Тулина Светлана Альбертовна

Контрадикс по пятницам

Фанни Альбертовна Тулина

Контрадикс по пятницам

«…Удар был страшен. Тектоническая волна несколько раз обошла вокруг земного шара. Вековые деревья расшвыряло, как спички, тайга горела на многие сотни километров, в верхние слои атмосферы были заброшены тонны поднятой взрывом пыли и сажи, словно при извержении десятка крупных вулканов, обеспечив современников феерическими зрелищами. Так, например, необычайно яркие северные сияния наблюдались жителями даже средних широт. Не менее красочным зрелищем были и закаты с рассветами, заливающие алым огнем полнеба. Жители Санкт-Петербурга наслаждались вернувшимися вне графика белыми ночами — небо светилось настолько ярко, что ночью на улице можно было читать газету.

Потом начнутся долгие споры о том, что же это было? Многочисленные экспедиции будут опрашивать местных жителей, искать упавший в тайге огромный метеорит и недоумевать, как умудрился он при своём прохождении через атмосферу повернуть почти под прямым углом, проявив несвойственную метеоритам маневренность. Пройдут годы, но учёные так и не смогут выработать единой теории, объясняющей абсолютно все наблюдаемые эффекты…

После испытания первых атомных бомб научная общественность вполне резонно заподозрит и в Тунгусском феномене ядерную подоплёку. Но посланные в тайгу экспедиции не обнаружат никаких следов остаточной радиации, которые просто обязаны были сохраниться после ядерного взрыва такой мощности. Следов радиации они не обнаружат, а вот мутировавших растений — сколько угодно. Лианоподобные кедры и сосны будут попадаться им на каждом шагу, словно дразня. Или намекая, что, даже если радиации тут и не было, но нечто не менее грозное и мутагенное присутствовало наверняка. И опять пройдут годы.

В 2029 году Сибирскому Федеральному Университету Красноярска присвоят имя Первой экспедиции Л.А.Кулика, и добавят две кафедры — в том числе и физики экстремальных явлений. Группа выпускников этой кафедры выбьет пыль из заплесневевшей теории струн и на её основе разработает всемирно известную Теорию Темпорального Клубка (в дальнейшем — ТТК) — как раз при попытках понять, что же всё-таки случилось в сибирской тайге более столетия назад.

Но вернемся в начало двадцатого века.

Это были сложные времена для учёных — войны, революции и вызванный ими кризис не способствуют развитию науки, не связанной напрямую с ВПК. Средств на новые экспедиции не было, ученым энтузиастам приходилось строить теории и опровергать их на основе собранного ранее материала. Было создано около полусотни гипотез, отличающихся большей или меньшей долей вероятности и учитывающих большее или меньшее количество фактов. Они включали в себя весь спектр возможных вариантов — от искусственного происхождения взорвавшегося объекта до высказанной самим Куликом в полусерьёзной форме гипотезы о самовозгорании и последующем взрыве тучи роящегося над болотом гнуса. В пользу последней гипотезы говорило то, что распыленная биомасса при должной плотности насыщения способна взрываться не хуже распылённого пороха…

Дольше всех продержится кометная гипотеза. Наполовину каменная, наполовину ледяная комета действительно могла бы повести себя в атмосфере непредсказуемо. Взрыв, вызванный интенсивным испарением, вполне мог развернуть её в полёте — напомню, что Кулик в своём отчёте категорически настаивал на том, что космическое тело взорвалось не от столкновения с поверхностью, а гораздо раньше. Соприкосновение же хвоста кометы с верхними слоями атмосферы вполне могло сопровождаться явлениями, аналогичными описанным очевидцами. Кометный лёд, опять же, мог содержать активные химические вещества, способные вызвать мутации окрестных растений, а со временем распасться на безобидные составляющие, не оставив следов.

Но были два обстоятельства, которые не могла объяснить даже эта гипотеза. И оба они касаются времени.

Пыль, поднятая мощным взрывом в верхние слои атмосферы, может не оседать очень долго. Не способно быстро рассосаться и остаточное вещество хвоста кометы, особенно — кометы крупной. И потому вполне резонно было бы ожидать, что описанные атмосферные явления будут наблюдаться в течение двух-трёх месяцев. Как минимум.

Они же сошли на нет буквально за неделю.

И ещё один факт. Совсем уж необъяснимый с точки зрения представленных выше гипотез.

Дело в том, что яркое свечение ночного неба наблюдалось не только после тунгусского феномена, что было вполне объяснимо и понятно, но и в течение нескольких дней (вернее — ночей) до него.

И вот этого-то обстоятельства не могла объяснить ни кометная гипотеза, ни любая другая из предложенных ранее.

В своих исследованиях я исходила из предпосылки, что именно временные факторы являются одними из основополагающих. Опираясь на ТТК и данные, полученные исследователями при работе на третьей очереди Большого Адронного Коллайдера, а также при запусках первой очереди БАК, в том числе — и особенно! — тех из них, что окончились неудачей, я собираюсь доказать, что Тунгусский феномен — не что иное, как темпоральный сброс выделившегося при неудачных первых запусках излишка энергии, который, не будучи отведённым подобным образом, причинил бы масштабные разрушения и надолго бы затормозил развитие физики как практической науки. Я собираюсь доказать только факт наличия темпорального пробоя и сброса по нему достаточного количества энергии, не касаясь причин, коими оный был обусловлен. Мне, как будущему физику-аномалу, интересен сам подобный факт, а не то, кто за ним стоит — будь то наши далекие потомки, добрые инопланетяне или высший вселенский разум собственной персоной.

Доказанная мною теория темпорального пробоя не оставляет камня на камне и от растиражированной массмедиа версии о «неудачной бомбёжке», основанной на том, что если бы столкновение этого на данный момент так и не идентифицированного с достаточной степенью вероятности космического тела с Землёй произошло бы на четыре часа позднее, то последствия его были бы куда значительнее. Земля как раз успела бы повернуться на достаточный угол, чтобы в эпицентр столкновения попал Санкт-Петербург, являвшийся в то время столицей Российской империи. Подобный случайный курьёз, конечно же, не имеет особого значения, хотя и послужил основанием для возникновения спекулятивных фантастических теорий. Теории эти смехотворны и безосновательны, поскольку, как я доказываю в представленной работе, имело место не столкновение с предметом извне, а внутренний темпоральный пробой, координаты которого ограничены нашей планетой. А, стало быть, угол поворота Земли и временной фактор в том смысле, в котором его понимают создатели этих горе-теорий, не имеет ни малейшего…»

(Из предисловия к курсовой работе Л.Ю.Тэйху, студентки Сибирского Федерального университета имени Первой экспедиции, кафедра физики экстранормальных явлений, третий курс, научный руководитель Л.С Аспарян, год 2058).

* * *

«Фразеры Эпохи Ящеров».

Надпись опять дополнили.

Белым мелом по черному пластику, вертикально вниз от каждой аббревиатурной буковки.

Достаточно, чтобы вконец испортить настроение — не будь оно уже испорчено.

Милка стёрла рукавом меловое паскудство. Табличку спёр с кафедры и навесил на дверь их клуба кто-то из старожилов. Зачем придумывать название, когда официальное выражает суть лучше всего? «Физика Экстраординарных Явлений». Монтаж вечного двигателя, освоение антигравитации и поиски всеми забытого метеорита. Еще лет двадцать назад самая передовая кафедра была, говорят…

Замок на двери хитрый — реагирует лишь на биокод. Раньше был простой, но его постоянно заклеивали жевательной резинкой те же лапы, что не ленились дописывать табличку. Ещё сегодня утром надпись другая была. «Фикус эндокринной язвы». А вчера… Что же было вчера?..

Закрыв за собой тяжёлую дверь, Милка шагнула на перестроенный чердак. Оба зала пусты — день и пасмурно. Посидела, прислонясь спиной к холодному боку телескопа. Надо немного погодить с активными наблюдениями. Энергии эта тварь жрёт немерено, комендантша уже интересовалась. Поторопить Кирюшу с его тесловским трансформатором, ещё на той неделе отладить обещал. Но ведь это — Кирюша, птица гордая, его пока как следует не пнёшь — никакого полёта творческой мысли…

Сегодня Милке вернули курсовую.

С пометкой «на доработку».

Чего и следовало ожидать — если защиту назначают на пятницу, да ещё и тринадцатое. Фигня, короче. Переживём. Обидно другое — после возврата работы вызвали в деканат.

И намекнули, что тему лучше бы изменить…

Милка качнулась на старом эргономичном кресле. Встала.

Скоро вечер, а это значит, что сюда обязательно кто-нибудь притащится. Они, конечно, уже знают — слухи в универе распространяются со скоростью, на порядок превышающей световую.

Милка вытряхнула из рюкзака толстую пачку так и не пригодившихся распечаток. Открыв ящик стола, достала оттуда пакет ирисок «топ-топ», кулёк с печеньем и остаток булки. Можно валить. И поскорее, пока не пришёл никто и не начал тактично сочувствовать…

Потёртый кожаный рюкзак занял привычное место на правом плече, хлопнула дверь, и Милка, на секунду замерев в невесомости скоростного лифта, шагнула в звенящий и сверкающий полумрак вечернего Красноярска. За спиной что-то крикнула вахтёрша по поводу несданного ключа, но Милка уже захлопнула стеклянную дверь и в два прыжка перемахнула улицу на красный — всё-таки метр девяносто и ноги от ушей имеют некоторые преимущества не только на баскетбольной площадке, кто бы там что бы по этому поводу не говорил! Папочкины гены, что б ему, лучший подарок блудного родителя…

А на перекрёстке чёрт её дернул оглянуться.

«Фантастика — это яд».

Буквы над козырьком светились несильно, на фоне стены почти не видно, но Милке они показались ослепительными. Особенно — последняя, переделанная чьими-то паскудными ручонками из восклицательного знака при помощи тривиальной новогодней гирлянды.

Ну, знаете…

Кинув по сторонам пару быстрых взглядов, Милка достала из рюкзака горсть ирисок, а из кармана — рогатку, элементарную и недвусмысленную. И в два счёта расстреляла пакостную букву, несмотря на четырнадцать разделяющих этажей. Впрочем, рогатка была не такой уж и элементарной, её специально под Милкины руки Вовчик делал, другой кто и натянуть такое, пожалуй, что и не смог бы. А ириски — каменной твёрдости, за что и любимы. Рогатка хорошо пристреляна, только вот руки дрожали — таки зацепила попутно одно из верхних окон…

С печальным звоном посыпались осколки, заверещало сигнализацией чьё-то неудачно припаркованное авто, из-за дверей общаги выскочил слишком ретивый охранник и начал заполошно озираться.

Пришлось удирать.

Бегать Милка не любила. Да и зачем, если можно просто шагнуть? И — ещё раз шагнуть. А другие — пусть догоняют, трусцой или даже галопом. Вот и сейчас, промелькнув длинной тенью через подворотню, она почти сразу же перешла на шаг. Возвращаться к остановке смысла нет — общежитие располагалось в новом районе, почти на краю города. До трассы и пешком минут за пятнадцать вполне, особенно с Милкиными-то ногами, только Безвиху перейти.

На мосту было ветрено. От воды тянуло промозглой сыростью, и Милка ссутулилась, стараясь прикрыть коротким воротником ветровки замерзающие уши.

Они даже не взглянули… Она почти два года собирала данные, рылась в архивах, а они не захотели просто посмотреть.

И ладно бы — в далекой Москве… Так нет же! В двух шагах от эпицентра того самого феномена, исследование материалов о котором ныне признаётся неприличным даже для курсовой работы.

В ларьке за мостом купила каких-то консервов — просто ткнув пальцем, не разбираясь, ей было всё равно. И бутылку водки. Литровую.

Дальнобойщик, подбросивший до нужного поворота, всё пытался разговорить угрюмую пассажирку, но не преуспел, и, кажется, обиделся. Милке было плевать.

Светлячковый пунктир трассы остался позади. Под кедами мягко пружинила слежавшаяся хвоя, потянуло фитонцидно-гнилостным ароматом свежеразрытой могилы, за ноги стали хватать наиболее вредные кусты. Ещё не настоящая тайга, но уже и не городская лесопосадка.

Тут сегодня тоже было сыро и мерзко. На голову сыпался всякий хлам, время от времени капюшон сдёргивали наглые ветки, и за шиворот тут же прицельно шлепалась тяжёлая капля. Вдобавок от ириски ныл зуб, что не могло не отразиться на и без того уже основательно скисшем настроении. Милка споткнулась о корень и чуть не упала, но вовремя схватилась за какую-то сосну. И, разумеется, насадила ладонь на острый сучок. Шипя сквозь зубы, выругалась. Но как-то вяло.

У приколоченной к стволу выцветшей и помятой жестянки с едва угадывающейся меткой «Опасно!» покинула тропинку и пошла по притопленным брёвнам. Сверху их не видать, и ноги мокрые, зато на сам остров никто не суётся, обманутый широким пространством чистой воды.

Ещё прошлой весной она подновила заброшенную гать, накидав для удобства свежих брёвен, только вот скрепить толком так и не удосужилась, всё откладывала. Проходя по одному из тех самых, плохо закреплённых, поскользнулась и по пояс ушла в жидкую грязь. Настроение стало до того отвратительным, что даже не возникло желания выругаться.

У самого острова подвернула лодыжку, скользя по набухшей мягкой коре скрипящими от воды кедами. А последнее бревно еще и подло крутанулось, глубоко уйдя в воду под Милкиным весом и наподдав другим концом пониже спины. Да так подловастенько, что Милка, профуэтировав пару метров до берега, на ногах всё-таки не удержалась и ткнулась лицом в грязные прошлогодние листья.

