Сергей Ерёмин

Внештатный сотрудник

К речке я подбирался осторожно. Не ломился сквозь ивняк, переплетенный всякой травяной дрянью, а скользил ужом к небольшому омуту. В свое время меня этому хорошо, долго и вдумчиво — до синяков по всему телу — учили в разведроте. Я знал, что делал, ведь именно там, в окруженном проклятущими зарослями омуте, сейчас должна стоять и греться у поверхности воды стая крупных голавлей. Если тихонько подкрасться, то есть шанс выловить парочку серебристых красавцев с алыми плавниками и черно-траурными хвостами.

Наконец я протиснулся к самой воде, осторожно подлез под ветки нависшей над водой ракиты, бросил взгляд на речку, и все мое радостное предвкушение от будущей рыбалки сменилось жесточайшим разочарованием — омуток был занят.

Метрах в двадцати от меня, у кромки камышей, по пояс в воде неподвижно стоял какой-то пузатый мужик лет этак пятидесяти и пристально вглядывался себе под ноги. Я не понял, что он делает — сети ставит? что-то ищет? — и решил немного понаблюдать за ним. Несколько минут мужик стоял памятником самому себе. Еще секунду назад именно так я его воспринимал, но уже в следующее мгновение он мне казался затопленным бревном, ставшим на попа на мелководье. Я толком не успел разобраться в своих ощущениях, как он слегка присел и сделал неуловимо быстрое движение руками, будто прихлопнул под водой какую-то моль. Когда дядька распрямился, то в руках у него билась удивленная до полного непонимания случившегося щука. Приличная, килограмма на два. Рыболов-оригинал повернулся ко мне и слегка подмигнул. Потом чмокнул щуку в жаберную крышку, совсем как девушку в щечку, и со словами «Ну, ты и бестолочь, милая!» отпустил рыбину. Я сидел в кустах дурак дураком, ничего не понимая в происходящем.

Мужик медленно и даже степенно повернулся ко мне всем корпусом, и я наконец-то разглядел на его лице то, что мне сразу должно было показаться необычным, — зеленые усы. Что-то явственно щелкнуло в моем мозгу, со скрипом открылась ржавая — когда только успела заржаветь? — дверца в небольшом сейфике с сокровенными знаниями, не так давно полученными в школе областного Дозора. Я неловко, не сумев с ходу поймать свою тень, взглянул на дядьку через Сумрак — передо мной стояло чудовище. Для тех, кто каждый день видит сумеречный облик Темных высоких степеней, существо, может быть, и не было таким страхолюдным, но мне, видевшему только учебные фильмы и картинки в школьной методичке, незнакомец показался ужасным и неприятным: вроде и человек, невысокий, коренастый, с большой головой, но какой-то зеленоватый, жаберно-чешуйчатый, с перепончатыми ладонями. В сером Сумраке ярко светились его изумрудные усы.

Я загляделся и не заметил, что не просто смотрю сквозь Сумрак, а вошел в него. Серый мир, как мне показалось, мерзко урча, жадно пил мой небольшой запас Силы. Я дернулся на выход, но было поздно…

* * *

— Ну, парень, ты и балбес.

Похожую фразу, сказанную тем же голосом, я вроде бы только что слышал? Что со мною?

Я лежал на травке возле своей, точнее, тестевой «нивы». Одежда моя сохла на солнышке, развешанная на кусте черемухи, под которым я поставил машину. Неподалеку радостно потрескивал костерок. Над пламенем была пристроена видавшая виды черная от копоти трехлитровая кастрюля. В ней булькало и шипело, периодически выплескиваясь через край, какое-то варево. Давешний дядька вытащил из костерка головешку и сунул ее тлеющим концом в кастрюлю, помешивая содержимое. Изумительно запахло юшкой.

— Щука на ершовом отваре, — заметил мужик.

— Внештатный сотрудник Ночного Дозора области Виктор Подполковников. Прошу вас предъявить регистрацию, — непослушным языком прошептал я. В глазах плыли волны и переливались мутной радугой серые круги.

— Я и говорю — балбес, хоть и в чинах. Лежи, не дергайся, сейчас поешь, восстановишь силы. Не Силу, куда тебе, а силенки. Организм молодой, малопьющий, Светлый — оклемаешься. На, проверяй, сам-то сможешь? — Мужик придвинулся и показал мне постоянную регистрацию областного Дозора: Павел Борисович Тягач, Темный, второй уровень. Ого! Да у нас областными Дозорами маги третьей степени руководят. Еще на его груди рядом с еле видимой сейчас для меня печатью отчетливо смотрелась двухкупольная сизая наколка.

