Максим Тихомиров

Красная планета

1. Уроки марсианского

На рассвете в одном из дворов станционного поселка дурным голосом заорал петух.

Петушиный крик вдруг оборвался, сменившись низким утробным уханьем.

Что-то большое, высокое — выше телеграфных столбов — задвигалось между опустелых домов, легко перешагивая через них. Пропало в тенях среди скальных останцев на склоне отрога старой горной гряды, что полукольцом замыкала долину сразу за поселковой околицей.

Хлестко ударил одинокий винтовочный выстрел. В ответ над поселком раскатился возмущенный рев.

Солнце выпростало лучи из-за обступивших станцию холмов, путаясь в кронах и приставших к ветвям клочьях тумана. Один из лучей с явственным «Шшииииииих!» прошел сквозь колоколенку погорелой церкви, и та осыпалась кирпичным крошевом, а луч зажег в факел старый тополь у церковной ограды.

— Кто из твоих на колокольне был, а, Сергеев?

Молодцеватый военный в форме со звездой и тремя кубиками на рукаве, крест-накрест затянутый в портупеи, скрипящий начищенной кожей сапог, спрыгнул с подножки штабного броневагона и споро зашагал рядом. Был военный гладко выбрит, резко пах одеколоном и крепким табаком, усы имел аккуратно подстриженные и нафабренные. Взгляд прищуренных глаз из-под козырька фуражки цепко обшаривал окрестности, задерживаясь на миг на каждом из строений заброшенной станции.

Бронепоезд закованной в доспех змеей медленно втягивался в хитросплетение поржавевших путей. Состав прибывал на дальний путь, прячась жилья за товарным составом, в смутное время пущенным невесть уж кем с рельсов да так и оставшимся среди зарослей лопухов и ромашки.

Локомотив окутался клубами пара. Машинист отмахнул из распахнутой дверцы, и состав пошел совсем медленно. Остановился с почти деликатным перестуком буферов.

Дула корабельных пушек в спонсонах смотрели на здание вокзала сквозь бреши в стенах покалеченных вагонов товарняка. Вокзал подслеповато таращил разбитые окнами на первый за три года поезд, пришедший по заброшенной ветке со стороны Абакана. Бронепоезд «Власть Советам» пробирался к затерянному среди южной тайги разъезду добрую неделю, толкая перед собой платформы путеукладчика и то и дело отправляя команду рубить на шпалы корабельные сосны.

Тайга по мере приближения к станции делалась все более неживой. Птиц и зверья встречалось все меньше, и скоро некого стало пугать резким вскриком парового гудка.

Лес опустел.

Улицы станционного поселка казались безлюдными. Провалившиеся крыши, окна без единого стеклышка, тут и там — черные следы пожарищ.

Теперь, когда состав встал, на весь белый свет пала тишина.

Лишь с треском горел тополь да осыпались кирпичи с обрубка колокольни.

— Гордиенко я туда посылал.

На боевой рубке сбоку открылся лючок. Выглянула небритая усатая личина под кожаным картузом со звездой.

— Охотник, глаз-алмаз… Был, — поправился обладатель усов и картуза, стрельнув глазами на руины церкви. — Петушок-то подсадной как сработал, а? И накинулись сразу, даром что он им на один понюх… Голодные, сталбыть, дальше некуда. Чуешь, Николай Петрович, какая тишина? Собак нет. Ворон нет. Людей, и тех не слыхать и не видать. Крысы-то хоть остались? Или и тех повысосали упыри?

Тот, кого назвали Николаем Петровичем, строгоглянул на подчиненного, но не осадил, не одернул. Проворчал только:

— Ну что ты, Сергеев, как бабка старая? Упыри… Тьфу.

— А кто ж, как не упыри? — округлил и без того выпуклые глаза «картуз». — Кровопийцы, поискать каких. Вот кто бы подумать мог, а, Николай Петрович? Как будто нам тут своих мало, так еще и эти невесть откуда на головы нам свалились. Контра марсианская!

— Отставить, Сергеев, — поморщился командир. — Командуй высадку по вагонам.

Усатая голова скрылась внутри, и через миг искаженный переговорными трубами рев раскатился по отсекам. Красноармейцы повалили наружу, строясь у вагонов.

С открытой платформы по откинутой боковой аппарели скатился «Остин-Путиловец». Броневик лихо развернулся и повел из стороны в сторону стволами «максимов».

Расчеты сноровисто снимали с других платформ полевые орудия на колесных лафетах и разворачивали их на станционные постройки.

Николай Петрович поглядывал на минутную стрелку часов — успеют ли? Успели… Сзади накатило волной сложного амбре из махры и крепкого пота.

— Где, Сергеев, мыслишь, могли твои упыри затаиться? — спросил, не оборачиваясь.

Замком поезда, неслышно вставший за плечом, кашлянул, скрипнул кожаном, надетом поверх тельника.

— Я бы на депо поставил. Пошлю людей с деревьев посмотреть, да на горку кого бегом отправлю. Только вот боюсь, басурманы терпеть нас тут долго не будут. Голодные, поди, дюже. Вон, тайгу всю повысосали на сколь верст кругом! Брать их надо чичас, пока не опомнились. Прикажите артподготовку, а, Николай Сергеевич? С наскоку их надо, как тогда в Екатеринославе? А, Николай Сергеевич?

Глянул с надеждой. Командир кусал губу.

Решился.

— Нет, Сергеев.

«Замок» увял.

— Сейчас время другое, и не Екатеринослав, не махна… Тогда они нам вообще под горячую руку попались, и мы просто испугаться не успели, а они — опомниться. Оттого мы с тобой и живы по сию пору.

