется, — намеренно сухо отвечает он, но, правда, тут же нехотя добавляет, — доброе утро, мама.

— Доброе утро.

Ее приветствие обращено к нам обоим. Меня она как бы не замечает. Открыв дверь, мама просит:

— Мануэла, принесите мне кофе.

Видимо, ей не терпится выпроводить нас, чтобы хлебнуть красного, если только она не припрятала бутылку коньяка или виски. Когда у мамы «девятины», ей все равно, что пить. Устало, с каким-то изнеможением она опускается на стул, и Оливье тут же объявляет:

— Ну, мне пора.

Я понимаю, это неправда: он просто хочет поскорей удрать. Я кончаю завтрак и опять задумываюсь, много ли семей вроде нашей.

— Что у вас произошло? — пытается разговорить меня мама.

— Ничего. А почему ты так решила?

— Я слышала, как Оливье кричал.

— Он просто никогда не сдерживает голос.

Мама понимает, что я вру. Но ей наплевать. Она впивается в меня своими маленькими жесткими и одновременно страдальческими глазками. Цветущая Мануэла приносит ей кофе. Да, контраст чуть ли не трагический.

— Полный день работаешь?

В субботу, бывает, я возвращаюсь в двенадцать, а остальную неделю работаю полный день. Но если я знаю, что придет профессор, то стараюсь остаться до вечера.

— Отца видела?

— Нет. Я встала, он уже завтракал, а когда спустилась сюда, он отъехал на мопеде.

С чего это она спрашивает меня об отце? Мама ведь ничего не говорит зря. За каждым ее словом всегда что-то кроется, но иной раз так глубоко, что сразу и не догадаешься.

— Извини, мне тоже пора. А то как бы не опоздать.

Наполнение ванны и купание заняло бы слишком много времени, поэтому я ограничиваюсь душем. Надеваю коричневый твидовый костюм, купленный специально на осень, хотя я и не уверена, что он мне идет. Но не могу же я круглый год ходить в синем.

Когда я снова приоткрыла двери столовой, мамы там уже не было. В кухне, где Мануэла напевает испанскую песенку, — тоже. Наверно, спустилась в погреб.

Я вышла с заднего хода и взяла под навесом свой мопед, стоящий рядом с машиной. После трехдневного дождя с деревьев капает. Впечатление такое, словно природа постепенно оправляется, выздоравливает, но солнце все еще бледное.

На шоссе, когда меня догоняет машина, мне приходится сворачивать и ехать по лужам.

Наш дом стоит в Живри-на-Прудах у самого леса. Я назвала бы его пригородной виллой из потемневшего от времени кирпича, с небольшими медальонами из цветной керамики на стенах, вычурной крышей и двумя башенками. Дядя моего отца, тоже Ле Клоанек, построил ее в самом конце прошлого века; он был чиновником в колониях, сначала на Мадагаскаре, потом в Габоне.

Выйдя в отставку, он приобрел лесопилку, сколотил за несколько лет небольшое состояние, и это дало ему возможность построить дом в Живри-на-Прудах. Здесь действительно есть два пруда — Старый, уже совершенно заглохший, и Большой, где стоит наша лодка, вечно полная гнилой воды.

Соседний с нами дом уже несколько лет как продается. В следующем проживает чета Рорив — удалившиеся от дел торговцы молоком.

У этого моего двоюродного деда была история с негритянкой. Он привез из Африки потрясающую негритянку и вроде бы даже подумывал жениться на ней. Не знаю, как она выглядела, ни одной ее фотографии не сохранилось; есть только дедова, на ней он очень важный, с брюшком и в тропическом шлеме.

Неизвестно, с кем негритянка снюхалась во время поездок в Париж, но только в один прекрасный вечер она не вернулась. Кажется, ее видели в доме терпимости, где она якобы обосновалась.

Эту историю я слышала краем уха, когда к маме приехала одна из ее сестер, и они почему-то заговорили об этом; помню их разговор, монотонный, как журчание воды, льющейся из крана.

Отец получил в наследство этот дом, который называется «Гладиолусы», и небольшую сумму денег, поскольку его дядя вложил весь капитал в пожизненную ренту.

Проехав от Живри несколько километров, я выезжаю на шоссе Сен-Клу — Версаль; движение тут интенсивное, и надо быть осторожной. С этого момента меня уже ничто не связывает с домом, мыслями я в больнице Бруссе.

Профессор Шимек возглавляет иммунологическое отделение, объединяющее несколько лабораторий. Нас, медсестер, там человек двадцать, работаем мы под началом м-ль Нееф, пятидесятидвухлетней старой девы, посвятившей свою жизнь профессору.

Меня она терпеть не может, так как знает, хотя ни разу нас не застукала, что, в отличие от нее, профессора я обожаю отнюдь не платонически.

У нас, наверное, все знают о моих отношениях со Стефаном, хотя на людях они такие, какими и должны быть отношения между лаборанткой и шефом. Днем я даже боюсь смотреть ему в лицо, чтобы не выдать себя.

Первым, пожалуй, узнал о них бедняга Ропар; примерно в течение года я иногда после работы отправлялась к нему на улицу Эперон и проводила там часок-другой.

Жиль умен, у него есть будущее. Профессор его ценит, поручает серьезные исследования. Собиралась ли я замуж за Жиля Ропара? Не уверена, хотя такая мысль изредка у меня и возникала, когда атмосфера в нашем доме становилась совсем уж невыносимой, а это у нас бывает.

Я всегда понимала, что люблю не его, а профессора. Жиль для меня скорее приятель, и хотя между нами существовала близость, я не придавала ей большого значения. А в Шимека я влюбилась сразу, как поступила в Бруссе, но долго думала, что тут мне не светит.

Над профессором многие посмеиваются, потому что он до сих пор говорит с сильным акцентом и отпускает шутки, которые не сразу поймешь. А иногда разговаривает сам с собой.

Он нисколько не похож на начальника, каким его обычно представляют. В нем нет значительности, которая есть в моем отце; лицо у него живое, и вообще он смахивает на постаревшего проказливого мальчишку. Тем не менее он член Медицинской академии и, как поговаривают, возможный кандидат на Нобелевскую премию.

Я всегда подстраивала так, чтобы остаться с ним наедине по вечерам, когда он задерживался, вскрывая подопытных животных — крыс, морских свинок, а с недавнего времени и собак. Теперь у нас в подвале живет их около трех десятков, и больные из других отделений жалуются, что по ночам собаки воют.

Шимек убежден, что следует верным путем, что его открытия пойдут на пользу человечеству, и с этого пути его никому не столкнуть.

— В чем дело, малышка?

У Шимека все лаборантки — «малышки». Так ему проще: у него скверная память на фамилии, особенно французские.

— Нет, ничего, месье. Просто подумала, не могу ли я вам чем-нибудь помочь.

— Ах, помочь? — насмешливо протянул он, словно видел меня насквозь. — Я вижу, вы не торопитесь после работы домой.

— Здесь мне интересней, чем дома.

— Даже так? А этот длинный рыжий парень, Ропар, кажется?.. Вы с ним больше не встречаетесь?

Я покраснела, смешалась и вообще готова была провалиться сквозь землю. Не думаю, чтобы он сказал это намеренно. И, конечно, не из цинизма. Позже я поняла, что он говорил так из-за какой-то внутренней стыдливости, как бы подтрунивая над собой. Уж не ревновал ли к Ропару?

— Вы с ним поссорились?

— Нет. Мы с ним были просто товарищами.

— А теперь нет?

— Теперь мы видимся только здесь.

— И он не сердится на вас?

— Нет! Он все понимает.

Профессор тщательно, как хирург, вымыл руки и что-то пробормотал на своем языке. Казалось, он раздосадован. Раскладывая инструменты, он ходил по лаборатории и вдруг взял меня за плечи.

— Влюбились? — спросил он чуть изменившимся, каким-то бесцветным голосом.

— Да, — ответила я, глядя ему в лицо.

— А вы знаете, что я женат?

— Да.

— И что у меня дочка — почти ваша ровесница?

— Ей всего четырнадцать.

— Вижу, вы неплохо информированы.

Я знала даже, что он живет в большой квартире на площади Данфер-Рошро, как раз напротив Бельфорского льва[15].

— На что же вы надеетесь?

— Ни на что.

— Только это я и могу вам предложить. Мне в моем положении вообще нельзя заводить связи.

— Знаю.

Может быть, он почувствовал мою страсть, преданность, всю силу моей любви? Перед ним ведь была не школьница, влюбившаяся в своего учителя, а женщина. Кроме Ропара, у меня были еще два недолгих романа.

— Странная вы.

И тут он притянул меня к себе и нежно поцеловал, сперва в щеки, потом в губы.

Мы ни разу не были с ним в нормальной спальне. Ни разу не любили друг друга на кровати; не считать же кроватью раскладушку, которую держат у нас на случай, если кто-то останется на ночное дежурство.

В рабочее время он обращается со мной так же, как с остальными, — вежливо, слегка по-отечески, но всегда чуть отчужденно. Я поняла — люди его не интересуют. Да, он посвятил свою жизнь и все силы тому, чтобы исцелять их, облегчить их существование, но каждый отдельный человек ему безразличен.

Я часто думала, каков он дома с семьей или с близкими друзьями, если они у него есть. Он в хороших отношениях с другими заведующими отделениями, особенно с кардиологом, но вряд ли это можно назвать дружбой.

Я принадлежу ему. И он к этому привык. Бывает, он неделями не обращает на меня внимания, зная, что я рядом, и так будет всегда, что бы он ни делал.

Я останусь старой девой. Эта перспектива не пугает меня, и, возможно, когда-нибудь, когда м-ль Нееф уйдет на пенсию, я займу ее место.

И все-таки я счастлива. Точней, была бы счастлива, если бы не жила в нашем доме, о котором мне даже не хочется вспоминать. Я чувствую себя виноватой, оттого что испытываю к маме только затаенную жалость. Мне и отца жаль, но еще больше я зла на него за то, что он такой.

Может быть, если бы он с самого начала не отмалчивался и не уступал маме, она была бы сейчас другой. На службе он, вероятно, выглядит внушительно. Во всяком случае, в собственных глазах. Ходит с важным, надутым, как сказал Оливье, видом, но не смеются ли над ним за его спиной сослуживцы?

Отец высокого роста, широк в плечах, у него офицерская выправка, однако ему недостает внутренней весомости, устойчивости.

Я часто думаю: неужели все мои ровесницы так же суровы к своим родителям? Дома у нас все шпионят друг за другом. Подмечается все — жест, слово, внезапный блеск глаз.

— Что это с тобой?

— Ничего, мама.

Отец вопросов не задает, только хмурит кустистые брови. И в ушах у него тоже растут пучки седых волос.

— Да скажи ты, чтобы их постригли, — предложила я ему однажды, когда мне казалось, что между нами что-то налаживается.

Он только глянул на меня, словно я ляпнула невесть какую глупость. Чтобы он, человек, облеченный такой ответственностью, обращал внимание на волосы в ушах?

А теперь он влюбился в Мануэлу, соперничает с собственным сыном!

Не желаю об этом думать. И я принимаюсь за работу в нашей самой маленькой лаборатории, где сижу чаще всего. В это время по субботам у профессора лекция, и работой руководит его ассистент доктор Бертран.

За мною следят и здесь. Уже с год, как о моих отношениях с профессором знают все. И, наверное, удивляются: лицо у меня некрасивое, чем же это я сумела взять его?

А может, считают, что он с его физиономией старого клоуна как раз мне пара? Я неоднократно слышала это прозвище. Да, правда, у него морщинистое и невероятно живое лицо, и рот он иногда растягивает, словно цирковой клоун.

А что еще можно сказать о нас? Повышения я не получила, поблажек мне не делается. Напротив, Шимек считает своим долгом давать мне самую неприятную работу. Это его ответ на пересуды.

— Ты редко опаздываешь. А уже четверть десятого.

— Мама утром себя плохо чувствовала, да и дорога ужасная.

— Не подежуришь сегодня днем?

— Можно.

— Только что подохла собака, которой полагалось бы прожить еще несколько дней. Шеф, несомненно, захочет выяснить, в чем дело.

Разумеется, я останусь. Пообедаю в столовой, очень хорошо. Оливье тоже пойдет куда-нибудь с приятелями. Только у отца нет повода не возвращаться в «Гладиолусы», но он закроется в кабинете и будет изображать, что работает.

Короче говоря, мы все удираем от мамы. У каждого из нас своя жизнь вне дома, свои радости, свои заботы. У всех, кроме нее. Съездить на машине за продуктами в Живри да раз или два в неделю отправиться в супермаркет в Версаль — вот самое большее, что она может.

У мамы есть брат и четыре сестры. Брат Фабьен — директор шоколадной фабрики Пуляра, живет с женой и двумя детьми в Версале. Сестра Бландина — в Париже на улице Алезии, ее муж — владелец автотранспортной конторы. Ирис не замужем, у нее небольшая квартирка на площади Сен-Жорж, она работает стенографисткой. Альберта, или, как ее называют, Толстуха, вышла замуж за крупного страсбургского бакалейщика, а Марион живет в Тулоне.

В столовой у нас висит фотография: мама и ее сестры, еще девочки, а в центре их родители — мамин отец, то есть мой дед, в офицерском мундире и его жена.

Время от времени кто-нибудь из тетушек наведывается к нам в гости, но это случается все реже и реже. Своих двоюродных братьев и сестер я почти не знаю, а тулонских вообще ни разу не видела.

Я работаю, на мне белый халат, на голове белая шапочка, но мыслями я далеко. Нас тут двадцать человек, ходим, выходим, сидим над срезами, ухаживаем за животными, каждому из которых мы дали кличку.

Звонок на перерыв, а мне кажется, день только начался. Я мою руки, чуть поправляю волосы и вместе с остальными иду в столовую. Там уже сидят медицинские сестры из других отделений, но на нас они не обращают внимания: мы составляем отдельный мирок.

Говорят о профессоре Шимеке: якобы ему для получения сыворотки необходимы лошади и он затеял переоборудовать один из гаражей в конюшню. Сестры и больные и без того возмущаются нами из-за собак.

— Этого только не хватало — лошади в больнице.

Так ли это, не знаю. У нас тут все время ходят разные слухи, особенно о нашем шефе. В том, что он большой ученый, не сомневается никто, но его считают фантазером, который готов всю больницу принести в жертву своим исследованиям.

А отец с мамой сидят вдвоем в нашей унылой столовой. Упомянет ли мама о ночном происшествии? Да и проснулась ли она, когда отец босиком поднялся на третий этаж и долго там простоял?

Нет, вряд ли она даже намекнет на это или сделает это настолько тонко, чтобы отец встревожился, но так и не сумел понять, знает жена или нет.

Как обычно по субботам, Оливье, вероятно, обедает в университетской столовой. Интересно, рассказал он приятелям про Мануэлу? Уступил потребности поделиться с друзьями или все-таки хранит свою великую любовь в тайне?

Я жую. Смотрю на лица. И думаю — сама не знаю о чем.

II

Вечером 10 ноября, после обеда, отец, к моему удивлению, не пошел к себе в кабинет, а устроился в гостиной, которая соединяется со столовой широким проемом.

Я-то решила, что он уселся тут, чтобы полюбоваться, как Мануэла ставит в буфет вымытую посуду. Мама лишь пристально глянула на отца. У нее пошел второй день «девятин», и сегодня она хлебнула больше, чем вчера. Ходит она нетвердо, чуть заметно пошатываясь. Теперь с каждым днем мама будет пить все больше, а кончится это тем, что дня три она под предлогом мигрени будет отлеживаться в постели.

Но насчет отца я ошиблась. По телевизору показывают довоенный фильм — каждый кадр тщательно выстроен, прекрасно поставлен свет. Мужчины с гладкими, зализанными прическами, в пиджаках с подкладными плечами и грудью, женщины в длинных платьях, с романтическим гримом.

Фильм идиотски сентиментальный, но отец смотрит его с интересом и, думаю, даже с некоторой тоской. Наверно, когда-то он уже видел его, может, лет в двадцать, а может, позже, когда женился. Поразительно, но он прямо-таки вперился в экран и, по-моему, один раз даже прослезился.

Прошлой ночью я почти не спала и поэтому сегодня первой отправляюсь к себе. Не знаю, будут ли разговаривать родители, когда я уйду. Вероятней всего, нет.

Ночью я просыпаюсь от трескотни мопеда — Оливье объехал вокруг дома. Затем слышу его шаги по гравийной дорожке. Я сразу поняла, что брат пьян: он никак не может попасть ключом в замочную скважину. Но вот, наконец, топая, цепляясь за перила, он поднимается по лестнице. На втором этаже не останавливается, колотит в дверь Мануэлы, и она ему открывает.

У родителей сон более чуткий, чем у меня, и они не могут этого не слышать, но на этот раз отец не идет наверх. Не знаю, что там делают любовники у меня над головой, только слышу шаги, звуки передвигаемой мебели и злой голос брата. Наконец он валится на кровать, а Мануэла ложится лишь через несколько минут.

Наступает тишина. Примерно через четверть часа кто-то, вероятно, Оливье, идет в ванную, несколько раз спускает воду.

Я заснула и не слышала, как он спустился к себе. А может, он всю ночь провел в комнате служанки? Может, не возвращался к себе? Он такой шумный, неловкий, так что я должна была бы услышать.

Да, похоже, это вызов, своеобразное объявление войны. Оливье даже не старался не шуметь. Наоборот.

Утром Мануэла выходит из дома первая: в половине десятого отправляется в Живри к мессе. Выходной она берет не в воскресенье, а в среду, потому что в этот же день свободна ее подруга, которая служит на авеню Поль-Думер неподалеку от Трокадеро.

Сеет беспросветный мелкий дождь, по всем признакам холодный. Мне видно, как Мануэла под зонтиком направляется к шоссе. Она ни разу не пропустила мессу, а перед едой непременно осеняет себя крестом.

Отец позавтракал, идет в коридор, надевает пальто и шляпу. Он тоже пойдет в церковь. Отец — бретонец, родился в Пулигане, это неподалеку от Боля; у моего деда там была книжная лавка, а бабушка и сейчас жива: она в доме престарелых.

Мы с братом крещены. Я даже приняла первое причастие, а брат — не знаю почему — нет.

Мамина семья не была религиозной, про ее отца, генерала, ходили слухи, что он масон. Так ли это, не знаю.

Оливье вышел к завтраку взлохмаченный, в шлепанцах и расстегнутой на груди рубашке. Глаза опухшие, лицо помятое, в красных пятнах, а на шее у него, под ухом, я заметила засос.

— Он убрался?

— Поехал в церковь.

— Ну, давай ему бог! А мать?

— Мануэла перед уходом отнесла ей кофе.

— Она пошла пешком?

— Да. Кофе в кухне. Сковородка для яичницы уже горячая. Хочешь, я тебе поджарю?

— Мне не хочется есть, — произносит он с гримасой отвращения. Все ясно, у него похмелье, и голова, наверно, трещит.

— Ты был с приятелями?

— Когда?

— Вечером вчера, когда пил?

— Да нет, пил я в основном один, когда мы разошлись.

— Слушай, Оливье, а ты не думаешь, что стоило бы вести себя поосторожнее?

Брат зло, с вызовом смотрит на меня.

— Значит, ты тоже? Спелась с ними?

— Просто я считаю, что не стоит…

— Имею я право на жизнь? Разве они живут? Да и вообще, разве то, что происходит в этом доме, можно назвать жизнью? Они оба спятили, но я — то при чем?

Я наливаю ему вторую чашку кофе, и он, не глядя, сыплет в нее сахар.

— До чего мне все это осточертело! — бормочет он сдавленным голосом. — Были бы деньги, ушел бы я с Мануэлой. Она одна удерживает меня здесь. А тут еще кретин папочка принялся подбивать к ней клинья. Ишь, шалунишка! Знал бы он, до чего ей противен…

У меня сжалось сердце, не знаю почему.

Злые слова Оливье не восстановили меня против отца, а, наоборот, возбудили жалость к нему, и я сразу представила его себе. Но, с другой стороны, я понимаю горечь брата. Меня ведь тоже раздражает наша семья, и я все время думаю, единственная она такая на свете или есть еще.

В чем же корень зла? Неужели так было всегда? Может, отец и мама никогда не любили друг друга и не чувствовали себя семьей, или же это началось позже, когда родились мы?

Мне кажется, виновата мама. Она всегда была не слишком уравновешенной. Интересно, пытались ли ее лечить? Согласилась ли она провериться у психиатра? В ее восприятии действительности всегда существует какой-то сдвиг, искажение, порой настолько незначительное, что нужно жить с нею рядом, чтобы заметить это.

Способен ли был отец взять на себя эту заботу? Все ли он сделал, что нужно? Нет, я упрекаю и его тоже. И одновременно жалею. В сущности, я жалею нас всех: ведь если бы каждое утро я не удирала в Бруссе, то, наверное, в конце концов тоже бы тронулась.

— Уходишь днем? — интересуется Оливье.

— Обязательно.

Воскресенья в «Гладиолусах» — это смерть! Друг от друга нам никуда не убежать. Иной раз после обеда каждый забирается к себе в комнату и пытается заснуть. Не знаю, как другие, но мне частенько случается проспать добрую половину дня. А спущусь в гостиную, там сидит мама, смотрит телевизор и шьет или вяжет. Отец, запершись в кабинете, читает газеты и журналы. Оливье по воскресеньям тоже старается улизнуть из дому и, бывает, не приходит даже к ужину.

А сейчас он закурил первую сигарету и с вызовом выдохнул дым. У него свирепый вид влюбленного, готового обвинять в своих бедах весь мир. Он смотрит на часы. Месса вот-вот должна кончиться. Чтобы дойти пешком от Живри до нас, Мануэле понадобится минут двадцать. Дождь не прекращается. Небо серое, низкое, оцепенелое, лишь кое-где на нем пятна чуть более темных туч.

— Приму-ка душ.

— Тебе это пойдет на пользу.

— Ах, я неважно выгляжу? — возмущается Оливье. — Если хочешь знать, я нарочно напился. Мы были с Марселем Пите. Выпили по стаканчику-другому, и он поплыл домой. А я, оставшись один, зашел в первый попавшийся бар и за стойкой хватил коньяку. Ко мне стала клеиться какая-то девица, в конце концов я ей поставил стаканчик и стал рассказывать. Мне просто необходимо было перед кем-то излиться. Я ей говорю: «Мой сволочной папаша…» Ну, она тут же предложила утешить меня. И вдруг вся моя злоба обернулась против нее, наверно, потому что она, к своему несчастью, ляпнула: «А, потерял одну, найдешь десять!» Я, видимо, разошелся. Хозяин взял у меня бумажник, отсчитал за выпивку, сунул его обратно мне в карман и вышиб меня на улицу.

— Иди, принимай душ.

— Что, больше тебе нечего мне сказать?

— Выпей кофе покрепче и прими душ. А когда выйдешь, постарайся взять себя в руки и не нарывайся на скандал.

Надоел он мне. Я поднимаюсь к себе в комнату и гляжу на деревья; на некоторых еще остались желтые листья, от дождя они кажутся лакированными.

Иной раз я начинаю во всем винить наш дом, мрачный лес, пруды, вообще всю эту богом забытую дыру, где у нас всего одни соседи, да и те какие-то чучела.

Роривы, три десятка лет торговавшие молоком на улице Тюренна, не только простодушно гордятся тем, чего достигли в жизни, но и почитают себя обязанными, поскольку мы соседи, делать нам визиты. Похоже, они ничего не замечают. Приходят обязательно с тортом или с конфетами. Сияют так, словно их встретили с распростертыми объятиями, усаживаются в гостиной.

— Как вы переносите эту жару?

Или сырость. Или сушь. Рорив час сидит с удочкой на Большом пруду и, бывает, сподобится вытащить линя. А однажды поймал двух, довольно крупных, обернул листьями и принес нам.

— Чтобы отбить привкус тины, слегка протрите их изнутри уксусом.

Чаще всего они являются, когда дома одна мама; отец, если вовремя замечает их приближение, прячется в кабинете. И тем не менее нормальные люди — это все-таки они. Не мы же.

Я перевожу взгляд на мокрое шоссе и вижу нашу машину. Отец за рулем, а рядом с ним кто-то сидит, не могу разобрать кто. Но я уже догадываюсь. А когда машина подъехала ближе, различаю лицо Мануэлы.