Стало совсем кисло.

А чтобы жизнь не показалась апельсином, начал накрапывать дождь…

Милка встала, осторожно проверяя, не сломала ли чего случаем. Это было бы вполне в тему. Но, похоже, обошлось. Хорошо иметь в папочках пожарного, у них сильные гены и кости армированные, другой бы кто легким растяжением голеностопа не отделался.

Шагнула вверх по склону осторожно, стараясь не нажимать на повреждённую ногу. Сдула с лица паутину.

— Вот мы и дома, — сказала самой себе. И вздохнула. Но не облегчённо, как хотела, а коротко и судорожно. Пакости сегодняшнего вечера не закончились, и шелестящие в опавшей листве капли дождя зашебуршились там гораздо активнее. Милкино поползновение ускорить шаг было тут же вознаграждено по заслугам — дождь хлынул, как из ведра. Теперь уже спешить не имело смысла. Даже наоборот — хоть грязь смоет немного, зачем её в дом тащить?

Глубоко засунув руки в мокрые карманы и скользя по мгновенно раскисшей земле, Милка поднялась на холм, с которого уже было видно несуразное квадратное строение. Не полноценная сторожка — просто добротная бревенчатая коробка, крытая фанерой. Крышу прежний владелец доделать не успел, а Милке было влом. Да и не в том настроении она сюда приходила, чтобы ещё о крышах задумываться. Прикрыла сверху туристическим тентиком подходящего размера. Есть что-то над головой, генератор от дождя прикрыть — и ладно.

Рядом с домом шла небольшая глинистая ступенька-обрывчик, по которой уныло текли в обустроенный чуть пониже бочажок родниковые струйки, добавляя грязи и сырости.

Милка остановилась в наисквернейшем расположении духа и мрачно уставилась на идущую к дому дорожку, присыпанную мелким гравием как раз на случай такой вот погодки.

А вот это уже просто сказочное свинство!..

Самое свински-паскудное свинство, какое только и можно было ожидать от этого свински-паскудного и гадско-мерзкого вечера.

Шагах в пяти от крыльца и в двадцати от Милки, под рыжим тентом, натянутом от крыши веранды до нижних веток единственного на острове старого кедра, прислонившись спиной к стволу и вытянув поперёк тропинки длинные ноги, сидел двуногий без перьев.

Если до этого Милкино настроение напоминало простоквашу, то теперь оно достигло консистенции хорошо выпаренного лимонного сока…

Мало того, что сегодня два часа подряд измывались над ней эти тупицы из экзаменационной комиссии, мало того, что юные дегенераты на весь город показали неспособность феистов защитить собственную крышу, мало того, что ей свистели в спину и облаивали, мало того, что болит проткнутая рука и ноет ушибленная задница, а на ногу вообще лучше не опираться, мало того, что она провалилась в болото, промокла, исцарапалась, изгваздалась и порвала джинсы, мало того, что на её собственном — собственном!!! — острове нагло сидит какой-то наглый тип в исключительно наглой позе, всем своим наглым видом демонстрируя, что устроился он тут надолго и уходить никуда не собирается, но для полной и окончательной свинскости тип этот ну просто-таки обязан был оказаться нечеловеком.

Пришельцем.

Классическим таким.

Как их в учебниках по уфологии рисуют.

Пакость какая.

И никаких ведь сомнений-колебаний, вот что обидно. Никаких спасительных: «Этого не может быть!» или «Это мне снится».

Как же — не может быть, — когда вот он, зараза. И деваться никуда не собирается. Снится, щаз! Дождёшься от этой паскуды такого счастья!

И наверняка страшно рад и горд, и собою дово-олен. Три метра горделиво-радостного самодовольства, затянутые во что-то тускло-мерцающее, как в дешёвых киношках. Эффектная пакость. Наверняка отлично продумал сцену и специально сел таким образом, чтобы обрисованный холодным светом силуэт элегантнее всего смотрелся на фоне тёмного ствола…

— А в другое место ты приземлиться не мог? — с тихой ненавистью процедила Милка, стараясь дышать медленно. Тип неторопливо обернулся, и длинные волосы его высветились тем же холодным мерцающим светом, что и костюм. Мало того, что пришелец двухсотпроцентный, пробы на гаде ставить негде — так еще и любитель спецэффектов.

Подойдя к перегородившим тропинку ногам, Милка мрачно смерила незваного гостя тяжёлым взглядом, спросила с угрозой:

— Ну?..

Пришелец моргнул и подтянул колени к подбородку.

Глаза у него, оказывается, тоже могут светиться. Огромные такие глаза, как у стрекозы. Сидя, он оказался ниже Милки на голову, и теперь смотрел на неё снизу вверх. Не шевелясь, только волосы живым серебром переливались вокруг тёмного лица.

Милка вздёрнула плечи, засвистела фальшиво.

И шагнула мимо.

Вошла в дом. Щёлкнула выключателем, запуская генератор. Зло хлопнула не имеющей замка дверью. Достала из сундука старые, но относительно сухие шмотки, переоделась. Воткнула в розетку обогреватель, подвинула к продавленному дивану. Легла, стараясь полностью залезть под старое рыжее пальто с жёстким воротником. Пальто было большим и тёплым, но сворачиваться в клубок всё равно приходилось. Высокий рост имеет не только преимущества…

Она лежала, слушая, как стучат по натянутому тенту тугие капли.

Без мыслей, без чувств, без сил.

Дождь мягко шуршал опавшими листьями, постукивал в окно, шептал: забудь. Было бы из-за чего расстраиваться. Жива, здорова, крыша над головой… На второй год не оставили, а ведь могли…

Временами налетал короткий ветер, и стекло жалобно всхлипывало, словно тоже просило — плюнь.

Милка нашарила рукой на полу рюкзак и сунула в рот ириску. Сладко и тепло, чего ещё надо? Сами собой разжались пальцы. Дождь шумел за окном тихо и настойчиво, не хуже валерьянки. Милка подумала, что надо бы выключить свет, и даже успела понять, что ничего подобного уже не сделает.

* * *

Сон был коротким и чёрным, пробуждение — резким и не слишком приятным.

Милка открыла глаза и села, словно вытолкнул кто.

За окном по-прежнему темно. И дождь стучит по размокшей земле тоже по-прежнему. Но что-то явно не так.

Нахмурившись, Милка обвела пустую комнату подозрительным взглядом. И нахмурилась ещё сильнее, потому что не смогла обнаружить ничего необычного. Да и рассматривать-то особо нечего — стол, диван и брошенный рядом с ним рюкзак. Были ещё полки, что-то типа сундука, портативный генератор и широкая лавка — но всё это богатство во второй комнате, за прикрытой дверью.

В ногах недовольно завозилась Крыска, цапнула когтями сквозь шерстяной носок — не балуй, мол. Нет, тут ничего не могло случиться, иначе бы Крыска просигналила, она кошка правильная. Одичавшая, правда — в город ни в какую. Но сюда ночевать иногда приходит. Если Милка одна, чужих Крыска не жалует.

Вот тут-то Милка и вспомнила о пришельце. По аналогии с чужими.

И поняла, что именно это её и разбудило — он улетел…

Вот и всё. Кончилось, не успев начаться. Как там было в эльфийских спряжениях — будущее-вероятное-невозможное, кажется…

Выключив свет, она подошла к окну. С надеждой — а вдруг? Но надежде сбыться оказалось не суждено.

Милка скрипнула зубами.

Пришелец по-прежнему сидел под деревом, запрокинув голову и подтянув колени к груди.

Сволочь.

И плевать ему на то, что порядочным людям придётся теперь из-за него хромать в мокрую холодрыгу…

Милка вздохнула и открыла дверь. Поёжилась. Хорошо ещё, что тент натянуть догадалась на прошлой неделе. Ноги в обрезанных чабах весили по тонне каждая, путь в четыре шага показался бесконечным. Но не будешь же орать незнакомому нечеловеку: «Эй! Ты, ну, который!» и всё такое…

Пришелец сидел, прислонившись спиной к толстому стволу и закрыв глаза. Вокруг него было сухо и даже, вроде бы, тепло. Впрочем, чему удивляться — чуждые технологии, наверняка офигеть какие. Кажется, улыбался — Милка не успела рассмотреть, потому что он открыл глаза.

И сразу же лицо его потемнело.

Вернее, нет. Лицо осталось прежним. Оно просто стало казаться более тёмным на фоне ожившего серебра волос…

— Пойдём, раз уж припёрся… — Милка бесцеремонно дёрнула его за край комбинезона, потянула к крыльцу. Забавно, но он, кажется, понял. Во всяком случае, не сопротивлялся.

В дверях ему пришлось нагнуться, а ведь проём Милка делала под себя. Метра три в паразите этом, не меньше. Смотреть на него не хотелось до оскомины. Спать не хотелось тоже. Ничего не хотелось.

Впрочем…

Милка посмотрела на брошенный у дивана рюкзак, обернулась, давя теперь уже званого гостя тяжёлым взглядом. Спросила задумчиво:

— Водку будешь?

* * *

Проснувшись в очередной раз, она даже не сразу сообразила, утро сейчас или вечер. Голова смутно болела. Хотелось пить.

Морщась, встала. Нашарила чайник под диваном. Пустой. Хорошо, что сапоги надевать не надо — спала прямо в них.

К роднику пришлось спускаться, это огорчило. Подумала, стараясь не задеть чайником близкое дно: «родник на болоте — чистейшей воды бред». Но даже глубина собственных ассоциаций не восхитила.

Мысль о костре тут же вызывала мысль о дровах. И если первая мысль приятно грела, то вторая была омерзительна до дрожи. Милка вернулась в комнату и вытащила из-под дивана коробку с таблетками сухого спирта. Все триста пятьдесят условных литров — даже просто думать сейчас о распаковке пачки было неприятно.

Костёр вышел яркий, нереально-голубой и бездымный. Милка долго смотрела в огонь. Даже когда чай давно вскипел. Грела руки, процеживая голубоватое пламя сквозь пальцы. Ушла в комнату, лишь когда озверевшее комарьё обнаружило, что защитное поле над островом Милка включить забыла. В самом доме защита включалась автоматически с генератором, и это радовало.

Пришелец сидел в углу на скатанном одеяле и что-то то ли паял, то ли клеил из разноцветных деталек. Милка смотрела на него, слегка хмурясь, и думала — что, собственно, положено ощущать в таких вот случаях?

Страх, что всё это сон? Радость — как же, вот оно, слухи не врут, и официальные опровержения значат не больше, чем всегда они значили. Торжество — как же, Москва и Китай далеко, а вот в Красноярске Милка точно первая приобщилась!.. Вчерашнюю злость?..

На самом деле не было ничего.

Ну вот ничегошеньки!

Совсем.

Даже удивления едва-едва хватало лишь на себя — странно ведь это, не ощущать ничего. Впору начинать злиться уже на саму себя — за неспособность ощутить нечто, моменту соответствующее.

Впрочем, раздражения и вчерашней злости тоже больше не было.

Милка поставила чайник на стол, высыпала из пакета печенье и ириски.

— Ты чай будешь? Садись, — и вяло мотнула головой в сторону дивана. Пришелец покосился с интересом, но с пола не встал, лишь передвинулся ближе к столу. Смотрел выжидательно. И тут до Милки дошло, что стаканы остались на полке. Рядом с дверью. В другом углу комнаты…

Милка посмотрела на полку с тоской — вставать не хотелось. Пришелец проследил её взгляд, протянул длинную руку и, неуверенно сняв с полки два стакана, поставил их на стол. Милка испытала почти нестерпимое облегчение. И что-то, похожее на смутные угрызения совести — хотя бы разлить-то надо было бы самой, хозяйка все-таки…

Свой стакан он выпил залпом, даже не поморщившись, словно это был вовсе и не кипяток, а так, водичка из-под крана. Любитель спецэффектов! Впрочем, раздражения не было. Хоть и любитель, но — вежливый.

Милка сразу пить не стала, сидела, согревая стаканом стынущие руки. Стыдно… Хозяйка всё-таки… Хоть поболтать о чём для приличия…

— Ты по-нашему понимаешь? — спросила с надеждой на отрицательный ответ. Но невезение продолжалось, пришелец подумал немного, склонив голову к плечу. Потом кивнул. И добавил, смешно кривя губы, словно посчитав одного кивка недостаточным:

— Да.

— Это хорошо, — Милка с трудом подавила вздох. — Надолго сюда?

— Как получится.

— Издалека?

Он опять подумал. И снова кивнул.

— Из далека.

Ответ прозвучал раздельно, двумя словами. Но это можно было списать на произношение. Вот и поговорили. Не о погоде же с ним…

— Я рада…

— Правда?

Её не удивило отсутствие акцента, а вот явно различимая насмешка разозлила. Не очень, правда… Так, слегка.

— А если и не рада — твоё какое дело?

Неприятное зрелище — его глаза мерцали тем же неверным светом, что и волосы, словно задней стенки у его черепа нет, а фасетки прозрачны.

— Де-ло?.. Нет. Правда. Здесь моего дела нет. — Он вслушался в произнесённые слова, поправился, — СЕЙЧАС моего дела нет.

— Ну и хорошо, — злости хватило на пару секунд. Чего прицепилась к человеку? Ну или нечеловеку, какая разница. Чай вон пей.

Он не спорил.

— Хорошо.

Интонации у него странные. Колеблющиеся какие-то. Чай неторопливо остывал в толстостенном стакане. А в голове ворочались такие же неторопливые толстостенные мысли. И от них тоже было тепло. Кто это придумал, что нельзя спать сидя?..

Милка лениво допила уже негорячий чай и уронила голову на руки. Посмотрела на пришельца снизу вверх.

— Если ты сейчас скажешь, что это именно твоя посудина протаранила время из будущего в прошлое и шандарахнула тут полторы сотни лет назад…а тебя, заразу, катапультировало и рикошетом… я тебя убью. Как только проснусь.

Он моргнул.

— Не скажу. Не хочу, чтобы убивали. Но… как ты догадалась?

* * *

— Что застопорился, Вежливый? Пошли!

— Мы же и так идём. Куда?

— За дровами, Вежливый. Жрать охота, а брикеты я вчера все пожгла, так что костёр разводить нечем.

— Ты как кортанка — не любишь огонь. Почему?

— Кто тебе сказал, что не люблю? Обожаю! А не люблю ходить за дровами, это совсем другое.

— Контрадиксный язык. Воспроизводить легко, запомнить трудно.

— А вроде ничё так выходит, обзавидуешься… Чего тебе трудно-то?

— Странные логические посылки. Абсолютная анархия при подборе интонационной информации на фоне широкого смыслового диапазона…

— Э-э-э… А если по-русски?

— Я плохо говорю? Странно… Эта программа не должна давать сбоев…

— Да не бери в голову! Хорошо ты говоришь. Даже слишком. Особенно, если не врёшь, и действительно выучил за ночь… У вас там все такие супер?..

— Не понимаю… — в голосе — тщательно смодулированная растерянность. — А что в этом плохого?

— Не знаю, — Милка хмыкнула и задрала голову, любуясь зеркальными спиралями в странных глазах. — Неприятно ощущать себя недоразвитой, вот, наверное, и всё. А что такое «контрадикс»?

— То, чего нет. И не может быть никогда. Но в то же время — то, что многие ищут. Бред. Абракадабра. Абсолютное несоответствие. Высший смысл. Трудно объяснить… Если твоё вчерашнее поведение типично, то у вас реакции почти что контрадиксные.

— Не бойся, не типично, — она опять хмыкнула. — Даже для меня, а я тоже не слишком типична. Вчера не в себе была малость, разозлили очень. Да и устала.

Какое-то время он молчал, отводя в сторону тяжёлые ветки и осторожно переставляя длинные ноги. Странное телосложение, так мог бы выглядеть человекообразный кузнечик — длинные хрупкие конечности, укороченное туловище, огромные глаза. Носа практически нет, а вот рот вполне себе человеческий, даже зубы, кажется, есть, или что-то похожее. Уши… вот ушей не видать, волосы эти мерцающие… или это не волосы? Гать он проигнорировал. Подкрутил что-то у коленок — и прошёл прямо по воде, аккуратно так, вздёргивая колени на манер цапли. Выглядело забавно.

— Я тоже устал. Наверное. Впрочем — «устал» — это не совсем то слово, но…

— Плюнь. Помогай лучше…

Какое-то время он смотрел, как Милка отпиливает сухие ветки, и в глазах его снова крутились зеркальные спирали. Потом спросил:

— Это и есть дрова? Но они же растут…

— Конечно, растут, что им ещё делать? Держи вот это — это называется армейский нож, хороший ножик, с обратной стороны пилка… Пили вот это. Это называется ветки. Или хворост. Или дрова. Как хочешь.

— Никак не хочу, — он повертел головой, держа ножик так, словно тот был змеёй. Пожаловался: — Контрадиксный язык… Ветки, хворост, дрова… что общего?

— То, что они деревянные.

— Откуда это видно?

— Вот тресну по маковке — сразу увидишь, откуда. Пили давай!

— Нет, но всё-таки… Откуда видно, когда говоришь?

Милка фыркнула.

— Не зли меня, Вежливый…

— Не понимаю…Зачем ты это говоришь? Ты же на самом деле не злишься. Тебе… весело! Было… Но — почему?

— Вежливый, ты зануда.

— А вот теперь — злишься… на что? Не понимаю. Я просто хотел на наглядном примере показать контрадиксность вашего языка.

— Спасибо, показал… — Милка хмыкнула. — Но займись-ка лучше дровами.

Он пожал плечами, с сожалением разглядывая нож.

— Всё-таки варварство…

— Раз уж попал на отсталую планету — будь ласков, не ерепенься, а соответствуй.

Несколько минут они молча ломали сухостой. Вежливый пилил толстую ветку, и вид при этом имел очень несчастный, но решительный. Милка, несколько раз покосившись на него и покусав смеющиеся губы, наконец сжалилась:

— Они уже не живые. Сухие. Мёртвые, понимаешь? Так что можешь не переживать…

И почувствовала, как неприятно ёкнуло внутри — его волосы снова вспыхнули (показалось даже, что вокруг посыпались искры и заметались испуганно-растерянно в зеркальных фасетках). Днём это выглядело не так эффектно, но всё равно…

Милка отвела взгляд.

— Ладно, для начала хватит. Пошли домой, Вежливый. Да не хватай ты всё сразу, тебе бы самого себя не уронить. Сядут батарейки твоего костюмчика — и что ты тогда делать будешь?

Какое-то время он молча вышагивал рядом — снова по воде, пижон! Потом вдруг спросил:

— Откуда ты знаешь про элементы питания? И вообще — откуда взялось это слово — гравикомпенсатор? У вас не должно ещё быть таких технологий! Значит, и слова быть не должно… а оно есть. Откуда?

— От верблюда. Хорош бы ты был при нашей-то гравитации — и без компенсаторов!

— У вас были наши?! — он остановился.

— Может и были. Может даже и сейчас есть, пару лет назад ходили разные слухи, но потом быстренько всё засекретили… Ты шагай, шагай.

— Но если всё засекретили… если только слухи… с чего ты тогда взяла, что у нас гравитация ниже?

— А чего тут знать-то? Достаточно разок на тебя посмотреть.

— Не понял.

— Рост, Вежливый! Не смог бы ты вырасти до своих трёх с лишним при нашем-то тяготении.

— Почему?

— Это и ежу понятно.

— Кто такой… впрочем, не важно. Вы проводили эксперименты?

— Не нуди.

— Тогда как же ты можешь утверждать!..

— Но ведь я права. Так чего же ты злишься?

— У вас и логика какая-то… контрадиксная! Технологий нет, а слова для их обозначения — пожалуйста! Бред…

— Бред, конечно. Кто бы спорил, а я не стану. Осторожно, Вежливый, тут ручей и бывает скользко.

* * *

— Бросай их сюда, — она скинула палки рядом с чёрным пятном вчерашнего костра. Секунду поколебавшись, он сделал то же самое.

— Этого хватит?

Милка с сомнением оглядела довольно солидную кучу. Вообще-то, он неплохо напилил, и брёвнышки аккуратные… Но запас карман не тянет.

— Нет… Давай ещё разок сходим.

Милка села на покрытый инеем корень, прислонилась спиной к шершавому стволу. Ночью подмораживало, кочки затвердели, но ствол был весенний, тёплый. И тепло это сквозь ветровку и свитер грело спину.

— Слушай, Вежливый, а что это за штучку ты на столе поставил? Жжётся!

— Темпоризатор. Греть будет. У вас всегда так холодно?

— Скажи спасибо, что не зима, у нас тут до минус шестидесяти бывает!

— Зима?.. А, ну да, сезоны… наклонная ось… Возможно, этим и объясняется ваша контрадиксность. Низкая температура ведёт к замедлению темпов развития.

— Ага. То-то я смотрю — папуасы такие развитые!

— Кто такие — папуасы?

— Ну, это те, которые в Африке живут. И голыми по пальмам скачут. Потому что тепло. И сезонов нет. Ничто, так сказать, развитию не мешает.

— Ты обиделась?

Милка поморщилась. Ну и вот как с ним разговаривать?

Запрокинула голову, прижавшись затылком к стволу. Перевела тему:

— Сможешь достать вон ту? Вроде тоже сухая…

— У меня хорошие… батарейки.

Ей показалось, что теперь уже он обиделся. Но ему-то — на что? Она же вроде ничего такого вслух не выдала… или этот зараза ещё и мысли читает?

Руки у него длинные. Очень длинные. Когда он, аккуратно положив на землю пару подобранных коряг, неторопливо выпрямился и во всю длину вытянул эти самые руки вверх, то дотянулся не до той нижней ветки, с которой начала бы восхождение Милка. И даже не до парной развилки, в которой она бы остановилась передохнуть.

Выше дотянулся.

Гораздо выше…

Ему даже лезть не особо пришлось — одного раза подтянуться хватило.

Осторожно перехватываясь руками и тщательно следя за наличием непременно трёх точек опоры, он сдвинулся к развилке. Уселся, обхватив ствол невероятно длинными ногами. А ведь плавность-то эта, похоже, от осторожности. Опасается он высоты. Очень опасается. Но — полез, и виду не подаст. Одно слово — пижон!

— Ну и долго ты там обезьяну изображать собираешься?

Он фыркнул. Склонил голову к плечу. Сощурился. Сказал задумчиво:

— Какая ты отсюда крохотная… Почти кортанка.

— А кортаны-то чем тебе не угодили?

— Кому же приятно, когда в твоих мозгах… — он передёрнулся. Замолчал. Мигнул высеребрившимися глазами, склонив голову уже к другому плечу. Спросил после короткой паузы:

— Опять эта ваша — контрадиксная логика?

— Женская, Вежливый! Просто женская. Не ломай голову, и покруче тебя академики так ничего и не поняли. Лучше ветку пили.

Какое-то время Милка с удовольствием наблюдала, как он пилит. Приятно смотреть на чужую работу. Потом на землю упала толстая коряга, а следом спрыгнул и Вежливый.

Впрочем, не на землю.

Рядом.

Пробив тонкий слюдяной ледок и уйдя в воду почти по колено…

И вот тут Милка впервые услышала, как звучит его язык — выругался он явно не по-русски.

— Компенсатор не сработал? — осведомилась ехидно, когда он выбрался на глинистый берег. Вежливый не ответил, хмуро разглядывая высокие серебристые сапоги, на левом чёрной змеиной пастью дышал длинный разрез — от пятки через щиколотку. Вежливый прошипел коротко, то ли снова ругнулся, то ли просто воздух сквозь зубы втянул, покрутил какую-то блестящую фигнюшку у правой коленки, левую тронул чуть — и тут же отдёрнул пальцы. И зашагал к острову, не оглядываясь. Над водой.

Милка нахмурилась. Сняла куртку, закатала рукав свитера — и сунула руку в воду почти по плечо. Холодная, зараза! Пальцы сразу же нащупали острый стеклянный край. Подцепила, вытащила, повертела в пальцах горлышко от бутылки с оскаленной розочкой. И сюда добрались, паскуды. Вот и объясняй теперь пострадавшему, что не все у нас такие уроды… Что же это за суперткань такая, которую простым стеклом?!..

Сунула осколок в карман куртки — не бросать же тут? — подобрала забытые коряги и пошла следом. Поскольку на личном горьком опыте убедилась, что запсиховавшего мужчину ни в коем случае не стоит оставлять одного. Особенно — в своём доме. Чревато. А его расовая или там планетарная принадлежность — дело десятое. Потому и шла она за Вежливым без излишней спешки, но и из вида не упуская.

Сначала он почти бежал, проскальзывая длинные участки, словно по раскатанным ледяным дорожкам, и она далеко отстала. Потом слегка притормозил. Потом притормозил ещё. А на остров выбравшись, у самого дерева, остановился совсем. И зачем-то взялся рукой за ствол.

Нет, не рукой — обеими руками…

Когда она подошла, он сидел на земле. Почти в той же позе и на том же месте, что и в первый вечер.

— Пошли в дом, чего здесь-то расселся?

— Сей-час…

Показалось, что говорить он стал иначе. Медленнее, что ли.

Он поднял голову.

— У те-бя… пал-ка… есть?

Не показалось.

Действительно — медленнее, словно с трудом подбирал слова… Милка, не понимая ещё, протянула ему одну из тех веток, что притащила для костра. Он качнул головой.

— Прочна-я.

Глядел он куда-то мимо её плеча, и Милка с трудом удержалась от того, чтобы обернуться и посмотреть — что же именно он там увидел. Ещё ничего толком не понимая, выдернула прикостёрный шест для котелка. Вежливый осторожно взял его обеими руками, поставил вертикально и, навалившись всем телом, начал приподниматься.

Очень неловко так, сначала на колени, а потом, шатаясь, в полный рост.

— Т-ты это что?.. — спросила Милка, внезапно охрипнув.

Он улыбнулся. Показалось даже — виновато.

— Н-не бойся. Я тут могу… вы-ру-биться… Не бой-ся. Это н-не страшн-но. Холл-лодн-но у вас. Очень… не бой-ся… Ладн-но?

Его шатнуло.

Милка схватилась за широкий серебряный пояс обеими руками, удержала, зарывшись сапогами в землю.

— Ты это… Помогу давай!

— Я… сам…

— Вижу, как сам!

Крепко вцепившись одной рукой в гибкий, но твердый пояс, а другой подталкивая где-то на уровне колен, помогла зайти на ступеньки. Он почти не сопротивлялся, ноги путались, а в комнате был ещё малоприятный момент, когда он действительно начал вырубаться и пришлось тащить его затвердевшее тело до лавки — не на пол же класть, в самом-то деле! Гость всё же… Хорошо ещё, что скамейку эту под себя сколотила, два с лишненьким, почти хватает…

Поэтому на происшедшие в доме перемены она внимание обратила не сразу.

И только когда, тяжело дыша и опираясь о стену над лавкой обеими руками, распрямила поскрипывающую спину, заметила, что в комнате стало жарковато.

Скажем — как в не до конца остывшей доменной печи.

Закашлялась — сухой прожаренный воздух обжигал горло. Посмотрела на запотевшие окна. Присвистнула. Если это — обычная для него температура, как он вообще мог переносить то, уличное? Впрочем…

Отогнула рукав его комбинезона с чем-то вроде влажного шевелящегося меха вместо подкладки, нащупала под тканью гибкую сетку. Понятненько. Ещё один этот, как его… темпоризатор. Только гибкий. То ли электричество, то ли другая какая хня. Намок, замкнуло, чего уж проще… но так и вообще без ног остаться можно!..

Так, а где?..

Штучка стояла на столе.

Больше всего она походила на недостроенную Эйфелеву башню. Милка протянула руку — и тут же отдёрнула, зашипев. Жар становился непереносимым уже в полуметре. И это для Милки, которая в детстве, помнится, из подплавленного свинца куличики лепила, пока мама не устроила дикий разнос за прожжённые платья.

Вот ведь паскудство. Стол не сдвинуть, две ножки из четырех — вообще с корнями, росли тут когда-то, столешницу из плоского камня на них Милка позже приспособила. Как же нам эту грелку подвинуть-то?.. Впрочем — зачем именно грелку… Лавка, хвала аллаху, к полу не приколочена. И, ежели гора не желает идти к Магомету…

У стены было почти прохладно — по сравнению с тем, что творилось в центре комнаты. Упираясь подошвами в деревянный пол до мокрого скрипа и орудуя прикостерным шестом, как рычагом, Милка сдвинула лавку с пришельцем к столу. Действовала с перепугу она довольно грубо, но Вежливый даже не пошевелился. Потерял сознание? Может быть, вообще уже… В таких случаях, кажется, меряют температуру, щупают пульс и смотрят зрачок…

Кожа у него горячая. По человеческим понятиям — даже очень, градусник наверняка бы зашкалило. Да только вот для него подобная температура может означать как лихорадочный жар, так и летальную степень переохлаждения. И с точно такой же вероятностью может не означать ровным счётом ничего. А где у него можно пощупать пульс — и вообще непонятно. Зрачок. Ага…

Милка оттянула пальцами голубоватое веко.

И растерялась, столкнувшись с десятком своих отражений в зеркальных фасетках.

— От-вянь… — пробормотал он сонно. И ещё что-то, но уже по-своему. Красивый у них язык. Мелодичный. Даже ругательства звучат, словно песня. Засыпает. Вот ведь зараза!.. Засыпает. Все замерзающие сначала засыпают, а уже потом…

— Э-э, нет, вот поспать-то я тебе как раз и не дам!

Дёрнула за плечи. Безрезультатно. Дёрнула еще раз, изо всех сил. Затормошила. Вежливый вяло трепыхнулся, взмахнул длинной рукой, задел Милку по касательной.

На спящих, выходит, вежливость не распространяется. Разве что — когда спят они зубами к стенке…

Но это Милка уже позднее подумала. Когда дыхание восстановила и от пола себя отскребла. Ничего себе — отмахнулся… Хороший у дяди костюмчик. И батареечки в нём хорошие. Сильные такие батареечки.

Боль неожиданно помогла.

Разозлила.

Ах ты, мразь!.. Тебе, понимаешь… а ты, понимаешь!.. Все, короче! Мы теперь ученые, понимаешь!..

Подходить к опасной зоне с пустыми руками не стала. Дураков нет. Сторонкой, косясь опасливо, обошла раскинутые на полу длинные ноги и с верхней настенной полки выдернула аптечку. После недолгого копошения среди выдохшихся пузырьков и таблеточных облаток выудила катушку пожелтевшего лейкопластыря. Хорошую такую катушку, метров на двадцать. Поставила аптечку на место, а из-за пакета с растворимыми кашами вытащила пластиковую бутыль почти не разбавленного медицинского спирта. Отвинтила, сделала глоток — для храбрости.

Так, а теперь только бы он не дёрнулся…

Милка аккуратненько замотала липкой лентой заброшенные за голову руки, мимоходом отметив странную форму кисти и лишние суставы на пальцах. А сразу и не заметно… Затянула, перехватила под лавкой, прибинтовывая руки к туловищу, потом принялась за ноги. С ними было сложнее — лавки не хватило. И Милка просто перевязала их у колен остатками пластыря.

И принялась за сапоги.

Минут десять провозилась в поисках застежки, прежде чем поняла, что тут совсем иной принцип и сумела отлепить странную полуживую обувку.

И тут её ждало настоящее потрясение.

Нога у него была совершенно обычная.

Никаких тебе копыт или там перепонок между пальцами, к наличию которых Милка себя внутренне уже подготовила. Самая что ни на есть стандартная, вполне себе человеческая нога, разве что очень крупная и пальцы все одинаковые. С лодыжками и пяткой, всё как полагается. Даже волосатая. Интересно, а это что — не считается у них атавизмом и варварством?..

Тут пришлось выйти подышать — в комнате нагрелось градусов под девяносто, у Милки кружилась голова, да и в висках начало постукивать как-то особенно громко. Может, спирт подействовал. Хорошо — родник рядом…

Стянула ветровку со свитером и майкой, сунула в нижний бочажок и, намочив как следует, натянула обратно, с наслаждением содрогаясь от мокрого холода. Конечно, гораздо приятнее было бы окунуться в воду целиком, или хотя бы облиться из ведра, но вытекающий из бочажка ручеек был так себе, одно название, и в самом глубоком месте едва-едва прикрывал щиколотки. А до нормальной воды спускаться далековато. Да и времени нет.

А вот ведро пригодится. Где оно?

Под крыльцом, кажется, оставляла….

Под крыльцом оказалось так холодно, что у Милки застучали зубы, пока она выдирала пластиковое ведро из смёрзшейся лужи и разглядывала многослойные ледовые наросты под домом. Доходящие, между прочим, до самого пола в том месте, где в комнате наверху был в него вколочен стол. Ага, понятненько теперь, на каком таком принципе работает этот самый темпоризатор…

Зачерпнув, сколько получится, из бочажка и оставив на две трети наполненное ведро под крыльцом, Милка вернулась в комнату, стараясь лязгать зубами не слишком громко. Даже такой жаре можно обрадоваться! Оценивающе посмотрела на Вежливого, выпятив губы и подвигав бровями. Особенное внимание уделила его босым ногам. Обычные ноги. Разве что крупные. И горячие. Горячий финский парень, — не обжигающий, а так, градусов на пятьдесят. Интересно всё-таки — это его нормальная температура?..

Если раньше она сомневалась — а не ограничиться ли элементарным электрошоком? — то в свете отсутствия копыт и прочего сомнения уступили место уверенности в том, что ограничиваться не стоит. Был один вариант экстремального согревания, многократно проверенный Милкой на собственной шкуре.

Если холодно, болит горло и очень замёрзли ноги — походи босиком по снегу…

Потом, конечно, ноги желательно всё-таки вернуть в сапоги, пусть даже и промокшие. Ногам сразу станет тепло. А к утру простуда, если вечером и была, проходила напрочь, и приходилось тащиться в школу на контрольную… А ведь хождение по снегу изначально устроено было как раз таки в качестве поддержки начинающейся простуде, при помощи которой имелся шанс контрольную обоснованно закосить.

Раза три обломавшись подобным образом, Милка полезность прогулок босиком по снегу для гомо сапиенсов усвоила накрепко.

Вежливый сапиенсом был. Да и достаточно гомоподобным, чтобы и на него могла подействовать народная земная медицина.

Тут главное в оптимальном выборе температуры… При минус ста стоит раз десять подумать, прежде чем разуваться. В то же время, если температура снега держится где-то в районе плюс пятнадцати, то затруднительно рассчитывать на должный эффект.

Ладно, рискнём…

Выудила из-под стола чайник, потрогала пальцем воду — градусов семьдесят. Поставила чайник на стол поближе к темпоризатору, тут же отдёрнула руку и сунула пальцы в рот. Одеваться не стала — долгая возня…

Как же на улице холодно!

С трудом удержалась от желания вылить ведро на себя и ограничилась тем, что сунула в него голову. Очень хотелось постоять немного на холодном ветру, но время…

Поставив ведро на пол у стола, взяла закипающий чайник. Кипяток ты пьёшь, как воду из-под крана, причём крутой кипяток. Стало быть, серьёзно обжечь тебя это не должно…

Вода в ведре ледяной не была — просто холодной. Подумав, Милка добавила пару стаканов кипятка. Всё-таки наш горячий финский парень — слишком горячий финский парень. Во второй комнате, где, по контрасту, было почти холодно, сдёрнула с дивана старое покрывало, протёршееся по сгибам до длинных дыр. По ним и разорвала. Вернула чайник на стол — пусть кипит пока.

С дальнейшим вышла проблема…

Запихать его ноги в ведро не удалось. Даже по отдельности. Слишком крупная особь для скромного ведёрка. Плюнув, Милка просто окатила нестандартные лапы чуть тёплой водой. Слишком быстро, конечно, но будем надеяться, что всё же сработает. Потом вылила в пустое ведро кипяток из чайника и спирт из бутыли, и запихнула в получившуюся обжигающую смесь обе покрывальных половинки. Вытащила, шипя сквозь зубы, и принялась за сооружения импровизированного компресса. Полиэтилен никак не хотел держаться, соскальзывая с мокрых тряпок, но Милка не сдавалась, и в конце концов ей удалось навертеть что-то вроде многослойного кокона из покрывала, пакетов, спальника и колючего пальто.

К этому времени она так устала и надышалась горячими спиртовыми парами, что долго не могла найти дверь наружу. А когда нашла, добраться до неё смогла лишь на четвереньках, хихикая и зачем-то волоча за собой ведро. Ведро постоянно норовило потеряться, коленки разъезжались, голова гудела, как огромная пустая бочка. Всё это вместе казалось настолько смешным, что на веранде Милка дважды падала на бок и хихикала, подёргивая ногами, а на ступеньках сразу же поскользнулась и звучно шлёпнулась о мокрые доски голой попой, что вызвало только новый приступ хохота…

В ручье было хорошо.

Она лежала вдоль мелкого русла, вяло переворачиваясь с боку на бок, попеременно подставляя холодному ветру разные части тела и наблюдая, как быстро высыхает горячая кожа. Жар постепенно уходил, уносимый водой и ветром, дышать становилось легче.

Пора.

Следующее ведро она вылила ему на голову.

Осторожно, стараясь ни в коем случае не намочить костюмчик — мало ли что в нём ещё замкнуть может?

Он дёрнулся, закашлялся, открыл глаза. Фасетки были тёмными.

— Где твоя тарелка?

Он смотрел непонимающе.

— Корабль твой где?.. Шлюпка, челнок, посадочный модуль… Та хренотень, в которой ты сюда попал!.. Где она?

Он моргнул. Пропел что-то. И попытался закрыть глаза.

Милка ударила его по щеке. Хлёстко, с оттяжкой. Так, что рука заныла.

— Как связаться с твоими? Ну?! И говори по-русски, чёрт бы тебе побрал!..

— Не надо биг звук… — он морщился, слова еле угадывались. — Капсула… Она… в давно…

Милка взвыла.

— Я же не врач! А на твоём корабле должна быть какая-то медицинская фигня… Кибер-хирург… медотсек… хотя бы аптечка, или что там у вас… И — рация. Тебя должны искать!

Он поморщился. Сказал тихо, не открывая глаз, но очень чётко и внятно:

— Капсула. Она не предназначена… Только при аварии… она далеко. В прошлом. Три-четыре сотни… сезонов. Лет. Может — больше. Я шёл к началу. Будут искать. Там, не здесь… Рикошет… не скользнул — спружинил, понима-ешь? Не дальше — обратно… Не бу-дут… здесь.

Опять начинала кружиться голова. Ладно, лежи пока, мы тут небольшую экспертизу…

Милка вышла на веранду, захватив по пути драный инопланетный сапог. Села на верхнюю ступеньку, положила голенище на коленки. Отогнула край полуживой подкладки — та всё время норовила нащупать длинными ворсинками кожу — завернула её чулком и слегка стащила вниз, словно кожу с рыбы, обнажая гибкую сеточку и сложную паутину перепутанных проводов. В паре мест провода искрили.

Внутренне сжавшись, сунула между ними мокрый палец. Его слегка кольнуло. И больше ничего. Тогда, осмелев, эту самую сетку лизнула.

Оп-па…

Язык онемел, а во рту остался кислый привкус… Где-то на уровне двух-трех плоских свежеподзаряженных аккумуляторов. Наводит на размышления…

А ну-ка, девушки…

Металлические усики вытащенного из фонарика аккумулятора были со всей возможной осторожностью сначала приложены к его руке (что не дало видимых результатов), а потом с не меньшей же осторожностью просунуты между стиснутыми зубами (что дало-таки видимые результаты в виде непроизвольной гримасы и подёргивания отдельных мышц лица). Понятненько…

А ну, красавицы…

От лампы был отрезан шнур, проводочки зачищены и прижаты к его груди, под лейкопластырь. Поближе к тому месту, где, по идее, могло бы находиться сердце. Или другое что, его заменяющее. Во всяком случае, что-то там постукивало, Милка проверяла, прижимаясь ухом к горячей коже в разных местах. Сеанс кардиостимуляции… Вообще-то, по-умному следовало бы прилепить к вискам. Но к вискам как-то совсем уж страшно. Мозг — штука тонкая, мало ли… Сердце, оно попроще будет.

Прежде, чем воткнуть штепсель в розетку, Милка подумала, что в таких случаях обычно крестятся. Так, на всякий случай…

И пусть поёт о нас страна!

* * *

— Оми, это Кес. Ты где сейчас?

— На трансляции. Но можешь не отсвечивать, я за диспетчера.

— Оми, я вчера был в Башне..

Они помолчали.

— И — что?..

— И — ничего! Они не будут продолжать поиск!

— Тикес, эээ… надеюсь ты там не очень…

— Не надейся. Да и не Тикес уже.

— О-о… Мое сочувствие. Это за то, что вы тогда устроили с Сирени?

— Нет. Это за то, что я вчера устроил в Башне…

— Ты скандалил в Башне?!

— А что мне оставалось? Эта кортанка намекнула, что всё дело в моей капсуле…

— Но она же специально, неужели не понял? Они же всегда…

— Да понял я, понял, не такой уж… Просто обидно. Нечему там ломаться, понимаешь?! Просто нечему…

— Ты её просто… или?..

— Или. И потом… Понимаешь, их потом много набежало… Ну, короче — сильно или. Двоих, кажется, совсем.

— Многовато за один вечер. Теперь до конца периода придется быть очень осторожным, а с твоим-то темпераментом…

— Оми, это всё чушь. Не о том я. Я сам монтировал эту капсулу. Нечему в ней ломаться! Она просто отстреливается, и всё! При любой аварии или поломке, просто отстреливается. Там нет других функций и перепутать невозможно.

— Но ведь не отстрелилась?

— С чего ты взял? Ещё как отстрелилась.

— Сикес, не болтай чепухи. Патрули прочесали весь прилегающий конус. Его не могло отбросить дальше…

— Дальше — не могло, это верно. Но почему эти недоумки с мозгами тринидаста решили, что его должно было отбросить обязательно вперёд по курсу? Почему они не сунули свой нос дальше второй трети ступени? А если его отбросило во второй или даже третий параллин…

— Ерунда. Он шёл к началу.

— Да, но рули-то заклинило! А при таком положении вполне возможен остроугольный рикошет. Очень остроугольный, понимаешь?!.. Оми, я говорю тебе — его отбросило в будущее.

— Ты говорил об этом в Башне?

— Я хотел, но…У них там, видишь ли, Политика. Налаживания контакта с недоразвитой расой и всё такое. Их его смерть устраивает. Раз уж она стала историческим фактом для этих самых недоразвитых. А меня — нет. Потому и связался с тобой.

— Надо что-то сделать?

— Не отсвечивай, всё сделано! Я тут склепал одну штучку и послал её пошарить во втором параллине… А там посмотрим…

— Тиоми, Тиоми, вызывает третья хорда, ответьте хорде…

— Тиоми в канале…

— Реос, это Кес! Узнала? Рад слышать!

— Тикес, ты что, у Тиоми?

— Нет, мы просто в канале. Да и не Тикес я уже…

— О! Опять?! Свечу затылок.

— Реос, а что ты вообще делаешь на Третьей Хорде?

Пауза была почти неуловимой. В рамках приличия. Но — достаточной, чтобы подчеркнуть неприличность вопроса. Реос всегда трепетно относилась к подобным нюансам. Могла бы и вообще не ответить.

— Меня… не пустили. — Тиоми почти видел, как чопорно поджимаются при этих словах тонкие губы. — Сказали, что мой эхо-код не соответствует и будет только мешать пеленгу. Это у меня-то не соответствует?! У единственной лицензированной партнерши?!! Да где они найдут более точный эхо-код?!!

Тиоми опять поморщился. Он бы мог сказать — где. У любого, кто общался с Естой хотя бы пару дней, эхо-код будет ближе. Не потому, что Реос — плохая подруга. Просто она совершенно не умела хранить эхо. Даже несколько минут, что уж тут говорить о третьих сутках, и на Диаметре об этом знают. Реос — идеальное психо-эмоциональное зеркало, Еста отражался в ней целиком и без искажений. Но только когда был рядом…

— Послушай, а зачем ты вообще туда притащилась? — голос Кеса сделался подозрительным. — Ведь поиски прекращены. Или — что?..

— Тиоми! Урезонь своего друга, — она помолчала, вздыхая, добавила неодобрительно. — Хотя, вообще-то он прав. К этой ЭльЭс-четырнадцатой проявлен неожиданный интерес… Ну, вы понимаете, о ком я?..

Дышать стало трудно.

— Они уже были там?

— Пока ещё нет. Но выныривали в граничных секторах, строили вполне типичную вилку… И, что самое странное…

— Во втором или третьем параллине. Так?

— Д-да… в самом начале третьего… а откуда вы…

— Думать башкой надо! Тебя поэтому вызвали?

— Д-да… Они хотят послать на разведку беспилотные, нужно согласие ближайшего…

— Это долго. Пусть возьмут мой зонд, он как раз в нужном секторе, ключ я не менял. Беспилотные — чушь. Мало ли что там может… я тут очень вовремя переналадил свою тачку, и пусть кто-то из этих только попробует… Оми, ты как хочешь, а меня они не остановят.

Тиоми осторожно выдохнул, стараясь, чтобы это не было похоже на вздох. Поинтересовался:

— У меня до смены — чуть больше суток реального времени. Думаешь — уложимся?

— Ха! Должны.

Кес — это Кес. Проблемы возможного опоздания на работу его не волнуют. Впрочем, как и любые другие проблемы.

— Ну, тогда… ладно…

* * *

— Ты — ненормальная!

— Не кусай руки кормящего тебя. Дабы не уподобиться псу. Гонимому. Паче же и руки лечащего тебя. Милка пыталась быть назидательно-суровой, но выходило плохо.

Она сидела на подоконнике в одной майке и джинсовых шортиках, сотворённых сегодня утром путём обрезания штанин, и болтала длинными ногами. Поболтать ногами, сидя на чём-то, ей удавалось редко, обычная мебель к этому мало располагала, хорошо ещё, если коленки о подбородок не стукаются. И потому каждую представившуюся возможность ценила Милка высоко и упускать не собиралась. Независимо от обстоятельств.

Вежливый лежал на полу, на расстеленном спальнике, и зябко ёжился под Милкиным пальто. Говорил он короткими фразами — дыхалки не хватало. Как бы ни называлась та дрянь, что использовалась им в качестве элементов питания костюмчика, но закоротило её намертво.

— Ты меня могла трижды убить!..

Милка пожала плечом.

— Так ведь не убила же.

— Ты — садистка. Тебе бы на Тео… цены не было!

— Не хами. А то опять проведу сеанс электрошока. Окно закрыть?

— Давно пора, проморозила комнату! Ты дикарь! Вы все… Дикари, которым в руки случайно… попала граната… термоядерная… А они радостно суют её в костёр… Окно закрой, холодно же!..

Милка закрыла окно. Сказала задумчиво:

— Вежливый, а ты всё-таки зануда. Нет бы поблагодарить…

Он даже задохнулся.

— Ты не врач!.. Сама говорила!.. А если бы даже и врач… ни один ваш… академик… не сечёт в нашей… нашей, понимаешь?!.. А если бы для меня… спирт был ядом?!.. Я знаю расу… очень на вас похожую… внешне… так вот, они… умирают от газировки…

— Чёрта с два! — Милка презрительно пожала плечом. — Чай-то ты пил? Пил! И водку тоже, хотя и морщился. Значит…

— Ничего не значит!.. Электротоком я не закусывал!..

— Вежливый, ты зануда.

Милка допилила последнюю ножку и выволокла в соседнюю комнату стол вместе с темпоризатором. Вежливый смотрел, как она закрывает дверь. Хмыкнул, сказал тоном ниже:

— Ну, тут я, конечно… сам виноват. Не поставил ограничители, вот он и пошёл вразнос…

— Такая температура тебе подходит?

Он моргнул, подумав.

— Вполне. У нас, конечно, теплее, но влажность другая, так что… А тебе как?

— Потерплю. В крайнем случае — перейду жить на крыльцо. И перестань ругаться, я же вижу, что ты не злишься.

— Я опять чего-то недопонимаю. У вас же нет тональной осмысловки…

— А на фига она нам?.. Чаю хочешь?

— Спать я хочу, вот что…

— Опять?!

Милка потянулась к розетке. Вежливый проследил за ней взглядом. Запаниковал.

— И не вздумай!.. Это естественная реакция… все выздоравливающие много спят!..

— Ты думаешь? — Милка с сомнением оглядела его с ног до головы. Но шнур отложила. Покосившись на неё подозрительно, он натянул пальто на голову. Затих.

Милка вышла на веранду. Поёжилась — голые ноги сразу же покрылись мурашками. Зевнула. Беспокойная, однако, ночка выдалась.

Небо постепенно светлело и обесцвечивалось, высокое и пустое. Лишь на западе можно было углядеть самую упорную и никак не желающую сдаваться звезду. Милка смотрела, как она постепенно растворяется в утреннем мареве, пока не заледенели пальцы. А потом, втянув руки в рукава, ещё раз зевнула…

Тут-то она и вынырнула — золотистая тарелочка, классическая такая, как два опрокинутых друг на друга блюдца. Чиркнула по кронам высоких сосен, скользнула над болотным туманом, на секунду зависла над островом и мягко осела в прошлогоднюю листву. Створка люка втянулась в бортик, ртутными каплями стекли и затвердели ступеньки трапа, и по ним торопливо спустились трое.

И Милка поняла, что сейчас она пойдет спать.

И будет спать долго.

Потому что всё кончилось.

Встала, вяло махнула рукой прилетевшим и вошла в дом.

За порогом остановилась. Нахмурилась. Показалось или нет, что в спину словно бы подтолкнули? Ерунда, они же далеко были.

Далеко…

Свет включать не хотелось. Почему-то сама мысль о нём казалась неприятной. Вежливый спал. Или делал вид. Она не стала выяснять. Прошла мимо. Усмехнулась — тоже мне, сверхцивилизация! А прислали каких-то недомерков…

Стоп.

Кто же посылает в спасательные экспедиции недомерков? Туда же должны элиту выбирать, орлов-гвардейцев, или что там у них… Впрочем, какая ей-то разница? Может, у них всё наоборот. Или какая-то особая раса слуг. Или вообще биороботы…

Ветер холодом мазнул по лицу. Как мокрой кисточкой.

Милка подняла голову.

Один из них стоял на подоконнике, чётким силуэтом на фоне светлеющего окна. Другой — левее, у стола, почти невидимый в темноте. А за спиной, в дверях — третий. Забавно… Теперь, как ни повернись, — один всё равно окажется за спиной… Нет, и правда — забавно… И Вежливый, кстати, вовсе не спит…

Впрочем, теперь уже всё равно. Интересно только — как они его перетащат, такие маленькие?.. Милка им не помощник, слишком устала. Работящие гномики всегда и со всем справляются сами… Маленькие такие и очень славные гномики… Чушь какая лезет в голову. Какие же они гномики? У гномиков бороды и большие красные носы… А вот чего никогда не бывает у гномиков — так это красных светящихся глазок и пушистых кисточек на остреньких ушках…

И сразу же вкрадчиво — а почему ты в этом уверена? Ты ведь их не видела. Гномиков. Сама. Никогда. Почему же ты. Так. Уверена…

Правильно построенная фраза.

И вопрос вроде бы правильный.

Но сна как не бывало, пальцы рефлекторно сжимаются в кулаки, а короткие рыжие волосы на затылке встают дыбом.

Потому что фраза — чужая.

«А кому же понравится, когда в твоей голове…»

— Чего вам надо в моей башке?!!.. — спросила Милка с тихой и почти вкрадчивой яростью. И тут же бешенство хлынуло через край, взрывной волной сметая всё на своём пути:

— ВОН ОТСЮДА!!!

«Ты отсюда такая маленькая, совсем как… а кому они нравятся…»

Мутная звенящая волна — изнутри по височным костям.

— Вон!!! Я кому сказала?!!

Ударила, крутанула в водовороте, вышибая воздух из легких и сдирая кожу — и схлынула.

Милка, тихо пискнув, осела на пол, хватая широко раскрытым ртом воздух мелкими — очень-очень мелкими — порциями. Потому что обожгло всю, и даже дышать стало больно. Словно вдоль каждого нерва продёрнули тоненькую раскалённую проволочку.

Это стремительно выдернулись из-под черепной коробки судорожно поджатые чужие щупальца.

И метнулись в стороны три серые тени на золотистом утреннем фоне.

И хлопнула дверь…

Милка встала, морщась и кусая губы. «Кому приятно, когда в твоей голове…» Копошились каких-то пару минут, а ощущения — как после сотрясения. Тошнит и голова раскалывается…

— Всё в порядке, Вежливый. Они ушли…

Сказала негромко и сквозь зубы, каждое слово гулкой болью отдавалось внутри растрескавшегося черепа, раскалывая его на м-а-аленькие кусочки и так и норовя разбросать эти кусочки куда подальше.

Вежливый молчал.

Смотрел грустно.

В комнате было жарко, но по позвоночнику словно потянуло сквозняком из раскрытого окна.

— Ты что?

— Кортаны не уходят.

— Думаешь — вернутся?

— Кортаны не возвращаются. Они просто есть. Дальше или ближе. Теперь — очень близко.

— Но ведь я же их прогнала!

— Кортанов нельзя прогнать. Они — данность, с которой не спорят. Закон природы.

— Но ведь они ушли!

— Утро. Они никогда не выходят на солнечной стороне. Вы слишком близко к солнцу, много света. Вечером придут снова… Не бойся, ты им не интересна. Примитивный разум… Голова болит?

— Очень.