— Тутошний я, из Тишинги.

— Спасибо за спасение, Павел Борисович. Никак такого от Темного не ожидал. Я обязательно подам рапорт в свой Дозор о вашем благородном поступке. Надеюсь, мое руководство сможет вас отблагодарить… через Дневной Дозор… — Я бормотал какие-то общие слова, голова по-прежнему не работала, но я обязан был это сказать. Наверное, да нет, не «наверное», а наверняка сказать надо было по-другому: человечнее, искреннее. Я же Светлый, черти меня дери, я должен! Да, кстати, о долге.

— Павел Борисович… — Темный поморщился от моего обращения. — Я обязан был знать о том, что вы проживаете на вверенной мне территории. Точнее, что вы — Темный и что вы имели судимости. Но почему-то я, как внештатный сотрудник Ночного Дозора, не знаю о первом, а как участковый уполномоченный милиции старший лейтенант Подполковников не знаю о втором?

— Ну ты и зануда, мент. Правильный до противности. Светлее Гесера хочешь быть?

— Светлее кого?

— Не перебивай. Тебе, шестерке шестиуровневой, все равно не по чину такие имена даже в уме держать. А не знаешь обо мне потому, что внештатный, и потому, что все мои нынешние человеческие документы чисты, как вода родниковая. В области в НД о моем существовании знают, и этого им достаточно, даже регистрацию мне не они делали. В ментовских архивах… тоже немаленькие люди поработали. И ходок у меня… Я и сам не помню сколько. Иногда сидеть в теплой тюрьме или даже в холодной яме гораздо безопаснее, чем жить на свободе. Я как тот ильфо-петровский зиц-председатель — сидел и при Николае Кровавом, и при Ильиче Первом, и при Александре Освободителе, и при Никите Кукурузнике, и при Николае Палкине, и при Александре Филиппыче, и при Гае…

— Э-э-э… — ошарашенный перечнем царствующих особ, я по неистребимой привычке ведения опросов вклинился в поток показаний, тьфу, черт, воспоминаний. — Какой Гей? Что за Филиппович?

— Не Гей, а Гай Юлиев Кайсар, или Цезарь по-современному, а Филиппыч — Македонский, само собой. Так вот, продолжаю, сидел я и при…

— Павел Борисович, — взмолился я, — я безмерно вам благодарен за спасение, но ради… — тут я запнулся, — просто, чтобы не вынуждать вас спасать меня еще раз, не трахайте мне мозг, просто скажите, кто вы?

— Трахайте… а каким вежливым был, говорил, как отличник боевой и политической… ладно, кормить меня в рот борщом. Так и быть, скажу: Ыыкун, водяной.

Тут-то я окончательно…

Ел уху и слушал байки словоохотливого Темного. Рассказчик он был еще тот — ехидный и постоянно проверяющий тебя на понятливость, провоцирующий.

— Не помню я, начальничек, ни когда родился, ни сколько мне лет…

— Ни кто родители, ни откуда родом, питать меня в рот харчом, так?

— В корень зришь, сокол внештатный! Умище обширнейший! Как вас, участковых, в ментовских бумагах аббревиатурничают — УУМ? Теперь понимаю, за что. Так вот, продолжаю свою скорбную повесть: родился я в семье простых неандертальцев…

— Борисыч, не заливайте, вы хоть и похожи лицом, но неандертальцы когда еще вымерли!

— А когда, кстати? Ты, что ли, там был? Присутствовал? Я-то был, я из семьи простых неандертальцев, я мамонтов вот как тебя видел, я им, почитай, ровесник, я на допотопных ящеров бузотериев охотился, поить меня в пасть…

— Вином? — подначил я. — Бузотериев сейчас выдумали? Да и про неандертальцев сомнительно что-то.

— Не веришь? Мне не веришь, спасителю своему? Ну и молодежь пошла, никакого уважения к старшим, доить корову в ведро. Давай зарубимся, что у меня галогруппа неандертальская? Я старше вашего Праадама буду.

— Гало… что?