Все вполне естественно. Оба были в церкви, льет дождь, пешком идти далеко. Папа предложил Мануэле подвезти ее… Да, естественно, но только для других, не для нас, и у меня лишь одна надежда, что ни мама, ни брат не смотрят в окно.

Машина огибает дом. Хлопнула дверца, шаги двух человек по дорожке, голос Мануэлы, но что она говорит, не разобрать.

Она, как обычно, весела. И в воскресенье, и в будни ходит по дому в черном платье служанки, соблазнительно обтягивающем грудь и зад. Я часто думаю, может, она это нарочно, чтобы подразнить маму, а возможно, и отца. Нет, скорей, только маму, бывает, Мануэла поглядывает на нее с насмешкой.

Оливье без стука влетает ко мне в комнату, как раз когда я переодеваюсь.

— Ты видела?

— Что?

— Ее привез папа.

— Дождь же идет.

— Это не повод заманивать ее в машину и ловеласничать. Надо будет спросить у Мануэлы, не лапал ли он ее за коленку.

— Не преувеличивай, Оливье…

— Ты так думаешь? Сразу видно, что ты не знаешь мужчин, кроме своего старикашки профессора.

— Оливье, позволь мне одеться.

Сейчас он набрасывается на меня, забыв, что ничего не знал бы о моей личной жизни, не расскажи я ему однажды вечером, когда мне стало просто невмоготу держать все в себе, о своем чувстве к профессору.

— Сумасшедший дом какой-то!

И Оливье выскакивает, громко хлопнув дверью. В половине первого мы сидим в столовой, каждый на своем месте, готовимся вкушать воскресный обед — цыпленка. Мануэла подает, уходит в кухню, возвращается. Мы молчим. Ни у кого нет охоты говорить. Оливье сидит красный, он выпил подряд три стакана вина, но отец делает вид, будто не видит этого. Зато мама не отрывает глаз от Оливье, следит за каждым его движением, за каждой гримасой.

Достаточно одного слова, неловкого резкого жеста, и разразится скандал. Брат — я это чувствую — с трудом сдерживается, чтобы не затеять его. Ему, конечно, станет легче, но для всех нас жизнь после этого еще больше усложнится.

Оливье выходит из-за стола первым, но перед этим выпивает залпом четвертый стакан. Минут через десять, когда мы сидим в гостиной и пьем кофе, раздается треск мопеда, и я вижу в окно, как брат уезжает. Теперь мой черед удирать. Я поднимаюсь к себе, надеваю резиновые сапожки, плащ с капюшоном.

— К ужину вернусь, — сообщаю я, приоткрыв дверь гостиной.

И они остаются вдвоем, им ведь некуда уйти. Единственное, что они могут, — замкнуться каждый на своей территории: мама — в гостиной, отец — в кабинете.

При сегодняшней погоде им даже не прогуляться — порознь, конечно, — по лесу или у прудов. Может, заглянут Роривы, принесут торт или сладкий пирог и станут нудно рассказывать, как они, когда еще держали молочный магазин, закупали на Центральном рынке в три ночи товар. Закупками занимался сам Рорив, а его жена в это время варила овощи и потом выкладывала их на мраморный прилавок, поскольку многие предпочитали для экономии времени покупать вареные овощи.

Я еду на Елисейские Поля, и хотя идет дождь, перед кинотеатрами стоят хвосты очередей. Не означает ли это, что и остальные люди, даже влюбленные пары, даже семьи, испытывают потребность убить время, бежать от надоевшей будничности?

Я одна: среди сослуживиц у меня нет подруг. Слишком разные у нас интересы. Кое у кого есть любовники, с которыми они и проводят выходной. Другие объединяются в небольшие компании и летом вместе ездят за город. Может быть, кто-то из них тоже стоит сейчас перед каким-нибудь кинотеатром.

А я стою и пробую представить, как проводит воскресенье профессор. Возможно, пошел куда-нибудь с женой и дочкой. У них есть небольшая дачка недалеко от Дре, правда, сезон сейчас не дачный. Интересно, приходят ли к ним в гости друзья? Веселятся ли они?

Мне хотелось бы знать про него все, но, увы, в его жизни столько областей, куда мне никогда не проникнуть.

На его письменном столе стоит в серебряной рамке фото жены и дочки. На мой взгляд, у его жены, судя по изрядно отретушированной фотографии, весьма заурядная внешность. О дочке могу сказать только, что у нее длинные волосы и очень серьезный взгляд.

О чем он с нею беседует? И вообще, о чем может говорить отец с дочерью? Мне приходится придумывать их беседы, поскольку мы с отцом никогда по-настоящему не разговаривали. Разве что иногда по делу.

— Ты прилежно занимаешься? — спрашивал отец, когда я еще училась в лицее. — Не боишься завалить выпускные экзамены?

А позже, когда я сказала, что собираюсь стать лаборанткой, заметил:

— Для женщины это одна из самых лучших специальностей, если, конечно, имеешь к ней призвание. В ней главное — терпение.

Тоже мне, специалист! Можно подумать, что за свою жизнь он все изведал. Это он-то, живущий с шорами на глазах и видящий только то, что ему хочется видеть!

Я нахожу свободное место с краю и смотрю фильм, в котором влюбленным приходится преодолевать все мыслимые препятствия. Само собой, в конце они соединяются.

Так, может, именно ради такого конца и сидят сотни людей в темном зале?

После кино я гуляю по Елисейским Полям, разглядываю витрины. Дождь перестал. И сразу же на тротуарах не протолкнуться.

Захожу поесть в ресторан самообслуживания на улице Берри. Держу тарелку и стакан, ищу, куда бы сесть, наконец пристраиваюсь напротив молоденькой девушки, лет шестнадцати, не больше. На ее растерянном личике отчаяние, смятение. И все время, пока я ем, она едва удерживается, чтобы не расплакаться, и всякий раз, когда я взглядываю на нее, смущенно отворачивается.

Оливье, видимо, вернулся очень поздно. Я его не слышала.

Понедельник, 12 ноября, у меня на календарике отмечен крестиком. Это означает, что Стефан оставил меня вечером, и мы занимались любовью в желтой комнатке на раскладушке. Я только в мыслях зову его по имени. На самом-то деле даже в минуты близости он остается профессором, и я обращаюсь к нему «месье», как и положено при разговоре с начальником, причем «месье», если можно так выразиться, произносится с большой буквы.

А он все время смотрит на меня с любопытством, словно чего-то не может во мне понять.

— Вы довольны своей жизнью? — Он видит, что я колеблюсь. — Не бойтесь, говорите откровенно.

— Здесь, на работе, я очень счастлива.

— А вне работы?

— Дома с родителями все не так. Мне часто кажется, что я задыхаюсь.

— Они у вас строгие?

— Не в этом дело. У нас все друг за другом следят. И я тоже иногда ловлю себя на этом.

— А вам не хочется иметь семью, детей?

— Нет, — твердо отвечаю я, глядя ему в лицо.

— Ваша мама несчастлива?

— Отец тоже.

У Шимека сильный иностранный акцент, хотя он уже давно живет во Франции. Его живое лицо изрезано тонкими, глубокими морщинами. Он говорит со мной, а я вдруг вижу эту ситуацию совсем по-другому: он — отец, пытающийся побеседовать по душам с дочерью. Но мой отец таких попыток даже не делал. Он лишь удивленно смотрел на меня, словно не мог взять в толк моего поведения.

— Короче, вы не собираетесь выходить замуж? — с некоторой иронией в голосе заключает профессор.

Он не верит в это. Думает, что однажды я встречу мужчину, который мне понравится, и выйду за него. Но ему незачем знать, что если бы я захотела, то Жиль Ропар женился бы на мне, а не захотела я только из-за него.

Совершенно неожиданно я вспоминаю тетю Ирис и думаю о том, как одиноко ей в квартире на площади Сен-Жорж. Работает она в крупном рекламном бюро на Елисейских Полях.

Она была любовницей своего шефа, молодого, дерзкого, которому все удавалось как бы шутя. Он очень рано женился, но жил раздельно с женой. Короче, этакий элегантный парижанин, всюду бывает, и женщины, стоит ему захотеть, так и падают к нему в объятия. Не знаю, ревновала ли его тетя Ирис или же довольствовалась отведенным ей местом в его жизни, уверенная, что он все равно возвратится к ней.

Он скоропостижно умер: упал на пороге кабинета, словно сраженный молнией. Было ему сорок два года. С тех пор тетя осталась одна. Сейчас ей около сорока. По-настоящему она даже не вдова и продолжает работать в том же бюро, хотя вся дирекция там сменилась.

Она самая славная из моих тетушек, которым их родители дали претенциозные имена — Альберта, Ирис, Бландина, Марион. Единственного мальчика, который сейчас руководит шоколадной фабрикой Пуляра, назвали Фабьеном. Интересно, кто выбирал эти имена, генерал или его супруга?

Мне хотелось бы подружиться с тетей Ирис, иногда заглядывать к ней в гости; я ведь у нее ни разу не была. Думаю, мы сошлись бы с нею. Она младшая из сестер Пико. Раза два в год Ирис приезжает к нам на своей желтой малолитражке.

Мама ее не любит. По-моему, она не любит ни одну из сестер, поэтому я так плохо знаю своих родственников. Остальные навещают друг друга, даже Альберта, когда приезжает из Страсбурга в Париж, и Марион, жена морского офицера, живущая в Тулоне.

Была ли тетя Ирис счастлива? И счастлива ли сейчас? Недавно я встретила ее на улице. Но она меня не видела, а я не решилась подойти к ней. Ирис похудела, черты ее заострились, и от этого она стала похожа на мою маму.

— Странная вы девушка, Лора.

Шимек редко называет меня по имени. Его маленькие глазки лукаво поблескивают, и, как всегда, непонятно, посмеивается он или говорит серьезно. Но, по-моему, не посмеивается, скорей, растроган.

— Ну что ж, посмотрим, что вам уготовит судьба.

У мамы продолжаются «девятины», и вечером во вторник от нее попахивает уже не вином, а то ли коньяком, то ли виски. Этих напитков дома у нас не держат, так что, я думаю, она съездила на машине в Живри или Версаль и купила несколько бутылок.

Встает она теперь все позже. Во вторник я поднялась очень рано и думала, что буду первой. Но вхожу в кухню и вижу там отца. Поклясться, конечно, не могу, но мне показалось, что он передал Мануэле записку. Она, во всяком случае, сунула за вырез платья сложенную бумажку.

— Сегодня подадите мне на завтрак апельсиновый джем, — для отвода глаз произносит отец.

Бедняга! В его-то годы прибегать к таким детским хитростям!

Я наливаю себе кофе и говорю, что гренков не нужно. Мне не хочется есть. Однако в столовую иду и сажусь напротив отца.

— Западный ветер подул, — замечает он. — Надо ждать дождя.

Я киваю и пристально смотрю на него, а он склоняется над тарелкой. По моим меркам, отец уже стар, и мне странно, что он влюбился. Хотя он всего на год старше профессора. Мне неприятно, что я несправедлива к отцу, но пересилить себя не могу.

Оливье спустился в столовую, когда я пошла за мопедом. А когда я приехала к обеду, у мамы были красные веки и ходила она, как лунатик. Не знаю, почему я решила пообедать дома, а не в больничной столовой. Отец обыкновенно ест в каком-нибудь ресторанчике неподалеку от службы, а брат — в университете.

Кажется, у меня появилась потребность наладить контакт с семьей, только вот не удается мне это. Как не удалось найти, куда мама прячет бутылки. Отец, я знаю, тоже искал. И тоже безуспешно. Мама хитрее всех нас.

Вечером я иду на курсы английского языка, занятия там два раза в неделю.

А в среду, как обычно, Мануэла долго валяется в постели. У нее выходной день. Нет, она не спит. Просто лежит, курит, читает испанские романы. А когда внизу наступает тишина, Мануэла спускается в халате поверх ночной рубашки и делает себе большую чашку кофе с молоком.

Убеждена, что она наслаждается каждой минутой утреннего ничегонеделания, а в полдень, принарядившись, идет в Живри на автобус. Обедает она в ресторанчике со своей подругой Пилар, которая состоит в прислугах у крупного промышленника на авеню Поль-Думер. Потом они ходят по магазинам, где-нибудь ужинают, а вечером отправляются на танцы в дансинг «У Эрнандеса» на авеню Терн. Возвращается Мануэла чаще всего последним автобусом, который приходит в Живри в ноль двадцать.

Отец сегодня вернулся позже, чем обычно, в девятом часу; мы ждем его, за стол не садимся.

Ужина мама не приготовила, просто открыла банку консервированного супа и купила холодных мясных закусок. Майонез, и тот в баночке, чего несколько лет назад мама в своем доме не потерпела бы. Правда, чувствует она себя скверно. «Девятины», по всем признакам, идут к концу: долго ей такого не выдержать.

Когда в саду раздается шум подъехавшей машины, мама каким-то не своим голосом замечает:

— Надо же, все-таки вернулся…

Мы с Оливье переглядываемся, и я чувствую, что, как брат ни зол на отца, это его покоробило. Мы уже сидим за столом, и, когда папа входит, я впиваюсь ему взглядом в лицо, а он бормочет:

— Добрый вечер, дети.

Уж не чудится ли мне? Готова поклясться, что от него пахнет духами, а губы распухли, словно он целовался взасос. В глазах озорной блеск. Никогда еще я не видела у него такого выражения. Он прямо-таки утратил чуть ли не всю свою чопорность и важность.

Только бы Оливье… Я наблюдаю за братом: он тоже принюхивается, хмурится.

— А дождя ведь так и не было, — произносит отец, но слова его падают в пустоту. Никто не отзывается. Мама мрачно смотрит на него. Такого тяжелого ужина у нас еще не было.

Но отец ничего не замечает. Он счастлив. В душе он ликует, и это видно по его сияющим глазам. Он с аппетитом ест, примирившись с общим молчанием: ему не хотят отвечать, ну и не надо, внутренне он все равно ликует.

Выходит, он действительно сунул тогда Мануэле записку? Вполне возможно. Попросил ее о свидании? Ручаться не могу, но мы в нашей семье приучены истолковывать любые знаки и жесты.

Значит, он встречался с нею. Значит, это ее духами пахнет от него, и Оливье сейчас как раз старается понять, так ли это. Ну, а мама, хоть и не открывает рта, тем не менее ведет какой-то внутренний монолог, и раза два ее губы трогает саркастическая улыбка.

Отец складывает салфетку и идет к себе в кабинет, а я понимаю, что брат в таком состоянии, что сейчас кинется за ним. Я смотрю на него взглядом гипнотизера и повторяю про себя: «Только бы он туда не пошел…» И Оливье останавливается перед кабинетом. Проходя мимо, я шепчу ему:

— Сейчас же иди ко мне в кабинет, — а сама, как всегда по средам, принимаюсь убирать со стола. Мама делает вид, будто хочет мне помочь, но, покачнувшись, хватается за стул; я отвожу ее к креслу, а она бормочет:

— Опять голова закружилась…

Притворяется? По пути на кухню, где мне предстоит вымыть посуду, я включаю телевизор. Даже не знаю, на кого я злюсь больше — на отца или на Мануэлу.

Поднимаюсь к себе: Оливье разлегся на моей кровати и даже башмаки не удосужился снять. Пиджак валяется на полу — брат кинул его через всю комнату на стул, но не попал.

— Чего надо? — спрашивает враждебно Оливье.

— Поговорить с тобой.

— На какой предмет?

— Сам знаешь. Постарайся успокоиться. Нельзя жить в таком нервном напряжении.

— А что, по мне заметно?

По правде сказать, сейчас, лежа на моей кровати, он выглядит совершенно спокойным, но это спокойствие как раз и пугает меня.

— Не воспринимай ты эту историю так трагически.

— Ты имеешь в виду эту старую сволочь?

Выходит, брат пришел к тому же выводу, что и я. Верней, предполагает то же самое.

— Ты отца так называешь?

— Интересно, а как бы ты назвала его, окажись ты на моем месте? Я их застукал.

— Что ты несешь?

— Это правда. Я уже начал подозревать. А вчера заметил, как они переглядываются с заговорщическим видом, и Мануэла вдобавок попросила меня не приходить к ней.

— И как же тебе удалось их встретить?

— Да никак. Я следил за Мануэлой. Я знал, что они с Пилар встречаются в ресторане на авеню Ваграм. Без нескольких минут час Мануэла вошла туда. Раньше по средам, поев, они ходили по магазинам или шли в кино. На этот раз, выйдя около двух из ресторана, они направились к площади Звезды и там, хихикая, расстались. Мануэла спустилась в метро. Я был на мопеде и не мог последовать за нею. Но тут меня осенило, и я понесся к станции «Орлеанская застава», она рядом с конторой отца. Он действительно топтался там и поглядывал на часы — ждал ее.

— Он тебя не видел?

— Нет. Наверно, нет. Впрочем, мне наплевать, даже если видел. Мануэла вышла из метро, они о чем-то пошушукались и пошли по авеню генерала Леклерка. — Оливье вскакивает; чувствуется, что ему необходимо разрядиться в движении. — Теперь-то понимаешь? А уж хвост он перед ней распускал, как молоденький, и все норовил за ручку ее взять. Они остановились перед маленькой гостиницей, и отец со смущенным видом наклонился к Мануэле и что-то зашептал.

— И они туда вошли?

— Да.

— А ты уехал?

— А ты считаешь, я должен был торчать там, пока они в нескольких десятках метрах от меня занимались своими гнусностями? Ладно, пусть она только придет! И этот сукин сын тоже свое получит.

— Оливье, он же твой отец!

Глупая реплика, и Оливье еще заострил ее глупость.

— Ах, так он по-отцовски переспал с моей девушкой?

Брат разъярен. Он может выкинуть все, что угодно. Боюсь, как бы он не ринулся вниз и не устроил скандал.

— Ты что, действительно так любишь ее?

— Да.

— Даже теперь, после того как…

— Даже после! — угрожающим тоном отрезает он.

— Но ты же должен понимать, что из этой вашей любви ничего не выйдет.

— А из любви, значит, должно что-то выйти? И ты думаешь, что из твоей любви с профессором что-нибудь выйдет?

— Так ты знаешь? — ошеломленно протянула я.

— Давно уже. Больше полугода.

— Кто тебе натрепал?

— Так получилось, что я месяца два ходил с одной девчонкой, медицинской сестрой из Бруссе. Она спросила, не твой ли я брат. Вид у нее при этом был такой загадочный, что у меня появилось подозрение, и я не отставал от нее, пока она мне все не выложила.

— Как ее зовут?

— Валери Сен. Она из кардиологии. Их шеф дружит с твоим и вместе с ним делает какие-то работы.

— Знаю.

— Так что понимаешь, почему я был уверен, что ты станешь его защищать?

Он имеет в виду отца. Не знаю даже, что ему ответить. И что думать.

— Уверяю тебя, Оливье, это совершенно разные вещи.

— Ну, разумеется!

— Как ты вообще можешь сравнивать?

— Ты, видно, забыла, что ради него бросила молодого врача, не помню его фамилию. — Он и про мою связь с Ропаром знает. — Все эти старикашки — сволочи, а девицы, которые за ними бегают, — шлюхи!

— Оливье!

— Что Оливье?

И я вдруг заревела. В последний раз Оливье видел меня плачущей, когда я была еще девчонкой. Он смешался, пробормотал:

— Ну ладно, извини.

Руки за спину, он ходит по комнате, а под нами, у себя в кабинете, отец наверняка слышит его шаги и отзвуки нашего жаркого спора. Оливье бросает:

— Ты свободна. Живешь как хочешь.

— Постарайся хотя бы маму не вмешивать.

— Неужели ты думаешь, что она знает меньше твоего?

— С чего ты взял?

— Ты полагаешь, она не заметила, как отец встал с постели и поперся на третий этаж, чтобы подслушивать у нас под дверью? А сегодня не поняла по его роже, хоть и была пьяна, что он пришел не со службы? Идиот, он же даже не подозревает, что от него разит духами!

— Почему же она ничего не сказала?

— Она никогда ничего не говорит. Копит. Ждет своего часа.

— Ты думаешь, она хочет подать на развод?

— Нет.

— Тогда что же?

— Первым делом она выгонит Мануэлу, а тогда мне придется раздобыть денег и уйти вместе с нею. Я не остановлюсь даже перед кражей.

Я утираю глаза. В голове шумит, и я открываю окошко, чтобы впустить капельку свежего воздуха.

— Ну вот, теперь ты все знаешь. Только, ради бога, не беспокойся за меня. Я уже не мальчик.

Да, ему уже девятнадцать. Правда, и мне всего двадцать один.

— Спокойной ночи, Оливье.

— Спокойной ночи, Лора. Постарайся уснуть. Прими снотворное.

— Спасибо. Ты тоже.

У меня такое чувство, что ему не хочется уходить от меня, что между нами возникла какая-то новая связь. Но все-таки он уходит и поднимается на чердак в свою так называемую лабораторию.

Спуститься в гостиную к маме, одиноко сидящей у телевизора, у меня не хватило духа. Сегодня мне не хочется видеть ни ее, ни отца. Все, что могла, я сделала. И если у меня ничего не получилось, то это уж не моя вина.

Я принимаю одну, потом вторую таблетку снотворного — так вернее, что засну. Совершаю вечерний туалет, гашу свет и ложусь.

Проспала я довольно долго, часа три, если не больше, и проснулась от жизнерадостных воплей у калитки. Молодые парни со смехом что-то кричат по-испански.

Мануэла не приехала с последним автобусом. Такое уже бывало. Она нашла попутчиков, которые подбросили ее до дома; все они в хорошем настроении и, видимо, навеселе. Она уже у дверей, а они все никак не уймутся, кричат. Наконец взревел мотор, и машина уехала.

Спустился ли Оливье, чтобы встретить ее? Зажигаю свет и смотрю на часы: двадцать пять третьего.

Пытаюсь снова уснуть, но все-таки прислушиваюсь. В комнате Мануэлы шаги двух человек, а вот и голос Оливье, он чуть ли не кричит. Валится стул. Кто-то тяжело падает на железную кровать.

Невозможно, чтобы родители не слышали. Отец вряд ли посмеет встать и вмешаться. Вскрикивает Мануэла — один-единственный раз. Брат продолжает осыпать ее ругательствами, и вдруг его голос прерывается. Кажется, он упрашивает, умоляет ее о прощении.

Теперь уже ласковым, жалобным голосом говорит Мануэла, а я незаметно для себя засыпаю.

III

Я ждала невесть какой катастрофы. Опасалась, а вдруг Оливье со скандалом уйдет из дому; ведь без денег, без профессии — он явно бросит учение. Ну, а мысль, что отец сбежит с Мануэлей, мне даже в голову не приходила; по-моему, и мама того же мнения.

Однако я знаю, что, если положение будет обостряться, неминуемо произойдет взрыв.

В четверг утром Оливье спускается с чердака, нисколько не скрываясь. Напротив, останавливается на площадке и неторопливо закуривает сигарету, словно утверждая свои завоеванные права. Он побрит, полностью одет. Видимо, проведя ночь у Мануэлы, воспользовался и ее ванной.

Выглядит он утомленным, но спокоен, чересчур даже спокоен. Когда Оливье входит в столовую, отец еще продолжает завтракать, но оба делают вид, будто не замечают друг друга, даже не здороваются. Мануэла приносит брату кофе и яичницу, и он, вероятно, умышленно, чтобы подчеркнуть свое право собственника, шлепает ее по заду.

Мама совсем дошла. На ее дрожащие руки и подергивающееся лицо страшно смотреть: вдруг самопроизвольно сокращается какая-нибудь мышца, и она судорожно искажается; все это свидетельствует о сильном алкогольном отравлении. Она почти ничего не ест, чуть не каждый день у нее рвота. Однажды ее вырвало прямо на лестнице, она даже не успела добежать до ванной.

Теоретически это уже конец «девятин», но пока незаметно, чтобы она уменьшила дозу спиртного. Бывает, мама ни с того ни с сего захихикает, а то смотрит на нас, как бы говоря: «Ишь, какой у вас хитрый вид! Думаете, я ничего не знаю? А я — то знаю побольше вашего…»

Мне неизвестно, когда она начала попивать. Спрашивать у отца я не смела — у нас в доме это запретная тема. Я часто пыталась вспомнить, какой была мама во времена моего детства. В памяти всплывает ее грустное, а то и унылое, скорбное лицо. Я спрашивала:

— Мама, ты что, плачешь?

— Не обращай внимания. У взрослых бывают свои огорчения, детям о них незачем знать.