Помолчал.

— Значит, так. Пушки цель на вокзал да дома. Мортиру — на депо. Броневик малым ходом на холм, пусть за кустами да деревьями схоронятся. Огня без особого распоряжения не открывать! Нам сейчас живыми взять хоть кого-то потребно. Язык нам нужен. И чтобы от диковин их хоть что-то целым осталось. Учиться у них будем. ЦИК приказал, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Сергеев.

— И вот еще что, — командир помешкал. — Мальца разведать отправь.

— Ох, — Сергеев смущенно покрутил ус. — Жалко парнишку-то. Он и так от энтих понатерпелся поболе многих…

— Знаю, Сергеев, — ответил Николай Петрович. — Но лучше него никто врага не знает. Кто еще бок о бок с ними полгода прожил? Кто еще выжил, когда всех прочих на версты вокруг пожрали? Знаешь таких? Вот и я не знаю.

«Замок» согласно хэкнул и послал красноармейца в хвост состава.

— Боец Осип Андреев в ваше распоряжение прибыл, товарищ красный командир Аввакумов! — бодро отрапортавал звонкий голосок через минуту.

Бойцу Осипу Андрееву было на вид лет десять-двенадцать. Был он худ, конопат и лопоух. Шея болталась в вороте ушитой, с чужого плеча гимнастерки. Матерчатый шлем сползал на глаза. Из под шлема неожиданно серьезно смотрели большие прозрачные, словно выжженные изнутри, глаза, странно чужие на детском лице.

— Так и не выучился по форме обращаться, — усмехнулся командир. Приобнял бойца за плечи, развернул его к притихшей станции и сказал:

— Я тебе, Осип, приказывать не могу, потому как ты ребенок, даром что повидал в свои годы такого, что не каждый и взрослый-то выдержит. Но изо всех нас, а может, и вообще из всех людей на Земле, один только ты и понимаешь, о чем между собой говорит наш враг.

— Я ж не виноват, Николай Петрович, — горячо зашептал тому в ухо мальчик. — Само как-то вышло. Я ж окромя них никого и не слышал, почитай, полгода. Как-то само получилось, что понимать их стал.

— Знаю, Ося.

Командир оглядел позицию. Бойцы оборудовали пулеметные гнезда и шанцы под орудия. Споро, без суеты, как на учениях. Только не учения это. С внешними врагами разобрались, остались враги внутренние…и еще вот эти, с неба. Пришло время бить гада, немало крови попортившего молодой республике.

Враг был ослаблен, но все еще силен.

— Мне нужно знать, сколько их там, Ося. И насколько они сильны. Мне нужен лазутчик в самом стане врага. Взрослый не справится — они уже начеку, Гордиенко подловили, он, видимо, от отчаяния уже стрелял…

— Я понял, Николай Петрович! — Оська натянул поглубже шлем. — Разрешите отправляться?

И, не дожидаясь команды, нырнул под вздыбленный вагон и дальше — в лопухи. Даже листья не шелохнулись.

— Силе-ен…, - протянул командир.

Через невыносимо долгий, полный всеобщего напряжения, час из-под бронепоезда, совсем с другой стороны, откуда не ждали, выкатился перепачканный в пыли и саже Оська. Его мигом доставили к командиру.

— Трое их всего, Николай Петрович! — выпалил он, и не вспомнив о том, чтобы отрапортовать. — Больные все, еле шевелятся. Двое на ходулях, один у экипажа летучего — он в аккурат за депо схоронен — ползает, как слизняк. Злые, как черти! Выстрелов у них осталось то ли два, то ль полтора. И голодные — жуть. Все мысли только о еде, как у зверей прям!..

Оську передернуло. Вспомнил, видать, о своей пожранной деревне на далекой Ангаре. О долгих месяцах под боком у захватчиков, пролетевших миллионы верст словно бы только для того, чтобы вволю поохотиться на безоружную дичь — да вдоволь попить теплой человеческой крови.

Ну да ничего, подумал Аввакумов. Теперь дичь отрастила коготочки и дождалась, когда хищники ослабнут — вернуться обратно домой оказалось для пришельцев непосильным делом, а болезни и притяжение Земли-матушки ослабили, превратив в добычу.

Охотники и жертвы поменялись местами.

Пусть он пока и единственный на всю Советскую Россию охотник на чужаков, но ведь лиха беда начало, а?

Аввакумов потрепал Оську по вихрастой голове.

Скомандовал:

— Сергеев! По варианту «А» — начинай!

Через минуту, выманивая чужаков из укрытий, со склона дуэтом заговорили пулеметы броневика. Мортира, оглушив всех окрест, плюнула в небо шаром фугаса, и через секунду-другую чуть в стороне от руин депо в небо взметнулся столб земли.

Из-за скривленой водонапорной башни вышагнула высоченная, не меньше самой башни, тренога с шаром наверху. С шара свешивались щупальца, сжимая предмет, из которого тянулся к баррикаде из ломаных вагонов почти невидимый в свете нового дня луч. Земля и деревья на пути луча вспыхивали, стоило ему их коснуться.

— Пли! — зычно скомандовал Сергеев, и бронепоезд дал залп.

Треножник пошатнулся от попаданий. Шар разлетелся фонтаном осколков металла и багровыми ошметками. Машина тяжко завалилась на здание вокзала в поднятом облаке каменного крошева.

Орудия стреляли снова и снова.

Все было кончено через пару минут.

Броневик волоком притащил на аркане в брезентовом мешке плененного марсианина.