— Мент необразованный. В генах набор такой, определяющий происхождение и эволюцию твоего рода. Ладно, не знаю, кто я и откуда, давно это было, несколько тысяч лет назад. Мамонтов я точно помню, как-то раз даже жрали всем племенем в тундре.

— Наверное, нашли труп в вечной мерзлоте.

— Все может быть. А водяным я стал случайно. Утонул — бревном по голове на быстрине получил. Но меня тут же из воды вытащили, и колдунья меня к жизни вернула. А уже потом я начал замечать, что вижу то, что другим недоступно, что я сам стал колдуном. И не простым, а каким-то водным, жрать мне хрен…

— …ротом, — подсказал я.

— Не насмешничай, Подполковников, капитана не получишь. Много воды утекло с тех пор. Людей, Иных, имен, стран. Забыл я все, помню лишь, как утонул, бабку-колдунью помню, пряный вкус жесткого мяса мамонта после сводившей с ума голодухи до сих пор на языке, жену свою, сарматом убитую, помню. Ну, как помню: лицо, залитое кровью, перед глазами стоит, но как звали, которая по счету супруга, были ли у нас дети… или еще супруги, не припомню, хоть убей. Наверное, больше всех я ее любил. Или ее смерть была самая страшная. Хотя не думаю — мало ли я кого любил, мало ли я смертей видел страшных. И меня убить пытались, и сам убивал.

Я когда понял, что так и буду жить, теряя память о том, что было, чтобы смочь запомнить что-то новое, аж взвыл. Развоплотиться хотел. Но потом подумал, что должен быть способ запоминать. Земля же помнит. Вода, деревья, горы — все помнят. Как? Не знаю. Долго я так жил, теряя прожитое и получая новое. А потом занесло меня к скифам, от них я узнал, что на юге живут люди, которые память свою какими-то закорючками на разных предметах обозначают. Долго я до того южного народа добирался. И рабом был, и наемником, и бандитом. И рыбакам рыбу в сети загонял, и с магами воевал. Но все же я с письменностью критской познакомился. Это я тогда не знал, что задолго до того и клинопись вавилонская появилась, и в Египте иероглифы изобрели. Откуда мне это было знать в своих болотах? Но все равно обидно, сколько времени потерял. Представляешь, археологи бы раскопали на нашей равнине в праславянском городище глиняные таблички с моими клинописями? Глазам бы своим не поверили, м-да… Много с тех пор записей сделал. На разных языках, в разных странах. Почти все утерял, хотя рассчитываю кое-что еще найти. Сейчас вот оставшиеся из моих записок оцифровываю и в Сети файлы прячу.

— Вот где истинные сокровища не только для Иных, для всего человечества, — я высказал искренне вслух свое мнение. Мой собеседник грустно улыбнулся и продолжил.

— Да какие там сокровища. Я же все больше о людях, о близких, о друзьях. И о врагах. Для себя самого пытался память свою сохранить. Хоть я и Иной, но все равно человек, мозг не безразмерный. А вот чувства… иногда думаешь, что все, пришла полярная лисичка, что притупились, что уже не смогу никого никогда полюбить. Ан нет. Проходит время, иногда даже век целый, и вновь… Были потом и женщины, и дети — никто из них Иным не стал. Ты-то женат, Светлый? Ага, кольцо — женат.

— Женат, сыну четвертый год, дочка недавно родилась. Не Иные.

— Да, сейчас Иных вообще все меньше и меньше. Раньше, бывало, нападем на какое-нибудь племя, так Иных — пруд пруди. Мясо вку-усное! Конечно, с мамонтятиной не сравнить, но все же. Особенно у Светлых. От праведной жизни небось вкус улучшается, едать мне ртом батон. Вот тебя бы так и съел!

— Борисыч…

— Ладно-ладно, ты же понимаешь, я ведь Темный, старый и мудрый, как дембель, мне тебя, сопляка Светлого, по сути моей задирать и гнобить положено. А я тебя зачем-то из Сумрака вытащил. Но повеселился я от души, вот за это спасибо. Ты бы видел себя. Я тут на омутке развлекался — щук троллил, баловался. Да и чакры что-то подсохли, запылились, промыть надобно было. Тут еще, как назло, какая-то сухость в носу в последнее время одолела, я и сунул нужную водоросль в ноздри, усы зеленые получились, как у меня в сумеречном виде. Рыбачу. Одну хорошую рыбку с ходу поймал да ершей-окуньков к ней в придачу быстро нахватал и оставил для ухи. А больше мне и не требуется. Но надо же форму поддерживать, сноровку тренировать. Стою в воде, корягой прикидываюсь, никакой магии — с магией любой дурак рыбы наловит.