Может быть, такой вид у нее был во время «девятин»? Правда, в ту пору они случались редко. К нам еще наезжали ее брат, сестры, всякие двоюродные родственники. Они привозили своих детей, и мы играли в саду. А днем гуляли у прудов. Сколько мне тогда было? Лет пять, не меньше, потому что брат уже ходил.

Так продолжалось несколько лет. Потом мама поссорилась с сестрой, которая живет на улице Алезии и замужем за владельцем транспортной конторы. А вскоре разругалась и с братом.

Ирис, моя единственная незамужняя тетка, всегда приезжала к нам с конфетами, умела ладить с отцом.

Время от времени к маме вызывали из Живри доктора Леду. Он и сейчас наш домашний врач, и хотя уже поседел, не кажется мне стариком.

Года два назад у мамы были особенно скверные «девятины», и закончились они длительным обмороком. Пульс у нее был меньше пятидесяти, губы стали совсем белыми. Отец не успел еще перенести маму на кровать, как примчался доктор и сделал ей укол. Я была с ними. Впервые присутствовала при их разговоре на эту тему.

— Завтра я загляну. А сейчас она будет спать.

— Никакой опасности нет?

— Сейчас нет.

— А потом?

— Если она станет пить чаще и все в больших количествах…

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Теоретически можно. Я могу направить ее в клинику на гипнотерапию. Это займет около месяца. После этого несколько недель или месяцев она не будет пить. Но девяносто восемь из ста за то, что потом начнет снова. Тут, главное, надо выяснить причину.

Я прямо слышу, как отец неспешно отвечает:

— С детства брат и сестры твердили ей, что она уродина и никто не захочет на ней жениться.

— Ну, все-таки кто-то захотел.

Мне показалось, что на губах отца мелькнула горькая усмешка.

— Она всегда была замкнута. Из-за своей внешности старалась держаться в стороне от сверстников.

— Когда вы женились на ней, она уже пила?

— Не могу утверждать. Если и пила, то очень немного, я ничего такого не замечал. Вначале она отказывалась от служанки и настаивала на том, что всю домашнюю работу будет делать сама. У меня впечатление, что брак разочаровал ее.

— А дети…

— Она была чудесной матерью, пока они были маленькие и полностью зависели от нее. А дальше становилась к ним безразличнее. Я не хочу сказать, что они совершенно не интересовали ее, но… — и отец сделал какой-то неопределенный жест.

Впервые ко мне относились как к взрослой и позволили присутствовать при таком разговоре; пожалуй, никогда больше я не испытывала такой внутренней близости с отцом.

Когда «девятины» подходят к концу, маму начинает глодать стыд. Дня два-три она не вылезает из постели, ничего не ест, кроме овощных отваров, потом начинает робко, как тень, бродить по дому, и лицо у нее в это время печальное и отрешенное. При этом она упрямо держится сотворенной ею же самой легенды: «Ну за что я так мучаюсь от этой мигрени?»

Как и предупреждал нас доктор Леду, мама быстро слабеет. Она очень постарела и нередко, как отец, хватается за сердце.

Я часто злюсь на маму. Не могу забыть, что из-за нее у меня не было нормального детства, да и сейчас она беспрестанно подрывает согласие в семье. Да какое там согласие! И какая семья! Каждый тянет в свою сторону. Отец и брат не разговаривают, не глядят друг на друга. Прямо как посторонние.

Тем не менее я жалею маму. Даже сочувствую ей. Догадываюсь, что она не виновата в происходящем с нею и страдает из-за этого больше нашего.

В последний раз, когда мы вызывали доктора Леду, он порекомендовал показать маму психиатру:

— Попробуйте. Конечно, услышав это слово, она воспротивится и станет доказывать, что она не сумасшедшая. В общем, это действительно так. Но при всем при том… Впрочем, я не специалист…

— Так что же вы посоветуете?

— Честно скажу, не знаю. Лекарство может оказаться хуже болезни. Психиатр захочет положить ее в клинику на обследование…

— Она этого не вынесет.

— Ну что ж, пока семья терпит…

Кончается четверг. Вечером я обнаруживаю в кухне остатки кофейного торта. Значит, маму приезжала проведать тетя Бландина: она всегда привозит кофейный торт.

Мама давно уже помирилась с сестрами, хотя наезжают они к нам довольно редко. Но теперь у теток появилась тенденция во всем винить отца: «Замкнутый, надменный, думает только о службе, слова ласкового для жены не найдет».

И правда, разве он хоть раз пригласил маму в театр или пообедать в ресторан? Поехал с нею куда-нибудь? Из всех сестер мама единственная не выезжала из Франции, не видела ни Италии, ни Испании. Да что говорить, мы всего однажды провели каникулы на Лазурном берегу.

Они в открытую говорят об этом при мне. Непримиримей всех дядя Фабьен. Ему хочется, чтобы его считали главой и защитником семьи.

— Не понимаю, как ты можешь жить с таким человеком? Впрочем, я не понимал этого и когда ты выходила за него, но тогда был жив наш отец, и меня не спрашивали…

Мама вздыхает. Постепенно она приспособилась к роли жертвы. Иногда мне кажется, что это ей даже нравится.

Тетя Бландина — крупная, громкоголосая, с решительными мужскими жестами. Когда она выходила за Бюффена, тот был мужиковатым, хотя приятным парнем и только-только купил свой третий грузовик, который сам и водил. Сейчас их у него десятка два; большая часть совершает регулярные рейсы в Лион и Марсель, а несколько фургонов, на которых крупными черными буквами по желтому фону выведена его фамилия, занимаются внутригородскими перевозками.

Тетя Бландина стала такой же вульгарной, как Артюр (так зовут ее мужа), а он изрядный сквернослов. Один их сын работает в отцовской конторе, а второй, обладающий, кажется, блестящими способностями, учится на медицинском и в будущем году поедет стажироваться в Штаты.

Я еще застала в живых деда, генерала Пико, высокого худого старика; мне он казался ужасно элегантным и породистым. Бабушка тоже, что называется, была изысканная дама; шесть лет назад она овдовела и теперь живет одна в небольшой квартирке в Версале по соседству с сыном.

В течение двадцати лет генерал переезжал вместе со всем семейством из гарнизона в гарнизон, из города в город. Его сын и дочери разъехались по всей стране, а мы живем в этих унылых «Гладиолусах», потому что одному из дядюшек взбрело в голову завещать дом моему отцу.

Я ненавижу этот дом, и порой мне думается, что виновник маминого скверного настроения он, его атмосфера, в которой ей приходится проводить дни напролет. Да уже один запах сырости, вид деревьев, особенно двух огромных елей, с которых срываются капли, действует угнетающе.

Наступает пятница, но, к моему удивлению, пока еще ничего не произошло. В четверг профессор снова задержал меня вечером, но по работе; сейчас все его мысли об исследовании, которое он проводит. Он что-то привил нескольким белым мышам и двум собакам и ежедневно обследует их в самой маленькой нашей лаборатории, что в глубине коридора. В ней днем и ночью дежурят лаборантки, следят за состоянием животных, каждый час регистрируют их температуру и кровяное давление.

Анализы крови профессор не доверяет никому, делает сам. Я не знаю, что он задумал. Нам он ничего не говорит, но, судя по его нервозности и странному блеску глаз, это будет, если все пройдет хорошо, крупное открытие.

В пятницу в обед ко мне за стол подсаживается Жиль Ропар. Мы с ним остались в самых лучших отношениях. Думаю, у него, как и у меня, сохранились приятные воспоминания о времени, когда мы были близки.

— Лора, хочу сообщить вам большую новость.

На людях он и раньше был со мной на «вы», а теперь у него просто не бывает случая обращаться ко мне иначе.

— Женитесь?

— В точку попали. Со вчерашнего дня я жених.

— Кто-нибудь из Бруссе?

— Нет. И не имеет вообще никакого касательства к медицине.

— Я ее знаю?

— Нет. Отец у нее архитектор, а сама она учится в Академии художеств.

— Давно вы знакомы?

— Полтора месяца. Любовь с первого взгляда! — Он подтрунивает над собой. Жиль — забавный парень, веселый, с чувством юмора.

— На днях представлю ее вам.

— Вы ей рассказали о нас?

— Точки над i я не ставил, но она подозревает, что я не девственник, — Жиль смеется, а потом с некоторой мечтательностью глядит мне в глаза. — Ну, а вы?

— Что я?

— Все так же — великая любовь, беспредельное благоговение?

— Это смешно?

— Нет. Наверно, даже прекрасно. Ему повезло. Я вот только думаю, что будет через десять или, скажем, двадцать лет?

— Моя тетя живет одна уже десять лет, и она не несчастна.

— А ведь я чуть было не сделал вам предложение.

— И почему же не сделали?

— Потому что был уверен: вы откажете. Я был прав?

— Да.

— Но почему?

— Даже не знаю. Возможно, у меня, как у монахинь, потребность жертвовать собой.

— Короче, вам нужен идол.

— Можно назвать это и так.

Иной раз мне странно, что жизнь тысяч, миллионов людей идет своим чередом, и на ней никак не отзывается драматическая обстановка в «Гладиолусах». Глядя на прохожих на улице, я часто с удивлением думаю: ведь каждый из них — средоточие целого мира, и собственные переживания для него превыше всего на свете.

И я, когда думаю о маме, об отце, об Оливье, ничуть не отличаюсь от остальных. Нет, я думаю и о себе, мечтаю, что когда-нибудь сниму в городе квартирку. Даже вижу, как вечером или рано утром буду убирать ее. Не думаю, что мне придется страдать от одиночества, напротив, оно окажется для меня благом.

А иногда в своих мечтаниях я дохожу до того, что представляю, как иногда вечером ко мне приходит Стефан, садится в кресло, о чем-нибудь говорит, затягиваясь сигаретой. Курит он не переставая, и пальцы у него желтые от никотина. А так как руки у него часто заняты, то сигарету он изо рта не вынимает, и пепел сыплется всюду, даже на подопытных животных.

Сегодня солнечно, но холодновато. Я думаю о маме, о том, как она в одиночестве ест в нашей столовой. Сейчас в доме только две женщины, ненавидящие друг друга. Хотя, возможно, это не совсем так. Но мама-то, естественно, люто ненавидит испанку, которая одним махом отняла у нее и мужа, и сына.

А Мануэла? Она бегает с этажа на этаж, напевая испанские песни, особенно одну, то ли церковный гимн, то ли грустную народную песенку, из которой я невольно запомнила отдельные фразы:

La Virgen sesta la Bando

entre cortine у cortina

los cabellos son de oro

los peines de plata fina[16].

Дальше провал в памяти. У меня впечатление, что я переврала слова. Да это и не имеет никакого значения, я ведь их все равно не понимаю, кроме разве что последней строчки:

por des а Dios nacido[17].

Думаю, это означает: «Потому что родился бог». Но у Мануэлы это звучит как любовная песня. Большинство людей улыбается, только когда на них смотришь. Бывало, я неслышно подходила к ней и с изумлением обнаруживала на ее лице все то же выражение удовлетворенности.

Для нее жизнь прекрасна. И вообще, все прекрасно, лучше некуда. Она с удовольствием занимается любовью с моим братом всякий раз, когда он приходит к ней в комнату. И с таким же удовольствием отдалась моему отцу, уверена, только потому, что он сунул ей записку, в которой назначил свидание у метро.

Есть у нее, должно быть, и другие любовники, которых она находит «У Эрнандеса» на танцах, где бывает каждую среду.

У меня тоже было несколько любовников, но я не веселилась все дни напролет. Даже напротив. И притом сохраняла трезвость: понимала, что ничуть не влюблена, а просто хочу доказать себе, что могу быть притягательной для мужчин. То был период, когда я считала себя нескладной и уродливой.

Жиль Ропар был последним таким любовником; кажется, он все понял и был со мной необыкновенно нежен.

А сейчас я даже не задумываюсь, уродлива я или нет. Да и не такая уж я дурнушка. Может быть, правильней сказать, что у меня неэффектная внешность. Да, лицом я не удалась, одеваться не умею. Пожалуй, лучше всего выгляжу в медицинском халате, в особенности летом, когда под белым нейлоном на мне почти ничего нет.

У меня красивое тело, особенно грудь, и мужчины, с которыми я спала, поражались, увидев меня обнаженной.

Интересно, у мамы тоже было красивое тело? Сейчас-то от нее ничего не осталось. Мама похудела — кожа да кости, — горбится, плечи у нее сведены, словно она все время ждет, что ее ударят.

Я слишком много думаю о маме. Мне кажется, я сужу о ней совершенно беспристрастно, а в то же время чувствую: между нами есть какая-то незримая связь. К примеру, я говорю себе, что могла бы стать такой же, как она. Не думаю, что если бы я вышла замуж, то смогла бы отдать всю себя семье.

Я люблю детей. И порой, когда думаю, что у меня их не будет, мне становится грустно. Но на самом-то деле у меня не хватило бы на них терпения.

Даже на ребенка от Шимека. Я уже думала об этом. Хотела даже сказать ему. Но это было бы ошибкой. Посвятить себя я могу только одному человеку и выбор сделала раз и навсегда.

Я ведь даже не боюсь, что он бросит меня, но вовсе не потому, что переоцениваю себя. В его жизни я занимаю очень небольшое место отдушины среди работы, но отдушины, без которой ему не обойтись.

Иногда он с непонятной улыбкой гладит мне волосы.

— Зверек мой маленький…

И кажется, я чувствую, что он хочет сказать. Я есть, но меня как бы нет. Почти не видно. Я ничего не прошу. Однако я всегда рядом, всегда под рукой. И он это знает и все пытается понять мое чувство к нему.

Я не мечтаю стать его женой. Он настолько выше меня, что я даже не пробую судить о нем или постичь его.

Он существует, и этого достаточно. И если бы ему пришла фантазия переспать с другой лаборанткой, я не разозлилась бы, даже, наверно, была бы счастлива за него, при условии, что он ко мне вернется.

Разве монахини осуждают своего бога и ревнуют его к другим верующим?

Но скажи я такое кому-нибудь, меня примут за экзальтированную дуру, истеричку, хотя для меня все это само собой разумеется и совершенно естественно. Пожалуй, только добряк Ропар и понимает меня.

Вообще-то редко бывает, чтобы я так долго думала о себе. В этом нет ни капли нарциссизма. Я ведь, несмотря ни на что, тоже Ле Клоанек, и все, что уже почти неделю происходит в нашем доме, огорчает меня не меньше, чем остальных. Я пытаюсь определить свою позицию по отношению к ним, понять, как они влияют на меня.

Хватит, надо браться за работу. В широкие окна светит солнце, и почти все животные дремлют в клетках.

Чуть ли не всю вторую половину дня профессор провел у себя в кабинете, диктуя секретарше письма и разные деловые бумаги. В начале шестого вышел и направился в маленькую лабораторию в глубине коридора, которая сейчас больше всего интересует его. Мне и еще одной лаборантке, лучше всех умеющей обращаться с собаками, он знаком приказал следовать за ним.

— Давайте Жозефа.

Жозеф — это рыжая дворняжка, она у нас уже полгода, а назвали ее так, потому что чем-то она напоминает одного из наших привратников. Собаку привязали к столу, но она даже не вырывается — привыкла и только смотрит на нас, как бы спрашивая, чего мы еще хотим от нее.

Шимек вставляет в уши фонендоскоп, принимается слушать Жозефа, но в это время открывается дверь и входит толстуха из приемного.

— Полицейский пришел, вас требует…

Шимек не слышит, не отвечает, только что-то пробурчал себе под нос: он занят Жозефом. Я вижу в дверях здоровенного полицейского в форме; он красен и явно не в своей тарелке. Судя по множеству серебряных нашивок, он в чине не ниже сержанта.

Через некоторое время профессор, не поворачиваясь и все так же занимаясь Жозефом, недовольно ворчит:

— Что, опять за штрафом?

— Нет, господин профессор. Я хотел бы поговорить с вами.

— Говорите.

— Мне кажется, будет лучше…

— Вас что, смущают эти девушки? Не робейте, они и не такое слышали.

— Дело в том, что госпожа Шимек…

— Что случилось с женой? — Шимек передал нам собаку, обернулся и с изумлением уставился на полицейский мундир.

— Дорожное происшествие.

— Что с ней?

— Тяжело ранена. Отправлена в больницу Лаэннека.

Ошеломление — вот, пожалуй, чувство, которое испытывал шеф. Причем ошеломление до такой степени, что первой его реакцией было недоверие.

— А вы убеждены, что это моя жена? В Париже, наверно, есть и другие Шимеки.

— Вы проживаете на площади Данфер-Рошро?

И тут на лбу профессора вдруг выступают крупные капли пота. Он стоит, не глядя на нас, и видит лишь полицейского, который с трудом выталкивает из себя каждое слово.

— Что произошло?

— Она ехала в такси по бульвару Сен-Мишель. С правого берега, надо думать. Навстречу шел тяжелый грузовик, и внезапно его занесло на противоположную полосу. Пока еще неизвестно, что произошло, потерял ли водитель управление или ему стало плохо. Он не в состоянии говорить…

— Что с моей женой? — прерывает его профессор.

— Шофер такси убит на месте, вашу жену с тяжелыми повреждениями отвезли в больницу Лаэннека. А мне приказали известить вас.

Шимек вытирает лоб и хватает телефонную трубку.

— Мадемуазель, срочно справочную больницы Лаэннека… Да, профессор Шимек… Побыстрей, пожалуйста…

Мы для него не существуем. Верней, для него не существует ничего, кроме телефона, по которому ему должны сообщить о состоянии жены. У нее синие глаза, широкое славянское лицо, добрая материнская улыбка. И я подумала про стоящий на столе у шефа снимок, где она с дочерью.

— Алло! Справочная? Говорит Шимек из Бруссе. Мне сообщили, что недавно к вам доставили мою жену… — Он с некоторым опасением смотрит на телефон. — Скажите, в каком она состоянии? — Полицейский отворачивается. — Как? — И профессор недоверчиво повторяет: — Как не довезли?

Черты его расплываются. Я тоже отворачиваюсь: он плачет, не сознавая этого, и лицо у него искажено гримасой страдания.

— Да… Да… Понятно… Да, еду. Сейчас буду.

Он быстро шагает по коридору, ни на кого не обращая внимания, не пытаясь даже скрыть слезы.

— Не мог я сразу сказать ему, — бормочет полицейский. — Думал подготовить…

Я не плачу, но у меня кружится голова; я плетусь в туалет и кладу на лоб мокрое полотенце. Как бы мне хотелось…

Естественно, мне бы хотелось быть рядом с ним, взять его за руку, поддержать. Но сейчас я ему не нужна, и, кто знает, не возненавидит ли он меня. У шефа погибла жена, и теперь у него могут начаться угрызения совести из-за нашей связи. И я подумала о его дочери Марте; ей уже четырнадцать, она такая свежая, совсем еще девочка, не пудрится, не мажется в отличие от большинства сверстниц.

У них дома я была всего лишь раз, да и то случайно, когда профессор, заболев гриппом, три дня пролежал в постели. Доктор Бертран, старший ассистент, попросил меня отнести профессору письмо и подождать ответа.

Большой светлый дом. Я поднялась на четвертый этаж и дернула начищенный до блеска медный звонок. Дверь открыла крупная женщина в белом переднике. Время было зимнее, и в прихожей стояли лыжи. Не знаю, катается ли на лыжах профессор, но его жена и дочь — вне всяких сомнений. Я тогда вспомнила, что каждую зиму они ездят в Швейцарию, а потом к ним на несколько дней присоединяется и шеф.

Квартира кажется разделенной надвое широким коридором, еще шире, чем в Бруссе; по обеим стенам до самого потолка полки, заставленные книгами. Причем это не тома в роскошных переплетах, какие выставляют в библиотечных шкафах, а самые разные книжки, некоторые даже очень зачитанные. В глубине в одной из комнат играл электрофон.

И я позавидовала людям, живущим в этой светлой, полной воздуха квартире. Почти все двери открыты. Никакой натянутости, как у нас, никакого ощущения, что задыхаешься. Никто никому не мешает, никому не приходится ходить на цыпочках.

Я довольно долго ждала, слушая музыку. Через коридор прошла г-жа Шимек и скрылась в комнате, где звучал проигрыватель, и я услышала голоса, один чуть звонче, но оба веселые.

Мне вынесли ответ, и я ушла. Больше в доме у шефа я не бывала.

— Слушай, иди-ка ты домой, — советует мне Анна Бланше, высокая симпатичная девушка, с которой, однако, у меня нет почти никаких отношений.

— Почему?

— У тебя в лице ни кровинки. Но сперва зайди в бар и выпей рюмку коньяку. Ступай, не жди, когда хлопнешься в обморок. Я скажу Бертрану, что ты плохо себя почувствовала.

Да, так оно и есть. Голова кружится, ноги как ватные. Я снимаю халат и, не дожидаясь лифта, бреду по лестнице вниз. Почти напротив больницы ресторан с баром. Там пусто, только официант сервирует столы.

— Вам чего? — кричит он.

— Рюмку коньяку.

Он с неохотой отрывается от своей работы, смотрит на часы, потом шарит взглядом по рядам бутылок за стойкой бара.

— Бармен придет только в шесть, а я в его хозяйстве не очень соображаю… — Он снимает с полки бутылку и показывает мне этикетку. — Подойдет?

Я киваю. Мне представляется Шимек в больнице Лаэннека на Севрской улице перед телом жены, вероятней всего, изувеченным. Сейчас он, надо думать, не плачет. Это была мгновенная реакция на шок. В один миг отнята огромная часть его жизни: когда я родилась, он уже был женат. Его жена тоже была беженка и училась в Париже.

Когда они поженились, она бросила университет, и Шимек мне рассказывал, что жили они в одной комнатке в квартале Сен-Жермен-де-Пре. И с горечью добавил, что они тогда были очень бедны и нередко единственной их едой был кусок хлеба с сыром.

— По-французски я говорил очень плохо. Жена тоже. Люди над нами посмеивались. Нет, не зло, просто им это казалось забавным.

Его дочка Марта сейчас, наверное, в лицее. В котором часу она, интересно, возвращается? И кто сообщит ей о смерти матери?

Надо думать, тело привезут домой и пока положат в спальне. Не представляю, как все это происходит, но волнуюсь. Господи, как бы мне хотелось быть рядом, разделить с ним горе!

— Повторите!

Официант с удивлением смотрит на меня.

— Вам это обойдется в восемь франков. Такая цена стоит у бармена.

Эту рюмку я выпиваю чуть ли не одним глотком и выхожу. Домой, где мне придется сидеть наедине с мамой, идти не хочется. И я бреду по вечерним улицам. Уже горят фонари, светятся витрины. Сама не знаю как, оказываюсь на авеню генерала Леклерка.

— Ты не меня ищешь, крошка?

Мужчина, бросивший эту фразу, остановился, но я поворачиваюсь к нему спиной.

Я смотрю на дверь маленькой гостиницы, зажатой между двумя магазинчиками. Гостиница «Модерн». Довольно убогая. Эмалированная табличка возвещает: «Комнаты на месяц, на неделю, на сутки». Дверь открыта, полутемный коридорчик ведет к конторке портье.

Сейчас, наверно, профессор утешает дочку, ведь у них, кроме друг друга, никого нет. Боюсь, их жизнь теперь усложнится.

Вдруг я заливаюсь краской. Ведь кое-кто способен подумать, будто я надеюсь… Нет! Такая мысль ни разу, ни при каких обстоятельствах не приходила мне в голову.

Что-то я устала. Захожу в кафе, чтобы чуть отдохнуть. Когда возвращаюсь домой, мопед отца уже стоит под навесом. Значит, мне не придется сидеть с мамой.

Отец читает в гостиной газету, и я, не удержавшись, сообщаю ему:

— Сегодня днем на бульваре Сен-Мишель жена шефа разбилась в такси. По дороге в больницу она умерла.

Отец смотрит на меня и, очевидно, пытается взять в толк мое сообщение. Шимека он ни разу не видел, от меня слышал о нем редко, и для него профессор такая же абстракция, как для меня отцовские сослуживцы, чьих фамилий я даже не знаю.

— Молодая? — наконец отзывается он.

— Лет пятьдесят, а может, чуть меньше. Точно не знаю. Я видела ее только издали.

Отец опять углубляется в газету. Мама у себя наверху. Видимо, большую часть дня она пролежала, а когда спустилась, я с первого взгляда поняла, что она сегодня изрядно выпила.