Вот так-то, думал Аввакумов, глядя, как радостно вспыхнули глаза Оськи при виде побежденного врага. Скоро будем бить вас, гады, на вашей же красной земле. Не за горами уже это время!

Не за горами.

2. Лестница в небо

Февраль выдался ветреным и студеным. Вдоль Ждановской набережной мело, и вмерзшие в лед посреди Невы марсианские боевые треножники едва виднелись за колкой завесой снега. Треножники были разбиты удачными выстрелами с революционной «Авроры» еще в октябре 1917-го, да так и остались стоять в реке, бессильно свесив к воде железные щупальца и напоминая петроградцам о том, что даже межпланетным империалистам со всей их хитрой военной техникой не остановить неукротимой поступи Мировой Революции.

Прием у Гусева завершался в пять; к тому времени Оська совсем продрог. Полчаса ожидания на ветру оказались совсем не в радость. Оська устал проклинать собственную расторопность и уже даже пожалел гривенника, который потратил на извозчика. Наконец двери клиники открылись, выпуская наружу крепкую фигуру в добротной шинели и меховой шапке пирожком.

— Заждался, молодой человек? — спросил Гусев, улыбаясь. — Не терпится, небось, познакомиться с настоящим ученым?

— Ага, — ответил Оська, чувствуя, как замерзшие губы сами собой растягиваются в ответной улыбке.

Гусев кивнул, подмигнул Оське и глазами показал: идем.

К Гусеву Оська за недолгий срок знакомства проникся глубочайшей симпатией. Почти полюбил, как любил Аввакумова, который и познакомил сына полка со своим старым знакомцем сразу по приезду в Петроград. Аввакумова же Оська любил, как отца — тем более, что родного своего отца помнил уже едва-едва. Слишком много уже времени прошло с того страшного лета в сибирской тайге, когда в одночасье потерял Оська все, что в жизни имел, кроме самой жизни.

Целых восемь уже, без малого, лет.

Половина оськиной жизни.

Гусев, пряча огонек в ладонях, прикурил папиросу и неспешно зашагал по набережной. Оська пристроился рядом, пошел в ногу. Гусев глянул на него с интересом, приподняв бровь, но, супротив обыкновения, записывать в свой блокнот ничего не стал.

Весь последний месяц Гусев делал пометки в блокноте все реже, а после и вовсе позволил Оське не ходить больше на сеансы. При нем позвонил Аввакумову в Москву: «Здоров твой орел, молодая психика, крепкая… Все с ним нормально будет… Уверен, уверен…» — и распрощался с пациентом. Очень тепло распрощался, с сожалением даже — и на следующей же неделе с удивлением снова обнаружил Оську в своей приемной. Тот смотрел щенком, с надеждой и затаенной радостью. Гусев озадаченно покряхтел, махнул рукой и позволил Оське приходить, когда заблагорассудится.

Гусев был человек занятой, а Оська только-только начинал постигать азы ремесленного дела в училище, так что часто встречаться не получалось. Оставшись один-одинешенек в новом городе, Оська жадно тянулся к единственному человеку, который понимал его как никто из людей.

Покинув привычное окружение боевой команды под руководством Аввакумова, Оська оказался наедине с миром, жить в котором — а еще и без войны! — было для него делом очень непростым. Со сверстниками он сходился с трудом; заботы их казались ему мелкими, а увлечения — глупыми. Гораздо лучше сложных перипетий общественной жизни, возвращавшейся после войн и революций в привычное мирное русло, ему удавалось понимать простые и понятные мысли марсиан. Теми, по крайней мере, двигали простые и понятные желания, которые Оська считывал прямо из их разумов безо всяких слов — так уж вышло; он о таком даре никого не просил. Свое умение Оська бескорыстно отдал на службу Революции, помогая ее солдатам бить чужепланетного гада везде, где только случалось до него дотянуться.

А потом война закончилась, и смысл оськиной жизни закончился вместе с нею.

Так случилось, что оськино умение, сделавшееся совершенно бесполезным, когда враг был окончательно разбит и побежден, заинтересовало человека, далекого от всей этой межпланетной ситуации настолько, насколько только может быть далек инженер душ человеческих от небесных эмпиреев. А тот, в свою очередь, рассказал о феноменальном парнишке из сибирской тайги другому инженеру — самому что ни на есть настоящему.

С ним-то и обещал сегодня познакомить Оську Алексей Иванович Гусев.

— Ты его не очень-то расспрашивай, Осип, — сказал вдруг Гусев. — Хотя бы по первости. Не любит он таких разговоров. Захочет, расскажет сам, если…когда поймет, что тебе можно.

— А мне можно? — спросил Оська.

— Несомненно, — подтвердил Гусев. Свет ранних фонарей отражался в его очках-велосипеде, что вместе с мефистофелевской, по извечной врачебной моде, бородкой придавало ему совершенно демонический вид.

— У тебя, Осип, с ним много общего. У него в войну тоже вся семья полегла. И не от человеческой руки…

— Так у половины страны такая беда случилась, — насупившись, сказал Оська.

— Все верно, — согласился Гусев. — Но вы с ним, думаю, сработаетесь. Оба ценные для страны кадры, обоим есть, для чего работать над всеми этими марсианскими тайнами…

— Он тоже их ненавидит? — спросил Оська.

Гусев помолчал.

— Все не так просто, Осип, — ответил он наконец. — Это у тебя по молодости лет все просто: любовь — ненависть, добро — зло, черное — белое… У Мстислава Сергеевича жена от красной лихорадки умерла в двадцатом. Красавица была, эх… Звали Аля. Любил он ее без памяти. Больше жизни любил. А она умерла… Он и сам едва не умер, но выкарабкался, хоть и похож стал на привидение. Никак поверить не мог, что ее больше нет. Стал странный. Заперся в своем сарае, с радио баловался, небо все слушал. Может, в Бога и ангелов уверовал от горя, и искал их там, меж звезд… Кто знает.

Гусев помолчал. Снял очки, крутя их в руках, часто заморгал, глядя вверх. Низкие тучи, словно столпившиеся аэростаты, прятали своими тушами небо. Если где-то там, в вышине, и метались ангелы с трубами и арфами, то увидеть их отсюда, с земли, не было никакой возможности.

— А потом? — осторожно спросил Оська.

— Потом… — Гусев встрепенулся, глянул озадаченно на Оську, вернулся от своих далеких дум сюда, в метель зимнего Петрограда. — Потом пожар случился. Когда сарай сгорел, оказалось, что строил он там ракету. Ракету, представляешь? Замахнулся на полет к Марсу, ни больше, ни меньше. Чудом уцелел, надышался угара да сажи, вид с тех пор — ровно как у чахоточного, или как у ветерана газовых атак, немецких да марсианских… Когда вязали его, все кричал про голос любви, что летит в межпланетной ночи. Мда… Вот так мы с ним и познакомились.

И он замолчал, словно вспоминая — надолго.

В самом конце улицы Красных Зорь, возле полузаметенного снегом домика, они распрощались. Ветер сек лица, снег набивался в проймы шинелей и за отвороты огромных меховых рукавиц. Мороз заставлял притопывать на месте даже ногами в подшитых валенках — что уж говорить про нарядные штиблеты, в которых щеголял доктор.

Решетчатые мачты радиоантенн целили в зенит остриями. Низкие тучи застили небо; по их сыплющим снегом брюхам настороженно скользил подслеповатый прожекторный луч.

— Сынишка у него был, — сказал Гусев. — Тоже в тот год сгинул. Твоих примерно лет был бы сейчас… Ну, словом, думаю, сойдетесь.

И Гусев стукнул в обитую крашенной жестью дверь. Дверь открылась, и навстречу им из электрического света выглянул бледный худой человек. Взглянул на гостей с высоты своего немалого роста, заморгал часто и беспомощно, как делают это очень близорукие люди.

— Заходите, Ося, — сказал он. — Я давно вас жду.

* * *

В печке-буржуйке с голенастым, выведенным в форточку дымоходом, гудело жаркое пламя. Посвистывали и разражались резкими щелчками бумажные тарелки репродукторов. Горели электрическим огнем шкалы радиоприборов.

Пили чай — уже не морковный, как в прежние военные времена, а настоящий, из жестянки со слоном на крышке. Оська крепко-накрепко сжимал в ладонях граненый стакан в стальном подстаканнике, чувствуя, как в тело проникает сквозь кожу тепло.

К чаю полагался кусковой сахар из вазочки. Сахар нужно было колоть специальными щипчиками, но Оська стеснялся. Попытался украдкой раздавить два куска в кулаке, как делал Аввакумов, один о другой, но сил не хватало, только ладони стали сладко-липучими. Лось заметил оказию, отнял у Оськи сахар и немедленно расколол его, бросив осколки в стакан. Теперь Оська завороженно смотрел, как тает сахар в кипятке, слушал гул огня за решетчатой дверцей и не знал, что делать дальше.

Разговор не клеился. Не знал Оська, о чем можно говорить с этим строгим печальным человеком с прозрачными пронзительными глазами. О чем нельзя — догадывался, глядя на фотографию очень красивой женщины в довоенного фасона туалете, что стояла на единственном свободном от бумаг пятачке рабочего стола, который занимал половину кабинета.

Рядом стояла еще одна фотография. На ней, застенчиво глядя в объектив, улыбался аккуратно причесанный мальчишка в матросском, опять-таки по довоенной моде, костюмчике. На снимке было ему лет семь-восемь. У Оськи заныло под ложечкой. Он понял, что совершенно непохож на этого с иголочки одетого мальчика, такого даже с виду воспитанного и благополучного. И что самым затаенным — даже от себя самого — надеждам не суждено сбыться, никогда-никогда…

Стало тоскливо, как не было уже давно. Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Оська наугад вытащил из стопки книгу, повертел в руках. С недавних пор он пристрастился к чтению и с жадностью поглощал все подряд, от учебников по обработке металлов до приключенческих романов Жаколио и Стивенсона. Книга была написана американцем Берроузом, и речь в ней шла о приключениях на Марсе. Оська ее уже читал. Вернее, начал читать и бросил — в книге было одно сплошное вранье и ни слова правды о Марсе и его обитателях. Было странно, что такой серьезный человек, каким выглядел инженер Лось, читает подобную ерунду. Оська положил книгу обратно.

На стенах висели картины, нарисованные неумело, но с большой экспрессией. На картинах изображены были странные пустынные пейзажи. Среди красноватых дюн громоздились причудливые руины больших городов, торчали колючие, похожие на заморские кактусы, растения. По лиловому небу над красным песком неслись причудливых очертаний воздушные корабли, полные вооруженных солдат. Странные люди в медных шлемах, похожих на те, в которых щеголяли древние греки, бились с огромными мохнатыми пауками.

Один сюжет повторялся снова и снова. Хрупкая женская фигурка в странных одеждах среди развалин. Бледное лицо, чертами неуловимо схожее с лицом женщины с фотографии, запрокинуто к небу. Сложенные лодочкой ладони ловят лучи яркой голубой звезды на вечернем небосклоне. От картин веяло грустью… Нет — светлой печалью. Было в них горе разлуки — и радость надежды.