— Значит, уже пропотрошили и убедились… Не обижайся. Ты не понимаешь, какое это счастье — быть примитивным… Не представлять ни малейшего интереса… Когда им интересно — могут возиться часами. От личности не остаётся ничего… я видел.

— Ты сможешь идти?

— Шутишь?

— Я помогу. Я сильная, ты даже не представляешь, насколько я…

— Не смешно.

— До трассы километров пять… А там — машины. В городе мы тебя так спрячем…

Он молчал. Смотрел сочувственно.

Милка поморщилась. Потёрла лоб, стиснула виски.

Выругалась.

Глубоко задышала, пытаясь немного обмануть боль. Подвигала ушами — раньше помогало. Подёргала себя за короткие волосы. А ведь меньше минуты… И без интереса… даже представить страшно, что будет, если — несколько часов… и — заинтересованно.

— Постой. Ты говорил, они не любят солнца?

— Не солнца. Света.

— Любого света?

— Любого…

— Ха.

* * *

В мае ночи черны и беспросветны только на юге. Та ночь, что потихоньку наползала на остров, была мутно-серой, сумеречной, но никак не беспросветной. Впрочем, кортанам вроде как без разницы…

Милка прошлась по комнатам, скручивая зачищенные проводочки. Раза три кольнуло сквозь порванную перчатку, всё-таки папочка был пожарным, а не электриком, но дом засиял, как магазин осветительных приборов в день распродажи. Была у Милки хорошая привычка никогда не выкидывать полезные штучки, которые вроде бы и не нужны, но когда-нибудь вполне себе могут… вот и пригодилось.

Она специально не стала выводить все контакты на единое реле, а сделала восемнадцать отдельных линий подключения. Так, на всякий папочкин. Сделала бы и больше, но провода кончились. И так пришлось обрезать всю двухкилометровую отводку от вдольдорожной линии, дальше времени не хватило.

Отлично.

Только вот от дикой боли, приступами разламывающей голову на узкие продольно-поперечныве ломтики, не помогали ни спазмалифт, ни анальгет, ни даже морфинол…

— Теперь — пусть попробуют сунуться! — сказала сквозь зубы.

Не для себя.

Но Вежливый молчал. Смотрел грустно.

И за один этот взгляд его хотелось придушить на месте.

Остров наверняка ни разу не был так освещён за всё время своего существования. В бестеневом всё заливающем свете он казался чужим. И был хорошо различим с пролетающих самолетов и спутников. На радость иностранным разведкам. Что и требовалось. Сейчас не тот случай, когда темнота — друг молодежи. Пусть смотрят, может быть, слухи не врали, и посольство таких вот вежливых переростков всё-таки обретается где-то в Тель-Авиве или Канаде… Выяснить наверняка не удалось — Вежливый не только не знал точного года, с которого Землю зачислили в их конгломерат или что там у них, он и в самом зачислении уверен до конца не был. Но замысловатую закорючку Милка все же выложила на крыше из самой яркой гирлянды — если верить каракулям Вежливого, именно так должен выглядеть их визуальный сигнал призыва о помощи. Вот и хорошо. Вот и пусть смотрят…

Превратить линию защиты из репелентной в осветительную — ерунда, любой второклассник на коленке. Чем Милка гордилась, так это решением проблемы с независимым источником энергии. Да и вечная лень, помешавшая после Нового года выкинуть гирлянды, тоже пришлась как нельзя кстати.

Вот только голова…

Милка легла прямо на пол рядом с закутавшимся в спальник Вежливым. Закрыла глаза — на минуточку.

Проснулась от странного звука.

Резко села, оглядывая окна. Стёкла целы, все три. Правда, оставалась ещё вторая комната и веранда, но почему-то была уверенность, что и там всё цело, а потому не стала даже проверять, только нахмурилась, пытаясь сообразить, что же ещё в доме было изготовлено из стекла, причем бьющегося — ведь гирлянды не бьются.

Звук повторился.

И стало ясно — генератор защиты. Второй и последний. Что ж, ожидаемо. А вот с остальным — фиг вам!

Самая уязвимая часть — наружная, Милка отлично это понимала, потому втащила внутрь всю проводку, да ещё и продублировала её столько раз, насколько проводов хватило. Энергия шла от самого надёжного источника, расположенного прямо в доме.

Темпоризатора.

Вернее — от разницы температур между ним и тем, что находилось под полом. А темпоризатор — вот он, хорошо виден в приоткрытую дверь, сияет себе, раскалённый чуть ли не до бела. Попробуйте-ка такое погасить!..

Милка хмыкнула.

И заметила, что уже не щурится…

С тревогой взглянула на лампы. Моргнула, всматриваясь. Нахмурилась.

Нет, не показалось.

Они тускнели.

Медленно, но неумолимо. Напряжение явно снижалось. Словно темпоризатор начал остывать…

Но нет же, вот он! И остывать совсем не собирается, такой же, раскалённый почти.

А напряжение падает… Как же так?

Милка посмотрела под ноги. Присела, потрогала ладонью пол, словно надеясь почувствовать сквозь толстые доски…

Вежливый шевельнулся, слегка меняя позу. Сказал негромко:

— Кортаны, они умеют… гасить свет.

Он не добавил: Я же тебя предупреждал. Он для этого был слишком вежливым.

— Чёрта с два!

Милка погрызла нижнюю губу, щурясь на яркое.

— Слушай, Вежливый… Ты говорил — он пошёл вразнос… А что можно сделать, чтобы этот разнос увеличить?

— Контрастная температура вблизи контрольного контура и десяток мелких замыканий на корпус… Облей его водой. Лучше — холодной.

У него странный голос, но разбираться некогда. Вода в ведре нагрелась до комнатной температуры. То есть, если и не обжигала руку, то была очень к этому близка. Милка взглянула на горящие уже вполнакала лампы, на тускнеющую сетку, прикинула. Паскудство!.. Ладно, всё равно делать нечего…

Сетку над дверью она отодвинула пальто, успела почувствовать запах палёной шерсти, и рванула под уклон, к болоту, на крыльце сообразив, что родник — слишком мелко. Поскользнувшись, упала, по локти уйдя в ледяную воду, зачерпнула ведром и бросилась обратно, почти физически ощущая давление на виски и затылок. Пальто, зашипев, выпустило очередную порцию вонючего пара, край решетки обжёг локоть.

И — отражение в десятках фасеток…

— Да это же я, Вежливый! Ты чего?..

Его глаза теряли зеркальность, постепенно темнея. То ли спросил, то ли просто повторил:

— Т-ты…

Сходу вылив на темпоризатор воду, Милка сползла на пол — дышать в комнате стало нечем, хорошо ещё, что есть мокрое пальто, под которое можно сунуть голову. Когда-то она любила такие шуточки в парилке, опрокидывая на перегретые камни полное ведро и наслаждаясь потом полным одиночеством — визгливых тёток, что так любили перемывать кости общим знакомым, рассевшись на нижних ступеньках, выметало волной раскалённого воздуха в три секунды…

В комнате стало гораздо светлее. Лампы тлели сквозь туман смутными угольками, но начал светиться сам темпоризатор.

— Живём, Вежливый!

Но радости почему-то не было. Может быть, из-за тонких струн боли, нарезающей голову на узкие поперечно-продольные ломтики.

* * *

Пламя ревело, длинные алые языки уходили в ночное небо.

Дом горел.

Горели все четыре стены. Упавшей этажеркой пылала веранда. Саднили изодранные до крови и во многих местах обожжённые руки.

И зверски болела голова…

Милка отодрала доску от наполовину разобранной внутренней стенки и швырнула в огонь. С трудом увернулась от метрового асбестпласта, лист ударил по голым ногам. Но не разбился, что очень кстати — Вежливый не умещался под столом, он нигде не смог бы уместиться целиком, из-за чего вызывал у Милки почти родственные чувства, а за этой первой многокилограммовой ласточкой последуют и другие. И хвала богам, всем вместе взятым, что прежний владелец не присобачил тут настоящую крышу.

Милка затоптала тлеющую половицу и вновь остервенело принялась за остатки стены, орудуя прикостёрным шестом, как ломом. Оторвала длинную притолоку, повалила вертикальное опорное бревно. Тяжёлое, зараза, зато хватит надолго, бревно хорошее, так-так-так, сюда его, вдоль стены, за которой когда-то была веранда, а то тут что-то уже почти совсем всё прогорело… Сверху — кучу мелочи, для быстроты… Так… Эту доску куда? Ага, вон туда…

Сверху сыпалась всякая горящая пакость, и потому Милка натянула на голову пальто, уже местами прожжённое. Самое неприятное началось, когда закапала тающая смола. Но с этим тоже справилась, и даже обратила на пользу, вовремя отодрав уже мягкие, но еще не окончательно расплавившиеся куски изолята и покидав их в затухающий костёр. Они хорошо горят. И, главное, долго.

К этому времени стенки практически не осталось. Так, пара балок да дверная рама.

Рама горела хорошо. Ярко. С брёвнами труднее — уж больно долго они разгораются. Хотя, с другой стороны, рамы и прогорают быстро, а брёвна — шалишь…

Милка огляделась.

Стена огня окружала её со всех сторон. Вернее, сами стены были огнем, она подожгла их, когда поняла, что разбирать — слишком долго.

Только сверху — серая муть.

А Милка как-то и не заметила, что крыши уже нет…

Впрочем, и огонь не такой уж сплошной. На месте бывшей второй комнаты истончается, образуя длинные чёрные дыры. Самую большую Милка задвинула диваном. Попыталась подтащить к другой сундук, но он развалился, и пришлось раскидать по кускам. Оттащила к Вежливому ворох старой одежды и одеяло, а стол забрала — крыши не было, значит, и падать больше нечему — и сунула в огонь целиком. Можно было попытаться его разломать, все равно столешница каменная и гореть не будет, но слишком уж влом…

А огонь догорал…

Вместо стены пламени их теперь окружало два огненных кольца, вернее — квадрата. Одно, пошире и повыше — по нижнему остову бывшей сторожки, второе — по верхней навесной обводке, там горел заливший арматуру битум.

Стен больше не было…

Правда, был ещё буфет. И табуретка… Впрочем — ошибочка. Табуретки уже нет.

Осколки стаканов хрустнули под ногами, затрещало старое дерево и с гулом взвилось в темноту рыжее пламя.

Хорошее дерево. Сухое.

Его хватит минут на двадцать.

Наверное…

Можно отодрать половицы. И, наверное, минут через десять она так и сделает. Может быть — даже через пять. Может быть даже — прямо сейчас…

Как же болит голова!..

Половицы трещали, не поддаваясь, вогнать между ними шест очень непросто. Но ломать — не строить. Это и ёжику, знаете ли…

А огонь догорал…

Прогорал битум — верхнее кольцо уже совсем не такое яркое и цельное, как полчаса назад. Прогорали и доски.

Теперь уже действительно — всё…

Милка села на бетонный пол рядом с ворохом одежды, в которую Вежливый зарылся с головой. Огонь умирал. Голова раскалывалась так, словно верхнюю часть черепа сняли и надели другую, размера на четыре меньше, и теперь кости сдавливают со всех сторон, мешают думать, режут мысли на ма-а-аленькие дольки…

Она закрыла глаза.

Потом открыла.

Моргнула, не веря глазам. Раньше мешал близкий огонь, а сейчас, когда он прогорал, истаивая до полной прозрачности, сквозь сливающиеся серо-чёрные дыры потихоньку проступали деревья, лес и светлое небо.

Не серое — жёлто-розовое.

Там, за опадающей полосой настенного огня, разгоралась другая, такая же яркая, но только дальше и выше, за зубчатой кромкой дальних сосен.

* * *

Глаз Милка не закрывала.

Просто провалилась в черноту. Проснулась от жары — послеполуденное солнце припекало не хуже южного.

— Доброе утро, Вежливый! — потянулась, прислушиваясь к ощущениям. Хмыкнула. — А у меня голова не болит. Совсем, представляешь?!

Он не улыбнулся в ответ.

И сразу угасло солнечное очарование дня.

— Вежливый, какая же ты сволочь, а?! Почему не разбудил раньше?

— Зато теперь у тебя ничего не болит… А до города недалеко.

Она покачала головой:

— Часа три. Ну, два, если повезёт. Да пока ещё кого из наших найду… Нет, уже не успею…

— Может, и успеешь.

— Не ври мне, Вежливый. Даже не пытайся. Всё равно не умеешь…

— Странный всё-таки у вас язык.

— Какой уж есть. Пить хочешь? А я хочу.

Вода была ледяной, обожгла горло, заломила зубы.

— Тебя как зовут-то хоть?

— Сиеста.

— Смешно, — она попробовала это имя на вкус, стараясь, чтобы не очень дрожали губы. Словно обычный обмен любезностями. — Знаешь, у нас так называют послеполуденный отдых. Неплохо мы с тобой отдохнули…

— А тебя — как?

— Лю… Милка! — мотнула головой, в последний момент разозлившись на себя за попытку представится почти что официально. Он то ли не заметил, то ли не обратил внимания. Повторил:

— Юм-мика-а…

Поправлять она не стала.

Какая разница? Особенно — теперь.

— Летят… — сказал он негромко и почти удивлённо.

Милка вскинула голову.

Серебристый диск наискосок вспорол тёмно-голубое небо, на секунду завис сбоку от острова и мягко спланировал прямо на топкий берег.

Вот и всё.

И даже быстрее, чем думали…

— Они не приходят днём! — Вежливый попытался сесть. Не смог, повалился обратно. Сиеста, поправила она себя. Не Вежливый, а Сиеста. У него есть имя.

— Значит, приходят… есть такой суперский гаджет для глаз — называется тёмные очки.