Оливье к ужину не пришел. Мы сидим за столом втроем, и я тщетно пытаюсь завязать хотя бы подобие разговора. Никто меня не слушает, и я умолкаю. Мыслями я в квартире на площади Данфер-Рошро.

Может, Стефан и его дочка сейчас тоже сидят за столом? Не могут же они все время быть около покойной. Очевидно, завтра придут из похоронного бюро, затянут стены в спальне черными драпировками с серебряными звездочками.

Не представляю, что полагается делать, когда в доме покойник. Я всего лишь раз участвовала в похоронах — дедушки генерала, но это было давно, и я не обращала внимания на детали. Помню только свечи и веточку букса, люди вынимали ее из чаши и как бы кропили усопшего святой водой.

Возможно, дедушка и был франкмасоном, но хоронили его по церковному обряду. Мне смутно помнятся споры на эту тему. Дядя Фабьен настаивал, чтобы было отпевание с отпущением грехов, поскольку, утверждал он, гражданские похороны могут всем нам повредить. Главным образом, думаю, ему: шоколад Пуляра рекламируется как «Шоколад для семьи».

Мама уходит спать раньше, чем обычно, — сразу после ужина ее потянуло ко сну. Отец вскоре следует за нею, но я предполагаю, что ему просто не хочется встречаться с Оливье.

Брат возвращается около одиннадцати; я еще сижу в гостиной с английской книжкой, хотя даже не заглядываю в нее.

— Ушли они?

— Да.

— Вот и хорошо. Неохота мне с ними встречаться. Будь моя воля, сделал бы я им ручкой… Как Мануэла?

— Как обычно.

— Скандала не было? А что это с тобой? У тебя, похоже, заплаканные глаза.

— Жена шефа умерла.

— Она что, болела?

— Несчастный случай на бульваре Сен-Мишель.

— Сколько ей было? — Для Оливье пятьдесят — уже старуха. Немножко помолчав, он цинично замечает: — Ну вот, теперь вам не надо будет прятаться.

Но я — то, напротив, боюсь, что мое маленькое счастье под угрозой. В семейной жизни профессора, да и в профессиональной тоже, я, хоть и принимала в ней участие, занимала крохотное, окраинное местечко. А что будет теперь? У него дочка, он будет вынужден посвящать ей гораздо больше времени.

Я ложусь и плачу в подушку, а брат в открытую, демонстративно шумя, поднимается на третий этаж.

В воскресенье у меня дежурство, но профессор весь день не показывался в Бруссе, только около десяти вечера заглянул на полчаса для осмотра животных.

В понедельник я все время ловлю на себе любопытные взгляды сослуживцев, и меня это бесит. Из дому я выехала раньше и сделала крюк, завернув на площадь Данфер-Рошро. На четвертом этаже два окна закрыты ставнями. Вероятно, там установлен гроб. Интересно, поставили ли рядом две молитвенных скамеечки, как это сделали у дедушки?

Я иду прямиком в маленькую лабораторию, где Шимек лично ведет исследования. Жозеф на ногах и выглядит вполне здоровым. Более того, царапает решетку, стараясь обратить на себя внимание.

Как обычно, я чищу клетки. В десять слышу шаги в соседних лабораториях, и через некоторое время заходит профессор. На меня он не обращает внимания, первым делом направляется к животным.

Впечатление такое, будто он похудел, черты лица заострились, глаза утомленные.

— Почему вы оказались здесь?

— Сегодня же понедельник, профессор.

Он раздраженно передергивает плечами и зовет двух лаборанток:

— Заходите, пожалуйста.

Я не знаю, остаться мне или уйти, но на всякий случай не трогаюсь с места.

— Давайте-ка Жозефа на стол.

И когда он начинает выслушивать рыжего пса, я вспоминаю появление полицейского.

— Записывайте: хрипов нет, пульс регулярный, дыхание нормальное. — С рассеянным видом профессор гладит Жозефа по голове. — Что-нибудь новое есть?

— Крыса из второй клетки околела.

— Следовало ожидать. Когда придет доктор Бертран, скажите, что я просил сделать вскрытие, — и он снова глянул на меня, собираясь что-то сказать, но передумал.

Я не стала обедать в нашей столовой, пошла в соседний ресторанчик. День серый, холодный. Я думала немножко прогуляться, но быстро устала.

Знать бы, что делает Шимек сегодня днем. Его жена, когда он с нею познакомился, жила в Париже одна. У него тоже нет родственников во Франции. Он почти ни с кем не общается, разве только с коллегами.

А ведь еще в прошлый понедельник… Нет, даже трудно поверить.

К ужину я все-таки прихожу домой. Отец и мама сидят у телевизора. На экране целуются мужчина и женщина, потом женщина разражается смехом.

Дом застыл в призрачном оцепенении. Я сдуру спрашиваю у отца:

— Оливье ушел?

Спросила я это просто, чтобы разрядить молчание. Отец сухо ответил:

— Не знаю.

Мы садимся ужинать. Мануэла улыбается: жизнь для нее, что бы ни происходило, прекрасна. Потом я смотрю телевизор, так как читать у меня буквально нет сил. Отец удалился к себе в кабинет.

В начале одиннадцатого приходит брат. Я думала, что он поднимется прямо к себе или на третий этаж, но вопреки моим ожиданиям он заявляется в гостиную. Он здорово набрался. До последних событий такое случалось редко. Оливье не выпивоха. А сейчас он, видимо, пьет из вызова.

— Лора, у тебя нет ничего выпить? Ты, наверно, знаешь, где мамочка прячет коньяк?

Мама вздрагивает, но не оборачивается.

— Нет, не знаю.

— Мама, выдели коньячку, — обращается к ней Оливье.

— Нет у меня.

— Не рассказывай сказок. Скажи, где ты его прячешь, я выпью пару рюмок. Сегодня мне хочется надраться в стельку.

Он уже и так надрался и потому говорит на повышенных тонах. Похоже, Оливье хочет завести скандал, время от времени он бросает взгляд на дверь отцовского кабинета.

— Ну, принесешь бутылку?

— Иди к себе в комнату.

— А чего это ты со мной разговариваешь, как с десятилетним мальчишкой?

— Иди к себе в комнату, — с каким-то испугом повторяет мама.

— Ты думаешь, я стану слушаться такую, как ты? — в голосе Оливье слышится неприкрытая злость.

Открывается дверь, и выходит отец.

— Будьте добры говорить потише.

— Слушай, а ты не знаешь, где мама прячет коньяк?

— Я был бы крайне тебе признателен, если бы ты замолчал.

— А если мне хочется напиться?

— Можешь удовлетворить свое желание в любом другом месте.

— Но, кажется, я живу здесь и являюсь членом этой семьи.

— При условии, что будешь вести себя прилично.

— А что, в этом доме ведут себя прилично? И ты, значит, прилично вел себя, затащив подружку своего сына в дрянную гостиницу?

— Прошу тебя…

— Дудки! Я, как любой человек, имею право слова и намерен им воспользоваться.

— Натали, тебе лучше уйти, — обращается отец к маме.

Но мама продолжает сидеть в кресле, слушает, не отрывая взгляда от телевизора.

— Мануэла! — кричит Оливье.

— Она у себя, — говорю я в надежде, что он пойдет к ней.

Она действительно поднялась к себе, в кухне света нет. Я иду туда, хватаю бутылку ординарного красного вина, стакан и возвращаюсь в гостиную.

— На! Больше я ничего не нашла.

Отец смотрит на меня, как бы спрашивая, что это мне взбрело в голову. Но я считаю, что раз уж Оливье на взводе, то пусть поскорей напьется и отправится спать.

— Твое здоровье, мамочка! Ты-то попиваешь коньячок, а твоему сыну, как грузчику, приходится довольствоваться дрянным винцом.

— Оливье, оставь маму в покое.

Отец пытается проявить твердость, но на брата это не производит никакого впечатления: его понесло.

— А ты заткнись! Честное слово, это самое лучшее, что ты можешь сделать. Когда человек совершает такую мерзость, он теряет право указывать другим. Ну, а эта несчастная старая пьяница…

— Предупреждаю, если… — и отец, сжав кулаки, делает шаг к брату.

— Гляди-ка! Ты это серьезно? Уж не хочешь ли ты меня ударить? Только не забывай, что я сильнее тебя.

— Я приказываю тебе замолчать и оставить маму в покое!

И тут раздается голос мамы:

— Не мешай ему говорить. Он прав. Мы оба с тобою мерзки.

Это какое-то безумие, заводящее всех нас в тупик. Каждый находит самые злые, самые жестокие слова. Бьет ими наотмашь. А я не нашла ничего умнее, чем пригрозить:

— Если вы все не замолчите, я погашу свет! — И, не знаю почему, начала с того, что выключила телевизор.

— Решение, как быть дальше, я откладываю до завтра, — с наигранной важностью заявляет отец и выходит из гостиной.

— Давай, давай. А пока постарайся не перепутать этаж. Это тебе может дорого обойтись. Наверху ты для меня не отец. — Оливье наливает второй стакан и в несколько глотков выпивает его. — А перед тобой, мама, мне кажется, я обязан извиниться. Теперь-то я понимаю: живя с таким типом, не хочешь, а запьешь.

По щекам у мамы ползут слезы, а я пробую вспомнить, видела ли я когда-нибудь ее плачущей. Нет, кажется, это впервые.

— А теперь, сынок, ступай наверх.

Она ни разу не называла его так. Я потрясена. Оливье тоже.

— Я сделал тебе больно? — Оливье нерешительно подходит к маме, наклоняется и быстро касается губами ее лба. — Ты все-таки славная женщина! — произносит он, а потом бросает мне: — Спокойной ночи, Лора.

Он с трудом поднимается по лестнице и, не останавливаясь на втором, направляется в мансарду. Мама, не зная, что делать, как себя вести, быстро взглядывает на меня и бормочет:

— Это не его вина.

Очевидно, это она об Оливье. Но что она имеет в виду? Не его вина, что он напился? Или что накинулся на отца и на нее? А может, не его вина, что он влюбился в служанку?

Она прислушивается к шагам отца: он, должно быть, сейчас раздевается. Мама ждет, когда он уляжется или даже заснет, чтобы тоже пойти в спальню.

— Лора, можешь идти.

Я знаю, больше она не скажет ни слова. Сегодня она и так говорила необычно много. Был момент, когда я почувствовала в ней нечто человеческое.

— Спокойной ночи, мама, — говорю я, но вопреки обыкновению не целую ее.

— Спокойной ночи.

Возможно, ей хочется остаться одной и выпить.

IV

Во вторник утром я поразилась, увидев, что профессор обходит лаборатории, осматривает подопытных животных, отдает распоряжения, как он это делает ежедневно, прежде чем закрыться у себя в кабинете вместе с доктором Бертраном. От того, кто потерял близкого человека, ждут, что он будет всецело поглощен своим горем, перестанет интересоваться всем другим, но ведь он же продолжает жить — ест, пьет, разговаривает, работает.

Я, как обычно, сопровождала профессора. Нас было трое, мы записывали его распоряжения, но меня он как будто не замечал. Я была чем-то вроде мебели. Несколько раз он скользнул по мне взглядом, но только потому, что я оказалась в поле его зрения.

Господи, как он постарел за эти три дня! Исчезла его поразительная жизнерадостность, и у меня ощущение, что передо мной заурядный человек, похожий — стыдно сказать! — на моего отца. Глаза его потухли, утратили привычный веселый блеск.

Он работает, потому что это его обязанность, его долг. А я места себе не нахожу. И, уже не веря, жду хоть какого-нибудь проблеска, знака, что он станет таким же, как прежде, и я снова смогу надеяться занять в его жизни какое-то, пусть даже самое крохотное место.

Надо бы проститься с покойной, но поехать одна я не решаюсь и подговариваю сослуживиц съездить в обеденный перерыв. Некоторые сухо отказываются, а кое-кто просто насмешливо улыбается. В конце концов две соглашаются. Одна — добрая толстушка Мари, фермерская дочка, родившаяся и выросшая в деревне.

Мы быстренько перекусили. У Мари нет даже мопеда, но зато у Мартины Рюшонне, дочери известного адвоката, малолитражный «ситроен», и на нем мы доезжаем до площади Данфер-Рошро.

Два окна на четвертом этаже все так же закрыты ставнями. Похороны завтра утром, и рабочие из похоронного бюро уже драпируют черным входную дверь.

Мы поднимаемся на лифте. Звонить нет надобности — двери настежь. Я опять вижу широкий, длинный коридор с книжными полками по стенам. Даже лыжи все так же стоят у входа. Теплый запах еды из кухни мешается с запахом воска.

Налево — открытая дверь в комнату, где лежит покойная; там горят свечи, в святой воде веточка букса, множество цветов, вазы стоят даже на полу. Она еще не в гробу, а на постели, одета в белое, скрещенные на груди руки обвиты четками.

Я крещусь: когда-то я видела, как это делается. Беру веточку букса, рисую в воздухе знак креста и внезапно замечаю в углу коленопреклоненную монахиню. Ну да, не могут же профессор и дочка день и ночь сидеть тут; они, должно быть, наняли монахинь, чтобы те бодрствовали около покойницы.

Никак не могу оторваться от рук, перевязанных четками. Сильные руки с квадратными ногтями. Руки женщины, еще близкой к земле, привычной к хозяйству и тяжелой работе. У моей матери узкие ладони с тонкими пальцами, и стоит ей сломать ноготь — это уже трагедия.

А вдруг профессор и его дочь сидят сейчас рядом в столовой и едят?

Входит человек в грубых башмаках, по виду рабочий, неловко крестится и молча смотрит на покойную, сжимая в руке кепку.

Я чувствую себя в чужом, незнакомом мире и весь остаток дня не могу отделаться от этого впечатления. Я-то думала, что я близка к профессору. А теперь понимаю, что в общем-то ничегошеньки о нем не знала и вообще пребывала как бы за скобками его жизни.

Вечером, когда я возвращаюсь в «Гладиолусы», опять льет дождь и дует сильный ветер. С удивлением убеждаюсь, что я первая. Ни отец, ни брат еще не приехали, хотя уже половина восьмого. Ищу маму, но ее нет ни в гостиной, ни в столовой.

Инстинктивно чувствую: что-то произошло. Иду на кухню и обнаруживаю, что там хозяйничает не Мануэла, а мама — в переднике. Вид у нее усталый, но не такой нервозный, как в последние дни. Может, «девятины» уже кончаются? Мама ставит в духовку макароны с ветчиной.

— Добрый вечер, мама.

Она смотрит на меня так, словно удивлена, что я здороваюсь с ней.

— Добрый вечер.

— Мануэла наверху?

— Нет.

— А где же?

— Ушла.

— Ты что, выгнала ее?

— Нет, она решила вернуться на родину.

Я удивлена, но не придаю этому значения, потому что вся поглощена Шимеком. Мне так хочется утешить его, быть рядом, оказаться чем-нибудь полезной. Но на венок сегодня собирала не я, а одна длинная противная нескладеха.

— Ты не увольняла ее? Точно?

— Она сама ушла.

— Вы не поругались?

— Да нет же. Очевидно, она заранее приняла решение. Спустилась одетая, с чемоданом и попросила дать ей расчет.

Приехал отец. Похоже, он тоже чует, что в доме что-то изменилось, и уже с крыльца зовет маму:

— Натали!

Но, зайдя в кухню, не решается спросить, где Мануэла. Мама сама, глядя с недоброй иронией, сообщает ему эту новость:

— Она ушла.

— А когда вернется? — ничего не понимая, спрашивает отец.

— Никогда.

Приходится вмешаться, чтобы положить этому конец:

— Она попросила расчет и возвращается в Испанию.

Ни слова не говоря, отец поворачивается, уходит в гостиную и раскрывает газету. Чувствуется, что это для него удар. Я помогаю маме накрыть на стол, но все мои мысли только о профессоре и его жене, которую сегодня вечером или завтра рано утром положат в гроб. Меня поразили четки в ее руках, присутствие монашенки, и я все думаю, действительно ли Шимек католик и верит в бога.

Если это так, говорил ли он о наших отношениях на исповеди? Ведь он должен считать их грехом. И сердится ли он на меня за то, что я, так сказать, предложила ему себя? Чего уж тут скрывать! Я действительно навязалась ему.

Я влюбилась в него, когда он еще не различал меня среди других. Я была одна из множества лаборанток, выполнявших работу, которую он им поручал. Но я изо всех сил старалась привлечь его внимание. Хотела стать его любовницей. Стать чем-то большим, нежели просто сотрудницей.

Я была искренна. Да и сейчас искренна. Я посвятила ему свою жизнь, а сегодня вижу, что ничего о нем не знала.

Наконец появляется Оливье. Вид у него озабоченный, утомленный. Он плюхается в гостиной в кресло и как бы не замечает, что отец сидит рядом. Оливье тоже берет газету, закуривает и, обнаружив меня в столовой, спрашивает:

— Ты, что ли, накрываешь сегодня на стол?

— Как видишь.

— А мама где?

— В кухне.

— А Мануэла?

— Ушла.

Он медленно поднимается, на лице у него угроза.

— Что ты сказала?

— Она ушла.

— Мать ее прогнала?

— Мама говорит, нет.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что она сама ушла?

— Ничего я не хочу сказать. Меня тут не было. Я недавно вернулась.

Оливье поворачивается к отцу, бросает на него мрачный взгляд и идет в кухню.

— Что тут у вас было с Мануэлой?

— Она ушла, — в очередной раз хмуро произносит мама.

— Что ты ей сказала?

— Ничего.

— Врешь!

— Можешь считать, что я вру.

— Ну скажи, ты ведь врешь, ведь это ты прогнала ее?

— Нет.

Оливье потрясен. Он бросается к лестнице, взлетает на третий этаж; слышно, как он там ходит, выдвигает ящики, открывает дверцы вместительного шкафа. Когда он спускается, лицо у него — мрачнее не бывает, однако он молчит.

— Садитесь за стол.

В центре стола стоит супница. Мы садимся каждый на свое место — я напротив мамы, Оливье напротив отца — и молча едим.

Едва поев, Оливье, не говоря ни слова, выскакивает из дому, и вскоре раздается треск его мопеда. Интересно, знает ли он, в каком доме на улице Поль-Думер живет Пилар, подруга Мануэлы? Наверно, Мануэла говорила с ним о ней. А может, брат встречал ее в испанском танцзале «У Эрнандеса», на авеню Терн.

Убираю со стола и мою посуду я. Это моя работа, когда мы остаемся без служанки, а такое случается довольно часто. Большинство выдерживают месяца два-три, редко кто — полгода. Иные увольнялись уже на второй неделе, если только мама не находила, что они непочтительны, и не выставляла их сама. «Вам, голубушка, не хватает почтительности», — эту фразу, обращенную к служанке, я столько раз слышала в годы детства и юности!

В такие периоды мне приходится вставать раньше: я варю кофе, забираю у калитки бутылку молока, хлеб и газету. Прежде чем уйти в Бруссе, прибираю комнаты, свою и брата. А перед самым уходом стучусь к маме и ставлю ей на ночной столик чашку кофе.

Не знаю, все ли дети такие, как я. Еще совсем маленькой я старалась как можно реже заходить в родительскую спальню — из-за запаха. Каждый, разумеется, пахнет по-своему, но от их запаха у меня возникало ощущение какой-то неприятной близости. И так до сих пор, хотя, скажем, запах Оливье мне ничуть не противен.

Я уже спала глубоким сном, как вдруг дверь моей комнаты с грохотом распахнулась и зажегся свет. Это ворвался брат, на его лице и волосах капли дождя. На будильнике почти двенадцать.

— Что случилось?

— Не беспокойся. Лично тебя это не касается.

— Пилар нашел?

— Откуда ты знаешь?

— Догадаться было нетрудно.

— Мануэлы она не видела, и та ей даже не звонила.

— Ну, может, они не такие уж подруги.

— Да нет. У них нет тайн друг от друга. Пилар даже известно про отца.

— А что она собой представляет?

— Чернявая, маленькая, худенькая. Все время такое впечатление, будто она посмеивается над людьми.

— Над тобой она тоже посмеивалась?

— Она сказала, что если Мануэла и вправду уехала, то мне нужно найти ей замену.

— А не сказала, что может предложить себя на ее место?

— Да. Потом я поехал в аэропорт: Мануэла из Испании прилетела самолетом. Меня гоняли от окошка к окошку и наконец сообщили, что не имеют права никому давать сведений о пассажирах. Оттуда я кинулся на Аустерлицкий вокзал, но там такие толпы, что кассиры не помнят, кому они продавали билеты. Слушай, ты действительно думаешь, что она уехала к себе?

— Ну, откуда ж мне знать? Но когда я пришла и не увидела ее, я удивилась не меньше твоего.

— Уверен, она в Париже. Но я — то надеялся, что она хотя бы записку мне оставит у себя или в моей комнате.

— А ты убежден, что она умеет писать по-французски?

Мое замечание одновременно и сразило, и приободрило Оливье.

— Она найдет способ сообщить мне о себе. А представляешь, что я сделал напоследок? Я подумал, что она наверняка не знает парижских гостиниц, и пошел в ту, куда затащил ее отец. Но Мануэлу там не помнят, и в регистрационной книге фамилии ее нет. Слушай, а может, отец решил приберечь ее для себя и поселил где-нибудь на квартирке? — И Оливье заключает тираду всего одним словом: — Гнусность!

Заснула я с трудом. В половине седьмого, почти на час раньше, чем обычно, меня разбудил будильник. Я спускаюсь вниз и зажигаю газ. Дождя нет, но небо серое, набухшие влагой тучи ползут низко-низко, кажется, сейчас заденут за крышу.

Я иду за молоком, хлебом и газетой. Механически вытряхиваю пепельницы, уборки не делаю, но кое-какой порядок навожу, а потом стелю скатерть и ставлю на стол посуду.

Давать объявление насчет прислуги нет смысла. Отвечают на них всегда одни и те же особы, которые нигде не способны ужиться. Сейчас мама, наверно, звонит в контору по найму прислуги, где ее уже знают.

Даже если бы наш дом был не таким мрачным и у мамы не случалось «девятин», нам все равно трудно было бы найти приличную служанку: мы живем слишком далеко от Парижа. Мануэла — это было чудо. Но на повторение его надежд мало.

— Тебе яичницу и сосиски?

Оливье растерянно смотрит на меня и недоуменно переспрашивает:

— Сосиски?

Это звучит у него так забавно, что я не могу удержаться от смеха.

— Все равно. Мне не хочется есть.

Тем не менее он съедает и сосиски, и яичницу, которую я ему поджарила, а когда встает из-за стола, в столовую входит отец. Но оба они демонстративно не замечают друг друга, не здороваются, даже не кивнули.

После их ухода я мою сковородку, тарелки, чашки, снимаю скатерть и вместе с салфетками кладу в ящик. Работаю я чисто автоматически: эти же движения я проделываю всякий раз, когда у нас не бывает прислуги. Потом, держа чашку с дымящимся кофе, стучусь к маме. Ответа не жду и вхожу. Мама лежит и неподвижным взглядом смотрит в потолок.

— Они уехали?

— А ты не слышала? Оливье на мопеде, папа в машине.

Хотя дождя и нет, отец взял машину.

— Ах да! Совсем забыла, — отвечает мама. Звучит это совершенно ирреально, словно она говорит во сне. — Они меня, наверно, ненавидят?

Я предпочитаю не отвечать.

— Ведь злятся-то они не на эту потаскушку, а на меня.

Мама редко говорит со мной в таком тоне, мне неловко, да и нет охоты слушать ее признания.

— Лора, клянусь тебе, я ее не прогоняла! Ты мне веришь?

Я мотнула головой — не то отрицательно, не то утвердительно.

— Ты тоже ненавидишь меня?

— Да нет же!

Я едва не сказала: «Мне тебя жаль». Бессмысленно все это. Я иду к двери, а мама между двумя затяжками отхлебывает кофе. Выглядит она сегодня получше: мешки под глазами поменьше, красные пятна на щеках почти исчезли.

— Но ведь все равно ты, наверно, предпочла бы, чтобы у тебя была другая мать?

Ну что я могу на это ответить?

— Я предпочла бы, чтобы у тебя было лучше со здоровьем.

— У меня всегда было плохое здоровье. Потом ты поймешь это. А сейчас ты еще слишком молода.

— Мне пора.

— Да, да. Иди.