Оська оторвал взгляд от картин — и замер. Лось пристально смотрел на него. В глазах было спокойное любопытство.

— Нравятся? — спросил он.

Оська кивнул.

— Напрасно. Бездарная мазня.

— А… Чьи они? — спросил Оська, которому вдруг стало очень обидно за неведомого художника. Человек рисовал-рисовал, а тут его так вот — р-раз! — и припечатали: мазня… — Кто это нарисовал?

— Я, — ответил Лось.

Гримаса отвращения промелькнула на его лице. Промелькнула — и пропала, сменившись совершенно иным, непривычным на этом строгом лице, выражением.

На мгновение Оська готов был поклясться, что инженер Лось готов был заплакать.

— А что это? И — где? — спросил Оська, чтобы прогнать эти мысли.

Лось отмахнулся.

— А-а… Бред. Фантазии. Сны.

— Ваши?

— Мои…

Лось помолчал.

— Очень хотелось там побывать, Ося. Настолько, что сам придумал себе целый мир. Но это все оказалось неправдой, хотя я в нее верил… Мне потом все объяснили. Но я все равно туда попаду, так и знайте!

Он погрозил потолку кулаком.

— Куда…попадете? — спросил шепотом Оська, напуганный этим внезапным всплеском простых человеческих эмоций.

— Как — куда?

Лось смотрел растерянно. Ему приходилось объяснять сейчас совершенно очевидные вещи, и это его озадачивало. Потом чело его прояснилось.

— Решено, — сказал вдруг Лось, словно продолжая некий давным-давно начатый разговор. — А ну-ка…

Он вскочил, схватил со стола тяжелый телефонный аппарат, крутанул рукоятку и потребовал у телефонистки связи с какой-то верфью. Пока шло соединение, Лось в нетерпении мерил комнату шагами, не выпуская из рук телефона и чудом не запутавшись в длинном проводе. Когда на другом конце линии ответили, он закричал в трубку:

— Алло! Алло! Цандер? Цандер, это Лось. Лось! Да… Цандер, немедленно организуйте мне гостевой пропуск на стапель. Диктую: фамилия Андреев, зовут Осип… Отчества не знаю, зачем оно вам? Из ремесленного училища. Будет со мной. Экскурсия, да, да… Но! Кадр ценный, если сработаемся, останется с нами. Пришлите машину. Да, как обычно. Сейчас, конечно!..

Повесил трубку. Обернулся к Оське. Тот замер, забыв проглотить чай, и широко распахнул глаза, словно чувствовал, что именно сейчас и решилась его, Осипа Андреева, судьба.

Лось неожиданно подмигнул хитрым голубым глазом.

— Прокатимся? — предложил.

Оська кивнул.

* * *

Долго ехали на казенной машине. Лось всю дорогу молчал. В стекле отражался его бледный профиль. Черты лица были болезненно-заострившиеся, словно у смертельно больного человека. Наконец остановились на окраине, в промышленной зоне, у огромного приземистого эллинга. Эллинг был из тех, в которых строят или содержат потом цеппелины, только очень, очень большой — таких Оська еще не видел. У ворот стоял красноармеец с винтовкой; штык был примкнут. Смотрел боец строго, но Лось назвал фамилии, показал бумаги, и тот козырнул, пропуская.

Из открытой двери хлынул теплый электрический свет. Свет был яркий, и первые шаги внутри Оська, ослепший на мгновение, делал на ощупь. Споткнулся, заморгал; его подхватили под локоть — деликатно, но крепко.

— Осторожнее, Ося, — сказал откуда-то из льющегося отовсюду света невидимый Лось. — Здесь повсюду кабели и трубопроводы. Можно разбиться.

Вокруг шумели людские голоса, перебрасываясь непонятными Оське фразами. Рокотали компрессоры, нагнетая воздух к форсункам ровно гудящих плавильных печей; звонко стучал о металл молот, взвизгивали сверла и токарные станки, снимая стружку с заготовок.

Зрение наконец вернулось. Сквозь ослепительную белизну проступили внутренности ангара. Под полукруглой ребристой крышей, поддерживаемое решетчатыми стальными фермами, в паутине деревянных лесов лежало нечто. Нечто настолько большое, что рядом с ним самый большой из виденных Оськой цеппелинов показался бы рыбешкой рядом с китом. С цеппелинами странную громадину роднила обтекаемая форма огромного продолговатого тела да оперение в виде плавников на одном из концов. Плавники были высотой с дом. Люди, сновавшие по лесам во всех направлениях, выглядели рядом с громадиной совершеннейшими муравьишками.

Оська даже рот приоткрыл в восхищении.

— Дела-а… — только и сказал он.

— Самые что ни на есть дела, — согласился Лось. Он стоял рядом, глядя на строительство, и вокруг его глаз лучились веселые морщинки.

— Вот она, наша «Стрела», — сказал Лось.

* * *

Строили «Стрелу» давно — развернуться не позволял изрядно урезанный войной и разрухой бюджет. Однако, так или иначе, дело шло к завершению…в обозримом будущем. Руководили строительством инженеры Цандер и Лось. К проектированию привлечен был сам знаменитый Циолковский, ради такого дела выписанный из своей родной Калуги… Впрочем, Оське эти имена пока ровным счетом ничего не говорили.

Ракета была опытной. До конца еще так и не решили, куда она отправится в первую очередь — к стылым марсианским пескам, или в жаркую сырость венерианских джунглей. Цандер стоял за второй вариант, но Лось категорически настаивал на первом.

— Время рассудит всех, и все события расставит в нужном порядке, — сказал Лось. — Главное сейчас — полететь.

Он вел Оську вдоль огромного тела ракеты, показывая и рассказывая. Оська же, ошеломленный перспективой скорого покорения человеком Пространства, совсем скоро перестал понимать объяснения инженера и только невпопад кивал. Работы еще и впрямь было непочатый край — это Оська видел и сам. Ракета пока больше напоминала собственный скелет с ребрами и хребтом из стальных балок, лишь кое-где обшитых стальными листами. Работа кипела круглосуточно, в три смены, но продвигалась медленно. Не хватало людей и средств — сейчас, после победы, так было повсеместно.

Но скоро все должно было измениться.

В дальнем конце ангара, там, где у ракеты был острый, как игла, нос, среди клубов пара двигались странно знакомые долговязые тени. Оська пригляделся — и обомлел.

С неземной грацией переставляя длинные голенастые ноги, кружили среди ферм, словно бы в танце, два марсианских боевых треножника. Взмахивали камерами генераторов теплового луча, полосуя листовой металл обшивки потоками смертоносного невидимого света. Сталь шипела, исходя искрами и паром.

Оську словно окатили ледяной водой; каждый волосок на коже поднялся дыбом. На мгновение показалось, что он снова очутился в мертвой, дотла сожженной деревне посреди горелой тайги, и что снова придется хорониться по подполам и выгребным ямам, прислушиваясь к голодному уханью — эллу…эллу…

Он задрожал крупной дрожью, заозирался было, ища, где укрыться. Потом… Потом накатила ненависть — лютая, безудержная. Пальцы цапнули ремень там, где торчала из-за него раньше рукоять нагана; нашли пустоту — и эта пустота подействовала вдруг на Оську отрезвляюще. Он глянул вокруг — никто, кроме него, не обращал на марсиан никакого внимания. А вот на него смотрели — с удивлением.

На плечо легла рука. Сжала осторожно, ободряя и успокаивая.

— Вы, Ося, пожалуйста, не бойтесь, — осторожно сказал Лось. — Это трофейные аппараты. Мы их к делу приспособили. Подъемных кранов не хватает, стоят они недешево, ждать их долго — а тут стоит без дела такое чудо техники на складах, пылится… Мы такие нескоро еще делать научимся.

— Я и не боюсь, — буркнул Оська. Ему было неимоверно стыдно за свою оплошность.

— Машины у них там, на Марсе, просто ого-го, — продолжал Лось как ни в чем не бывало, словно и не заметил краски, хлынувшей к оськиным щекам. — Со временем, конечно, и мы такие научимся строить. Такие — и даже лучше. Но поучиться у марсиан нам есть чему, да-а…

— Ух-ты, — только и выдохнул Оська, глядя на то, как страшные железные щупальца бережно подхватывают заготовку, легко, как пушинку, несут здоровенную стальную деталь по воздуху, а потом устанавливают на нужное место и держат там, пока рабочие не закрепят ее сваркой и заклепками.

— А там… Ну, внутри — кто? — спросил, подумав.

Лось рассмеялся.

— Люди там, Ося, — ответил потом. — Люди. Наши, советские. С марсианами мы, надеюсь, все-таки добром договоримся, и со временем научимся друг друга понимать как следует, и помогать друг другу, чем можем. Но пока доверять им грозную технику не станем. Рано. Не настолько хорошо мы еще их знаем.

— Но победить-то мы их все равно победили! — запальчиво сказал Оська.

— Победили, — согласился Лось. — Для того, чтобы победить, наших знаний хватило. А вот для того, чтобы жить с ними в мире, без войны, одной победы явно недостаточно. Будем учиться, и в первую очередь — у них.

— У марсиан?! — не поверил своим ушам Оська.

— У марсиан, — кивнул Лось. — Вот она, наша дорога к знаниям. Настанет день — и вам, Ося, представится случай пройти этой дорогой.

Только теперь Оська разглядел, что огромное тело ракеты возлежит на специальной тележке о множестве колес. Тележка стояла на рельсовом пути, который начинался здесь, в эллинге, проходил его насквозь и нырял под широченные, во всю торцевую стену, ворота на дальнем его конце.

— А там — что? — спросил, затаив дыхание.

— Там, Ося, небо, — ответил Лось. — И Венера. И Марс. И, если все пойдет так, как должно — звезды.

* * *

Лось водил его по верфи до самого утра. Показывал, рассказывал, знакомил с десятками людей, каждый из которых был занят своим, неизменно важным делом.

После долгой ночи в жаре и грохоте гигантского цеха, в котором молодая Республика ковала свое могущество, прокладывая дорогу к звездам, они вышли, наконец, наружу — через те самые большие ворота.

Метель прекратилась, и сквозь облачный занавес проглянуло тусклое зимнее солнце.

Лось курил, задумчиво пуская кольца дыма навстречу низким облакам и щурясь довольно и устало. Временами он посматривал на Оську и едва заметно улыбался своим мыслям.

Оська же во все глаза смотрел на рельсовый путь, который пересекал заснеженную равнину прямой, как стрела, линией, а потом начинал карабкаться вверх, опираясь на перекрещенные балки огромной эстакады — выше, выше, выше, все круче забирая к зениту.

«Словно лестница в небо», — подумал Оська.

Потом представил, как через несколько месяцев вверх по этой лестнице с громом устремится к облакам и за них длинное тело ракеты; как она, отбросив ненужные боле колеса, сорвется с высшей точки гигантской параболы рукотворной кометой с огненным хвостом, словно настоящая, выпущенная из лука стрела; как пронесется сквозь межпланетное пространство к другим мирам, таким далеким — и таким близким…

А потом будут еще ракеты, и еще, и еще. И — кто знает? — может, на одной из них отправится к другим мирам и Осип Андреев. И будет он настоящий ракетный летчик, или уж, на худой конец, настоящий ракетный инженер.

— Мстислав Сергеевич, — позвал он тихонько.

— Что, Ося? — отозвался Лось.

— А правда — полетим? — спросил, робея, Оська.

— Непременно полетим, Ося, — уверенно сказал Лось.

Сказал так, что и тени сомнения не осталось в смятенной оськиной душе.

Да, подумал Оська. Так и будет.

Скорее бы!..

3. Наследник марсианской короны

На закате выяснилось наконец, что карта врала.

Не было тут никакого города. Следов города — и тех не было. Одни витые да крученые скалы грозно топорщили в бесцветное небо охряные острия, да, дюна за дюной, катила к горизонту волны песка Великая Пустыня.

Оська бросил рычаги, останавливая машину. Поерзал на огромном брезентовом мешке, перетянутом ремнями, который пришлось приспособить вместо водительского сиденья. Откинул броневой колпак. В лицо тут же пахнуло морозом, и внутренность кабины поросла толстым слоем инея.

Оська приложил к глазам бинокль и огляделся.

Вдали громоздился огромным пузырем вулкан Олимп, а над равниной Амазония танцевали в закатных лучах призрачные занавеси бледного полярного сияния.

Оська понял, что пришло время помирать. И лично он может начинать прощаться с жизнью прямо сейчас.

Потому что по возвращении в лагерь товарищ Фуркис все равно застрелит его из своего здоровенного маузера. Обвинит в саботаже и расстреляет, как врага революции.

От этой мысли Оське делалось особенно обидно. На него понадеялись, доверили ему судьбу всего предприятия — а он напортачил где-то при переводе. Никакого города в пустыне не оказалось, и надежды на спасение нет. Никто не будет им рад, никакая дипломатия не сработает, даром что на переговоры по радио ушли три года.

Оська, как единственный на свете человек, способный интуитивно, по интонационным намекам, угадывать мыслеречь марсиан, самолично указал на карте точку, в которой первопроходцам предстояло отыскать поселение местных и получить запас горючего для возвращения домой.

Сколько времени пришлось потратить, объясняя многоногим слизням принципы ракетного движения и устройство «Стрелы», Оське даже вспоминать не хотелось.

Зато теперь он был уверен, что наверняка сможет если не собрать ракету своими руками без помощи инженера Лося и его подручных, то уж точно сможет читать курс на кафедре тепловых двигателей и ракетостроения в Бауманке.

То есть — смог бы. Если бы удалось вернуться.

А теперь… Нет города — и прощай, горючее, прощай, «Стрела», прощай, родной дом…

И — здравствуй, Марс. Голый, холодный и безжизненный.

Словом, положение было — хоть плачь. Да куда там!

Последнюю каплю воды он вытряс из фляги в пересохший рот еще час назад. Тогда он умирал от жары в меховом коконе комбеза, и пот градом катил под маской обогатителя, разъедая кожу, словно и не пот был, а кислота муравьиная.

Оське, усталому сильнее некуда, примерещилась в тот час вдруг родная тайга на Ангаре, запах прогретой солнцем хвои, крепкий кисловатый дух растревоженного травинкой в мальчишеских руках муравейника на солнцепеке… Вспомнился стремительный, только успевай переставлять ноги, бег по крутому песчаному склону вниз, к воде, прохладной даже в самый жаркий день, и вкус ее, вкус, вкус…

Оська тогда едва не взвыл, а уж слезу-то пустил бы непременно, кабы не обезводился к тому времени вконец.

Теплозащита в треножнике была ни к черту. Как ни старались инженеры в КБ Лося, но особых успехов в ее улучшении не добились.

— Извини, Осип, но материалы не те, — разводил руками сам генеральный. — Чтобы добиться нормальной термоизоляции, сюда столько напихать придется, что для тебя самого места не останется. Там ночами-то, почитай, как в Арктике с Антарктикой, а днем не намного теплее. Так что, если тебя утешит, им у нас тоже несладко приходилось. От жары должны были изнывать.

— Я видел, Мстислав Сергеевич, — отвечал Оська. — Изнывали. Да так им и надо, тварям.

Мда. Это было давно. Сейчас Оське за те свои слова совестно. Потому что и времени прошло немало, и официальная позиция сменилась. Молодому государству в кольце врагов ох как нужна была дружеская рука! И пусть это даже и не рука вовсе, а слизистое щупальце.

А еще в ту пору появился в жизни Оськи Аыыргал. И непримиримость его за следующие годы куда-то улетучилась.

Но тогда резок был, да.

Лось в такие моменты словно выныривал на поверхность из непостижимых глубин собственного разума и внимательно смотрел на Оську.

— Прости, дорогой, все время забываю, — говорил потом Лось. Близорукими виноватыми глазами он при этом жалобно смотрел на Оську, словно извиняясь.

Сегодня, плавно качаясь в такт шагам трофейного планетохода, Оська трясся от холода и вспоминал те события едва ли не годичной уже давности с чувством умиления.

Гражданская война прокатилась по стране щетинистым колючим шаром, не пожалев ни одну семью — а у Оськи и семьи-то никакой не осталось с той далекой поры, как аккурат через год после революции свалилось с небес на его деревню огненное ядро. Кого не убило сразу, повысосали страшные ухающие твари, которые перешагивали деревья своими машинами.

Оська спасся невесть каким чудом — а потом жил еще полгода под самым боком у чужаков, едва не сойдя с ума от постоянного ужаса. Чем приходилось питаться, Оська сам себе поклялся никому и никогда не рассказывать.

Тогда-то его разум и изменился, и он, в ту пору восьмилетний, обнаружил однажды, что может понимать чертей-кровососов. Подгадав под их уход из укрепленного лагеря, выросшего на месте деревни, Оська пустился в бега. И носило его по необъятным просторам страны где пешком, а где и верхом, все смутные четыре года, пока не повстречал он в занесенном снегом Красноярске Николая Петровича Аввакумова. А по весне-лету отправился с ним и его броневой командой на отстрел марсианской сволочи, изрядно попортившей за эти годы нервы молодой республике.

Как переводчик, единственный и неповторимый, Оська оказался к месту в команде авантюристов, облеченной в мандате за подписями верхушки ЦИК широчайшими полномочиями, которые при желании поддавались весьма вольной трактовке.

Так, в смертельном состязании с превосходящими в технологии, но отстающими в гибкости и приспособляемости врагами, и прошел остаток войны.

А потом как-то сразу вдруг оказалось, что угроза с Марса в масштабах республики миновала, и враг если не изведен полностью, то накрепко прижат к ногтю и согласен на переговоры.

И все завертелось.

После окончания войны Оська вдруг обнаружил себя в Петрограде подающим бумаги в фабрично-заводское училище, а через несколько месяцев на него вышел Лось. Последующие годы Оська параллельно с обучением служил переводчиком в отделе межпланетных дел при ВЧК. Во время нечастых, невесть какой системой определяющихся сеансов связи с красной планетой присутствие его там становилось постоянным.

Человеческое горло неспособно было издавать звуки, хотя бы отдаленно напоминающие ухающую марсианскую речь. Оська со своим странным даром так и остался единственным в Советской России человеком, который способен был понимать чужаков — и быть понятым ими.

Именно Аыыргал, один из немногих марсиан, живыми попавших в руки чекистов, оказался посредником между своими собратьями и прогрессивным социалистическим человечеством, по первости выполняя для Оськи роль речевого придатка. Именно голосом Аыыргала молодая республика разговаривала сквозь миллионы верст пустоты с древней империей Марса.

Оська же доносил до своих Глас Неба.

Глас этот был недобр — но лишь поначалу, до той поры, пока не стало ясно, что в руки к чекистам попал единственный наследник имперской короны. Наследный принц возглавлял одну из волн Второго Нашествия, которое пришлось на самый разгар Мировой войны и охватившей полмира революции, а потому повсеместно потерпело бесславное поражение. Старому императору приходилось туго в окружении врагов в своей затерянной в песках, среди пересохших каналов, столице. Он возжелал получить своего родича обратно.

После долгих переговоров к Марсу стартовала «Стрела».

И, разумеется, Оська был в ее экипаже.

И вот теперь он сосредоточенно оглядывал горизонт в поисках мифической столицы империи, которая была древнее Древнего Египта — и правитель которой надеялся, что его государство просуществует еще достаточно долго, чтобы угроза с Земли превратилась в прах вместе с населяющими ее человечками.

С императором надо было держать ухо востро, и Оська понимал это как никто другой. Фуркис уже пригрозил ему расстрелом без суда — но Оська знал, что политкомиссар блефует. Кто тогда будет разговаривать со здешними империалистами?

Но на всякий случай вызвался первым в разведку, получив разрешение у самого Лося.

Кто их, комиссаров, знает? Лучше убраться, пока тот весь в заботах по присмотру за монтажом временного поселка.

Но вот теперь придется возвращаться и нести неутешительную весть. Оська поежился — на сей раз не от холода.

Мешок под ним шевельнулся.

Оська, в обход инструкций, ослабил ремень, и из открывшейся горловины выглянул большой, белесоватый глаз с вертикальным зрачком.

— Ну что, бедолага, хоть воздухом своим подыши, что ли, — сказал Оська глазу.

Глаз сменился кожистым хоботком, с уханьем всасывающим воздух.

Потом марсианин протяжно затрубил. Звук унесся в небо над красной пустыней и отразился эхом от скал.

— Не грусти, Аы, — сказал Оська. — Завтра опять с тобой пойдем вашу столицу искать.

В этот миг часть пустыни в полуверсте от треножника воронкой свернулась куда-то вниз, открывая темное нутро полого уходящего в недра планеты туннеля.

С минуту Оська смотрел в бездонную дыру, и перед его внутренним взором блекли и рассыпались пылью сверкающие дворцы придуманной им столицы марсианской империи.

— Эт ж надо, — почесал он затылок сквозь прорезиненную ткань комбинезона. — И правда: с чего мы решили, что тут будут дворцы?

Далекий вой — эллу… эллу… — долетел от входа в чужой город. Оська почувствовал исходящие от мешка под собой волны радостного возбуждения, умиротворения и тепла.

— Дуй-ка домой, твое высочество, — сказал он наконец и расстегнул все ремни.

А потом, прежде чем повернуть треножник к лагерю, долго смотрел, как грациозно несется на тонких щупальцах ко входу в родной город наследник древнейшей в мире империи.

Пустыня содрогнулась от далекого удара. Над Олимпом в небо поднялся на столбе огня, устремившись к далекой земле, корабль марсианской дипмиссии.

«Эх, теперь бы еще с Фуркисом все обошлось, — подумал Оська. — Ну да Мстислав Сергеевич не даст, чай, пропасть!» Потом он направил треножник на запад и погнал его по своим же следам в песке — туда, где ждали его у «Стрелы» друзья.

Content

Максим Тихомиров
Красная планета

1. Уроки марсианского

2. Лестница в небо

3. Наследник марсианской короны