Голос звучал ровно.

И прекрасно…

— Им нельзя очки, ты не понимаешь… Им глаза нужны… Глаза в глаза… Они не могут работать в очках!.. Или они придумали что-то другое, или…

Люк распахнулся и на мокрую траву вышли двое.

И Милку заколотила крупная дрожь.

И что-то полукрикнул-полупропел Сиеста — радостное, на своём. А один из спустившихся поднял волосы на затылке, приветствуя, и они засияли с яркостью электросварки. Это было видно даже на солнце. А второй как-то просто и совсем по-человечески помахал рукой…

— Юмика-а, это Кес! А вон тот — Тиоми, это наши, наши, понимаешь!.. — и ещё что-то, опять по-своему.

Не те.

Вернее — как раз те самые, которые и надо. То же племя трёхметровых и стрекозиноглазых лапочек. К тому же — знакомые…

А потом он сказал им что-то про неё — не слишком плохое, потому что эта пара дружно перевела на неё фасетки и отсалютовала шевелюрами.

А потом, когда Сиесту уже засунули в диск, тот, кого назвали Кесом, обернулся и ещё раз махнул рукой — уже ей, персонально.

А потом диск серебристой молнией резанул по глазам.

А потом…

А всё.

Действительно, всё.

Даже до города подбросить не предложили…

* * *

Милка села на обгоревшие доски, сложила на коленях ноющие руки. Но не заплакала, хотя и хотелось. Очень.

Глупо.

Правда же, глупо злиться по таким пустякам. Живы — и ладно, остальное приложится. В самом деле — как ты себе это представляла? Летающая тарелочка над центром Красноярска среди белого дня, подбрасывающая тебя до подъезда общаги?..

Ага.

И-мен-но.

Вот видишь.

Самой смешно.

Сторожки вот только жаль…

Враги сожгли родную хату… А тут не враги даже — сама. Во имя великой победы над мерзкими инопланетными захватчиками. И так далее. И тому подобное.

Ага.

Какой кретин придумал, что после победы обязательно надо скакать от радости и в воздух что-то там бросать? Ни малейшего желания ни то, что скакать — просто шевелиться. Что — победа ненастоящая? Еще какая настоящая! Нет, шалишь, свой вклад в звёздные войны Милка внесла, и отобрать его никому не даст. Хотелось бы, конечно, медальку какую на память, или там часы с дарственной… Говорят, когда-то вручали именное оружие… карманный бластер с гравировкой от ихнего президента — или кто там у них. Юрок бы от зависти умер. Вот ведь чёрт — не спросила даже, есть ли у них президент…

Впрочем, мы — люди не гордые. Нам и осознания собственного вклада вполне достаточно…

Только вот почему-то плакать хочется.

Смешно.

Неужели всего лишь из-за того, что до города не подбросили?..

Или всё дело в том, что как-то уже привыкла считать этого устроителя межпланетных катастроф своей персональной собственностью, и уже даже планы кое-какие строила, прикидывала, как ребята отреагируют, ежели в город его притащить и познакомить… А тут появились взрослые дяди — и отобрали любимую игрушку?

Смешно.

Тихий писк заставил её опустить голову. На колени, царапая кожу коготками, забралась перемазанная сажей Крыска. Надо же! Не сбежала. Стоит, трясётся, разевает мелкую пасть в почти беззвучном шипении — голос, похоже, сорвала.

Милка погладила чёрную мордочку, встала, пристроив Крыску на груди под ветровкой. И быстро, не оглядываясь, зашагала к городу.

* * *

«Фабрика Эндивидуальных Яранг».

Утром надпись была другая. Как там бишь?.. Ах, да… «Фрикативная Эрозия Янь».

Милка стёрла буквы рукавом. Ритуал. Одни пишут — другие стирают. Всем весело. Утром она не стала стирать, дав Аське всласть повозмущаться. Сейчас вот — стёрла.

Ну и что?

Всё как всегда…

У телескопа сидел Сашка. Чак и Залька в углу возились с чем-то новеньким, выворотив прямо на пол электронные кишки и пытаясь наживую подсоединить к ним какую-то каракатицеобразную штуковину. Вернее, пыталась Залька, а Чак при ней выполнял роль приспособления для подавания нужного паяльника и нажимания на рубильник. И вид имел весьма несчастный. Увидел Милку, обрадовался, махнул рукой.

— Прифет! Я тут такое поймал!.. Феликолепный катр! Бутешь клятеть? Сал-ля на польшой экран переконит…

— Неужели цифровиком?

— Нет, конешно, ты што?! — Чак оскорблённо мигнул белёсыми ресницами. Как в ЮАР умудрился родиться такой вот белокожий голубоглазый блондин со всеми повадками горячего финского парня — оставалось тайной. Склонные к мистике воздевали пальцы в небо и говорили о карме, увлекающиеся модным материализмом твердили о генетике и рецессивных мутациях. Впрочем, у весьма небедного папочки Чака наверняка существовало на сей счёт особое мнение. Не зря же получал Чак из дома нехилую дотацию, удваивавшуюся во время каникул с условием, что проведёт он их где угодно, кроме родной Южной Африки.

А вот то, что электронную фотографию Чак презирал глубоко, искренне и со всем тем пылом, на какой был способен в силу темперамента — это не было тайной ни для кого.

— Распечатай и мне. Что поймал-то хоть?

Впрочем, можно было бы и не спрашивать. Чак не интересовался ни солнечными пятнами, ни изменениями в короне, ни туманностями, ни даже редкими ракурсами колец Сатурна.

Чак ловил тарелочки.

— Такая тарелошка!.. Просто конфетка!.. Ты пы только фитела!..

Одни тарелочки. И исключительно тарелочки.

Однажды он чуть было не влип по-крупному, опубликовав фотографии в «Энтерпрайзисе». За ним прямо на лекцию явились очень злые дяди в форме, опознав на снимках — очень, кстати, профессионально выполненных и качественных снимках, каждая деталька видна отчётливо, чуть ли не каждую гаечку пощупать можно! — одну из своих новейших и суперсекретных разработок.

Ох, и славный же был тогда скандальчик… Злые дяди погромили и размагнитили всё, что могли — чисто из вредности. Хорошо ещё, что Залька всегда делала две-три запасные базы на стороне, куда и копировала всё подряд — тоже просто так. Из вредности.

Всё как всегда…

— Как выглядит-то хоть?

— Классика! Я таше не поферил пыло…

— Где поймал?

Смешно.

Окажись он тогда на острове — был бы счастлив. Целых две тарелочки, снимай-не хочу!..

— Ф тфух шаках, у моста. Секотня тоше путу лофить…

— Не заводись. Два снаряда в одну воронку…

— Четыре. Секотня путет пятый.

— Что?..

Чак посмотрел озадаченно. Посчитал про себя, удостоверился.

— Ну та, пятый. Перфый рас ещё в июле…

В июле.

Больше месяца назад.

— И ты никому ничего не сказал?

— Я ше не снал токта, што это пофторится. И потом не пыл уферен… Я и секотня не ошень уферен…

Шиза.

Полная.

Впрочем, это же Чак.

— А почему ты думаешь, что именно сегодня?

— Так феть секотня ше пятница!

Пятница. Ну да.

Раз сегодня пятница — это же совсем другое дело!..

И, главное — обижаться на него невозможно. Это же Чак. Даже очень злые дяди в форме это в конце концов поняли, хотя и потребовалось им куда больше времени.

— Составить, что ли, тебе компанию…

Не то, чтобы очень хотелось торчать до глубокой ночи на мосту в обществе белобрысого африканера и его ненаглядной зеркалки прошлого века, но возвращаться в гудящую по случаю стипендии общагу хотелось ещё менее. Чак просиял было, но потом погас, напомнил виновато:

— Секотня ше пофторяют «Старлайн»…

И это решило дело.

Смотреть, как мужественный инопланетный красавчик мужественно мочит нехороших мальчиков, а потом мужественно покидает свою приземлённую подругу, оставляя ей на память о межпланетной дружбе и расовой совместимости хорошенького такого карапузика?..

Была халва!..

— Какой может быть «Старлайн», когда у нас под самым носом тарелки шастают?! Шпаги наголо! К бою готовсь! Даёшь облаву на инопланетных монстров! Залька, пни его, а то до утра не проснётся. Паяльник тебе и Сашка подержит, а нас труба зовёт… Чак, это твоя сумка? Вот и славненько, вот и чудненько… Всем пока! Чак, скажи всем «Пока»!

— Фсем пока…

Залька смотрела задумчиво, даже от паяльника оторвалась.

— Странная ты какая-то последнее время. Ничего рассказать не хочешь?

За дверь Милка буквально выпрыгнула.

Чак запутался было в рукавах куртки, а потом попытался надеть рюкзак незастёгнутым клапаном вниз, но Милка была настороже, и эту его попытку пресекла в зародыше.

Чак сказал спасибо, принял перевёрнутый в надлежащее положение рюкзак, запустил в него руку по локоть и радостно вывернул содержимое прямо на лестницу. После чего сказал: «Ой…»

Чак — это Чак.

Милка смотрела, как Чак сгребает обратно в рюкзак какие-то коробочки, баночки, кассеты, ручки, бумажки, календарики и прочую, совсем уже неопознаваемую и изрядно потёртую дрянь. Помогать ему бесполезно — начнёт смущаться и торопиться, и опять всё уронит, проверено. Пусть лучше сам…

— Фот! Я ше помню, што они кте-то… смотри, я тепе покасать хотел…

Это были пробники — не больше кредитной карточки, чёрно-белые, неоформленные. Как всегда, отменного качества. Чак даже пробники делал так, что их в любой редакции брали без звука. Толстенькая такая стопочка — успел нащёлкать, однако, шустрый мальчик.

Они напоминали игральные карты. Милка перетасовала стопку. Потом — ещё раз, уже медленнее.

Царапнула ногтем глянец.

— Прафта, хорошенький?

Ага.

Конечно.

Хорошенький.

И, что характерно, очень узнаваемый.

Классический такой, серебристенький, словно из двух тарелочек склеенный.

* * *

— Перфый рас я слутшайно уфиттел. Не снал ешщё. Хорошо, што я пес аппарата не выхошу, прифышка. Фот и снял. Фот эта фотка, фитишь? На сатнем плане — рекламный щит, ехо потом упрали. Я каштый тень потом прихотил, ф расное фремя. На фсякий слутшай. Осопо не натеялся, но фсё-таки штал. И тоштался! Ф пятнитсу, снофа, ф то ше фремя, минута ф минуту. Фот эти, фитишь? Стесь уше нет рекламноко шщита, ф срету упрали… а фот эти — ешще тшерес нетелю. Токта я потумал, што, наферное, она только по пятнитсам прилетает, и перестал тешурить в трухие тни. А это — на прошлой нетеле, фитишь, листья потшти тшёрные? Это потому, што они уше красные! На плёнке так фсехта, отшень красифо, прафта?..

Они сидели под самым мостом, на тяговой балке у одной из опор. В месте крепления балка шла почти горизонтально, и Милка давно облюбовала это местечко. Во всяком случае, две крашеные зелёной масляной краской широкие доски были сюда притащены и аккуратно уложены поверх железобетонной и не очень-то полезной для долгого сидения балки именно ею. Как и несколько обтянутых упаковочным пенопропиленом кирпичей, из которых получились отличные подлокотники.

Балка была компромиссом.

Тарелка всегда возникала в одном и том же месте, выныривая из-под моста, над самой водой. Последний раз Чак пытался проследить её с другой стороны, до того, как она окажется под мостом. Он поставил камеру на автоматический режим съёмки — по одному кадру каждые две секунды.

И получил триста отличных снимков сосен на противоположном берегу Енисея. Самое обидное, даже слегка прозевал — тарелка, как ни в чём не бывало, снова вынырнула с другой стороны моста и полетела себе вниз по течению. Он и заснять-то успел только потому, что двигалась она очень медленно.

Исчезала тарелка тоже всегда в одном и том же месте — в полукилометре ниже по течению. Там когда-то была стройплощадка, до сих пор напоминающая о себе грудами строительного мусора и штабелем железобетонных плит. Милка настаивала на том, чтобы обосноваться на плитах. Чак вообще не собирался покидать моста.

Сошлись на золотой середине.

И вот теперь сидели на балке. Давно сидели — Чак всегда приходил заранее.

Время от времени наверху проносились машины. В сторону пригорода — чаще. Оно и понятно, вечер пятницы, заморозков на выходные не обещано, вот люди и стараются урвать последние теплые денёчки. Легковушки лишь шелестели. Иногда проезжали тяжёлые многотонники, гудя мотором на низких частотах, и тогда опоры моста отзывались вибрацией — если прижаться спиной, мелкая дрожь пройдёт по всему позвоночнику, до самых кончиков пальцев, словно от низкочастотного электрического разряда.

Милка любила это место за тишину и отстранённость, приглушённые звуки пролетающих над головой машин и странное состояние отгороженности. Ей повезло — она обнаружила его в тот день, когда вернулась в город, обожжённая и выжатая до звенящей прокалённой сухости. Она бы наверняка сорвалась тогда и натворила бы какой-нибудь фигни. Человек делает массу глупостей, если некуда ему сбежать.

Но посидев до вечера под мостом и основательно промёрзнув, делать глупости она расхотела.

— Скоро уше. Фосемь минут осталось. Ты потершишь фспышку? Я хотшу её саснять в покофом осфешщении.

Она взяла маленькую коробочку вспышки, оттянула её влево, как он просил — на всю длину проводов. Чак был старомоден даже в этом, и предпочитал пользоваться именно проводными соединениями. Провод метра полтора, но даже такой разнос даёт вполне отчетливую боковую тень. Что ж, дело его, кому как удобнее. Помнится, на мастер-классе по фото-делу одна дамочка демонстрировала снимки, сделанные при помощи спичечного коробка. И неплохие, между прочим. Так что Чак с его отрицанием цифровых и тсионовых камер ещё вполне себе ничего…

— Ну, фот… — сказал Чак тихо и очень удовлетворенно.

И нажал кнопку.

Милка обернулась одновременно с этими словами, поняв, что смотрела не туда и проворонила… левую руку она при этом по-прежнему держала на отлёте, оттягивая чёрную коробочку как можно дальше, и поэтому вспышка не ослепила, брызнув нереальной яркостью откуда-то чуть ли не из-за спины. Только при этой вспышке стало понятно, как же под мостом темно. А сейчас с беспощадной стерильностью высветились все неровности сварочных швов на растяжках, каждая пожелтевшая травинка на склоне и каждый сантиметр идеально гладкой поверхности пролетающего мимо золотистого диска…

Золотистого.

Он был невероятно близко — метра четыре, ну пять, отсилы. И — немножко выше той балки, на которой они с Чаком сидели. Он пролетел уже, неторопливо удаляясь — Чак тоже слегка стормозил. Плёнка у него чёрно-белая, как всегда. И на ней этот диск тоже будет выглядеть серебристым…

Она сшибла Чака с балки назад и вниз — одним движением, ещё до того, как диск затормозил. Иногда очень удобно иметь длинные руки. Схватив его, всё ещё ничего не понимающего и обеими руками вцепившегося в свою драгоценную камеру, за шиворот, потащила дальше, но не по прямой, а налево, вверх по склону, туда, где горизонтальная бетонная плита набережной перед опорой создавала нечто вроде карнизика.

Она действовала на автомате, не думая, с точно таким же автоматизмом пригибаясь и успев краем глаза отметить, что диск сначала замер на месте, а потом стремительно рванулся назад. Неприятный зеленоватый свет залил поверхность реки, заметались неверные красно-чёрные тени. Луч прицельно прошелся по балке, на которой они с Чаком только что сидели. Задержался, мазнул по склону. Но к этому времени Милке уже удалось запихнуть Чака в узкую щель под набережной и влезть туда самой, луч скользнул поверху, не задев, только обдал острым запахом озона и легким электростатическим покалыванием, от которого заискрились и встали дыбом волосы.

— Ты это сатшем? — спросил Чак с лёгким недоумением.

Он не был ни испуган, ни возмущён — удивлён только. Да и то лишь самую малость. Интересно, а что такое должно произойти, чтобы он всерьёз возмутился или испугался? На всякий случай Милка зажала ему рот свободной от фотовспышки рукой — она не была уверена, что на борту диска не имеется каких-нибудь сверхчутких акустических сенсоров.

Золотистого диска.

В этом-то всё и дело, черт бы побрал Чака со всей его любовью к чёрно-белым фотографиям, на которых невозможно увидеть именно такого маленького, но очень важного нюансика. Похоже, Вежливый был не прав, свои любители примитива есть и среди коллекционеров ментальных скальпов…

Милка осторожно выглянула из-под плиты.

Диск неподвижно висел под мостом и словно бы озирался, поводя вокруг себя узким зеленоватым лучом. Он больше не выглядел угрожающе — скорее, несколько неуверенно, хаотичные движения луча эту неуверенность только подчёркивали. Интересно, луч этот просто прожектор — или оружие? Судя по реакции кожи и волос, Милка была склонна отдать предпочтение второму варианту. Оружие. Но вряд ли — смертельное, трупы им неинтересны, стало быть — парализующее. Впрочем, проверять на себе не хотелось совершенно.

Зелёный луч ушёл вверх, скользнул по внутреннему своду моста и погас. Диск слегка качнулся, повисел ещё секунды две, и вдруг по широкой наклонной дуге скользнул вперёд и вниз, прямо к развалам бывшей стройки. Свет фонарей с моста туда не дотягивался, тень казалась вязкой и густой. Диск нырнул в неё, как ныряет брошенная монетка в чёрно-красную воду торфяного озера.

Исчез.

— Отин катр. Фсеко отин… — сказал Чак грустно. — Сатшем ты меня столкнула?

Милка не ответила.

Прищурившись, она до рези в глазах вглядывалась в темноту. Показалось или нет?..

Нет, не показалось!

За кучей строительного мусора опять возникло зеленоватое свечение. Узкий луч скользнул по ближнему склону. Погас. Через секунду возник снова, качнулся слева направо — но уже по противоположному берегу. Снова погас. Но чёрный невысокий холм из битого кирпича и ломаной арматуры было по-прежнему очень хорошо видно на фоне смутного зеленоватого свечения.

Вот оно, значит, как.

Сели, голубчики.

Столько времени шастали себе мимо по своим, понимаешь, суперважным делам вселенского, понимаешь, масштаба, а сегодня — на тебе! Взяли и вот так просто сели. В двух, понимаешь, шагах. Да ещё и иллюминацию включили — а то вдруг, понимаешь, не заметят их.

Странное совпадение вытанцовывается.

И это не говоря уже о том, что на всей огромной Земле не смогли эти мелкие ушастики отыскать себе другого моста для прогулок. Что-то как-то последнее время слабо верится в подобные совпадения. Может быть, всё гораздо проще, и дело вовсе не в извращённых любителях примитивных земных мозгов, а в тривиальном и недвусмысленном чувстве мести? Если чувство это, конечно, знакомо красноглазеньким ушастикам. Ладно, не мести. Совершенно рациональная подчитска случайных свидетелей — тебе что, это больше нравится?

В прошлый раз ей помогла безумная ярость и то, что уже наступало утро. Сейчас ярости не было, да и до утра слишком долго, осень, ночи длинные. Не переть же на этих тварей с Чаковской камерой наперевес…

Впрочем… у вспышки отдельный аккумулятор.

Милкины губы растянулись в нехорошей улыбке.

— Сиди здесь! — прошипела она Чаку, одним движением оборвала тянущиеся к его камере провода и выметнулась из-под плиты. Чак только слабо вякнул вслед, но она уже скользила вниз по склону, пригибаясь чуть ли не к самой земле и стараясь двигаться как можно тише. У воды шла нижняя набережная, поуже верхней, и Милка перешла на бег — здесь от глаз пассажиров золотистого диска её надежно отгораживал холм строительного мусора.

Она не попёрла по прямой — была халва лоб в лоб геройствовать?! Нет, мы не совсем уж лохи, кое-какие боевички посмотреть успели. И потому, сунув вспышку в нагрудный карман, а оборванные проводки разведя в стороны и на всякий случай намотав на разные лямки рюкзачка, Милка полезла вверх по склону, слегка при этом забирая в сторону бывшей стройки. Именно полезла — тут берег был намного круче, передвигаться приходилось практически на четвереньках, активно помогая себе руками. На последнем этапе пришлось быть особенно осторожной — мало того, что травы здесь почти не росло, на одном участке ей вообще пришлось ползти, так ещё и зелёный луч то и дело скользил беззвучно, казалось, над самой головой, заставляя замирать на месте и вжиматься лицом в сухие прошлогодние иглы. Пять минут подобного передвижения довели Милку до такой степени раздражения, что не понадобилось даже лишний раз напоминать себе, из-за кого пришлось ей спалить такую уютненькую дачку на болоте. Злости и без того хватило бы на десяток подобных дисков.

Дождавшись, когда луч в очередной раз погаснет, Милка осторожно высунулась из-за невысокого кустика. Темень была отнюдь не такой непроглядной, как казалось издали. Диск виден вполне отчётливо. Стоит себе, слегка отсвечивает глянцевыми боками, чернеет провалом люка, приглашающе мерцая ртутными бликами ступенек опущенного трапа.

Ню-ню.

Похоже, нас держат за совсем уж… примитивных.

Не только, понимаешь, сели под самым боком и прожектор на крыше врубили для привлечения внимания, так ещё и трап подали. Обидно даже. Только красной ковровой дорожки не хватает. Или огромного куска сыра — для окончательной схожести с мышеловкой.

Мышка, значит, да?

Маленькая, серенькая, безобидненькая такая…

Ню-ню…

Милка села на холодную землю, привалившись спиной к почти вертикальному в этом месте склону. Достала из кармана вспышку, зажала её в зубах. Размотала провода с рюкзачных лямок, развела их пошире и примотала к большому и среднему пальцам левой руки — подальше друг от друга, чтобы не замкнуло ненароком в самый неподходящий момент.

В такой близи от диска прятаться было глупо. Наверняка у них имеются детекторы движения, или какие другие сенсоры. Надежда только на то, что существа, так гостеприимно расстелившие перед ней ртутно поблескивающий трап, вряд ли откажут себе в удовольствии подождать, пока добыча по этому самому трапу поднимется.

Сама.

Радостная такая и беззащитная мышка — когда ставишь мышеловку, ты ведь совсем не ожидаешь, что попавшийся в неё зверёк окажется вооружён пистолетом сорок пятого калибра!

Пока что никакого ментального воздействия Милка не ощущала. Но уровень злости на всякий случай продолжала поддерживать на должной степени накала, хотя это уже и начало слегка утомлять. Ничего, недолго ещё. Пистолет — не пистолет, а нечто вроде шоковой гранаты мы этим недорощенным хантерам очень даже таки…

Милка нехорошо улыбнулась — настолько, насколько позволяла зажатая в зубах вспышка, и, уже не скрываясь, поднялась по любезно предложенному трапу. Люк располагался в вертикальной части обода и был не очень высоким — Милке, во всяком случае, пришлось слегка пригнуться. Это позволило вполне естественно замешкаться на входе и, словно бы просто для опоры, схватиться обеими руками за края люка.

Милка зажмурилась и свела два пальца левой руки, средний и большой. Раз, и ещё раз, и ещё, и ещё — сколько получится, стремительно поворачивая голову влево, вправо, прямо, вверх и снова влево, стараясь успеть как можно больше раз окатить всё внутреннее помещение диска ослепительно белым сиянием поставленной на максимум фотовспышки. Хорошо, что аккумуляторы у Чака свежие, только что заряженные. Хорошо, что он пользуется именно аккумуляторами — батарейки не смогли бы работать в непрерывном режиме, им каждый раз несколько секунд для накопления мощности необходимо. Хорошо, что Чак пользуется старыми механическими камерами, а не модной ныне био-стионикой, той вообще не нужно дополнительное освещение…

Когда при очередном смыкании пальцев вспышка не сработала, Милка нырнула внутрь люка, прижалась к боковой стенке и рискнула слегка приоткрыть глаза. Вообще-то, куда безопаснее было бы выпрыгнуть наружу и попытаться прикинуться шлангом — ну, или каким другим строительным мусором, благо его тут много валяется. И поначалу Милка именно так и предполагала поступить. Если, конечно, удастся ей в достаточно целом для выпрыгивания виде пережить свою наглую выходку.

Но…

Она замкнула контакты не менее двадцати, а то и тридцати раз, буквально изрешетив всю внутренность диска пулемётными очередями ослепительных вспышек. А в неё за всё это время никто не то что не выстрелил — старым тапком не кинул. Странно как-то это получается… Померли они там все, что ли? Или, как в том анекдоте — нету тут никого? Может, он вообще автоматический, потерявшийся, может быть?

А почему бы и нет? Какова их техника — мы уже имели возможность убедиться на примере сиестинских брючек, такая просто не может не ломаться! Вот и у диска этого замкнуло что-то не вовремя — и улетел он. Потому и шлялся всё время по одной и той же траектории секунда в секунду, программа такая заложена, вот он её и выполняет, как заведённый. А Чак своей вспышкой другую какую-то программу замкнул, вот диск и приземлился, и даже трап спустил. А теперь стоит, ждёт, пока его заново запрограммируют…

Не успела она как следует обдумать все вытекающие из подобного обстоятельства радужные перспективы, как где-то впереди раздался легкий шорох и что-то слабо засветилось.

Милка не видела, какого цвета кнопочка сбоку у вспышки — трудно увидеть то, что находится у тебя во рту. Но со времени последнего разряда прошло не меньше десяти секунд, мощность уже должна был накопиться, пусть даже и не в полном объеме. И потому Милка снова сомкнула пальцы — но на этот раз глаза закрывать не стала.

Вспышка вышла не очень яркой — все-таки аккумуляторы уже порядочно разрядились. Но вполне достаточной для того, чтобы во всех подробностях осветить небольшое помещение с кучей непонятных приборов и двумя странной формы креслами. Одно из кресел было пустым, а вот второе…

Милка на какую-то долю секунды даже задохнулась.

— Мне уже можно открыть глаза? — с надеждой спросил Сиеста. — Или ты будешь… ещё?

Он сидел в кресле, покорно зажмурившись, и даже не пытался больше пошевелиться. Но, очевидно, какое-то освещение он все-таки успел включить — в диске постепенно становилось всё светлее и светлее, и уже вполне различалось лёгкое подрагивание уголков его рта при общей абсолютной бесстрастности зажмуренной физиономии.

Ну да.

Конечно.

Это всё, наверное, очень забавно выглядит, ежели смотреть со стороны. Особенно неподражаема зажатая в зубах чёрная коробочка вспышки с торчащими из неё проводами…

Милка выплюнула вспышку и начала ругаться.

И ругалась она долго…

© Copyright Тулина Фанни Альбертовна (fannni@mail.ru), 18/09/2012.

Content

Тулина Светлана Альбертовна Контрадикс по пятницам

Фанни Альбертовна Тулина Контрадикс по пятницам