И вдруг меня как ударило: она остается в доме одна. Такое уже случалось в промежутках между служанками, но сейчас, не знаю почему, мне стало страшновато. С площадки я снова бросаю взгляд на нее: мама, худая, угловатая, сидит с чашкой в руке в постели, курит. Она отвернулась к окну и непонятно о чем думает.

Я еду прямиком в Бруссе, атмосфера там сегодня отличается от обычной. Все мы часто смотрим на электрические часы, доктор Бертран поспешней, чем всегда, осматривает животных в трех наших лабораториях. Он сам делает записи, поглядывая на ручные, а не на стенные часы.

Трех девушек, пришедших на работу последними, оставляем дежурить — меньше нельзя. В половине десятого м-ль Нееф снимает халат, белую шапочку и надевает пальто с воротником из куницы и черную шляпку, которую я вижу на ней впервые.

Минут через пятнадцать мы приезжаем на площадь Данфер-Рошро, перед домом уже стоят люди. Кроме соседей и торговцев, у которых жена профессора покупала продукты, я вижу большинство заведующих отделениями из Бруссе; иные пришли с женами.

Те, кто не приходил сюда вчера или позавчера, поднимаются проститься с покойной. Но я уже там была. Я представляю, как профессор стоит в дверях комнаты, рассеянно пожимает руки, а в глубине квартиры рыдают дочка и служанка.

Подъезжает катафалк и вереница черных автомобилей, и все они выстраиваются вдоль тротуара; сверкающий галунами сержант командует нарядом полиции.

Мужчины выносят гроб и снова идут наверх за цветами и венками: ими целиком завален катафалк, часть приходится сложить в одну из машин.

Появляется Шимек, похудевший и ставший как бы меньше ростом; вид у него такой, словно он не вполне понимает, что происходит вокруг. Он оглядывает толпу на тротуаре, и мне вдруг почудилось: сейчас он поклонится и поблагодарит их.

Он показался мне каким-то хрупким, маленьким. На миг, когда он садился в машину вместе с двумя своими коллегами из Бруссе, наши взгляды встретились, но не уверена, узнал ли он меня. Возможно, и узнал, но это был лишь мгновенный проблеск.

А мне так хочется быть полезной ему, необходимой! Я отступаю в последние ряды, где стоят зеваки, потом иду за мопедом и еду в церковь Монруж.

И там я стою позади. Большинство моих коллег сбились в кучки.

Что же заставляет меня плакать — звуки органа или шум шагов похоронной процессии в центральном проходе? Я плачу и даже не знаю почему. Ведь думаю я сейчас вовсе не о женщине с большими грубыми руками, которая лежит в гробу, обитом белым атласом. И не о профессоре, который отдельно от всех стоит по правую сторону катафалка.

Я слышу колокольчик мальчика-служки, голос священника в черном нарамнике с большим белым крестом.

И это тоже кажется мне ирреальным; у меня ощущение, что все сместилось, спуталось. Я даже не пробую уточнить свою мысль. Но почему я вдруг снова увидела маму, какой она была утром: сидит в постели с сигаретой и чашкой кофе, уставившись странным неподвижным взглядом на черные деревья в саду?

Она несчастна. Да и нас, наверно, делает несчастными, но ведь страдает-то в первую очередь она сама. Страдает Оливье. Отец тоже. Они стали чужими и, боюсь, ненавидят друг друга. Но возможно ли такое? Неужели мы никогда не будем вести себя, как нормальная семья?

Сегодня утром Шимек около дома едва узнал меня, хотя вся моя жизнь зависит от него. Я понимаю, у меня нет на него никаких прав. Он посвятит всего себя дочери и с еще большим исступлением накинется на работу.

Я высморкалась, утерла слезы. Мне стыдно: ведь плакала-то я о себе самой.

Я не сразу узнала его. Выхожу из больницы, иду к паркингу, и вдруг из темноты появляется он. Мне он показался ужасно высоким, длинноруким, длинноногим.

— Я тебя напугал?

Это Оливье; он ни разу не встречал меня у выхода, даже когда мы договаривались пойти куда-нибудь вместе. Поэтому первая моя мысль: у него дурные вести.

— Что случилось, Оливье?

— Решил поговорить с тобой, но только не в нашем чертовом доме. Нет ли поблизости какого-нибудь тихого кафе?

— Да вот как раз напротив.

Это ресторан, куда я зашла выпить коньяку в день гибели г-жи Шимек. Странное совпадение: обстоятельства вынуждают меня зайти сюда и в день ее похорон.

Стены здесь до половины отделаны темными панелями, а выше покрашены в бежевый цвет. Рассеянное освещение: на столах неяркие лампы под абажурами. Бармен на этот раз стоит за стойкой.

— Что будешь пить?

— Кофе. Я устала.

— Кофе и одно шотландское, — заказывает Оливье.

Я все никак не могу привыкнуть, что брат уже пьет, еще совсем недавно он был ребенком.

— Я удрал сегодня с лекций. Мне надо кое над чем подумать. — Оливье как-то очень серьезно глянул на меня. Нет, он не пьян. Сегодня он еще не пил. — В общем, я принял решение. — Нахмурив брови, он рассматривает меня. — Ты простужена?

— А что — голос изменился или нос красный?

— Да лицо у тебя какое-то…

— Я плакала.

— Из-за наших домашних дел?

— Сегодня хоронили жену шефа.

Ему это безразлично. Он поглощен своими личными проблемами. А я разве чем-нибудь отличаюсь от него?

— Ты сказал, что принял решение. Какое?

— Я ухожу из дому.

Я ждала, что рано или поздно это случится, и все равно потрясена.

— А как же университет? — спрашиваю я, но как-то неубедительно, просто чтобы что-то сказать.

— Ты же знаешь, в университет я поступил, потому что так хотел отец. А химией я увлекся лет в четырнадцать-пятнадцать: изготовлял самодельные бомбы и взрывал их в лесу. Это была игра. Теперь, когда пришлось ею заниматься серьезно, я не вижу, на кой она мне.

Между нами всего два года разницы, но у меня чувство, будто я во много раз старше! Может быть, это потому, что мужчины взрослеют позже? Или он просто инфантилен? Мне кажется, будто передо мной сидит большой ребенок, болтающий о серьезных решениях.

— Пойми, я смотреть на них не могу! Особенно теперь, после того что они оба мне сделали.

Я понимаю, что он имеет в виду. Отец водил Мануэлу в гостиницу, а мама, вероятней всего, выгнала ее. И Оливье не может им этого простить.

Я уже давно подумываю, не пора ли поместить мамочку в психлечебницу. А этот мой так называемый папаша — просто порочный кретин.

И Оливье, докурив сигарету, тут же прикуривает от нее новую.

— А зарабатывать на жизнь? Ты уже придумал как?

— Да нет пока. Решил досрочно отслужить в армии — за это время что-нибудь надумаю. В крайнем случае, пойду добровольцем.

— Но ведь на это нужно разрешение отца.

— Да он с радостью даст его. Будет счастлив избавиться от меня, чтобы в свое удовольствие путаться со служанками.

Господи, как горько видеть, что Оливье в такие годы уже так ожесточен!

— Думаю, ты не прав. Я убеждена, ему сейчас стыдно за то, что произошло. Такое может случиться с человеком любого возраста.

— Да ты, никак, защищаешь его?

— Нет, просто высказываю свое мнение и очень тебя прошу не поддаваться минутным настроениям. Не забывай, речь идет о твоем будущем. Ведь когда ты отслужишь в армии, у тебя не будет никакой профессии.

Оливье отхлебнул виски, и его передернуло.

— Перебьюсь как-нибудь. Бедность меня не пугает. Зато буду сам себе хозяин. А потом, я обязательно сопьюсь, если останусь. Это у нас наследственное. Вот так вот… Ну, теперь ты знаешь мои планы. Не одобряешь?

— Да нет, я тебя понимаю, только прошу: подожди немножко, хотя бы неделю.

— Слишком долго!

— В сравнении с целой жизнью — нет.

— Ну, знаешь, хорошенькую жизнь устроили нам предки.

Мне его не переубедить, да у меня и доводов убедительных нет — я сама не раз готова была сбежать из дому. У меня есть работа, которую я люблю. Я могла бы жить одна в небольшой квартирке, и уж она бы у меня блестела. Ко мне приходили бы в гости друзья или подруги…

А Оливье уже перескочил на другую тему:

— Одного не могу понять — как она добралась в Живри на автобус.

— Надо думать, позвонила и вызвала такси.

— Да нет, не вызывала. Сегодня утром я поговорил с толстяком Леоном, который ждал у вокзала. Я поинтересовался, не заезжал ли он к нам за девушкой с большим синим чемоданом. Он ответил, что от нас его не вызывали и никакой девушки с чемоданом он не видел. За ним стояли еще такси, и я опросил всех шоферов. Никто из них не приезжал к нам. А других такси в Живри нет.

— Да туда ходу не больше километра.

— С полным чемоданом?

— Значит, мама сама подвезла ее на вокзал или к автобусной остановке.

— А ведь похоже! Чтобы удостовериться, что Мануэла действительно уехала.

— Так обещаешь подождать неделю?

— Договоримся так: я подожду несколько дней, если только не произойдет ничего неожиданного.

— Что ты хочешь сказать?

— Я больше не хочу скандалов. Они мне слишком дорого обходятся. Потом, я стыжусь за себя и за родителей.

— Ты сейчас домой?

— Нет, поеду через полчаса-час. Не бойся, к ужину не опоздаю.

Я подзываю бармена и хочу расплатиться. Оливье останавливает меня:

— Спятила, что ли? Забыла, что ты девушка?

Смешной он! Я позволяю ему заплатить. Оливье провожает меня до паркинга, где он тоже поставил мопед, и мы разъезжаемся в разные стороны.

Подъехав к «Гладиолусам», я с удивлением обнаруживаю, что дверь дома открыта; обычно она заперта. Сегодня я так накручена, что мгновенно впадаю в панику, которая еще усиливается, когда я обнаруживаю, что внизу пусто. Не только пусто, но даже не пахнет табачным дымом. Комнаты не убраны. В гостиной вчерашние газеты, на полу в столовой хлебные крошки.

Я взлетаю по лестнице, стучу в дверь родительской спальни и слышу, я бы сказала, уверенный голос:

— Входи.

Мама в постели, лицо у нее не такое красное, как вчера. И я догадываюсь, что она решила начать лечение. С одной стороны, меня это радует, с другой — немножко пугает.

Всякий раз во время «девятин» наступает момент, когда мама ложится в постель и как бы отключается от всех домашних дел. Она ежедневно уменьшает дозу спиртного. Я беседовала об этом с доктором Леду, и он был поражен маминой силой воли.

— В сущности, она сама проводит настоящий курс дезинтоксикации. Это очень тяжело, особенно в первые дни. Должно быть, она не сводит глаз с часов, ожидая, когда наступит время, которое она сама установила, чтобы выпить очередную рюмку. Весь ее организм расстроился. Вы не знаете, она принимает какой-нибудь транквилизатор?

— Не знаю. Она не разрешает входить к себе.

— А хоть немножко ест?

— Видимо, когда никого нет, она спускается вниз, потому что из холодильника исчезает какая-то еда. Но не обедает, не ужинает.

— Это очень трудный период. Мне приходилось наблюдать случаи нервного расстройства и даже, правда, редко попытки самоубийства.

Мне кажется, что у мамы провалившиеся глаза. Это из-за черных кругов в подглазьях. Мама не причесана, наверно, даже не умылась.

— Я не делала уборку. Поесть тоже не приготовила, но позвонила Жослену. — Это владелец колбасного магазина в Живри, он торгует и овощами. — Дверь внизу оставила открытой: пусть входит и кладет все в холодильник. Заодно я заказала яйца и салат.

Представляю, каких трудов стоили ей эти элементарные действия. Несомненно, она воспользовалась тем, что пришлось спуститься вниз, и прихватила бутылку, а то и две. Сейчас они спрятаны где-нибудь в спальне.

— А теперь иди. Мне тяжело говорить.

Невольно я бросаю взгляд на пустое место рядом с мамой и думаю, что скоро придет отец и ляжет сюда спать. Эта притворная близость неприятна мне. Насколько я знаю, между ними давно уже ничего нет. И, однако, каждый вечер они раздеваются и ложатся вместе.

Мне этого никак не понять. Более того, мне это даже отвратительно, особенно когда я вижу маму в таком состоянии.

Слово «запой» у нас никогда не произносится. Мама больна. У нее мигрень и, как следствие, тяжелые головокружения.

— Поправляйся, — говорю я.

Она поворачивается на бок и закрывает глаза.

Я решаю заодно подняться на чердак в комнату Мануэлы, где я ни разу не была, пока она служила у нас. Железная кровать не застелена, одеяла и простыни лежат кучей, и эта картина мне напомнила, в каком состоянии я видела Оливье, когда он в последний раз шел сюда.

Они спали вдвоем на узенькой кровати, на одной подушке, перемазанной губной помадой.

На полу валяется стоптанная домашняя туфля, я нагибаюсь и нахожу вторую под кроватью. Видно, Мануэла их забыла. В ящиках пусто. На комоде старый испанский журнал и бульварный романчик в пестрой обложке. В шкафу тоже нет ничего, кроме грязных носков моего брата. В ванной подбираю сломанную расческу.

Спускаюсь вниз и иду в кухню накрывать на стол. Сегодня вечером понадобятся только три прибора. Так будет с неделю. Примерно столько времени потребуется маме на дезинтоксикацию, а затем все пойдет как обычно.

Когда я увидела ее в постели, такую исхудавшую, жалкую, мне стало даже немножко не по себе. Ох, наверно, часто ее тянет схватить бутылку и хлебнуть прямо из горлышка — пить столько же, сколько вчера, позавчера, а то и еще больше.

Я знаю, она противна самой себе, она презирает себя — мне говорил об этом доктор Леду. И все равно через месяц-другой опять запьет.

Жослен привез ветчину, холодную телятину, салями и вареный язык. Я выкладываю все на блюдо, мою салат и заправляю его маслом и уксусом. В буфете нет ни одной банки с консервированным супом. Значит, вчера мы съели последнюю.

Когда отец уйдет к себе в кабинет, я пропылесосю комнаты, а пол в кухне протру мокрой тряпкой.

Отец возвратился первым. Он тоже удивился, что я вожусь на кухне, а мамы нет.

— Мама плохо себя чувствует. Она легла.

— Ты ее видела?

— Да. Она позвонила Жослену, чтобы он привез чего-нибудь поесть.

Отец все понял и не пошел наверх. Он знает, что этого делать не стоит. Лучше войти в спальню как можно позже, когда уже пора ложиться. Тогда мама притворится, будто она уже спит.

Отец садится с газетой, и тут входит Оливье. Усмехнувшись, бросает мне:

— Что, мамочка тоже ушла?

Я рассердилась на него за его бесчувственность, но самую малость; я же понимаю, насколько тягостно для такого большого парня положение, в котором он очутился.

Скажем, Оливье мечтал о мотоцикле, настоящем большом мотоцикле, вроде тех, которые по субботам и воскресеньям проносятся по шоссе, а на заднем сиденье каждого — девушка. Но отец, боясь, как бы брат не попал в аварию, все откладывал покупку. А если бедняга Оливье уйдет от нас, да еще в армию…

Ну вот. Все готово. Я зову ужинать. Извиняюсь, что не успела сварить суп, и подаю блюдо с мясными закусками отцу.

Отец и Оливье все так же не разговаривают. Даже не смотрят друг на друга. Я принимаю блюдо и передаю брату, который накладывает себе полную тарелку.

— Мама сказала, что она уже поела, — сообщаю я как бы между прочим.

Оба они прекрасно знают, в чем дело. Мы уже так привыкли притворяться, что продолжаем ломать комедию, даже когда нет мамы.

— Как она? — спрашивает Оливье.

— Худо. Завтра, думаю, ей станет получше.

И вдруг я вспоминаю профессора: наверно, сейчас он вместе с дочкой тоже ужинает. И у них за столом одно место пустует, но только оно будет пустовать всегда.

Если только Шимек не женится снова…

И тут я заливаюсь краской. Начинаю соображать, уж не догадалась ли я, почему все эти четыре дня он старается не смотреть на меня.

Не вообразил ли он, что смерть его жены вселила в меня надежду и я мечтаю когда-нибудь выйти за него?

От этой мысли меня бросает в жар, мне хочется вскочить, носиться по дому, ломать руки. Ужасно! Но ведь мне и в голову такое не приходило.

А вдруг из боязни, что я стану претендовать на то место в его жизни, на какое у меня нет прав, он начнет избегать меня, относиться ко мне как к посторонней? Он же знает, что для меня он почти божество.

И должен знать, что я от него ничего не требую, кроме капельки внимания, мимолетного проявления нежности, хотя бы изредка. Мне достаточно и этого. Большего я не прошу.

Думаю, я испугалась бы, влюбись он в меня. Мне необходимо, чтобы мое поклонение оставалось бескорыстным, и в те дни, когда он не обращал на меня внимания, я не сердилась на него. У него много тем для размышлений, помимо романтической девчонки.

Романтической ли? Разве это не свойственно людям? Разве у нас нет потребности давать больше, чем получаешь?

И если он решил, что я надеюсь…

Я искренна перед собой. И уверена: предложи он мне (после всех официальных формальностей) переехать в огромную квартиру на площади Данфер-Рошро, я откажусь. Там я не буду чувствовать себя дома. Я стану неловкой, неестественной. Начну стыдиться своей любви, которая перестала быть бескорыстной.

Оглядываю отца и брата, сидящих за столом. У обоих одинаково замкнутые лица, и отец ведет себя ничуть не разумнее сына.

Есть ли надежда, что через несколько дней жизнь пойдет, как прежде? Но мы ведь никогда не жили, как живут настоящие семьи, разве что во времена нашего с Оливье детства. Каждый забивался в свой угол, и я даже не помню, чтобы в нашем доме звучал смех.

И все же мы были более или менее терпимы друг к другу, особенно когда у мамы нет «девятин».

А теперь отец и брат прямо-таки пышут ненавистью. Отцу стыдно за свой поступок, и он никогда не простит сыну унижения. А у Оливье опоганен первый роман, который он считает своей первой любовью.

Они поочередно выходят из-за стола. Я убираю посуду, наливаю в мойку горячую воду.

Интересно, случаются ли похожие кризисы у моих теток или у дядюшек? Не может же быть, что мы единственные такие, что мы исключение.

Да, семья совсем не похожа на то, о чем нам толковали в школе, и даже Шимек за два дня до катастрофы, в которой погибла его жена…

Впрочем, не мне жаловаться на это и упрекать его.

Как хочется, чтобы жизнь была прекрасной, чистой! Главное, чистой — без мелочной злобы, без жалких компромиссов. Чтобы люди радостно смотрели друг другу в лицо и верили в будущее.

А какое будущее уготовит себе, к примеру, Оливье? Убеждена, он бросит учение. Ведь он сам признался, что поступил в университет, чтобы угодить отцу. Брату невтерпеж сойтись лицом к лицу с подлинной, как он выражается, жизнью. Дома, несмотря на бунты последних дней, он не чувствует себя свободным.

А ведь таких, наверно, сотни, тысячи, и все они смутно чего-то хотят и не знают, какую выбрать дорогу.

Не думаю, что служба в армии пойдет на пользу Оливье. Там тоже придется подчиняться — над ним будет куча начальников, не говоря уже о старослужащих.

И мне становится так горько, что еще немного и я плюхнусь на стул и расплачусь, укрыв лицо передником.

Брат заперся у себя в комнате. Что он там делает — занимается? Или уже решил, что это ни к чему? Могу поклясться, он боится стать неудачником. Он хотел бы проявить себя, но пока не знает, в чем. Я ставлю себя на место Оливье и страдаю из-за него.

Мне-то повезло. Я могла бы провалиться на экзаменах или пасть духом оттого, что какой-то учитель плохо ко мне относится. Могла бы влюбиться в одного из тех парней, с которыми переспала. По правде сказать, они не принимали меня всерьез. Пользовались случаем, а может быть, даже догадывались: я делаю это лишь для того, чтобы убедиться, что я желанна как женщина.

Я ставлю посуду в буфет. Складываю скатерть. Лезу в шкаф за пылесосом.

Сегодня редкий вечер, когда в доме не галдят чужие голоса из телевизора, и от этого возникает ощущение пустоты.

Сама того не заметив, я начинаю большую уборку, хотя не собиралась этого делать. За ней я забываю о времени. Вытираю в кухне пыль, мою как следует пол.

Я ползаю на коленях и вдруг обнаруживаю рядом чьи-то ноги. Это отец. Он с удивлением смотрит на меня.

— Ты знаешь, который час?

— Нет.

— Половина двенадцатого.

Через пятнадцать минут я заканчиваю.

Он нерешительно гладит меня по голове, а я почему-то вспоминаю руку профессора, вспоминаю, как он в Бруссе трепал меня по плечу.

— Я пошел спать.

— Ага. Я тоже скоро ложусь.

Итак, на первом этаже, кроме меня, никого, и я пользуюсь этим, чтобы убрать в отцовском кабинете.

То ли я испытываю потребность в жертвенности, то ли за что-то себя наказываю.

V

Мама не звонила в контору по найму прислуги, и, пожалуй, это к лучшему. В нынешнем ее состоянии она способна отпугнуть возможную претендентку на место.

Мяснику и Жослену я сообщила, что сама буду забирать продукты, пусть не приезжают и не звонят в дверь. В общем, это тоже неплохо: будет чем заняться после работы.

Профессор снова погрузился в дела, проводит в лабораториях и своем кабинете по десять часов в день. Лицо у него осунулось, взгляд стал тяжелый, пронзительный, но теперь он снова задерживается иногда на мне.

Я не решаюсь улыбнуться ему. Более того, все время отвожу глаза, и на душе у меня муторно и тоскливо. Впечатление такое, словно это почти физическое ощущение тоски никогда не отстанет от меня, что я ношу ее в себе, как вирус гриппа.

Возвращаясь домой, я покупаю в Живри у мясника телячью печенку, а потом у Жослена бекон, яйца, сыр, апельсины, грейпфруты. Еще беру яблоки и груши, а также несколько банок супа. Мне показалось, что на меня поглядывают с любопытством; интересно, что местные жители думают о нас.

В дверях я сталкиваюсь с толстяком Леоном; я ездила в его такси, когда была совсем еще девочкой. Он действительно очень толстый, но какой-то не грузный. Леон — большой любитель пошутить и вообще местная знаменитость.

— Ну как, мадемуазель Лора, отыскали вы вашу девицу?

Не понимая, я спрашиваю, кого он имеет в виду.

— Да эту вашу испанку. Вы ее, кажется, потеряли.

— Она вернулась на родину.

— Да, если только не сбежала с любовником.

Вечером я опять делаю уборку, на этот раз в комнате Мануэлы. Мне неприятно дотрагиваться до простыней, на которых она спала с Оливье.

Мне понадобилась тряпка. Спускаться на первый этаж и снова подниматься неохота, и я решила посмотреть на чердаке: там полно всякого хлама.

Я обнаружила сломанное духовое ружье и детский велосипед Оливье. Мой велосипед со спущенными шинами тоже здесь. Как-то я ехала на нем по тропинке и налетела на дерево, доктору Леду пришлось наложить мне на голову несколько швов. Тут же наши старые теннисные ракетки с порванными струнами.

Согнувшись — крыша здесь низкая, — я пролезаю к торцовой стене и с изумлением вижу, что зеленого сундука нет. Он всегда стоял тут, набитый всяким тряпьем и лоскутами; я не помню, чтобы после моего рождения кто-нибудь брал его в дорогу. Должно быть, он сохранился с той поры, когда отец служил в Алжире и ему часто приходилось менять гарнизоны.

Никаких тряпок я не нашла, так что мне приходится спуститься в кухню.

Когда я отправляюсь спать, отец и брат уже лежат в постелях, и я мгновенно засыпаю.

Наутро я приношу маме кофе; как и следовало ожидать, она в очень скверном состоянии. Это второй день лечения, один из самых тяжелых. У мамы застывший взгляд, словно окружающий мир для нее не существует, и вся она обращена внутрь, на то, что происходит в ней. Она прижимает руку к груди и сотрясается от чудовищных судорог.

Несколько лет назад это производило на меня ужасное впечатление: я боялась, что она умирает. Но теперь я, как и остальные, привыкла.

— Лекарство приняла?

— Да.

— Через часок тебе станет легче.