— Что, вот так без всякого, просто руками? Как обычный человек?

— А что тут такого? Как сказал бы один мой знакомый, Светлый, кстати: десять тысяч лет ловли рыбы… Такой опыт не пропьешь. Слышу — в кустах шуршит-ломится. Чисто телок на водопой сквозь лопухи прет. Вылез и давай меня глазами нехорошо сверлить. Тут-то щучка и подошла, стала рядом со мной в засаду. Я ее — хвать! Ты зенки выпучил, а потом, когда меня через Сумрак разглядел, а у меня-то облик за столько лет о-го-го какой наработан, со страху в туман-то и вывалился. Тут тебя и засосало. А силы в тебе с рыбий нос. Какой, ты сказал, у тебя уровень?

— Шестой… — нехотя буркнул я. Чем тут гордиться? Перед вторым-то? Который к тому же столько живет на этом свете.

— Как ты вообще Иным стал?

— А-а… Родился я тут в райцентре по соседству, в Ивановском, жил, учился в школе, потом служил во Внутренних войсках, в разведроте, сержант. После дембеля путь ясный был — пошел служить в СОБР в областном центре. Послали нас как-то на непонятное задание в район: не то в оцеплении стоять, не то антитеррор страховать. Когда на дачах заварушка началась, через нашу засаду какой-то шустряк ломанулся, я его догнал и отключил. Приехали его забирать двое мрачных мужиков, мы думали, эфэсбэшники. Посмотрели на меня, переглянулись и уехали с задержанным. А позже в городе ко мне подошли, объяснили…

— «Приютили, подогрели, обобрали…», хавай я ртом пшено…

— В тот год я стал единственным по области инициированным Иным. И среди Светлых, и среди Темных, насколько я знаю. Учили меня, учили, до шестого уровня дотащили… за уши. Подсказали, как жить. Да я и сам знал: надо заочно окончить институт МВД, получить лейтенантские погоны и честно служить на благо Отечеству. Вот только вместо СОБРа пришлось в участковые пойти.

— Что ж так?

— Приехал как-то в родной поселок, встретил одноклассницу. Влюбился. Она уж мединститут окончила, устроилась врачом в Знаменке. Ей пообещали квартиру. Случайно я знал, что у них тут такой большой некомплект участковых, что районные власти тоже с ходу квартиру дают. Я как раз институт оканчивал. Сходил к начальнику РОВД на прием, тот: пиши рапорт, беру. В результате мы по программе поддержки молодых семей домик получили. Вот с тех пор кусок района с двадцатью семью деревнями мой. А в областном НД я долго напрашивался в дозорные по нашему району, хотя бы во внештатные. Там долго смеялись, но потом кто-то за меня словечко замолвил, думаю, из тех «эфэсбэшников», получил я внештатника. Мне так и участковым работать спокойнее.

— То есть живешь почти обычной, человеческой жизнью, Витя. Надеешься, что кто-то из детей Иным станет?

— Надеюсь.

— Я тоже надеялся… Надеюсь. Века идут — хрен на рыло. Скольких уж схоронил. Любимых, детей, внуков, правнуков. Потомков не счесть, а Иных среди них нет. Представляешь, у каппа, японских водяных, случаются потомки-Иные. Даже Светлые, из них обычно хорошие целители выходят. Вся эта европейская мелкая темная шушера: русалки, ундины, водянички, блудицы, букавацы тоже плодятся… плодились… и тоже случались у них дети-Иные, я со многими знаком… был. Кто сейчас из них жив, не знаю, водяной народ по всему миру скрытно старается жить, нигде нас люди не любят. Да и я давно нигде не бывал, последние века все в России живу, разве что в Европу пару раз выезжал, просили сильно. Ну да что я все о себе да о себе. Что-то я сегодня рассентиментальничался, пить мне воду ртом, разговорился с тобой чересчур.

Помолчали. День перешагнул через свой экватор и потихоньку близился к вечеру. Июньская зелень в этой далекой от городов местности буйно радовалась жизни и сама радовала глаз. Костерок наш потух, уху мы доели, в себя я пришел уже давно. Можно было уезжать. Но не каждый раз встретишь такого собеседника. Да и чтобы вот так старый Иной, неважно, Светлый или Темный, разоткровенничался под настроение… Может быть, это мое самое большое приключение, самый интересный разговор в моей жизни.

— А чего к нам в Тишингу приехал?

— Да у вас тут анекдот вышел. Братьев Симкиных знаете?

— Кто ж их не знает. Алкаши, лентяи, мелкие пакостники. А в завязке — работяги каких поискать. Но вот не могут долго продержаться. Как в запое, так распродают все, что в доме есть. Как-то раз половину шифера с крыши сняли и пропили. Допьются до чертиков, до состояния, когда пропивать уже нечего, — через неделю, глядишь, уже люди. Уже по хозяйству суетятся, уже к ним народ окрестный бежит, нанимать умельцев что-то отремонтировать или построить. Опять крыша шифером покрыта, опять куры во дворе кудахчут. А потом где-то угостятся, и пошло все по кругу.

— Ага. Так вот: поступило на них заявление от Полянского Н. К. О краже. Ну, меня и направили провести первичное дознание, рассмотреть сообщение о преступлении в порядке статей 144, 145 УПК России. Ведь мы, участковые, — «универсальные солдаты», к любой дырке затычка. Служебную машину, конечно, не дали, а своей пока не обзавелся. Пришлось у тестя «ниву» выпрашивать. Он расщедрился — бери. На всякий случай кинул в нее спиннинг, мне давно говорили, что здесь рыбалка хорошая, и сюда.

— Еще б ей не быть хорошей, забочусь о местной рыбе, — буркнул Борисыч. — Так что там Симкины учудили?

— Вот именно — учудили. Зашли к Полянскому денег занять. На самогон, видите ли, не хватает, точнее, вообще ни шиша нет. Тот их дальше сеней не пустил, денег не дал. Через полчаса возвращаются с мешком пшеницы — купи. Полянский посмотрел — хорошая пшеница, пригодится. Купил. Симкины тут же ушли. Хозяин решил мешок к другим мешкам, которые в сенях стояли, поставить. Поставил, а тот так на место стал, как будто тут и стоял. Задумался хозяин, откуда у алкашей этот мешок? Вышел на крыльцо покурить, глядь, а к порогу как бы две дорожки из редких просыпавшихся на землю зернышек ведут, видать, дырочка в мешке где-то была. Но почему две? Одна должна быть. Он по следам и пошел. И получился себе такой круг от порога до порога. Особенно на пашне, что за его огородом, следы хорошо видны были. Тут он и смекнул, что когда братья в первый раз к нему заглянули, то сперли мешок, а потом вернулись и толкнули хозяину его же добро. Видно, так трубы горели, что отойти подальше да продать похищенное кому-то другому сил не осталось. Он к Симкиным. А те уже умиротворились самогоном, купленным на средства от удачно проведенной операции, и в добром расположении духа тут же во всем и сознались. Было это на той неделе. Когда я приехал, они запираться не стали, протокол с показаниями сразу подписали, так что я решил вот порыбачить да на вас набрел.

— Вот же пескари глупые, жрать мне ртом блины! И что им светит?

— Скорее всего возмещение убытков и общественные работы. За незначительностью и учитывая чистосердечное признание.

— Раньше таких в ЛТП лечили. Были такие лечебно-трудовые профилактории с принудительным лечением для алкоголиков. На «химии» тоже сидели. Помню…

Слова Борисыча были прерваны появлением двух навороченных внедорожников, пробравшихся сквозь бурьян по моей едва заметной колее на берег реки неподалеку от того места, где мы расположились. Рыбаки?

Из джипов вылезла целая толпа народа: четверо мужчин в дорогом полуспортивном прикиде и три девки шлюшачьего вида. Явно из города поболее нашего райцентра, наших я в лицо почти всех знаю. Мужики начали разгружать вещи, натягивать тенты, расставлять складные столы, стулья, сооружать кострище с мангалом. Основательно так выехали на природу.

— Не нравятся мне что-то эти пикникеры, — вдруг сказал Борисыч.

— Что-то через Сумрак разглядели? — поинтересовался я. — Что-то в аурах?

— Буду я еще на них через Сумрак глядеть, ауры разглядывать. Я столько на таких за свою жизнь нагляделся, что за версту гнильцу чую. С душком людишки.

— Кто бы говорил, Темный.

— Заладил, Темные — Светлые. Чем мы отличаемся друг от друга?

— Ну… — Я лихорадочно вспоминал формулировки из школьного учебника.

— Да ничем, если по сути. Моральными табу, придуманными самими же. Люди мы. Все равно люди, будь ты хоть Величайшим магом.

— Борисыч, а что, были случаи перерождения из Темных в Светлые и наоборот?

Старый Иной пристально посмотрел мне в глаза.

— Оно тебе надо — знать лишнее? Чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Мой ответ «нет», корми меня в рот морковкой.

* * *

Я бы продолжил наш разговор, но тут к нам подошел один из приехавших мужчин. Скучным голосом он предложил нам убраться, дабы не мешать отдыху заслуженных людей, и даже вежливо предложил компенсацию за перемещение в виде бутылки водки. Я, когда закончил разбираться в деревне с «делом Симкиных», переоделся в штатское и сейчас смотрелся таким же простым рыбачком, как и Борисыч. Пришлось достать из машины удостоверение и поинтересоваться, по какому праву товарищ тут распоряжается. Товарищ тоже достал свои документы и оказался совсем уж крутым товарищем, точнее, господином из областной прокуратуры. Он убрал свою водку в пакет и все так же скучно, но еще более противным голосом велел убираться куда подальше. Дал три минуты на выполнение приказа. Мы с Борисычем переглянулись, он едва заметно мне подмигнул — наверняка что-то задумал, понял я и не стал лезть на рожон, а просто собрал и закинул в «ниву» наши нехитрые пожитки. Прокурорский подчеркнуто внимательно смотрел на часы. Сучара, понимает, что я целиком в его власти — накатает телегу, что я, к примеру, бухал и занимался браконьерством, вон сколько у него свидетелей. А на моей стороне только неясная темная личность. Через пяток минут мы убрались, как нам было сказано.

Отъехав метров на сто, я остановился.

— Что будем делать, Павел Борисович? Ведь мы же так просто это не оставим? Я, к сожалению, ничего не могу применить, кроме простеньких заклятий. Шестой уровень, да. Но вы-то с вашим вторым наверняка можете…

— Дурак ты, лейтенант, хоть и старшой. Конечно, я могу иной раз такое отчебучить, что и Великим не снилось, — десять тысяч лет практики, лопай я ртом раков. Но ты хоть слышишь себя: применять магию, когда тебя простейшие существа мордой в грязь ткнули? Светлый, ты ухи объелся? Это я, Темный, должен тебе, хоть и внештатному, но дозорному, к тому же участковому уполномоченному милиции, лекцию читать о границах применения спецсредств? Запомни, сынок, никакой магии против неравных. Мы их и так уделаем, хомячь я кашу ртом.

— Как?

— Каком кверху. Кто у нас разведчик, ты? Ступай присмотрись, что там у этих прокурорских. Включи мозги, они у тебя где-то здесь должны быть. — Он больно постучал своим крепким пальцем по моему лбу. — И аккуратнее, не шуми так, как давеча, когда ты на меня выломился. Хотя они небось уже начали глаза заливать.

* * *

Они начали, но не все в равной степени. Один уже спустил на воду надувную лодку и делал очередную ходку к речке, тащил что-то в руках. Я присмотрелся — автомобильный аккумулятор. Лодка была без мотора. Все понятно — электроудочка. Ага, вот и большой подсак для сбора плавающей вверх брюхом добычи, и сеть, в которую течение будет сносить убитую током рыбу. Полное скотство, после таких электроудочников не то что рыбешки, лягушек и ужей не остается. Что делать?

Отвлечь внимание, посеять панику, в это время провести диверсию. Чему-то ведь меня учили, не только же показания с братьев Симкиных снимать. Трескай я сало… ротом!

Браконьер опять пошел к джипу, видать, еще что-то решил прихватить. Я короткими перебежками промчался от кустов к лодке. Однако как все удачно расположено: лодка на воде рядом с поваленным деревом, аккумулятор на краю невысокого глинистого бережка. Обломил с дерева притопленную ветку, на острый подводный обломок насадил борт — раз. Придавил глину, чтоб осыпалась, уронил железяку в воду — два, аж зашипело. Плавайте — рыбачьте. Если сможете.

И опять в кусты. Что бы еще этакое придумать для повышения качества отдыха этим любителям природы? Ежа им в палатку закинуть? Жалко зверька, да и пойди найди его. Пчел бы каких-нибудь? Муравьев? Осы! Я же видел неподалеку осиное гнездо на раките. Где же оно? Ага, вот. Эх, маловато в домике тигриц. Но с полтора десятка наберется.

Я снял с себя футболку и одним быстрым движением плотно в несколько слоев обмотал гнездо вместе с разъяренными насекомыми. Оторвал шар от ветки и не торопясь понес его к поляне. Чтобы подбросить его поближе к отдыхающим, пришлось слегка подождать. За это время я успел выслушать все те «добрые» слова, которые высказал наш наглый знакомец незадачливому электроудочнику. Потом я успел услышать и более энергичные восклицания остальных участников попойки. Они усилились, когда начали подлетать те осы, которые не застали свой дом на прежнем месте, но сумели его обнаружить около незваных гостей.

* * *

Когда я вернулся к машине, мой «напарник» лежал на травке вверх немалым пузом и мирно посапывал. Я-то надеялся, что он придумывает какие-то необыкновенные кары для гадов, осквернивших район его базирования, посягнувших на его рыбные запасы. Что он роется в своей необъятной многовековой практике, подбирая способы наказания. А он дрыхнет себе!

— А, вернулся. Рассказывай. — Темный раскрыл глаза и сел.

Я сухо отрапортовал о выполнении задачи. Павел Борисович внимательно посмотрел на меня.

— Спасибо, Виктор, за то, что сберег моих рыб, раков, крыс и прочих бобров. Да-да, метров в пятидесяти ниже по течению я недавно поселил бобровое семейство. Конечно, электроудочкой их не убьешь, но уйти они после такого могут. Мне не хотелось бы. Теперь гости не смогут браконьерничать. Даже если сети поставят, то в этой коряжистой реке вынуть их из воды целыми вряд ли получится. К тому же сейчас давление повышается, рыба неактивна, мало перемещается, в сети не полезет. Если что, я обрывки завтра уберу. Осы — ну, это в тебе уже злость и обида говорили. Кто эти люди, которым ты так подгадил отдых, что ты о них знаешь, чтобы так над ними… подшутить?

— Ну как же, Павел Борисович, я же должен был…

— Ага, в кустах прятаться. Заклинаниями шарахнуть хотел. Боевыми. Меня подбивал. Допустим, я бы сейчас чудовище Гримпенской трясины…

— Так это правда? Оно существует?

— …на них наслал, так потом меня если не Инквизиция, так обычные следователи до печенок бы достали. Опять менять местожительство и документы? Или топить подряд всех, пришедших по мою душу? Пойми, я тебя одного послал, чтобы до тебя предметно дошла одна простая истина — не множь действий свыше необходимого. Исключай избыточность. И да, отвечу тебе: не знаю, я его никогда не видел, а сэр Артур-Игнатий на мой подобный вопрос лишь хитро ухмыльнулся в усы.

* * *

Я подвез Павла Борисовича до Тишинги. Мы уже прощались, а я все думал: сказать или нет? Но когда старый Темный выходил из машины, он сам вдруг замешкался и спросил меня:

— Ты не обратил внимание на ауру этого прокурорского?

— Так вы все же его прощупали… Обратил. Потенциальный Иной, я только не понял, к чему он склоняется.

— Темный. Не самый слабый. Может добраться до третьего уровня. Уж поверь мне, старику.

— Это находка для Дневного Дозора.

— Хм… А если никакой Дозор о нем не узнает?

— Два «хм». НД от меня не узнает, точно. В конце концов, я внештатный, рапорт писать не обязан, да и вообще маг слабенький, мог и не разглядеть.

— Ой, темнеешь, Светлый. Смотри, докатишься до дна, — ухмыльнулся Борисыч. — А я не сотрудник ДД. Я вообще — эгоист. Темный до мозга костей, оно мне надо — плодить конкурентов? Найдет его кто из Иных — пожалуйста, не найдет — я не заплачу. А ты, Витя, будешь у нас в Тишинге, заходи. Вон он, мой домишко, второй справа на бугре. Порыбачим. Я тебе свои мемуары почитаю. Все же нас, Иных, двое с тобой верст на сто в округе. Надо общаться. Вкушать мне устами…

— Безе? — предположил я.

И мы оба засмеялись, заржали в две глотки.

Content

Сергей Ерёмин
Внештатный сотрудник