Александр Сальников

Почини мою куклу, старик

Туман молоком наполнял пространство от земли до неба. Укрытые им деревья сливались в монолитный коридор. Нависали над дорогой тяжелыми снежными шапками.

Илья впервые видел такой туман — порождение лютого мороза. Вахтовики из местных говорили, что подобных холодов не было уже лет пять и переправу закроют раньше обычного. Перспектива застрять в этом захолустье еще на месяц не радовала. Прикинув шансы, он сторговал в аренду у сменщика древний «Москвич», залил его под завязку, прихватил канистру и выехал засветло.

Он не учел одного — тумана. Тот подкрался незаметно, вышел из леса, мягко ступая кошачьими лапами, съел и без того бедный рассвет.

Уже часа три Илья не выпускал стрелку спидометра за отметку «сорок». Черепашья скорость измотала нервы. Едва он убедил себя, что времени с запасом, как в скрип и рев сына российского автопрома добавился новый звук. Справа тревожно застучала шаровая опора.

— Этого еще не хватало, — пробурчал Илья, на всякий случай поплевал через плечо и вновь впился взглядом в туман.

Холод взбил молоко в сметану. Она растеклась по дороге, залила обочину, попыталась просочиться в машину и, встретив отпор радиатора, пошла на хитрость. Спрятала от Ильи старую трещину в асфальте, с годами выщербленную нефтевозами до колдобины.

«Москвич» споткнулся, завалился вправо и ткнулся бампером в сугроб. Илья ругнулся и выскочил наружу.

Мороз обжег ноздри, в момент закупорил их ледяными пробками, выбил слезу. Иней склеил ресницы. Колесо скособочилось под крыло и сразу заявило — ты здесь всерьез и надолго.

«Главное, чтобы не насовсем», — подумал Илья и обмер. Машин он по пути не встречал.

* * *

Часы показывали полдесятого вечера, когда Илья потерял надежду. Она уступила отчаянию, которое сменила злость. Злость на водителей, сидевших по теплым норам, на раздолбая — хозяина «Москвича», держащего машину без запаски, которую можно было спалить без зазрения совести, на проклятый туман, который все так же вился в свете фар. И, прежде всего, на себя. За то, что смалодушничал — не стал жечь покрышки, а вылил всю канистру в бензобак. За то, что отправился сломя голову в эту поездку. Что так и не купил себе нормальную ушанку вместо дурацкого шерстяного чулка.

Мотор кашлянул последний раз и заглох. Салон захлебнулся холодным безмолвием. Илья перекрестился и, натянув до бровей шапку, нырнул в белый кисель.

Плотный воздух сразу облепил его, сбил дыхание, сковал движения. Куртка встала колом и целлофаново захрустела. В тишине ночи звук получился оглушительный. Илья прикрыл нос рукавицей и зашагал по дороге, пытаясь держать бодрый темп.

Поначалу у него это вышло. Спина взмокла, лицо покрылось ледяными ворсинками. Но со временем идти стало тяжело, одежда перестала греть. Ноги до колен превратились в протезы. Илья уже не чувствовал холода, одну только усталость. Захотелось лечь в сугроб и поспать.

От этой мысли его отвлек собачий лай. За поворотом горели светом десятки окон. За поворотом было тепло.

Последний рывок дался тяжело. У забора Илья понял, что не сможет поднять руки, открыть калитку. Не сможет даже крикнуть. Он просто стоял, привалившись к ограде, и смотрел, как прыгают по стеклу блики от телевизора, а за соседним окном женщина в белом платке месит тесто. Потом Илья медленно сполз на землю и под заливистый собачий лай подумал: «А ведь почти дошел… Почти…»

* * *

Было мягко и уютно. Илья сладко потянулся и открыл глаза. Он лежал под пуховым одеялом в небольшой, но светлой комнате, а у изголовья сидел мальчик лет семи. Бледное веснушчатое лицо перекосилось — улыбка ему не шла.

— Привет! Это мы с Лялей тебя нашли, — малец вытянул вперед руку с куклой. Левое веко старой игрушки запало, и оттого казалось, что она жеманно подмигивает. Мальчик заметил это и встряхнул кокетку. От белых горошин на ее когда-то пышном синем платье у Ильи запестрело в глазах. — А как тебя зовут, дядь?

Представиться Илья не успел.

— Степка, а ну не лезь к дяде, — донеслось из-за двери, и в комнату вошла та самая женщина в платке. В руках ее ароматно дымилась большая кружка. Желудок Ильи отчаянно застонал. — Не серчайте на него, — сказала женщина, когда мальчишка, насупившись, вышел. — Хворый он. — Женщина помолчала, глядя на дверь. Потом стряхнула задумчивость и улыбнулась Илье, — меня Татьяной звать.

Татьяне явно не хватало общения. Пока Илья хлебал обжигающий куриный бульон, она успела рассказать всю свою биографию. Что живет она в этом поселке давно. Что муж ее месяцами валит деревья на просеке. А она все по хозяйству больше. Вот только Степка, племяш, — одна отрада и есть. Сирота он. Уже год как, а до того в городе жил, за станцией. А переправу закрыли, так что машину с хлебом раньше чем через неделю и не жди. Куда там лекарства какие, все из тайги.

— Повезло тебе, Илюша, — говорила она, глядя, как тот допивает третью порцию, — не поморозился почти. Сам-то кто будешь? — спросила Татьяна, но, видя, что сомлевший больной едва ворочает языком, сжалилась. — Ну, спи, спи. Наговоримся еще.

* * *

Наверное, в роду у Татьяны были колдуньи. Ее отвары и притирания сотворили чудо — на пятый день Илья встал на ноги. Женщина и правда много времени проводила со скотиной, а потому оставляла Степку с Ильей. За дни вынужденного безделья они сдружились. Мальчик исправно навещал «дядь Илью», носил еду в постель, помогал, как мог. Илья же платил ему историями, выдуманными и реальными, мастерил из бумаги кораблики. С игрушками в поселке было явно не ахти — мальчик постоянно таскал с собой Лялю.

Из-за нее они и повздорили.

— Слушай, Степка, — спросил как-то Илья, пытаясь сквозь помехи уследить за ходом футбольного матча. — А чего ты все с этой куклой возишься? Давай, я тебе пистолет смастерю, что ли? Ты ведь уже взрослый парень, а парни не играют в куклы.

— А я не играю, — тон мальчика заставил Илью оторваться от стремительной атаки «Зенита». — Мы дружим.

— В смысле? — не понял Илья.

— Мы с ней разговариваем. Она купаться любит, про море мне все время рассказывает, а я ей про поезда. Я про поезда все знаю. Мой отец обходчиком был. А вот моря я не видел, — вздохнул Илья. — Мама все обещала, да так и не успела меня свозить.

— Хорош заливать-то! Выдумываешь все, — Илья взлохматил Степкину вихрастую голову, и, встретив не по-детски суровый взгляд, понял, что ляпнул лишку. — Она ж игрушечная, Степ! Она говорить не умеет.

— Умеет! Она у меня в голове говорит! И голосок у нее тоненький-тоненький! — возмутился Степка. Илья тактично промолчал. Слова Татьяны о здоровье мальца приобрели новый смысл. — Не веришь, да? Ну и не надо, — нахмурился мальчик и соскочил с дивана. Прежде чем выйти из комнаты, он добавил: — Между прочим, это она сказала, почему Дик лает.

* * *

На следующий день Степка утонул.

Все утро он донимал тетку, просил отпустить покататься на санках. От былого мороза не осталось и следа — погода наладилась. Пушистыми хлопьями повалил снег.

Илья, пытаясь загладить вину, поддержал парня, обещал присмотреть. Татьяна не устояла и разрешила.

Крутой спуск к реке отлично заменял горку. Степка катался и визжал от радости. Старательно пыхтел, волочил за собой санки, взбираясь на кручу. Его обычно бледное лицо раскраснелось и стало таким же розовым, как у Ляли. Он забыл о размолвке и вовсю балаболил, предлагал прокатиться. Илья смеясь, отказался наотрез. Сослался на возраст, говорил, что санки для троих маловаты…

Лед треснул, и Степка ахнул с головой в студеную воду.

Илья кубарем скатился с обрыва. Кричал на бегу, звал на помощь.

Выныривая, мальчик орал на одной пронзительной ноте. От поселка темными точками заспешили на подмогу. Илья распластался лягухой, подполз к полынье и увидел, как варежку с зажатой в ней куклой стремительно затягивает под лед. Кинулся вслед, окунул руку по плечо, схватил под водой игрушку и натужно рванул.

И вдруг почувствовал, что Степка отпустил куклу.

Вынутая на свет божий мокрая Ляля поджала губы в скорбной улыбке, тихой грустью поминая своего хозяина. Илья обессилено перевалился на спину и понял, что плачет.

* * *

Тело так и не нашли. Ни в тот день, ни на следующий.

Вечером вернулся муж Татьяны, Егор. В доме собралось человек десять. Женщины утешали рыдающую в голос хозяйку, мужики пили молча.

Разошлись к полуночи. Уверенный, что уснуть не удастся, Илья все же пошел к себе. Степкина игрушка ждала его на подоконнике.

— Можно я оставлю это? — внезапно спросил Илья Татьяну, которая в прострации мыла посуду.

— Что? — встрепенулась женщина.

— Оставлю ее себе, — показал Илья куклу.

Татьяна побледнела, замерла и вдруг взорвалась:

— Убери, убери эту дрянь с глаз моих! — она спрятала лицо в ладонях и запричитала. — Это все Прохор! Кукольник! Он говорил — все будет хорошо! Говорил! Мы так надеялись, так надеялись! Мы так…

Егор, вышедший на крики, сгреб жену в охапку и затолкал в комнату. Молча сел за покрытый клеенкой стол. Медленно взял стакан, сушившийся кверху дном на расстеленном полотенце. Плеснул на два пальца. Выпил и задымил сигаретой.

Из-за двери слышались женские всхлипы. Егор запустил пятерню в бороду и застыл.

Дым тонкой струйкой поднимался к потолку, танцуя вокруг зеленого пластмассового абажура. Сигарета тлела, превращаясь в скукоженный серый столбик. Он мелко дрожал вместе с душащими фильтр пальцами.

Илья глянул на Лялю и вдруг осознал, что непременно должен встретиться с этим Прохором:

— Где мне его найти? — голос прозвучал глухо.

Илья замялся, подбирая слова, чтобы объяснить Егору и самому себе, кого и зачем ему непременно нужно увидеть…

Но они не понадобились.

— За колодцем, — не глядя, процедил Егор.

* * *

Дом Кукольника стоял на окраине поселка. Впрочем, дом — это сказано громко: балок на колесах. Синяя краска облупилась, местами свернувшись причудливыми листьями, и навевала Илье мысли о заброшенном дендрарии. Прожектор, прилаженный к сосне, нервно бросал дрожащее мутное пятно света у лестницы. Он словно предупреждал — укрытая снегом чаща полна хищников. Или даже чудовищ.

Илья вынул из-за пазухи куклу. Ляля все так же улыбалась, успокаивая разыгравшееся воображение.

— Господи, что я делаю? — пробормотал Илья, сжал куклу покрепче и, в два шага одолев ступени, постучал.

Дверь отворилась, обдав Илью тяжелым теплом и смесью затхлых запахов.

— Чем обязан? — нахмурил брови патлатый старик.

«Чем обязан» не вязалось с растянутым замызганным свитером, ватными штанами и валенками. Прожектор услужливо вспыхнул и высветил обветренное, почти бурое скуластое лицо. Лоб, распаханный бороной времени, впалые щеки, подернутую сединой щетину. И стеклянный немигающий взгляд выцветших глаз.

— Доброй ночи. Вы Прохор? Я… — начал было Илья и замешкался. Взгляд старика внезапно обрел глубину и оцарапал до озноба. Рубанул наотмашь и вернулся, остановился на кукле.

— А, ты с Лялей пришел, — протянул дед и добавил, — да, я — Прохор. Входи, — прозвучало приказом.

Илья повиновался. Он миновал «тамбур», протиснувшись между поленницей вдоль стены и гроздью телогреек на вешалке, и очутился в комнате.

На удивление длинной комнате.

Тусклый свет лампочки выхватывал из полумрака стол у железной кровати, убранной линялым полосатым матрацем. Справа, под оконцем, грозно темнела печка-буржуйка, скорпионом вонзившая хвост-трубу в стену под потолком. Между ними сиротливо ютился явно самодельный табурет.

Полированные книжные полки, поставленные друг на друга вдоль стен, и массивный секретер выглядели здесь незваными гостями. С них на Илью пялились куклы. Большие и маленькие, новые и побитые жизнью, наряженные и раздетые — они наблюдали.

Сотни неживых глаз поблескивали в неровном свете мигающего электричества.

Илья остановился в нерешительности.

— Давай сюда, — вернул его к действительности голос Прохора.

— Что?

— Лялю давай, — повторил старик и, получив куклу, кивнул. — Присядь пока. Выпить будешь?

Илья опустился на табурет. Голова кружилась. Ему почудилось, что в комнате запахло ландышами.

— Вчера мальчик утонул. Степан, — начал Илья.

— Ну, как хочешь, — перебил его Прохор и оторвал кукле голову. Держа ее в руке, он положил тело на стол, взял в другую алюминиевую кружку и замер, зажмурился.

Шумно выдохнул и приник губами к игрушечному горлу, прогнулся назад, словно допивая до дна стакан.

Во рту у Ильи пересохло. По коже пробежал озноб.

Кукольник скривился. Боль мелкой рябью подернула застывшую сеть морщин. Прохор закашлялся и, переведя дух, сделал три шумных глотка из кружки. Лицо его разгладилось:

— Точно не будешь?

Илья молча принял кружку и отхлебнул. Горло вспыхнуло, и в желудке теплом взорвался спирт. Илья глубоко вдохнул, наполнив легкие ароматом ландышей, и почувствовал, что безнадежно пьян.

Кукольник хмыкнул, взял со стола не то щипцы, не то ножницы, и нацепил очки. Сдвинул их к кончику носа и принялся вытягивать из кукольного тельца обрывок резинки.

Илья осоловело таращился на левую дужку, залатанную куском проволоки. Взгляд лениво пополз вниз. Задержался на желтых, перечеркнутых ступенями наростов, ногтях Кукольника. Его пальцы порхали над узелком, возвращая Ляле ее белокурую голову. Они кружились, прыгали, вились и сплетались.

От этого зрелища Илью замутило, и он принялся разглядывать кукольную шапку — ушанку, сшитую из куска лежащего рядом рукава шинели. Стежки белой нитки на серой шерсти были так ослепительны, что Илья не выдержал — отвернулся, уставился в полумрак стеллажей.

И тут же потревоженный полумрак всколыхнулся. Зашевелился, зашептал вразнобой хором голосов. Илье от чего-то вдруг стало стыдно, и он отвел глаза.

Кукольник уже закончил и теперь придирчиво рассматривал свою работу.

— А где вы их всех берете? — кивнул на полки Илья.

— Их? — удивленно вскинул бровь Кукольник.

Илью снова накрыла с головой волна смущения:

— Ну, да… Всех этих кукол…

Прохор не ответил. Взгляд старика обдал Илью холодом, потом на мгновение вспыхнул радостью и потух. Морщинистое лицо спрятал занавес сальных волос. Казалось, что склонившийся над куклой Прохор внимательно вслушивается во что-то. Тишина накрыла колпаком трещавшие в печи дрова. Стонущий за окном ветер, будто испуганно, притих. Один лишь наглый будильник рвал молчание мерной капелью секундной стрелки. Илья понял, что и сам затаил дыхание.

— Молод, — сухо, бесцветно произнес Прохор в пустоту. Помедлил, и уже уверенно добавил: — Да, молод.

Уверенность плохо спрятала разочарование. Старик хмыкнул и слегка поводил рукой, держащей куклу. Ляля захлопала в такт ресницами и оказалась на столе перед Ильей.

— Все. Идите, — обронил Прохор.

Илья молча взял куклу и пошел к выходу. На пороге он обернулся:

— Но… Что это? Зачем вы мне ее отдали? Я ведь не для того пришел! Я…

Илья опешил, пытаясь вспомнить, для чего он здесь.

Прохор выждал, но, так и не услышав продолжения, пожал плечами и грустно произнес:

— Ступай, Илья.

Тот молча вышел.

Кукольник усмехнулся и тут же надсадно закашлялся. Махом осушил кружку, отер выступивший пот и закутался в лоскутное одеяло.

— Чертовщина какая-то, — прошептал Прохор. — Чертовщина какая-то, — передразнил он, глядя в разинутую пасть печки. — Чертовщина?

Угольки в буржуйке весело подмигнули, но промолчали.

* * *

«Чертовщина какая-то!» — думал Илья, стараясь не оступиться с проторенной им же, но уже порядком запорошенной снегом тропинки.

Ветер пытался повалить его навзничь, залепить глаза холодными хлопьями. Илья уже добрался до ограды у дома, когда вспомнил, зачем он ходил к Кукольнику. Вспомнил сразу, вдруг. И весь разговор с Прохором, все взгляды и движения превратились в чудовищный, абсурдный балаган.

Ноги стали ватными. Ветер как будто прознал об этом и решил воспользоваться моментом. Илья согнулся, борясь с напором, но не удержал равновесия — плюхнулся на колени.

— Да что же это! Что тут вообще происходит? — закричал он. Слова увязли в набитом снежинками воздухе. Илья поднялся и решительно дернул калитку на себя. — Все, все. Завтра же уеду. Утром. Бред какой-то. Колдовство. Вуду, мать его. Куклы, кукольники, голоса. Я тут свихнусь с ними. Что молчишь? — Илья сдавил Ляле горло. Свет фонаря упал на ее лицо. Между ресниц игрушки набился снег, и от того она казалась ослепшей. Илья размахнулся, чтобы зашвырнуть куклу подальше в сугроб. И не смог. — Ты! Тварь пластмассовая! Что скалишься?

Ослепшая Ляля кривила в улыбке пухлые губы.

Илья обессилено ссутулился и заплакал.

— Чего кричишь? — донеслось из-за спины.

Илья оглянулся.

На пороге, кутаясь в полушубок и выбивая чечетку тапками на босу ногу, стоял Степка.

— Чего кричишь-то? — повторил мальчик. — Заходи, замерзнешь.

— Я принес тебе твою куклу, — только и смог выдавить Илья.

— Мою куклу? — удивился Степка. И с достоинством произнес: — Парни не играют в куклы, дядь Илья.

— Степан, а ну живо в дом! — крикнула Татьяна из сеней. — Застудишься!

— Лялю, — прохрипел Илья и протянул дрожащей рукой игрушку мальчику. — Я принес твою Лялю.

— Теперь она твоя, — хитро улыбнулся Степка.

Вместо престарелой модницы Ляли рука сжимала малыша-пупса. Розового и голого. В одной лишь шапке-ушанке шинельной шерсти.

Визг, стремительно упавший до сиплого мычания, вырвался из горла Ильи. Он попятился, споткнулся, упал, поднялся, распахнул калитку и, скуля, бросился прочь, не разбирая дороги.

Илья бежал, пока держали ноги, пока не лопнули легкие, не взорвалось сердце. Потом полз на карачках, натыкаясь на стволы деревьев, кусты, ломая наст, царапая руки коркой. Последние силы он потратил, зарываясь поглубже в снег. В темноте ему стало тепло и покойно.

* * *

Кукольник спал и видел сон из той далекой жизни, когда он еще не был Кукольником. Из той жизни, когда он был счастлив. Когда он не слышал голос, шепчущий о предназначении. Когда палец не ткнул в место на карте, глухое место, где до него, Прохора, не селился ни один из людей, но куда, как магнитом, тянет теперь всех тех, кто сможет переиграть костлявую. Жить в скрытом от праздных глаз поселке. Просто жить.

Кукольник спал. Ему снилось море, лижущее горячий песок. Женщина, снимающая синее платье в белый горошек. Бисеринки пота на загорелой коже.

Ему хотелось шепнуть этой женщине: «Нет, я никогда не отпущу тебя». Но это ничего не изменит: она любит купаться в грозу.

Женщина улыбается и целует его, оставляя на губах вкус персика. Ее кожа пахнет ветром, а волосы — цветком с длинным названием.

Ему хотелось сказать ей, что скоро они снова будут вместе. Поселок станет городом, а Кукольник — пасечником, ведь он с самого детства мечтал ходить в широкополой шляпе и вынимать сочащиеся медом прямоугольники из жужжащих домиков. Но время течет слишком медленно. Поэтому он просто молчит. Смотрит на игривых барашков на лазурном поле, чувствует кожей ее тепло и молчит. Он счастлив.

В шелест волн ворвался рокот мотора. Под нарастающий рев Кукольник проснулся. Кряхтя, поднялся с кровати и сунул полено в тлеющие угли буржуйки. Плеснул воды в алюминиевую кружку, разбавляя спирт.

Машина на улице встала, хлопнула дверца, снег взвизгнул, и под тяжелыми шагами заскрипели ступени.

— Слышь, дед, — поспешно закрыл дверь балка здоровый детина, заполнив сразу полкомнаты. Стряхнул с шапки снег, затопотал унтами и затараторил: — Там мужик замерз. Насмерть. Километров десять.

Кукольник подошел и ткнул пальцем в карман пуховика:

— Ну-ка, дай-ка!

— Я это у него из кулака едва выковырял, — смутился вдруг парень и опустил пупса в треухе в протянутую ладонь Кукольника. Тот развернулся и пошел к столу:

— Выпить будешь?

— Ты что, глухой, дед? — зло гаркнул здоровяк. — Я говорю — там мужик помер на дороге! Ментов надо вызвать! У тебя есть рация? Ты ж тут один на сто верст окрест, лесничий! Чего молчишь, старый? Рация у тебя есть?

Стужа взвыла и швырнула в стекло горсть снежной крупы.

— Я не лесничий. Я — Кукольник, — прошептал Прохор и отломил игрушке голову.

Content

Александр Сальников
Почини мою куклу, старик