Особенно, когда она глотнет спиртного. Организм ее протестует против навязанной абстиненции.

— Ты не знаешь, куда девался сундук, который стоял на чердаке?

— Какой еще сундук?

— Ну тот, что стоял у торцовой стены. Зеленый с желтой полосой.

Мама тяжело вздыхает, словно ей стало хуже, но я чувствую, что она просто хочет выиграть время. Да уж, хорошо я выгляжу: лезу с дурацкими вопросами, когда ей так плохо.

— Не помню. Да, когда-то он там стоял… Постой, постой… Как-то тут проезжал на грузовичке старьевщик, который ездит по деревням и фермам и скупает всякий хлам, завалявшийся на чердаках. Он поднялся со мной наверх. Я продала ему стол, у которого была сломана ножка, и два стула с соломенными сиденьями. Видимо, старьевщик взял и сундук. Он давно уже никому не нужен. Это было года два назад.

— Нет, в прошлом году я зачем-то была на чердаке и видела этот сундук.

Непонятно только, зачем маме понадобилось лгать. Я принимаю ванну и отправляюсь в Бруссе, где все ясно и определенно и где, в отличие от нашего дома, никто не пытается ничего скрывать.

То ли из-за этого сундука, то ли из-за вчерашней уборки я опять вспоминаю про Мануэлу и представляю, как она тащила свой чемодан из искусственной кожи до станции, а может, до автобусной остановки. Нет, что-то в этой картинке не клеится.

В обеденный перерыв я отпрашиваюсь у м-ль Нееф на час и еду на авеню Поль-Думер. Богатый дом из рустованного камня, высокие окна, лепные потолки. Не привратница, а швейцар в ливрее. Впрочем, слово привратница как-то не звучит в комнате вроде небольшой гостиной, которую я вижу через стеклянную дверь.

— Мне нужны господин и госпожа Лербье.

Их фамилию мне сказал Оливье. Лифт, стены которого обиты плюшем, плавно привозит меня на третий этаж. Я звоню и довольно долго жду; наконец открывается дверь и появляется девушка, по описанию похожая на Пилар, — маленькая, худенькая, черненькая, с большими карими глазами и приятной улыбкой.

— Вам кого? — спрашивает она. На ней передник и наколка из вышитого органди.

— Я хотела бы поговорить с вами.

— Нам не велено никого принимать дома.

— А можно, я спрошу позволения у вашей хозяйки?

— Даже не знаю…

У нее акцент, как у Мануэлы, но по-французски она говорит лучше. Видимо, давно во Франции.

Открывается дверь, и появляется дама в норковом манто.

— Пилар…

Испанка подходит к ней, и они тихо беседуют, поглядывая на меня. Наконец г-жа Лербье направляется ко мне.

— Что вам угодно?

— Извините, что я вторгаюсь к вам, но Пилар — землячка и подруга нашей служанки. А та несколько дней назад исчезла. Мне хотелось бы убедиться, что с ней ничего не случилось.

— Пилар, если вам что-нибудь известно, можете ответить на вопросы мадемуазель. — И, убедившись, что в ее сумочке крокодиловой кожи все на месте, г-жа Лербье уходит.

— Когда вы в последний раз видели Мануэлу?

— В прошлую среду.

— Вы провели вместе весь день?

— Да. В среду я выходная. Утром отсыпаюсь, а днем мы с Мануэлой ходим по магазинам или идем в кино. В ту среду мы пошли в кино. Потом у нее было свидание, а после мы снова встретились.

— Вы, как обычно, ужинали на авеню Ваграм в ресторане?

— А откуда вы знаете?

У стены стоит зеленый плюшевый диванчик, и мы на него присаживаемся, причем Пилар — не без робости.

— Мануэла рассказывала, что перед тем как отправиться на танцы к Эрнандесу, вы ужинаете на авеню Ваграм.

— Да, это так.

— А к Эрнандесу вы пошли?

— Да.

— У вас там много друзей?

— Я почти всех там знаю. Там только испанцы — и посетители, и официанты, и музыканты. Мой друг играет там в оркестре. Поэтому я остаюсь до закрытия.

— А у Мануэлы тоже есть друг?

— У нее много друзей.

— Вы хотите сказать, любовников?

— Понимаете, она часто их меняла. Она очень веселая и не из тех, кто цепляется за одного мужчину.

— А как она возвращалась в Живри?

— Иногда на последнем автобусе. А иногда ее отвозил кто-нибудь из наших друзей на машине. Так было и в прошлую среду. Нас было не то пятеро, не то шестеро, считая и Хосе. Хосе — это мой музыкант. Мы утрамбовались в малолитражку и всю дорогу пели.

— Мануэла была веселая?

— Как всегда.

— А она не говорила, что собирается уйти от нас?

— Нет. Ей у вас нравилось. Да ей всегда все нравится.

— А в Испанию возвращаться она не собиралась?

— Да нет же! Десять лет назад у нее умерла мать. У ее отца крохотный клочок земли, и ей приходилось вести хозяйство и ухаживать за шестью братьями и сестрами. Она всегда мечтала уехать в Париж. Едва получив документы, сразу сбежала из дому, потому что отец ни за что не отпустил бы ее.

У меня начинает складываться новый образ Мануэлы, не похожий на прежний.

— Про моего брата она вам рассказывала?

— Про Оливье?

— Вы даже знаете его имя?

— Он еще совсем молоденький, наивный, да? Мануэла говорит, что у него до нее не было женщин и он очень боялся показаться неловким, — и Пилар рассмеялась грудным смехом, как Мануэла.

— Он хотел жениться на ней?

— Во всяком случае, клялся, что у него это серьезно, и требовал, чтобы она перестала ходить на танцы к Эрнандесу. Он страшно ревнивый.

— А про отца?

— Да, она рассказала, что у вас там было, и очень смеялась.

— Почему?

— Вы уж меня извините, но вы же знаете, что Мануэла ни к чему не относилась серьезно, и мы привыкли все друг другу рассказывать.

— Скажите, отец предложил ей уйти от нас?

— Да.

— Он предложил снять для нее квартиру, да?

— Да. Я не решалась рассказать вам про это. Похоже, у него это тоже первая в жизни любовница.

— Мануэла не согласилась?

— Ясное дело, нет.

— Но почему?

— Ну, как бы вам это объяснить… Понимаете, ничего бы из этого не получилось.

— А вас не удивляет, что она не дает о себе знать?

— Удивляет.

— И что же вы решили?

— Что она нашла нового дружка или сменила место.

— Но это точно, что она никогда не говорила о возвращении на родину?

— Точно.

— А что она рассказывала про мою мать?

— Что она… немножко не такая, как все.

Пилар едва не произнесла «сумасшедшая».

— А у Эрнандеса никто ничего не знает про нее?

— Я вчера была там. Все удивлялись, почему я одна. Но я уже знала, что Мануэлы нет в Живри.

— А откуда?

— Обычно мы раз в два-три дня перезваниваемся. А тут трубку взяла ваша мать и сообщила, что Мануэла уехала в Испанию. Ну, я решила, что это просто предлог, чтобы бросить службу.

— И она даже не намекнула бы вам?

— Простите, не понимаю.

— Вы по-настоящему дружны?

— Она мне все рассказывала. Я ведь была единственной девушкой в Париже, кого она знала. Что же касается парней, она с ними веселилась, спала, но о чем думает, никогда не говорила.

— Большое спасибо, Пилар.

— Вы беспокоитесь, да?

— Даже не знаю. У нее, наверно, были причины уйти. Может, ее соблазнило предложение отца.

Если бы я не чувствовала, что профессор отдалился от меня, я поговорила бы с ним, и, возможно, он что-нибудь посоветовал бы. Но я не решаюсь. Ну, а у других лаборанток таких проблем, наверно, никогда не возникало.

Надо признаться, мне все тревожнее. Я даже немножко стыжусь этого. Временами убеждаю себя, что я все придумала, что у меня склонность, как у мамы, из всего делать трагедии.

Если мама ждет завершения курса лечения, чтобы позвонить в контору по найму, то это значит, что мне еще неделю придется убирать и готовить.

Горячего она все так же не ест и лежит в постели, когда кто-нибудь из нас возвращается домой. И только оставшись одна, пошатываясь, спускается в кухню и достает из холодильника что-нибудь перекусить. И иной раз вытаскивает из тайника, где хранятся ее запасы, бутылку. Забавно, но тайник мы так и не сумели обнаружить. Да, в этом смысле она потрясающе хитра.

Я заезжаю в Живри, покупаю мясо и овощи, а войдя в дом, сразу же поднимаюсь к маме. Она не читает, но и не спит, хотя глаза у нее закрыты.

— Это ты? — слабым голосом спрашивает она.

— Да. Как ты себя чувствуешь?

— Плохо.

— Очень болит?

Мама не отвечает. Неужели это и так не ясно?

— Никто не приходил?

— Я не слышала звонков.

— По телефону тоже не звонили?

— Нет.

— А когда тебе звонила Пилар?

— Это кто?

— Подруга Мануэлы.

— Да, какая-то испанка просила позвать ее. Я ответила, что Мануэла у нас уже не служит. Она спросила, куда Мануэла ушла, и я сказала, что уехала в Испанию.

— Мануэла так и сказала тебе?

— Да. Не в моих привычках врать.

Вот уж неправда. Она врет, но бессознательно. Вернее, так переиначивает истину, что сразу начинаешь путаться.

— Мануэла вызвала такси?

— Не знаю.

— Ты не слышала, она не звонила Леону или другому шоферу?

— Нет. Я плохо себя чувствовала и к тому же представляла, какой скандал устроит твой брат.

— А папа?

— Папа тоже. Мужчины сошли с ума. Стоит в доме появиться какой-нибудь девчонке, они липнут к ней, как мухи на мед.

— Ты не подвозила ее к автобусу или на станцию?

— Ну вот еще! Она сама решила уйти, пусть сама и добирается. Разве я не права? — К маме как будто даже вернулась ее былая энергия. — Я же говорю тебе: я плохо себя чувствовала. Я пошла в спальню и легла. Вроде бы слышала, как захлопнулась входная дверь. У меня был тяжелый приступ.

Не знаю, какая доля лжи в ее словах, но явно все происходило не совсем так.

— И вообще, с какой стати ты меня допрашиваешь? Разве мало того, что я не могу встать, что твой отец и твой брат не разговаривают друг с другом, что мы остались без служанки и я целыми днями дома одна? — Никогда в мамином голосе не было такой горечи. — Но не бойся. Через несколько дней я встану, и тебе больше не придется заниматься хозяйством. Я все возьму на себя, пока не найду кого-нибудь.

Я разочарована, мне даже как-то неприятно. Бог весть каким образом, но она добилась, что на душе у меня неспокойно. Чтобы приготовить ужин и навести внизу хоть какой-то порядок, времени остается в обрез. Я уже накрываю на стол, когда появляется отец и, полукивнув мне, собирается пройти в кабинет.

— Отец!

— Да?

— Я хотела бы задать тебе один вопрос. Это очень важно. Извини, что вмешиваюсь не в свои дела. Ты ведь предложил Мануэле снять ей квартиру в Париже?

— Кто это тебе сказал?

— Ее подруга Пилар, от которой Мануэла ничего не скрывала.

— И ты веришь этим девчонкам?

Я смотрю ему прямо в лицо, губы у меня дрожат, и чувствую я себя не слишком уверенно: ведь я впервые разговариваю в таком тоне с отцом. Как все это глупо! Но сейчас я гляжу на него, почти как на чужого человека, и вижу, что он виляет и тоже готов соврать.

— Да, верю.

— Ну, а если это правда?

Как он унижен, несчастен, как пытается сохранить достоинство, но это ему не удается.

— Разумеется, это твое право. Твоя личная жизнь меня не касается. — Отец не поднимает головы. — Но я хочу знать, потому что нас всех касается то, что произошло с Мануэлой. — Но отец все так же молчит. Ждет. — Ты не приезжал сюда, чтобы отвезти ее в Париж?

— Нет.

— И не ждал ее где-нибудь на дороге?

— Да говорю же тебе, нет!

— И у тебя нет ни малейшего представления, где она сейчас?

— Этот вопрос тебе лучше бы задать своему брату. Или своей матери, которая вполне могла выгнать ее.

— Спасибо.

Он тоже что-то скрывает. Нам обоим неловко, а тут как раз входит Оливье. Он с подозрением оглядывает нас. Теперь все у нас в чем-то подозревают друг друга.

— Что, еще не ели?

— А ты торопишься?

— Да, встречаюсь с приятелем.

Оливье никогда не рассказывает нам о своих друзьях, и они не заходят к нему. Может, потому что он стыдится мамы? Этой стороны его жизни мы совсем не знаем. Оливье уходит, приходит, когда хочет, то ужинает дома, то нет, бывает, пойдет прямо наверх, не заглянув в гостиную и не пожелав нам доброй ночи. Но может быть, это просто ребяческий способ доказать себе, что он ни от кого не зависит?

— С кем ты давеча ушел, Оливье?

— Да с приятелями.

— С факультета?

— Не знаю. Я их не спрашивал.

— А что, у тебя на курсе нет друзей?

— Да ну, снобы они все. А некоторые живут вроде нас, далеко от Парижа.

— А в Версале или в окрестностях никто не живет?

— Откуда я знаю!

Мне неизвестно, ходит ли он на танцы и даже умеет ли танцевать.

— Ну, о девушках вообще разговора нет.

— Я видела Пилар.

— Где?

— В доме, где она служит. Видела и ее хозяйку.

— А зачем?

— Хозяйка как раз уходила и позволила мне поговорить с Пилар.

— И что же тебе сказала Пилар?

— То же, что и тебе. Она не верит, что Мануэла вернулась в Испанию, а сказала так, наверно, для того, чтобы не говорить, что ей надоело у нас.

— Ну, мне-то она бы сказала.

— Ты уверен?

— Еще бы.

У меня такой уверенности нет. Через несколько минут мы опять сидим за круглым обеденным столом, и опять все молчат.

Я занялась уборкой, как вчера и позавчера. Моя тревога в связи с исчезновением Мануэлы не унимается, и часов в десять я неожиданно решаю поехать разузнать о ней у Эрнандеса. Брат уже ушел. Я стучусь в кабинет. Сообщаю отцу:

— Я выйду на часок.

— Не забудь ключ.

Дождя нет, но прохладно. Я доехала до авеню Терн, но тут мне пришлось спрашивать, как пройти. К кому ни обращусь, никто не знает, где этот дансинг. Наконец полицейский объяснил:

— Метров через сто налево между обувным магазином и кондитерской будет тупик. Это там, в глубине.

Оставив мопед на улице, я углубляюсь в тупик. В этой куртке с капюшоном вид у меня не слишком-то женственный. Над входом горит сине-красное неоновое название дансинга, у дверей группками стоят парни, курят и пристают с шутками к проходящим женщинам. Все говорят по-испански. Большинство парней в ярких рубашках.

Кое-кто из женщин отвечает парням в том же тоне. Другие краснеют и спешат войти. В зале под потолком висит большой зеркальный шар, отражающий свет прожекторов. Шар медленно вращается над танцующими, бросая блики на лица и стены.

Стены тут белые. Вокруг танцевальной площадки в два ряда столики, накрытые бумажными скатертями. Почти все места заняты. Оглядевшись, я направляюсь к бару, за стойкой которого сидят несколько мужчин.

— Можно фруктовый сок?

— С удовольствием, — отвечает бармен и подмигивает остальным.

Надо думать, я единственная француженка в зале, и они на своем языке перекидываются шуточками на мой счет.

— Вы знаете такую девушку — Мануэлу Гомес?

— Si, senorita. Да, мадемуазель.

— Она здесь?

— Сегодня среда?

— Нет, четверг.

— Она приходит только по средам вместе с сеньоритой Пилар.

Каждая его фраза сопровождается улыбками или смехом остальных мужчин.

— А вчера приходила?

— Как?

— Вчера была среда. Они были здесь?

— Нет, мадемуазель. Только сеньорита Пилар.

Не понимаю, что смешного в его словах? Наверно, они регочут из-за его тона. Видимо, мы выглядим как пара комиков.

— А вы не знаете, куда она уехала?

— Сеньорита Пилар?

— Нет, Мануэла.

Я начинаю раздражаться.

— А! Так вы говорите о Мануэле! Красивая девушка!

— Есть тут кто-нибудь, кто знает, куда она уехала? У нее есть друг?

— О, у нее очень много друзей, мадемуазель. — Он произносит «мадемесель» и как-то по-особенному подчеркивает это слово. — Очень много.

— Я хочу сказать, друг, с которым она встречалась наедине.

— Она со многими встречалась наедине.

Продолжать в таком же духе нет никакой возможности. Узнать я ничего не узнаю, зато они потешатся всласть.

— Станцуем, мадемуазель?

— Благодарю вас. Мне надо идти.

Я расплачиваюсь. Они пытаются задержать меня.

— Может, рюмочку испанского коньяка?

Я что-то бормочу и ретируюсь к выходу. Остается проскочить мимо парней, стоящих на улице.

Придя сюда, я не узнала ничего нового, кроме того, что Мануэла пользуется широкой известностью у Эрнандеса и не дичится мужчин. Ну, в этом-то я не сомневалась. На углу тупичка я чуть не налетаю на быстро идущего человека, уже открываю рот, чтобы извиниться, и вдруг узнаю брата.

— Что ты тут делаешь? — интересуется он, хотя заранее догадывается об ответе.

— Пыталась узнать что-нибудь о Мануэле.

— Удалось?

— Нет. Они потешались надо мной. Но вчера она не приходила.

— Ты что, беспокоишься?

— Даже не знаю. Но мне было бы куда спокойней, знай я, где она. Не нравится мне тайна, окутывающая ее уход.

— А знаешь, чем я сейчас занимаюсь?

— Нет.

— Я уже два дня прогуливаю занятия и с утра до вечера слежу за отцом. Рано или поздно он пойдет на свидание к ней, и я подумал, что это единственная возможность узнать ее адрес. Но пока он ходит только из дому на службу, обедает один в соседнем ресторанчике, с обеда опять идет на службу, а вечером домой.

— Он не заметил, что ты за ним следишь?

— Похоже, нет. А если и заметил, мне чихать. При тех отношениях, которые теперь у нас…

— Ты к Эрнандесу?

— Да, туда. Пойду загляну на всякий случай, хотя не думаю, что мне повезет больше, чем тебе.

— Не пей много.

— Я за весь день выпил всего стакан пива.

— Пока.

— Пока.

Мы не целуемся. Мы не приучены к проявлениям чувств. И тем не менее мы с братом любим друг друга. Я страшно тревожусь за его будущее и хочу, чтобы он был счастлив.

Если бы не эта…

Ну вот, я, совсем как мама, все валю на Мануэлу. Но разве она виновата, что Оливье ухаживал за ней, и можно ли ее винить, что она не отказала в том, чего он добивался? С отцом — дело другое. Тут она могла бы…

А в сущности, почему? Я пытаюсь поставить себя на ее место. И опять слышу голос бармена, смех парней у стойки. Вполне возможно, что у них у всех что-то с нею было.

Она была веселая. Любила жизнь. Любила любовь. Хотела, чтобы все были счастливы.

Тогда почему она должна была отказать моему отцу, который ради нее забыл даже о своем достоинстве?

У меня нет никакого права попрекать ее. Виновата во всем атмосфера нашего дома.

Запуталась я. Хватит об этом думать. Когда я вернулась, отец поднялся в спальню, и я перед сном еще немножко убралась.

Утром во всем теле у меня ощущение усталости, ломоты. Отец, как всегда, спускается завтракать первым и украдкой поглядывает на меня.

— Ты что, плохо себя чувствуешь?

— Это от усталости.

— Надо искать прислугу. Ты не можешь тащить весь дом на себе.

— Пока мама не поправится, нет смысла кого-то нанимать.

— Как она?

Он спал с нею в одной постели, но они даже словом не перемолвились. Вне всякого сомнения, мама и утром, и вечером лежит с закрытыми глазами. И ему приходится спрашивать о ее состоянии у меня.

— Страдает. Три первых дня самые трудные.

— Она хоть что-нибудь ест?

— Спускается, что-то берет из холодильника, но ждет, пока я уйду.

— О Мануэле она с тобой не говорила?

— Я спрашивала ее.

— И что она сказала?

— Что ничего не знает. Короче, все то же, что говорила в первый день. Мануэла, дескать, объявила, что уезжает домой.

— И ты ей веришь?

— Нет. Я виделась с ее подругой Пилар. Она меня заверила, что быть такого не может, чтобы Мануэла вернулась в Испанию. Она ведь убежала из дому, потому что ей приходилось обихаживать отца и семерых братьев и сестер. У нее там ни минуты свободной не было.

— Что же с ней могло приключиться?

Отец задает мне этот вопрос, но так, словно обращается к себе, и я вдруг вспоминаю про зеленый сундук. И уже открываю рот. Хочу рассказать.

Нет, нет. Я уже готова сплести страшную историю, и отец будет прав, если в ответ пожмет плечами.

Спускается брат.

— Ну что, тебе больше повезло у Эрнандеса, чем мне?

— Удивляюсь, как я оттуда вообще ноги унес. Подошел я к бару и только заговорил о Мануэле, все в хохот. Как я сдержался, не знаю, но не мог же я драться один против десяти. Да, пожалуй, весь зал был бы против меня. Они сообщили, что пять минут назад одна девушка спрашивала о том же, и толкали друг друга локтями.

— Девушка — это я.

— Я понял. Ладно, мне надо поторопиться, чтобы не упустить отца. Правда, я очень бы удивился, если бы он отправился на свидание в такую рань.

— Боюсь, Оливье, ты на ложном пути.

— Да я и сам так думаю. Но раз уж начал, доведу до конца. Раз уж я бросаю университет, мне, в сущности, все равно, что за отцом следить, что ходить на лекции…

Сослуживцы заметили, что последние несколько дней я хожу хмурая, но насчет причин моего плохого настроения они заблуждаются. Правда, в столовой я стараюсь участвовать в разговорах, которые затеваются в нашей маленькой группе.

И вдруг часов около пяти — великая радость. Я работаю в лаборатории, кто-то останавливается у меня за спиной, и я вздрагиваю, услышав голос профессора:

— Не уходите. Вы мне сейчас понадобитесь.

Дрожа от благодарности, я оборачиваюсь, но он уже уходит и не глядит на меня. Неважно. Он подал мне знак. Попросил меня остаться.

Я считаю минуты, и лишь с огромным трудом мне удается сосредоточиться на работе. В шесть, возвещая конец рабочего дня, звенит звонок; большинство переодеваются и уходят. Но несколько человек задерживаются, чтобы что-то доделать.

Лишь в половине седьмого я остаюсь одна в маленькой лаборатории, и ко мне приходит профессор.

— Вы смотрели Жозефа?

— Да.

— Как пульс?

— Нормальный.

— Артериальное давление?

— Тоже.

— Выведите, пожалуйста, его. Удержите?

— Он привык ко мне.

— Похоже, никаких проявлений отторжения нет.

Он боится радоваться: успех все-таки неожидан.

Склонившись над собакой и не выпуская из рук фонендоскоп, Шимек тем же деловым тоном произносит:

— Мне вас очень недоставало.

Я молчу, боясь сказать хоть слово.

— Не ожидал, что вы так отдалитесь от меня.

— Я отдалилась? И вы поверили в это?

— Больше недели вы на меня не смотрите, даже ни разу не подошли ко мне.

— Я не решаюсь вам навязываться.

— Это правда?

— Поверьте, я так страдала от невозможности подойти к вам! Я думала, вы сердитесь на меня.

— За что?

— Не знаю. Я боялась надоедать вам.

— Отведите собаку в клетку. — Шимек провожает меня взглядом. Лицо у него серьезное. — Даже не верится, что я заблуждался. Знаете, после всего, что я пережил, начинаешь понимать цену истинной дружбы.

С неожиданной горячностью я произношу:

— Ой, я бы так хотела…

— Что?

— Я даже не сумею сказать. Утешить вас. Нет, это слишком претенциозно. Дать вам немножко человеческого тепла. Я ведь все время думала о вас. Представляла, как вы сидите с дочкой.

Изумленно и все еще с недоверием он смотрит на меня.

— Это правда? — Крепко, чуть ли не до боли он сжимает мне руки. — Спасибо. Я верю вам. Как нелепо все! Мы оба не верили друг другу. Но больше этого не случится.

У него хватает душевной тонкости: он не целует меня, лишь смотрит с признательностью и напускным отеческим тоном говорит:

— Вы, наверно, проголодались? Бегите-ка ужинать.

— А вы?

— Мне нужно писать отчет. Я прихватил сандвич и в термосе кофе.

Я не предлагаю ему остаться и помочь. Писать отчеты он предпочитает в полном одиночестве, в такие часы даже его секретарша не имеет доступа к нему в кабинет.

— Желаю успеха! — говорю я, улыбаясь глазами, губами, лицом. У меня как камень с души свалился, и, забыв про лифт, я вприпрыжку бегу по лестнице.

Недоразумение! Между нами было просто недоразумение! Как он сказал, мы оба не верили друг другу.

Я качу на мопеде домой и только об этом и думаю. Неожиданно мне в голову приходит одна мысль. Раз такое недоразумение произошло между профессором и мной, значит, оно может произойти с другими и, вероятно, происходит сотни раз на дню.

Тогда почему такое не могло случиться между нами и мамой? Я говорю «между нами», поскольку знаю, что и отец, и брат в большей или меньшей степени разделяют мои чувства.

Все, что она делает, раздражает нас, я уже не говорю про «девятины». Мы уже давно считаем, что она психически больна, может, не в тяжелой форме, но больна, и я сама неоднократно подумывала, не вызвать ли к ней психиатра.

А может быть, она, как Шимек, ждет от нас шага навстречу, взгляда?

Я не смела взглянуть на него. Боялась, как бы он не решил, будто я обрадовалась, увидев, что место около него освободилось. С моей стороны это было бы чудовищно. Поэтому я держалась в стороне, ждала, когда он сам подаст мне знак. А он ждал, чтобы это сделала я. Но в конце концов решился заговорить, и недоразумение рассеялось.

А мы разве когда-нибудь говорили открыто с мамой? Рассказывали ей, что у нас на душе? И разве мы не относились к ней так, словно она вроде и не принадлежит к нашей семье?

Ведь это же в основном из-за нее я никогда не приглашаю к себе подруг, а Оливье — приятелей. И к отцу тоже никто не ходит. Мы стыдимся ее. Опасаемся, что ее сочтут противной или с заскоками.

Неужели она этого не понимает? Или уже давно поняла и потому страдает? Может быть, в этом одна из причин ее запоев?

Мы уходим на весь день и оставляем ее одну. С утра разъезжаемся на мопедах, и редко кто из нас приходит домой обедать. Вечерами садимся за стол, и ни разу никто из нас не поинтересовался, как она провела день. После ужина отец запирается в кабинете, брат либо уходит, либо сидит у себя в комнате.

Кто все это начал? Но сколько бы я ни ломала себе голову, ответа мне не найти: корни уходят в слишком далекое прошлое.

Но если в основе лежит недоразумение, тогда все, что я думала о маме, неверно, и меня начинает грызть совесть. Как хочется сделать так, чтобы она жила с нами, как в нормальной семье, где царят доверие и любовь.

Профессор сжал мне руки и смотрел на меня взглядом, немножко еще печальным, но уже полным нежности. Я счастлива и хочу, чтобы все были счастливы.

Дома отец и брат уже сидят за столом и едят омлет. В кухне я нахожу тарелки из-под супа.

— Кто готовил? — спрашиваю я.

— Я, — почему-то виноватым тоном отвечает брат. — Открыл банку супа с горошком и взбил в кружке полдюжины яиц.

— К маме кто-нибудь заходил?

Они смотрят на меня с извиняющимся видом: дескать, в голову не пришло.

— Ладно, схожу спрошу, не нужно ли ей чего-нибудь.

Стучусь и открываю дверь. Мама сидит на кровати и безучастно смотрит на меня.

— Чего тебе нужно? — спрашивает она. — Опять будешь шпионить за мной?

— Ты что? Я пришла узнать, не нужно ли тебе чего.

— Ничего мне не нужно.

— Никто не приходил? Никто не звонил?

Мама язвительно усмехается.

— Ах да, я и забыла, что даже больная обязана сторожить дом.

Глаза у нее злые, злой голос. Видимо, потребовались годы и годы разочарований, чтобы она стала такой.

Была ли она когда-нибудь счастлива? Наверно, уже в детстве брат и сестры дразнили ее уродиной. А может, отец и вправду женился на ней только потому, что она была дочкой полковника. Догадывалась ли об этом мама, и если да, то с самого ли начала? Или глаза у нее открылись лишь со временем?

Я живу с нею со дня своего рождения, а сейчас вдруг убеждаюсь, что совершенно не знаю ее. Когда я смогла судить маму или, верней, решила, что имею на это право, она уже была такой, как сейчас, и докопаться до прошлого не было никакой возможности.

— Мама, ты не хочешь есть?

— Ты же знаешь, я не ем, когда болею.

— Может, я могу что-то сделать для тебя?

Выгляжу я, надо полагать, неловко, по-дурацки. Такую перемену отношений, по сравнению со вчерашним днем или даже с сегодняшним утром, конечно, трудно воспринимать.

— Что это с тобой? — саркастически осведомляется мама.

— Я просто много думала сегодня о тебе.

— Неужели?

— Подумала, что мы слишком надолго оставляем тебя в одиночестве.

— А не будешь ли ты добра и сейчас оставить меня в одиночестве?

— И еще я хочу тебе сказать, что я люблю тебя.

— Вот черт!

Да, мне лучше уйти. Похоже, ей стало хуже, а не лучше. Сама понимаю, насколько я нелепа и неловка.

— Спокойной ночи.

Мама не отвечает. Она курит. Поверх сорочки на ней выцветшая синяя ночная кофта, оттеняющая ее черные волосы и глаза. Нет, она не казалась бы такой некрасивой, если бы…

Ладно, хватит об этом думать. Я встряхиваю головой и направляюсь в кухню: поджарю-ка я и себе омлет.

Оливье поднимается наверх, отец уходит в кабинет, а я машинально включаю телевизор, точь-в-точь как мама.

VI

Профессор не заговаривал со мной, не попросил остаться после работы, но в течение дня мы много раз встречались взглядами. Убеждена, между нами возникло какое-то тайное понимание, и на нас сразу снизошел душевный покой.

Знаю, что бы ни случилось со мной или с ним, ни один мужчина не займет в моей жизни места, принадлежащего Шимеку. Я ничего не прошу у него. Возможно, это больше всего и вдохновляет меня Я хочу только отдавать и буду счастлива, если он согласится принять.

Сослуживцы давно уже знают, что между нами что-то есть. Они понимающе переглядываются, когда видят, что я остаюсь после работы, и невольно бросают насмешливые взгляды на каморку, где стоит раскладушка.

Ничего-то они не понимают, но я на них и не сержусь. И у меня совершенно нет потребности объяснять им то, что для меня так просто. В детстве я видела крестные ходы: мужчины и женщины идут вслед за святыми дарами, держа зажженные свечи, и я помню лица, озаренные безграничной радостью, глаза, которые не видят, что происходит вокруг, но устремлены к какому-то дальнему видению, непостижимому для других.

Вот и я себя чувствую примерно, как эти верующие, и спокойно воспринимаю лукавые улыбки подруг.

Понимает ли Шимек, что он значит в моей жизни? Может быть, он все-таки чувствует мою беспредельную преданность и то, что без нее я не смогла бы жить?

Я ушла в любовь, как уходят в монастырь, и поэтому больше не принадлежу своей семье. Нет, я готовлю завтраки, готовлю ужины. Убираю в доме, катаю пылесос. Но все это лишь видимые, внешние действия, отделенные от моего внутреннего бытия.

Сегодня я тоже заезжаю к Жослену купить какой-нибудь провизии и с удивлением встречаю там г-жу Рорив, которая что-то выбирает и трещит, не закрывая рта. Увидев меня, она смолкает; подозреваю, что разговор шел либо обо мне, либо о моих родителях.

— Как я рада вас видеть! Надеюсь, у вас все здоровы?

Даром ясновидения я не наделена, но могу поклясться, сейчас она здесь, поскольку узнала, что уже несколько дней я после работы бываю у Жослена.

— Мама не слишком хорошо себя чувствует.

— Она в постели?

— Да. Но ничего страшного. Обычная мигрень.

— О, это очень мучительно. У меня сестра тоже страдает мигренями, и, когда у нее приступ, она не может даже перейти улицу.

Г-жа Рорив уже рассчитывается. Ее продуктовая сумка лежит на прилавке, но уходить она не собирается.

Она в сиреневом, это ее любимый цвет, несомненно, она считает его изысканным. У седых волос тоже фиолетовый оттенок, и лицо лиловатое, только щеки чуть подрумянены.

— Пожалуйста, четыре баночки рубленой свинины, четыре ломтика паштета и две дюжины яиц, — прошу я у Жослена.

— Знаете, я даже забеспокоилась. Сегодня мы с господином Роривом в третий раз пришли к вам, но никто не ответил на наш звонок.

Как большинство торговцев, проведших почти всю жизнь за прилавком, они с мужем называют друг друга по фамилии, присовокупляя всякий раз «господин» или «госпожа».

— У вас опять нет служанки?

— Да, ушла.

— Больше ничего, мадемуазель Ле Клоанек?

— Еще пучок петрушки.

— Пожалуйста.

Г-жа Рорив выходит вместе со мной.

— Не хотите ли выпить чашечку чая или кофе с пирожным? — предлагает она.

Кондитерская напротив; там за белыми столиками вечно заседают местные дамы, поедают пирожные и чешут языками. Меня встревожило упоминание г-жи Рорив о трех визитах к нам. Распорядок дня в нашем доме она знает не хуже, чем мы, поскольку большую часть дня торчит у окна. Ей прекрасно известно, что отец и Оливье приедут не раньше, чем через час. И я иду за ней.

— Чай или кофе с молоком?

— Кофе, и, если можно, черный.

— А как насчет ломтика кекса?

— С удовольствием.

— Мне абсолютно нельзя есть пирожные, я и так растолстела, но не могу удержаться. Она ведь итальянка?

— Испанка.

— Да, у нее еще было смешное имя. Почти у всех иностранцев ужасно смешные имена.

— Ее звали Мануэла.

— Точно. Смешливая девица, впрочем, смазливенькая. В ухажерах, надо думать, у нее недостатка не было. И судя по тому, что я видела, она не из тех, кто долго сопротивляется.

— Ну, я не в курсе, как она проводила свободный день.

— Нет, я просто припомнила, как недавно, может, с неделю назад, она вернулась на машине поздно ночью. Я как раз не спала. Бывают ночи, когда мне никак не уснуть, и тогда я встаю. Было около двух. Ее провожала целая компания, они все набились в одну машину и орали песни.

— А почему вы решили, что это была она?

— Машина остановилась у вашего дома, а потом я услышала, как хлопнула дверь С того дня я ее больше не видела и подумала, что, наверно, ваша матушка выгнала ее.

— Нет, она сама ушла, решила вернуться на родину.

— Не понравилось во Франции?

— Не знаю.

— Ваша матушка вызывала доктора Леду?

Смысл ее вопроса не сразу дошел до меня.

— А зачем?

— Ну как же! Головокружения и температура могут быть следствием простуды.

Я опять ничего не понимаю. Какая еще простуда? Но я убеждена, что, несмотря на свой простодушный вид, г-жа Рорив ничего не говорит без умысла.

— Я еще подумала в тот день, когда задавили собаку, что зря ваша матушка вышла под дождь, даже ничего не накинув на себя.

— Кто задавил? Какую собаку? — невольно спрашиваю я.

— А разве ваша матушка не рассказывала? Наверно, чтобы не расстраивать вас. Это произошло то ли во вторник, то ли в среду. Постойте. Нет, все-таки во вторник: мы на обед ели камбалу. В этот день нам привозят рыбу. Впрочем, это не имеет значения. Но я точно помню, что шел дождь. Нет, не сильный дождь с бурей, как на прошлой неделе, а такой, знаете, мелкий, холодный. Я поджидала господина Рорива: он поехал в город кое-что купить. Сидела у окна, чтобы видеть, когда он подъедет: я ужасно беспокоюсь, если он едет в машине один.

Не знаю почему, у меня сжимается сердце. Такое чувство, будто в этой болтовне таится пока еще неведомая опасность, и, чтобы скрыть замешательство, я отпиваю глоток кофе.

— Вам не нравится кекс?

— Нет, что вы! Выглядит он очень соблазнительно.

— В Париже такого вам не подадут. На чем это я остановилась? Ага! Уже смеркалось. И тут со стороны Живри несется машина, и желтые фары освещают мокрое шоссе. Вдруг в снопе света я вижу большую собаку. Здесь я такой не встречала, наверно, она была бездомная. Она бежала посередине шоссе, машина не успела затормозить. У меня было такое ощущение, что я слышу звук удара, хотя, конечно, слышать его не могла. Я так люблю животных, и от этого зрелища мне чуть худо не стало. Машина помчалась дальше, а несчастная собака взлетела в воздух и упала почти на то же самое место, где была сбита.

Я все не могла взять в толк, для чего г-жа Рорив рассказывает мне эту историю. А она чувствует мой интерес и внутренне цветет.

— Меня это до такой степени расстроило, что я вынуждена была выпить рюмочку мятного ликера. И как раз пила его в гостиной, когда возвратился господин Рорив. Я ему сказала: «А не навестить ли нам очаровательную госпожу Ле Клоанек? Утром я испекла два хлебца с изюмом. Давай отнесем ей один». Ваша матушка, я знаю, обожает их. Как-то я угостила ее, и она мне говорила, что ей очень понравилось.

Врет она все или говорит правду?

— Я взяла зонтик. Господин Рорив не стал брать, сказал, что дождь маленький и ему вполне достаточно макинтоша. Представьте же мое удивление, когда я обнаружила, что собаки на шоссе нет. Я-то была просто убеждена, что она подохла. Да иначе и быть не могло: она падала так, словно ее в клочки разорвало.

И она трещит, трещит, трещит, но одновременно уплетает кекс.

— Господин Рорив позвонил. Первый этаж был темный, свет горел только на втором в комнате ваших родителей. Как видите, я уже неплохо знаю ваш дом. Конечно, когда всего одни соседи…

Боже, когда она дойдет до сути?

— И после третьего звонка никто не ответил. «Может, она в кухне и не слышит», — сказала я. Мы еще не знали, что ваша служанка ушла. Я немножко забеспокоилась, и господин Рорив сказал: «Давай попробуем с другого входа». Мы пошли вокруг дома к черному входу. В кухне света тоже не было. «Оставь хлебец на крыльце», — предложил господин Рорив, но я отказалась: «Нет, его замочит дождь». Вы вправе счесть меня бесцеремонной, но я нажала на дверную ручку. Дверь была не заперта и открылась. Я положила хлебец на столик, который стоит в коридоре.

— Но при чем тут собака? Какое она имеет отношение…

— Сейчас я дойду до этого. Подождите. Когда мы уже собрались уходить, послышался шум со стороны леса. Из-за тучи как раз вышла луна, и я увидела, что ваша мама открывает заднюю калитку. Она была без шляпы, без пальто и везла тачку…

— В ней что-нибудь было?

— Нет. Мы решили не дожидаться ее, побоялись, что она будет недовольна, обнаружив нас там. Я думаю, ваша матушка тоже заметила собаку на дороге и вышла посмотреть — может, бедное животное только ранено. А когда увидела, что собака мертва, вероятно, решила бросить ее в пруд, привязав камень на шею… — Внезапно голос у г-жи Рорив меняется. — Что с вами?

— Со мной? — тупо спрашиваю я.

— Вы побледнели. Вы так любите животных? Уверена, вы тоже не оставили бы эту собаку валяться на шоссе прямо под окнами.

— Мне пора идти. Надо приготовить ужин, — говорю я.

— Да, время. Хотя вы предпочитаете брать уже готовое…

Она даже заметила, что я взяла у Жослена. Расплатиться мне она не позволила:

— Нет, нет, это я вас пригласила! А вы хоть попробовали мой хлебец с изюмом?

— Что? Да, конечно.

Я соврала. Не знаю по какой причине, но мама даже не заикнулась про этот хлебец. Правда, у нее был самый разгар «девятин».

Но куда она его дела? Съесть не могла, потому что во время запоев сладкого в рот не берет. Выбросила на помойку? Почему?

А как она себя почувствовала, когда, вернувшись с пруда, обнаружила, что в доме кто-то был?

Открываю дверь. В отличие от того вечера, когда приходила г-жа Рорив, по всему первому этажу горит свет. Но ни в гостиной, ни в столовой, где уже накрыт стол, никого нету.

Маму я обнаруживаю в кухне: она одета, держится прямо, чересчур прямо, словно борясь со слабостью.

— Ты встала?

Не отвечая, она смотрит на меня и тяжело вздыхает. Вот уж ни за что бы не поверила, что сегодня она способна встать. Но это уже не первый случай, когда я являюсь свидетелем ее поразительной воли. Но походка у нее неуверенная, немножко механическая.

— Я принесла поесть… Был еще совсем горячий паштет, и я взяла четыре куска.

Я раскладываю покупки на столе. При виде пищи маму, наверно, замутило, но она даже виду не показывает.

— Мужчины еще не пришли?

— Нет. Я одна.

Бывают моменты, когда я восхищаюсь мамой ничуть не меньше, чем ее жалею. В сущности, она одинока даже тогда, когда все мы трое сидим рядом с нею за столом. Она живет в своем собственном, отделенном от нас мире, а мы по привычке объясняем ее поступки либо завихрениями, либо запоями.

Видимо, оттого что профессор сегодня несколько раз взглянул на меня и я счастлива, у меня чувство, словно я стала с мамой ближе, верней, мне хочется стать ближе к ней, сказать, что я понимаю ее, знаю, как убога была ее жизнь.

Но разве не все мы в этом виноваты? Я смотрю на маму, и у меня подкатывают слезы. Я представляю, как она под дождем, везя взятую в сарае тачку, возвращается через лес от пруда, проходит через узкую заднюю калитку, замок которой заржавел и давно не работает. И неожиданно для себя выпаливаю:

— А что там было с этой собакой?

Зрачки у нее мгновенно сужаются, и она впивается в меня таким напряженным взглядом, что мне становится не по себе и я невольно отворачиваюсь.

— С какой собакой?

— Которую сбила машина около нашего дома. Большая бродячая собака, которая бежала посередине шоссе.

Я поднимаю глаза. У нее даже губы побелели. Ей, должно быть, плохо, и мне становится стыдно за свою жестокость, так стыдно, как в тот вечер, когда Оливье унизил отца. Наверно, ничего страшнее унижения для человека нет.

— Кто тебе сказал про собаку?

— Госпожа Рорив.

Мама видит, что я обеспокоена. Она явно догадывается о моих мыслях, и я жду, что она вот-вот не выдержит и сбросит свою маску. Но, к моему удивлению, мама держится. На всякий случай я спрашиваю:

— А хлебец с изюмом?

— Какой еще хлебец?

— Госпожа Рорив вошла с черного хода и положила хлебец с изюмом на столик в коридоре.

— Не видела я в коридоре никакого хлебца с изюмом. — И мама, совершенно ставя меня в тупик, бросает: — Твоя госпожа Рорив сошла с ума.

Приезд брата прерывает наш разговор, мама принимается раскладывать на блюде закуски.

— Гляди-ка! Ты уже встала?

Мы все жестоки по отношению к маме. Не надо бы изумляться, что она встала, что ценой невероятных усилий старается вновь включиться в повседневную жизнь.

— Лора, выйди со мной на минутку.

Оливье направляется В гостиную. Этого бы тоже не надо — секретничанья по углам, вполголоса, шепотом. Как при таком отношении она может почувствовать, что здесь она у себя дома? И как ей не думать, что она отчуждена от нас?

— Ну, что тебе?

— Я все узнал. Меня могут взять в армию в январе, когда начнется новый призыв, а так как я иду досрочно, то имею право выбирать род войск.

— Ты все так же стоишь на своем?

— Сейчас еще больше, чем когда-либо. — И, показав в сторону кухни, Оливье спросил: — Видела ее? Ты думаешь, я смогу жить в такой обстановке?

— Она вроде ничего.

— А по мне, лучше бы она не вставала. Только отцу ничего не говори. Я постараюсь раздобыть все бумаги и в последний момент попрошу его подписать.

— А если он откажется?

— Не откажется. После всего, что произошло, ему стыдно смотреть мне в глаза, и, когда меня не будет в доме, он будет чувствовать себя спокойней.

«С какой собакой?» — спросила мама, побледнев. А потом бросила: «Госпожа Рорив сошла с ума!»

Во время ужина две эти фразы не выходят у меня из головы. Отец, как всегда чопорный, делает вид, будто не замечает Оливье. Неужели их вражда не смягчится со временем, если уж нет надежды, что она совсем угаснет?

Мама сидит напротив меня и почти ничего не ест; я вижу, как ей хочется — просто душа горит! — налить второй стакан красного вина, но она не решается. И тогда я наливаю ей и себе; она бросает на меня удивленный взгляд, но благодарности в нем нет.

«Какая собака? Госпожа Рорив сошла с ума!»

— Простите, — бормочу я, выскакиваю из-за стола, бегу к себе в комнату и даю там волю душащим меня рыданиям.

Собака… Г-жа Рорив…

«Она мне сказала, что возвращается в Испанию».

Ах, как хочется оказаться рядом с профессором, все ему рассказать, спросить, что мне делать. Меня кидает то в жар, то в холод. Я лежу ничком, уткнувшись в подушку, и плачу, хотя сама не понимаю, почему чувствую себя такой несчастной.

Мне снился страшный, кошмарный сон; я буквально вырвалась из него, заставив себя проснуться, а потом еще долго с бьющимся сердцем сидела на кровати не в силах понять, где сновидение, а где реальность.

В больницу я не пошла и заметила, что мое присутствие беспокоит маму. Лил дождь. На улице, должно быть, еще было темно, потому что в доме горело электричество.

Мужчины уехали — Оливье, накинув дубленку, на мопеде, отец на машине.

Мы остались в кухне вдвоем; мама была в голубом халате, поверх которого повязала передник. Будильник показывал без четырех девять. Потом без трех, без двух. Не знаю почему, но я решила дождаться, когда будет ровно девять. Чувствовалось, что маме страшно. Она смотрела на меня расширенными глазами и вдруг спросила охрипшим голосом:

— Зачем ты ходила в лес?

Я дождалась, когда минутная стрелка встала на двенадцати, и ответила:

— Чтобы заставить тебя говорить. Я должна знать.

Я была спокойна. Сознавала, что судьба велит мне довести это дело до конца.

— Клянусь тебе, нечего тут знать.

— А собака?

— Не было никакой собаки.

— Собака, лежавшая на мокром шоссе.

— Госпожа Рорив сошла с ума.

— А тачка?

— Не брала я тачку.

— Что ты делала в лесу?

— Да не ходила я ни в какой лес!

Мамино лицо исказилось от страха, она ломала пальцы.

— А где чемодан Мануэлы?

— С собой увезла.

— Куда?

— На родину.

— Она не уехала на родину.

— А мне сказала, что уезжает.

— Ты лжешь.

— Нет.

— Я требую, чтобы ты сказала мне правду. Я ничего никому не расскажу.

— Да нет никакой правды! Что ты делаешь?

Это был крик ужаса: я неумолимо надвигалась на нее.

— Не бей меня.

— Потребуется, буду бить. Ты должна сказать, что ты сделала с Мануэлой.

Я сжала ей запястья; они были тонкие, как у ребенка, и кожа на них была нежная, гладкая.

— Не делай мне больно.

— Тогда говори.

— Нечего мне сказать.

— Ты убила ее.

Мама молчала, глядя на меня безумными глазами, открыв рот в безмолвном крике.

— Говори, почему ты ее убила?

— Она все отняла у меня.

— Что отняла?

— Мужа, сына. Презирала меня, насмехалась, потому что у меня мрачный характер.

— Вы были вдвоем в кухне?

Мама не отвечает и озирается вокруг, словно забыв, где она находится.

Не знаю, когда вошел профессор, но он здесь — в белом халате, в белой шапочке. Он все слышал, хотя я его заметила лишь сейчас. Он грустно качает головой и смотрит на меня так, словно хочет что-то мне дать понять. Да только я не понимаю его. Я знаю одно: мне нужно довести это до конца, и я это сделаю.

— Чем ты ее ударила?

Мама еще сопротивляется, пытается вырвать руки, но я держу крепко. Наконец, уставясь на стол, покрытый клеенкой в коричнево-белую клетку, она выдавливает из себя:

— Бутылкой.

— Ты ее ударила бутылкой?

Мама кивает.

— Какой?

— Винной.

— Она была полная?

— Нет, я чуть-чуть отпила.

— Значит, когда она вошла, ты пила из горлышка? Поэтому она стала смеяться над тобой?

— Да, она засмеялась, и я ее ударила.

— Она упала?

— У нее стали большие, страшно огромные глаза, и она пошла на меня. Бутылка разлетелась. Я схватила со стола скалку и снова ударила.

— Несколько раз?

— Да.

— Она упала?

— Нет.

— И долго она держалась на ногах?

— Долго. А я все била. И тут у нее из носа и изо рта пошла кровь.

— И она упала?

— Да.

— Ты поняла, что она мертва?

— Да.

— А как ты поняла?

— Просто поняла.

— А собака?

— Собаки еще не было.

— И что ты сделала?

— Пошла на чердак за сундуком.

— Значит, ты не продала его старьевщику?

— Нет.

— Выходит, ты мне соврала?

— Я все время вру. Не могу удержаться.

— А что ты собиралась сделать с трупом?

— Бросить в Старый пруд, но чтобы он не всплыл. Тряпки отнесла в подвал.

— Они там?

— Нет. Назавтра, когда вы ушли, я выкинула их в помойный бак.

— Пульс ей ты не пощупала?

— Нет. Она была мертва. — И словно повторяя молитву, мама снова произнесла: — Она была мертва.

— Ты положила ее в сундук?

— Да.

— Собрала осколки бутылки, вытерла пятна вина и крови?

— Крови почти не было.

— И пошла за тачкой?

— Да. Шел дождь.

— Пальто надела?

— Нет. Мне было не холодно.

— И ты одна вытащила сундук?

— Я волокла его. Я ведь сильная. Никто не верит, что я сильная, но это так.

— А что ты положила в сундук, чтобы он не всплыл?

— Сапожную лапу, которая валялась под навесом, и отцовские тиски.

Я выпустила ее руки, и теперь она говорила монотонным голосом, как школьник, отвечающий урок.

— Так куда ты ее бросила?

— В Старый пруд. Там есть омут. Говорят, слой ила в нем толщиной больше метра.

— И у тебя хватило сил?

— Да, хватило. Рядом с омутом есть трухлявые мостки.

— А если бы они сломались?

— Они не сломались.

— Ну, а собака?

— Я пришла домой и поднялась наверх вымыть руки.

— Хлебец уже лежал в коридоре?

— Нет. В окно я увидела собаку.

— Значит, собака все-таки была?

— Да.

— Но почему ты решила ее убрать?

— Не знаю. Мне не хотелось, чтобы она валялась у дома.

— А ты не подумала, что если бы кто-нибудь увидел тебя с тачкой, то это обеспечило бы тебе алиби?

— Не знаю. Почему ты так жестока со мной?

— Я не жестока. Просто отныне мне придется жить с этим воспоминанием.

— Мне тоже.

— Это разные вещи.

— Почему?

— Значит, ты снова взяла тачку и погрузила на нее собаку?

— Да.

— Что ты ей привязала на шею?

— Кусок старой железной решетки.

— И сбросила в Старый пруд?

— Да.

— Туда же?

— Нет. В протоку, которая соединяет оба пруда. Над ней перекинут мостик.

Я знаю, сейчас у меня страшное, неумолимое лицо, и у мамы в глазах ужас. Но еще чудовищней наступившее молчание, потому что я не знаю, о чем еще ее спрашивать.

— Лора, только не надо никому рассказывать. Обещай, что ты никому не скажешь! — А поскольку я молчу, мама произносит жалобным детским голосом: — Я больше не буду. Клянусь тебе, я больше не буду.

Я ищу взглядом профессора. Он стоит в дверях. Я вопросительно смотрю на него, и он мне кивает.

Что он хочет сказать? Что я должна пообещать? Он строг, суров. Я знаю, он недоволен мною. Но он же не прожил столько лет в этом доме и не знает моей матери.

— Лора, ну не рассказывай никому. Я не хочу в тюрьму. Я не хочу, чтобы меня посадили. — И уже в полном отчаянии она кричит: — Клянусь тебе, я не опасна!

Наверно, вырываясь из сна, из этого кошмара, я тоже кричала. Я не сразу догадалась зажечь ночник и сидела в темноте на кровати, слушая, как дождь барабанит по ставням.

Я судорожно дышу и постепенно начинаю понимать, где я.

Как все это было реально! Как правдоподобно! Неужели это… Я прислушиваюсь, не проснулись ли родители от моего крика, не идет ли кто-нибудь ко мне. Нет. Весь дом спит. Я вся в поту. Протягиваю руку и зажигаю лампочку. Непонятно почему, бормочу:

— Собака…

Не знаю, что здесь правда, а что я выдумала. Я встаю и иду в ванную выпить воды. Решаю принять снотворное, чтобы уснуть тяжелым сном без сновидений.

Проснувшись в обычное время утром, я чувствую себя такой разбитой, что первая моя мысль — остаться в постели и позвонить в больницу: я нездорова. Но мне тут же вспоминается мой сон: мы с мамой одни в кухне, мужчины уехали…

Нет, не хочу я оставаться с нею один на один. С меня станется, что я начну ее допрашивать, добиваться любой ценой, чтобы она мне сказала…

Я принимаю душ, одеваюсь, спускаюсь вниз. Мама в кухне варит кофе. Она смотрит на меня и говорит:

— Я сама. Мне никто не нужен.

— Я не знала, что ты поднялась. Надо бы позвонить в контору насчет служанки.

С ужасом убеждаюсь, до чего она похожа на ту — из моего сна. Тот же голубой халат — впрочем, она чаще всего его надевает, — поверх повязан передник. Сходство так велико, что я бросаю взгляд на стол, ищу скалку.

— Что тебе?

— Нет, ничего.

Лучше выйти из кухни. Я наливаю чашку кофе, иду с нею в гостиную и машинально принимаюсь за уборку.

Даже себе я не смею признаться, что больше всего меня тревожит поведение профессора. Он смотрел на меня с такой грустью, словно я его разочаровала. Мне кажется, его глаза говорили: не продолжай, не пытайся узнать.

На лбу у меня опять выступают капельки пота, и, только когда спускается брат, у меня отлегает от сердца. Я следую за Оливье, как бы отдавая себя под его защиту. При виде мамы, несущей завтрак, на его лице изображается удивление. Она сухо бросает ему:

— Доброе утро.

Заметив мое возбуждение, он еще больше удивляется.

— Что с тобой?

— Да сон страшный приснился.

— Это из-за него ты такая?

Услышав эти его слова, я начинаю понимать, как все будет тяжело. Так хочется поговорить с Оливье, все ему рассказать. Но никому рассказать я не могу. Я пообещала. Да полно, кому я обещала? Нельзя же жить на границе сна и реальности.

— Оливье, проводишь меня до больницы?

— А с чего это? Ты кого-то боишься?

— Просто не хочется оставаться одной.

Он продолжает есть и недоуменно смотрит на меня.

— Никогда я тебя такой не видел.

— Побывал бы ты в моем сне…

— Во сне не бывают.

— Но пока сон продолжается, он реален, как сама действительность.

— Где это ты вычитала такое?

Появляется отец, и мы умолкаем. Я чувствую, как течет минута, чувствую жизнь нашей семьи, жизнь четырех человек, замкнутых в доме посреди огромного пригорода.

В кухне голубое пятно — это мама, она пьет кофе из большой кружки, в которой обычно сбивают яйца. Брат уже кончает завтракать, но пока еще сидит без пиджака. Отец в костюме, ест тосты, неподвижно глядя в пространство.

А я смотрю на всех троих. У меня ощущение, будто среди них я вижу себя с опухшим лицом.

Минута протекла, пошла другая, и этих других будет еще много-много.

— Ну, пошли! — бросает Оливье, встает и надевает пиджак.

В коридоре он снимает с вешалки куртку и ждет, пока я тоже оденусь и обую резиновые сапоги: на улице дождь.

По гравийной дорожке мы проходим через двор и выводим мопеды.

— Ты, правда, ничего не хочешь мне сказать?

— Да нечего мне говорить, Оливье. Уверяю тебя, во всем виноват сон.

— У меня такое впечатление, будто ты что-то скрываешь.

— Просто мне сегодня грустно.

— А мама-то ничего! Я думал, она еще дня два пролежит. Никогда она так быстро не вставала после «девятин».

— Да, ты прав.

Но почему она предприняла такое усилие? Уж не оттого ли, что ей по-настоящему страшно?

Мы рядышком катим через Живри, проезжаем мимо магазина Жослена, мимо кондитерской. Сегодня мне не нужно будет заезжать сюда за продуктами. Убеждена, что мама закажет по телефону, как это она обычно делает, когда не в запое.

Выехав из дому, я немножко успокоилась. Дождь прямо в лицо, порой даже трудно дышать. Брат едет с такой же скоростью, что и я, и вот мы уже на шоссе Версаль — Сен-Клу. Сумрачно, словно день еще не начался, и нам приходится включить фары. И все, кто направляется в Париж — на мопедах, на велосипедах, а кое-кто и укрытые от дождя в машинах, — тоже едут со светом.

Время от времени Оливье оборачивается ко мне. Он, похоже, обеспокоен. На углу бульвара Брюн, где из зева метро вываливается хмурая толпа, брат машет мне рукой и катит дальше.

А я уже приехала. Снова белые, ярко освещенные комнаты, длинные столы, заставленные пробирками, спиртовками, сверкающими инструментами.

Я надеваю белый халат, и почти автоматически на моем лице появляется профессиональное выражение.

VII

В начале дня мы с профессором несколько раз сталкивались, но вместе не работали. Я старалась не терять спокойствия, хотя понимала, что вид у меня — страшней не придумаешь. Я чувствовала: он поражен, пытается понять, что со мной, и злилась на себя, что создаю ему дополнительное беспокойство.

Около одиннадцати профессора уже не было в лабораториях, а через несколько минут пришла его секретарша и сказала, что он просит зайти меня к нему в кабинет. Мебель в кабинете красного дерева с бронзовыми украшениями, стены увешаны фотографиями медицинских светил со всего мира.

В этом торжественном антураже Шимек кажется еще меньше, еще тщедушней, чуть ли вообще не теряется. Он словно пытается подстроиться к окружению и поэтому совсем не такой, как в лабораториях.

— Мне не хотелось расспрашивать вас при коллегах. Сядьте. — Он указывает на стул возле письменного стола, но у меня ощущение неловкости, словно я просительница. — Вы себя плохо чувствуете?

— Я ночью почти не спала, а когда наконец заснула, мне снились всякие сны… Простите, что пришла на работу в таком состоянии.

Он ласково смотрит на меня, пытаясь понять.

— Дома нехорошо?

— Да, в основном из-за мамы.

Так хочется все ему рассказать, довериться, но я не имею права. Он ведь только что пережил трагедию и едва оправился от удара.

— Она всегда была не слишком уравновешенной, и временами я думаю, не в психиатрической ли лечебнице ей место.

— Вы полагаете, это так серьезно?

Не могу же я ему сказать о своей уверенности, что она убийца. Нет у меня доказательств. И потом, я все еще под впечатлением сна. Ну не смешно ли придавать ему такое значение?

— А что говорят врачи?

— Она всегда противилась обследованию у специалиста. Отец не смел приглашать психиатра против ее воли. А наш домашний врач объясняет ее странности алкоголизмом.

— Она много пьет?

— Запоями. В течение нескольких дней она тайком пьет с утра до ночи. В этот период она проявляет чудеса хитрости, добывая спиртное и пряча бутылки по всему дому так, чтобы они всегда были под рукой. А еще через несколько дней ложится в постель, жалуясь на мигрень, и не выходит из спальни, пока в доме кто-то есть. Не обедает, не ужинает, лишь иногда потихоньку перекусит чем-нибудь, что найдет в холодильнике.

— А как у нее со здоровьем?

— Жалуется на свои пресловутые мигрени. Но на самом-то деле она страдает от них, только когда пьет. Во время запоев она существует в каком-то зыбком, темном мире, и я постоянно боюсь, как бы она не покончила с собой. Но она, видимо, чрезвычайно крепка, потому что за сорок семь лет ни разу ничем не болела. Доктор Леду считает, что эту мигрень она придумала.

Мне становится легче от того, что я говорю, а он слушает и пытается что-то понять.

— Она не была счастлива в детстве. Считала себя уродливой, и, действительно, внешность у нее не слишком привлекательна. А сейчас так исхудала, что я удивляюсь, как она еще держится на ногах.

Ему хочется помочь мне. Впервые он расспрашивает меня о семье, и меня подмывает рассказать ему про Мануэлу, Оливье, отца. Но тогда придется говорить и про атмосферу в нашем доме. А мне стыдно, что я отнимаю у него время и как бы ворую его сочувствие.

С другой стороны, разве я могу довериться кому-то, даже Шимеку? Это тайна не моя, а мамы. И как мне кажется, я вправе молчать, поскольку я ее дочь, и никто не может требовать от меня, чтобы я донесла на нее.

Ну, а если в эту тайну будет посвящен кто-то другой? Даже Шимек? Я не знаю законов. Но, очевидно, если кому-то известно о преступлении, он обязан сообщить о нем властям.

Нет, я не смею ставить его в столь щекотливое положение!

Даже мысли не могу допустить, чтобы сделать его своим сообщником.

Из-за слов г-жи Рорив насчет собаки и тачки мне приснился кошмар. Он не отпускает меня и сейчас, хотя уже прошло столько времени; мне приходится убеждать себя, что сон не имеет ничего общего с действительностью. Ну, не нелепо ли обвинять человека на таком основании?

Разве не могла Мануэла действительно уехать? Она прожила у нас всего два месяца, мы едва знаем ее. Нам о ней известно только, что она с легкостью ложилась с любым, но таков уж у нее характер. Разумно ли обвинять маму лишь потому, что однажды вечером ее не оказалось дома?

Меня раздирают противоречивые чувства.

— Мне полегчало, оттого что вы позволили мне выговориться. Я очень вам за это признательна. И простите меня, если несколько дней я буду удручена или озабочена. Не обращайте на это внимания, ладно?

— Вы не хотите довериться мне?

— Сейчас это просто невозможно. Все будет зависеть от того, что будет дальше.

— Я не настаиваю.

— Вы позволите мне сейчас уйти с работы?

— Разумеется. Если нужно, возьмите отпуск на несколько дней.

— Нет, нет. Сидеть целые дни дома еще хуже.

Я неловко прощаюсь, словно мы едва знакомы и он для меня всего лишь высокое начальство. Как во сне, бреду к дверям. И чувствую: он пытается сказать мне глазами что-то такое, чего я не понимаю.

Обедать в столовой под любопытными взглядами лаборанток мне не хочется. Домой возвращаться — и того меньше, поэтому я захожу в ресторанчик, куда однажды забегала выпить коньяку, а потом пришла с Оливье.

Сажусь за столик, накрытый красной скатертью, бармен поворачивает рычажок проигрывателя, и в зале звучит ласковая, приглушенная музыка.

Есть мне неохота. И вообще я совершенно выбита из колеи. Скажи мне кто-нибудь, что сейчас придет полиция арестовать меня, — я поверю. И тем не менее я принимаюсь за еду и даже заказываю десерт, что со мной случается крайне редко.

На первом этаже, когда я приезжаю домой, никого нет, и меня снова охватывает необъяснимый страх. Ведь вполне возможно, мама пошла к себе в спальню вздремнуть.

Не снимая ни сапог, ни куртки с подстежкой из овчины, я выхожу через черный ход и под моросящим дождем направляюсь к садовой калитке.

Деревья почти облетели, на земле толстый слой мокрых листьев. В наш лес зимой никто не ходит. Метрах в ста от нас проходит дорога, ведущая от шоссе к Большому пруду, но мы срезаем, ходим напрямик по едва протоптанной тропинке.

Стыдно признаться, но я высматриваю следы тачки. Разумеется, на влажных листьях никаких следов нет. По берегу Большого пруда я дохожу до узкой протоки, соединяющей его со Старым прудом, над которой перекинут деревянный мостик.

Здесь листьев нет, и в грязи четко отпечатался след колеса, одного колеса! Ветви ив примяты, некоторые сломаны, словно через них протащили какой-то большой, тяжелый предмет.

Никогда еще ни один пейзаж не казался мне таким зловещим, никогда еще я не чувствовала такого одиночества. От дождя поверхность пруда кажется рябой, на фоне низкого неба четко вырисовываются черные силуэты деревьев. Я в куртке, но мне холодно. И так хочется с кем-нибудь поговорить.

Внезапно я сознаю, что отныне не смогу говорить об этом ни с кем и никогда.

Нерешительно поворачиваюсь, иду домой и думаю об отце, об Оливье, о том, что бы стали делать они, если бы узнали правду. Неужели у отца не возникло подозрений? Но если возникли — а мне кажется, да, — он отвергает их, предпочитает оставаться в неведении.

Ну а брат просто не способен сохранить тайну вроде этой. Он твердо решил пойти в армию, и, по-моему, для него это наилучший выход.

Мне по-настоящему холодно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не стучать зубами. Мама слышала, как я пришла. А вдруг она следит за мной из окна?

Я иду под навес; на бортах тачки свежие царапины. В углу куча всяких железяк, и я могу поклясться, что она стала меньше: нет ни ржавых тисков, которые остались с той поры, когда отец что-то мастерил, ни сапожной лапы.

Я одна, затеряна посреди враждебного мира, и мне страшно возвращаться в дом.

У меня не хватает смелости обвинять маму. Мне кажется, виноваты мы все, позволившие ей увязнуть в одиночестве и безнадежности.

Занавеска на кухонном окне, похоже, шевельнулась. Невозможно бесконечно торчать во дворе. Уехать в город и ждать, пока вернутся отец и брат, тоже нельзя.

Я нерешительно толкаю дверь, снимаю сапоги, вешаю куртку. Мама стоит на кухне и, не мигая, смотрит на меня. Она меня ждет.

VIII

Я иду навстречу ей, и мне уже не холодно и не страшно. Вид у мамы отнюдь не угрожающий, в глазах у нее — ужас.

По-моему, я для нее сейчас что-то вроде судьи, от меня зависит ее жизнь. Она молчит. Ей нечего сказать. Она ждет.

И я говорю самым, насколько могу, натуральным голосом:

— Мне что-то стало худо, и я пораньше ушла с работы.

Но это не объясняет, почему я ходила в лес, зачем стояла под навесом. Ничего это не объясняет, разве что мое замешательство. Сама того не желая, я упорно гляжу на маму, словно пытаясь понять все до конца. Все в ней — плоская грудь, платье, висящее как на вешалке, длинная тощая шея, острый нос — вызывает во мне жалость.

Впечатление такое, будто мой взгляд зачаровывает ее. Она замерла, словно насторожившийся зверек, и лишь иногда у нее чуть вздрагивают крылья носа.

Чего ради сообщать ей, что мне все известно? Она и так чувствует это и только ждет моего приговора. И я бормочу:

— Боюсь, не простудилась ли я.

А что с ней сделают? Посадят в тюрьму до конца жизни? Или признают невменяемой и запрут в сумасшедшем доме?

Мама парализована страхом. Я и вообразить себе не могла, что когда-нибудь мне придется пережить то, что я переживаю в эти минуты. У меня чувство, словно земля прекратила вращение, исчезла, растаяла и остались только мы с мамой — глаза в глаза.

Уверена, если ее попытаются куда-нибудь упрятать — в тюрьму или в лечебницу, — она покончит с собой. Может, это выход? Единственный выход?

Нет, ни за что. Я понимаю, что, промолчав, возьму на себя тяжелейшую ответственность, что мне придется принять на себя все заботы о маме.

Я мечтала о собственной квартирке в Париже, где жила бы одна, была бы сама себе хозяйка. Мечтала, что когда-нибудь, потом, Шимек станет приходить ко мне в гости и у него будет свое кресло у камина. А теперь чувствую, что мне придется остаться здесь, чтобы воспрепятствовать новым трагедиям, и что я состарюсь рядом с мамой.

Я одна буду знать, буду жить с этим страшным, невыносимым знанием.

Чего ради расспрашивать ее, так ли все происходило, как мне привиделось во сне?

К маминому удивлению, я произношу:

— Выпить бы чего-нибудь согревающего. Грогу, что ли. В доме найдется ром?

После паузы она отвечает — тихо, словно самой себе:

— Кажется, в погребе осталась бутылка. Пойду посмотрю.

Я ставлю воду на плиту. Привычные действия, которые выполняешь непроизвольно даже в самые мучительные, трагические моменты — поставить на огонь воду, достать два стакана, две чайных ложки, сахар, лимон.

Я солгала, мне вовсе не требуется согреться. Просто невозможно больше стоять вот так — друг против друга и молчать.

Ром — это как бы отпущение грехов, обещание никогда не упоминать про Мануэлу, которая так любила жизнь. Наверное, уже сама ее веселость, приверженность к радостям жизни оскорбляли маму.

Мой брат почти в открытую ходил к ней по ночам. Отец босиком крался на второй этаж подслушивать под дверью, а потом повел ее в сомнительную гостиницу.

Мануэла отняла их!

Действительно ли в тот день она увидела, как мама пьет из горлышка красное вино, и стала над ней смеяться? Этого я никогда не узнаю.

Что остается этой женщине, которая принесла из подвала бутылку рома и сейчас разливает его по стаканам? Стыд. Она всю жизнь стыдилась — своей уродливости, «девятин», дрожи рук, которая начиналась, когда она прекращала пить.

Я никогда и словом не заикнусь о том, что произошло между нею и Мануэлей, хотя и сама в точности всего не знаю.

Она догадывается, что мне известно. Но догадываться — это совсем не то, что услышать и убедиться.

Я наливаю в стаканы кипяток. Ни у нее, ни у меня нет желания сесть. У меня, по крайней мере, будет такое чувство, будто я пришла в гости. Но отныне я навсегда остаюсь здесь. Время от времени профессор будет просить меня задержаться после работы. И тем не менее я превращусь в старую деву, как тетя Ирис, с той лишь разницей, что у меня не будет своего дома, своей квартиры, о которой я так мечтала.

«Господин комиссар, я пришла сообщить вам, что моя мать…» Нет, это немыслимо. Это настолько чудовищно, что… Но маму все еще бьет дрожь. Она не может поверить, что ее кошмар кончился.

Я представляю, как обшаривают пруд, как вытаскивают зеленый сундук.

— Пей, — говорю я, видя, что мама не решается.

Господи, какая она хрупкая, почти бесплотная!

Мне с трудом верится, что она моя мать.

В глубине души я негодую на нее за то, что она заставила меня принять такое решение, но судить ее мне не хватает смелости.

От рома мне стало жарко в груди. Видимо, у мамы подгибаются ноги: она присела на краешек стула, словно не смея устроиться основательней.

— Ты звонила в контору по найму?

— Да.

— У них есть кто-нибудь?

— Завтра утром они позвонят.

На моих глазах мама с годами постепенно превратилась в старуху.

Теперь мой черед медленно, но неизбежно превращаться в старую деву.

Мама смотрит на меня все еще настороженно, но в ее взгляде появился какой-то намек на благодарность.

Теперь она уже не так одинока.

Эпаленж, 19 июня 1969 г.

Примечания

1

Выходи (нем.).

2

Работа (англ.).

3

Статистка в шоу-представлениях (англ.).

4

Доброй ночи (англ.).

5

До свидания (англ.).

6

Ясный, светлый (франц.).

7

Рожок, горн, труба (франц.).

8

Гладильный пункт (англ.)

9

Сосиски (англ.).

10

Плащ (англ.).

11

Фотомодель с обложки иллюстрированного журнала (англ.).

12

Ныне отпущаеши, Господи (лат.).

13

Название минеральной воды типа нарзана.

14

У католиков девятидневный цикл молитв по обету.

15

В г. Бельфор в ознаменование его героической обороны в войне 1870–1871 гг. был поставлен изваянный из песчаника лев работы скульптора Бартольда. Бронзовая копия этой скульптуры установлена в Париже на площади Данфер-Рошро.

16

Святая Дева отдыхает на скамейке, за занавесками, лошадки из золота, гребни из чистого серебра (искаж. исп.).

17

Поцеловать новорожденного Господа (искаж. исп.).

Content

Жорж Сименон

Три комнаты на Манхэттене

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Стриптиз

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Тюрьма

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Ноябрь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания