Фанни Альбертовна Тулина

Рашный Help

(неполиткоректный детектив)

Говорят, девчонки умнеют рано. Типа мол у нас гормональный бум и все такое, а у них мозги уже. Эджен утверждает, что у них просто тормозит с этим делом, и гормоны в башку бьют в старости. Где-то после тридцати. Может, и прав он, училки вон — все крезанутые. Только возраст тут не роляет. Вот и Катарина эта в свои неполные десять полной дурой была, даром что дочка профессора. Даже «HELP» — и тот правильно набрать не сумела. Ну что бы ей стоило, дуре, имя выложить! И не пришлось бы мне стоять перед закрытой дверью этого трижды факанного атависта, чтоб его кривым обломком пониже спины припечатало. Там же столько буковок валялось — не то что на имя, на весь телефонный справочник хватило бы. Так нет же — помощи ей, дуре.

А мне теперь кто поможет?

Криминальные новости я не люблю, случайно нарвался. Словно предчувствовал. Да нет, конечно, ничего я не предчувствовал! Просто у репортерши была кульная грудь. В смысле, обе. Груди, в смысле. А уж ложбинка между ними — туши квазар! Целое ущелье, Большой каньон. Да еще оператор, чтоб ему, брал ракурс чуть сверху и наезд делал — стремительным падением в глубины этого духзахватывающего каньона. Так, что крупногабритные достоинства репортерши оказывались у зрителя чуть ли не за ушами. Меня каждый раз пробирало аж до печенок. И не цепляло, о чем она там.

Пока панораму не дали.

Впрочем, то, что осталось от профессора и его жены, особого впечатления на меня не произвело. Во-первых, там не слишком много осталось. А во-вторых, они взрослые. Со взрослыми всякое может случиться. Это в порядке вещей.

Катарина — дело другое. К тому же, она симпатичная… была.

Даже с отрезанными ушами и без глаз.

Конечно, в эфир шел реконструкт, детей спасатели так и не обнаружили. Просто наиболее вероятная линия развития — сигнал с ее чилд-браслетки мигал ярко-желтым, значит, повреждения средней тяжести с возможной потерей сознания, но пока ничего фатального. Реконструкт — это вам не игровая страшилка с поддельными монстрами. Это почти реаль. А в реале не должно такого случаться с маленькими и симпатичными, пусть даже и дурами.

Вот тогда-то я и начал слушать.

Их обнаружил местный шериф. Он был другом профа еще с колледжа и жил по соседству, виделись каждый день. Ругались по-черному из-за любого пустяка — у покойного характер был тот еще. По словам соседей, он и с домашними срался так, что весь район в курсе был.

В тот день профессор вел себя как обычно — вдоволь поорал на безответных студентов и тех коллег, что спрятаться не успели. Вечером же пил пиво с шерифом и самозабвенно ругался с ним же. Поорав друг на друга, они разошлись. Ночной дежурный видел из окна сторожки, как профессор свернул к своему дому, а минут через десять услышал доносящиеся оттуда крики. Немного послушал, потом отвлекся и потому впоследствии больше уже ничего полезного сообщить не мог.

Дома профессор сначала сцепился с горничной — опрокинутая у порога корзинка для белья и разбитый пульт кухонного универса это подтверждают. Потом скандалил с сыном, топчась в дверях гостиной не менее пятнадцати минут. Затем настал черед жены — обрывки счета из спа-салона обнаружены на столе. Судя по осколкам вазы у стены, то ли счетом дело не ограничилось, то ли жена в долгу не осталась.

Катарина сидела за маленьким столиком, играя в «эрудита». Судя по всему, до нее профессор не дошел, иначе столик оказался бы опрокинут и фишки разбросаны. Если учесть темперамент профессора, это дает достаточно четкую временную привязку появления прогрессоров.

Репортерша не сомневалась, что это были именно они. Шериф куда более осторожно называл их просто «преступники». Оно и понятно — лицо официальное и все такое, ему категоричным быть нельзя. Но вряд ли даже он сомневается. Считалось, что последние из них уничтожены десять лет назад, вместе с базой. И вот — снова…

Всех пятерых они для начала парализовали. Человек остается в полном сознании и даже может шевелиться и шептать, но убежать или громко крикнуть уже никак. Впрочем, крики из этого дома не удивили бы никого. Скорее всего, работала стандартная тройка. Профа и его жену накрыли сразу, горничную и Катарину — вторым залпом. Катарина успела дернуться, уронив восемь фишек. Сына оглушили последним — уже на третьей ступеньке лестницы. Узнаваемый стиль — двое стрелков и наблюдатель.

Они не торопились — через полтора часа после начала зачистки кто-то из жертв пытался по домашнему комму связаться с шерифом. Номер был забит в быстрый набор, достаточно просто нажать кнопку, вполне реально. Смогла же Катарина подвесить целых четыре буквы к магнитному донышку столика так, что никто не заметил.

Шериф увидит пропущенный звонок утром — перед сном он отключил звуковое оповещение. А без звука сигнал принять не мог, поскольку был атавистом. Как и все они там. Новожмеринка — планета из белого списка…

Я вообще, если знать хотите, против был. Ну, когда кэп решил, что водой заправляться мы будем именно на этой факанной Новожмеринке, три шальные кометы ей под ось вращения! Мне уже название — и то сразу поперек сопла встало, тогда я еще ничего другого о ней и не знал. И даже пасть раззявил было, но в атлас глянул — он как раз у кэпа на полке стоял, включенный даже, чего не глянуть-то? Ну вот я и глянул.

И захлопнул пасть, так ничего и не сказав.

Потому что пометочку эту углядел. Беленькую.

И вот чего мне сейчас только и не хватало — так это громко вякнуть что-нибудь негативное про планету из белого списка, на радость политкору.

Так что я заткнулся и пошел варить кофе. Наш кэп не любит из автомата, говорит, вкус не тот. Он прав, вкус действительно другой, когда варишь сам. По мне так автоматный куда вкуснее. Но кто сидит в рубке — тот всех и танцует. А я что, я ничего, кофе вот варю. Я уже неплохо умею это делать, там вся хитрость в нужной жесткости воды и скорости программирования потоков. Голова занята, руки тоже, нет лишних мыслей и лишних жестов — и прекрасно. Я сварил кофе капитану. Одному. И пусть кто попробует усмотреть в этом что неполиткорректное! Я ведь и Эджену не сварил, и себе. Так что никакой это не дискрим, а просто субординация, за излишний прогиб на клавишу не берут.

И тут кримформашка эта… думал отвлечься.

Короче, когда я кэпу кофе отнес, то уже все для себя продумал. И решил, что буду самым умным. Буду держаться подальше — и все дела. Не хватало мне еще оказаться впутанным в историю с прогрессорами.

Нет уж. Если я вообще не выйду с корабля — то и не смогу никому из местных нанести случайную моральную травму, правда ведь? Нет, не то чтобы в моих привычках сразу же по спуску куда взять и нагадить на шляпу первого же встреченного аборигена, но… мало ли что они тут за обиду почитают? А мне рисковать нельзя. Еще одна галочка — и звездец, о полетах можно забыть, не умеющий себя вести член экипажа не нужен ни одному капитану.

Буду умнее.

Вообще не высунусь! Конечно, даже белосписочники в космодромную обслугу набирают все-таки модификантов, но у береженого карма чище и корма целее. Если я правильно разглядел кодировку, то модификация тут у одного из сотни-двух. Лучше не рисковать. И я не буду говорить, что я думаю о людях, отказавших своим детям в исправлении врожденных дефектов. Даже думать не буду! Хотят оставаться слепыми и глухими калеками — имеют право. И я — заметьте! — это их право уважаю. Настолько, что даже готов отказать себе в удовольствии прогулки, лишь бы случайно не доставить им какого неудовольствия. Ха!

Так я тогда решил, и собою доволен был, просто жуть. Вот, мол, умный какой. Ловко придумал. Не выйду — и ни на какие неприятности не нарвусь…

Да только они сами к нам пришли. Неприятности эти.

Вдвоем.

И у одного из них руки были по локоть в крови…

Конечно, они были атавистами. И поначалу показались мне совершенно одинаковыми. Это потом я заметил, что один высокий и толстый, а у другого антикварная бляха на пузе. И что у одного из них… но лучше по порядку.

Я в тамбуре торчал, Эджена карауля. Собирался намекнуть ему, что в барах пиво дают и на вынос. Эджен понятливый, если в отсутствии капитана. А у капитана ночной режим, я проверил.

Да только обломался я — Эджен так и не вышел.

Конечно, они были атавистами. И поначалу показались мне совершенно одинаковыми. Это потом я заметил, что один высокий и толстый, а у другого антикварная бляха на пузе. И что у одного из них… но лучше по порядку.

Я в тамбуре торчал, Эджена карауля. Собирался намекнуть ему, что в барах пиво дают и на вынос. Эджен понятливый, если в отсутствии капитана. А у капитана ночной режим, я проверил.

Да только обломался я — Эджен так и не вышел.

Так что потоптался я, делая вид, что просто типа прогуливаюсь, поглазел на плотно сомкнутые створки шлюза, пнул с досады подвернувшегося под ноги киберуборщика и совсем уж было собрался возвращаться к себе, когда по внешнему динамику пришел запрос на вход.

Причем по коду «Экстрим-3»!

Пока я челюсть от груди отклеивал и с натугой соображал, что там было в третьем параграфе? Зараза, учил же вроде!.. Так вот, пока я соображалку напрягал и сомневался, имею ли право пальцем в кнопку ткнуть, надобность в этом отпала — динамик ожил. Я ведь и забыл, что код «экстрим» пробивает любой режим напрямую, спишь ты или там на толчке сидишь — ему ультрафиолетово.

Обычно капитан, разбуженный не вовремя, кому ни попадя корму рихтует. Но тут код сразу просек. Не стал орать, буркнул только, что принял и гостей впускает личным допуском, только шлюз у нас старый, и потому давление выравнивать будет минут десять, и что он очень извиняется за эту задержку.

Это он врал, конечно. Все у нас нормально, да и какое выравнивание, смех один! Атмосфера у них стандартная, плюс-минус ерунда, я это даже через три переборки вижу. А десять минут кэпу понадобились, чтобы успеть ссыпаться с третьей палубы сюда, в тамбур, и гостей встретить при полном параде. Интересно, хватит ли ему на «при параде»? Лифт-то у нас давно уже отключен по причине экономии.

Кэп — молоток, появился в тамбуре через девять минут с мелочью. Неторопливым шагом, словно и не бежал всю дорогу. В парадном мундире, свежевыбритый, бодростью пышет на полгалактики. Посмотрел на меня этак задумчиво и говорит

— А принеси-ка ты нам, братец, кофе. В кают-компанию, — и со значением, будто я не понимаю. — На всех.

Тут как раз зуммер пискнул и створки открываться начали. А я что? Я уже на полпути к кофеварке. Это когда кэп орет на всех диапазонах и поминает родословную вашей матушки до самого Большого взрыва — можно наплевать и забыть, мимо ушей пропуская. А когда этак вот со значением ласково просит — тут уж в горсть то, на чем сидят, и крупными скачками.

Так что мне повезло — гостей тогда я не увидел.

Одно дело — кают-компания, большая она. А столкнись мы с этим, у которого руки, лицом к лицу в тесном тамбуре…

Двое их было. Все из себя важные такие. И мрачные, как манулы, которых не погладили вовремя. На меня даже не глянули. Шерифа я уже видел в новостях, да и второго тоже — он врал грудастой репортерше, что все под контролем. Был он каким-то университетским начальством, то ли декан, то ли ректор. И местный мэр — по совместительству. Патриархальная планета, никакой специализации. Шмонило от него так, что глаза слезились. Плотный вертящийся клубок из страха и облегчения, вовек одно от другого не распутаешь. Прогрессоров он боялся до судорог — а кто из атавистов их не боится? Но и облегчение при этом испытывал немалое. Похоже, профессор при жизни был той еще занозой для начальственной задницы. А вот шериф ничего не боялся. И разило от него хотя и не менее сильно, но совсем иначе, уверенностью разило, напряжением, усталой неприязнью. А еще от него искры сыпались — острые такие, агрессивные. Скрытая вина всегда так выглядит. У меня даже в висках заломило. И потому, поставив им кофе на столик, я со своей чашечкой отошел в самый дальний угол. В этом мне опять повезло.

Мне вообще феноменально везло в тот день. Вот, например, кофе этот. Я ведь его разлил не в стандартные стаканы из небьющегося пласта, а в тончайшие фарфоровые чашечки — за что, кстати, удостоился одобрительного шевеления бровью от кэпа. Кэп чашками этими очень дорожил и юзать разрешал только в особых случаях. Вот и нес я их осторожно, всецело этим делом поглощенный и ни на что стороннее не отвлекаясь.

Идя к облюбованному диванчику в дальнем углу, я очень неполиткоректно подумал, что без профа мир станет только лучше. Он успел достать всех. Мэр вон, хоть и пытается держать скорбную мину, уже на всю кают-компанию нафонтанировал вонючей радостью. И никаких у него сожалений, а страх — это понятно. Да и шериф, друг детства… не все с ним так просто. Слишком уж сильно он угрызается. Слышал он тот ночной звонок, к аналитикам не ходить! Слышал, но не захотел отвечать. А кто бы захотел, спрашивается? Иногда я понимаю прогрессоров, не при политкоре будь сказано. Возможно, я понимал бы их еще лучше, если бы не Катарина на том реконструкте…

Прогрессоры всегда так делают — поочередно удаляют у отказавшегося от модификации человека все органы чувств, которыми он не желает пользоваться в полной мере. После чего взрослых убивают. Они считают, что взрослые неспособны меняться. А вот дети еще могут — если постараются. Только нужно их заставить. И удалить ненужное.

Детей они оставляют в живых — на некоторое время, давая шанс отрастить новые — лучшие — органы и тем самым доказать свое право на дальнейшую жизнь.

Бред, конечно. Вот только они действительно в это верят.

А самое страшное, что единичной зачисткой дело не ограничится, если уж их внимание почему-то привлекло это захолустье. Они очень дотошные. Основное население Эври вообще пришлось эвакуировать — ну, во всяком случае, то, что от него осталось. Это еще до моего рождения было. Эври — тоже из белого списка…

Я осторожно угнездился на угловом диванчике. Убедился, что с последней (моей) кофейной чашечкой все в порядке. И перевел взгляд на гостей. Считай, что впервые на них действительно посмотрел.

И увидел…

Кофе я выпил залпом, чтобы не заорать. Не почувствовал ни вкуса, ни температуры — а, между прочим, девяносто девять и восемь, старался же.

Кэп сидел с ним рядом. Разговаривал. Улыбался даже. Жал руку, с которой еще капает… он что — не видит? Не чувствует? Да не может такого быть, не слепой же он!

Я старался смотреть мимо, но все равно краем глаза отчетливо видел — как тут не увидеть-то, это совсем атавистом быть надо, не при политкоре будет сказано… кровь, она яркая такая, просто надо чуть по-особому глаза скосить, и сразу видно, она светится. И никогда не смешивается, надо просто расплести по разным уровням. Вот и тут…

Пять разноцветных, мерцаюших, не смешивающихся…

Меня замутило. Хотел глотнуть кофе, но только всухую лязгнул зубами по остывающему фарфору — чашка была пуста. Несколько раз глубоко вдохнул, стараясь не слишком сопеть. Отпустило.

Это хорошо, что наши гости слепые и не видят, что я весь взмок, и сердце колотится как оглашенное. Капитан не слепой, он видит. И делает знак — свободен мол. Уходи. Это он правильно — еще не хватало мне при гостях в обморок грохнуться. Стыдобища. За мной такое наблюдалось — гормоны, чтоб их! То живот ни с того ни с сего скрутит, то давление падает, водоворотики перед глазами, и — хряп! — уже лежишь.

Короче, свалил я. Тут как раз Эджен пришел, а я под шумок и слился как левая горючка. Не мог я смотреть, как еще и Эджен пожимает руку этому…

Пришел в себя уже над раковиной в туалете. Меня все-таки вырвало. Стало немного легче. Кэп у нас поклонник водных процедур, и потому санузел устроен по классу люкс. Мне раньше как-то неинфракрасило, а вот сейчас заценил — снизил температуру до восьми градусов и сунул голову под струю. Подержал, пока от ледяной воды не заломило кожу на лбу, отряхнулся и сел под ионник — пусть подсушит. И попытался трезво взглянуть на сложившуюся ситуацию.

Как это ни скверно, но у меня, похоже, съехала рубка. Можно ли сойти с ума под воздействием возрастного гормонального дисбаланса? Наверное, можно. Зрительные глюки уже есть — ведь не может же быть так, что два вполне нормальных человека ничего не видят, и только я, звездень этакая, все насквозь и до глубин? Не может. Да и какая, к пульсарам, кровь?! Не было там крови, я же отлично помню реконструкт. Прогрессоры всегда пользовались лазерными скальпелями, кровь прижигается одновременно с надрезом, все очень чистенько. Так что даже будь я нормален и окажись этот тип действительно одним из них — не мог он ни в чем запачкаться. Впрочем, чушь я несу — не может он оказаться одним из них, не бывают прогрессоры атавистами. Это как пчела с сахарным диабетом.

Бред.

Ионник был теплым, но я поежился. Инструкция на этот счет однозначна — при обнаружении неполадок в собственном организме следует немедленно доложиться начальству и лечь в диагност.

Доложить кэпу? Ага. И что дальше? К аналитикам не ходить, спишут. Вот прямо тут и спишут, на этой жуткой планете, полной слепых. Или в госпиталь упекут. Галочки боялся, дебилоид! Тут и без галочки спишут, кому нужен в экипаже чел с напрочь съехавшей рубкой?

Я закрыл глаза. Их щипало.

Стоп.

Не надо себя навинчивать. Может, все не так страшно. Может, эта резь в глазах — вовсе не от того, на что я сначала подумал. Может, это симптом какой и вся проблема как раз в глазах. Просто единичный сбой переферийных рецепторов, а вовсе не конкретный завис операционки. Может, он и прошел уже, этот случайный сбой, и больше не будет никаких глюков…

Ага.

А у свинок есть крылышки. И на одной из них я полечу домой…

Не знаю, кто такие свинки. И знать не хочу. Эту фразу любила повторять моя бабушка, я и запомнил. В детстве, помнится, очень хотел их увидеть. И полетать. Потому что был твердо уверен — раз бабушка говорит, значит, крылья у свинок действительно есть.

Короче, не стал я никуда ложиться, а вернулся к кают-компании. Решил проверить кое-что прямо так, через переборку.

Вообще-то, я еще из санузла пытался рассмотреть, но через перекрытие и две переборки получилось плохо, да и коммуникаций понапихано. Вот и подобрался поближе.

Остановился, уткнулся лбом в холодную стенку, зажмурился, отсекая визуалку. Всмотрелся сквозь.

Ну вот! Конечно же, нет там никакой крови, мне просто показалось по примитивной аналогии.

Я открыл глаза.

Крови не было.

Но я все равно отчетливо видел следы чужой боли на его руках. Пять четких линий. Три из них были следами смерти, более тусклые. А две мерцали неровно и слегка дергались.

Значит, сын профа жив. Об этом спорили — он старше был и уже не носил детской следилки, и правильно, я свою начал срывать сразу, как в школу пошел, не фиг позориться…

Бред…

Просто бред.

И никакой помощи. Мне бы кто помог… впрочем, мне-то как раз помогут. Добрые такие и ласковые, в синих робах, в доме, где стены комнат обиты мягким…

А этот подонок договорится с капитаном. И улетит. На нашем корабле. Может быть, даже в моей каюте. У них нет своих кораблей, а рейсовые заходят редко, вот он и договаривается сейчас. Долететь до какого-нибудь густонаселенного мира, а там и до столицы. Вроде как лично сообщить и поднять тревогу. А на деле — просто затеряться. Ищи его потом.

И никто не поможет бедной дурочке, чей сигнал потихоньку наливается оранжевым.

Нет уж!

Пусть бред, но я это вижу. И кстати, вижу отчетливо и устойчиво, а ведь бред не может быть устойчивым, правда же?

Я даже дышать перестал, влипнув в переборку.

Эджен!

Он о чем-то говорил с этим, у которого руки. И тот, ну который, слегка сократил дистанцию. Непроизвольно, во время разговора. А Эджен точно так же непроизвольно отодвинулся. Да еще и слегка поморщился при этом — атавист не заметил бы под дежурной улыбкой, но я-то не атавист! Я и через переборку увидел! И между ними снова метра полтора. А у Эджена дистанция комфорта не больше локтя. Значит, он тоже что-то чувствует — не так остро и отчетливо, как я, но все же чувствует! Потому и отодвигается.

А капитан — нет. Меня-то он давно заметил, поглядывает недоуменно, хмурится. Он сидит совсем рядом с этим, у которого руки… и ничего. Не отодвигается и не морщится. Вернее, морщится слегка — но только по моему поводу.

Почему он не видит?

Нет, не правильно поставлен вопрос — почему я вижу?

Какое такое преимущество может быть у меня и совсем чуть-чуть у Эджена — и совершенно отсутствовать у нашего кэпа? Чего такого во мне особенного, кроме мерзких прыщей и не менее мерзких гормонов?

Стоп.

А почему, собственно — кроме?

Что делают гормоны, помимо прыщей? Обостряют реакции. А что такое реакция?..

Ну да.

Ха! Значит, вовсе не бред! Значит, и от них бывает польза. А кэп — просто старик, потому и не видит уже ничего.

И не мешают они соображалке нисколько, вот я же понял все! И справедливость восторжествует, и никуда не сумеет удрать этот, у которого руки. Потому что вот сейчас я отлипну от переборки и войду в кают-компанию, гордый, как Капитан Легенда, и пальцем ткну в негодяя, и добьюсь…

Я отлип от переборки и пошел. По коридору. Очень неприятное ощущение, когда кровь приливает к ушам. Они начинают гореть.

Добьюсь. Ага. Это я-то?

Я, который и так уже политкорами на клавишу взят за грубое и предвзятое отношение к представителям атавистических меньшинств? Лишней галочки я себе добьюсь, это к аналитикам не ходить.

Но самый ужас не в этом — не поверят, а потому и проверять не станут. Зачем? И этот, у которого руки по локоть, посмотрит с жалостью, примет извинения от кэпа за неполиткоректное поведение бывшего члена экипажа и полетит себе, куда хотел. А сигнал детской следилки так и будет мигать — сначала оранжевым, потом все темнее, красным, и снова темнее, до почти черного. Пока не погаснет совсем. Дешевая модель с точностью до ста километров в любую сторону. Это в пустыне еще дает какие-то шансы на обнаружение, но не в городе. И зачем они вообще такие нужны?!

Вот так и получилось, что стою я пред этой самой дверью. Последнее место, где бы хотел оказаться, будь у меня выбор. Но выбора нет, потому что глупая девчонка меньше суток назад прикрепила свой дурацкий призыв о помощи еще не отрезанными пальцами, и человек за этой дверью — наша единственная надежда. Ему поверят. Именно ему и именно здесь поверят на все сто — если, конечно, сначала он поверит мне.

Смотрел я в пол. Просто из вежливости. Подглядывать за тем, кто не может тебя видеть, как-то нехорошо. А человек за этой дверью видеть меня сквозь нее не может, потому что он — атавист. Наш корабельный атавист, взятый капитаном в качестве талисмана. Мода такая у капитанов после аварии на «Мари-Те», но речь сейчас не о ней.

И вот его-то мне и предстояло убедить. Ага. Да к тому же после тех гадостей, что я ему в запале наговорил. Кстати, третью галку я как раз за эту самую ссору и заработал, слишком уж тогда кричал громко и неполиткорректно.

Извиниться. Объяснить, что я дурак. Что я совсем так не думал, что я вообще не думал, не умею я думать, потому что дурак. На гормоны сослаться. Вот! Все равно про них объяснять, вот все на них и валить. Ну, хочет если — пусть тоже обзовет меня. К примеру, молокососом. По уложению это почти приравнивается, я проверял. И слово мерзкое, аж передергивает, как представишь… но пусть обзовет хоть десять раз, мне не жалко! Лишь бы поверил…

Дверь распахнулась в тот момент, когда я начал опускать руку, так и не постучавшись. Четвертый раз уже, кстати.

Он стоял на пороге, уставив на меня жуткие белесые глаза и улыбаясь.

— Привет! А я думаю — кто это там сопит и топчется? Да не стой ты, как приколоченный. Зря, конечно, что без пива, но все равно заходи.

Извиниться я не успел. И понял, что если хочу успеть хотя бы что-то — надо сразу о главном. О девочке, которая умрет, если ей не помочь.

Ну, я и сказал. А потом, чтобы не быть голословным, просто врубил комм и отыскал ту кримформашку с грудастой репортершей — конечно, включив адаптированный для атавистов вариант трансляции, я же не маленький.

Каким-то краем сознания мне было интересно — произведет ли на него репортерша такое же впечатление. Но ничего особенного не уловил — у него даже пульс не ускорился. А потом, на самом трогательном моменте реконструкта, когда у меня даже горло перехватывало — он только поморщился и процедил сквозь зубы:

— Репортерша явно неместная. С чего она взяла, что ребенок с Новожмеринки знает англик? А даже если и знает, глупо звать на помощь не на родном…

Он замолчал, кривясь.

Я пожал плечами:

— Но она же позвала.

Позвала. Глупо спорить. Вот он, HELP еенный, на весь экран как раз показали.

Атавист тормознул трансляцию и посмотрел на меня. Нет, я не вру — именно посмотрел! И с таким выражением, словно это не он, а я ущербен, и ему меня ужасно жаль, вот только говорить он об этом не хочет.

— Да не звала она. В том-то и дело. Ты же вроде умный парень… читаешь даже. Отвлекись от того, что болтала та дура, думай сам. Ты ребенок. На твоих глазах только что убили родителей и брата. Сейчас и тебя будут убивать, только вот дети не верят в собственную смерть. Зато они верят в справедливость. Так чего захочет в такой ситуации ребенок? Помощи? Как бы ни так! Вот ты — чего бы ты захотел? Ну?!

Я снова дернул плечом.

Хотел сказать, что не могу представить себя маленькой девочкой. Но вместо этого вдруг выдавил:

— Отомстить.

— Вот! — атавист радостно ткнул меня пальцем в грудь. Больно, между прочим, ткнул. — Отомстить, указать на мерзавца… Думать ты умеешь, не безнадежен! Поглядим теперь, умеешь ли ты видеть. Смотри сюда!

Его палец прошелся по замершим в воздухе буквенным фишкам.

— Тебе ни одна из них не кажется странной? Ну?! Неужели ты не видишь, что последняя перевернута? Вернее, на самом-то деле нет, но тебе именно она должна казаться перевернутой! Малышка набирала наощупь, торопясь, вкривь и вкось, но букв-то всего четыре! Она, конечно, изучала англик в школе, но изучала по старинке, запоминая. В тебя же загружена стандартная языковая база, основные ты должен знать на хорошем уровне. Раш или самостий, судя по названию, ну? Да, у нее был латинский шрифт под рукой, но слово-то явно рашное. Столик потом перевернули, но она-то не вверх ногами писала. Переверни! Ну?!

Я стиснул зубы. Он всегда меня бесит. Сам слепой — но при этом ведет себя так, словно это мы слепые. Ни за что бы к нему не пришел, если бы не Катарина. Главное теперь — рассказать все быстро и не сорваться.

И я рассказал про этих, в кают-компании. И что один из них…

Тут меня снова затошнило, и я предпочел просто переключить комм на внутреннюю трансляцию. Пусть посмотрит пока, а потом я все объясню и ткну пальцем…

Атавист уставился на экран, как завороженный, потом обернулся ко мне и назвал умницей. Сказал, что всегда в меня верил. И даже по плечу слегка стукнул — одобрительно так. У меня аж язык отнялся от неожиданности. А потом поздно было — он вызвал кэпа, сначала просто по связи, а потом попросил, чтобы тот подошел на три минуты, разговор, мол, есть. И сказал это таким тоном, что кэп даже не вякнул.

А может, кэп просто увидел его — через все переборки, с кэпа станется. И сам все понял.

Уже потом, давая интервью центральным кримформаторам и благосклонно взирая на выдающиеся достоинства той самой репортерши (вживую, они оказались вовсе и не такими уж выдающимися), наш капитан скажет, что с самого начала все понял и просто тянул время. Бдительность, мол, усыплял, и все такое. Но это он потом так говорить будет. После того, как шерифа скрутили и выволокли с корабля местные силы правопорядка, а мэр, расплескав кофе и расколотив фарфоровую чашечку, в панике жался к стенке и смотрел на нас так, словно это мы были маньяками. Он так ничего и не понял, этот мэр.

А поначалу и кэп тоже не мог понять, что от него требуют и почему атавист тычет пальцем в эти четыре буквы и требует их перевернуть. Пока атавист не начал ругаться. Вот тогда наш кэп поверил. Голову вывернул чуть ли не вверх бородкою, моргнул на буквы пару раз и сильно так помрачнел. А потом долго смотрел на экран внутренней связи, настроенный на кают-кампанию, глаза щурил, зрение перестраивая — и хмурился еще больше. А потом вызвал, кого полагается.

Когда про колледж выяснилось, последние сомнения отпали у всех. Меня даже никто и не спрашивал ни о чем.

Тот колледж, в котором покойный профессор учился вместе со своим другом-шерифом — он специальный был. Для детей с социопатическими отклонениями. Чего вы хотите — планета из белого списка, ничего они не корректируют, даже это! И не было у него помощников — просто стрелял с двух рук, вот и все. Про методы прогрессоров он знал — а кто не знает?! — решил сымитировать. Прогрессоры не убивают детей, вот и он не мог их сразу убить. Потому и звонил себе домой, выяснял, не задержалась ли случайно приходящая домработница — она студентка и иногда работала по ночам. Когда никто не откликнулся, понял, что путь свободен и можно волочь. Что и сделал. И пусть теперь аналитики выясняют, чем уж так в тот вечер его смертельно обидел профессор. Мне неинтересно.

Мне другое интересно — вот, например, что же это за рашное ругательство такое было, благодаря которому наш недоверчивый кэп атависту поверил сразу. Явно неполиткоректное ругательство, короткое такое. И наверняка очень древнее — ни в одном современном справочнике запрещенных к употреблению слов я его не нашел. Атависту за это ругательство не влетело. Нет, я понимаю, что иначе тогда нельзя было, капитан бы не поверил. Но все равно неприятно. Меня бы за такое сразу на клавишу, а ему — ничего, словно так и положено! Несправедливо все-таки.

А Катарина мне письмо прислала — с благодарностью. Я сначала даже не влетел, а когда дошло — приквазарил. Настоящее, рукописное! Кто из наших может похвастать тем, что ему девчонка — пусть даже и такая соплюха — сама письмо написала? Не записала, не надиктовала, не набила даже — а именно накорябала, как в глухой древности, настоящим световым карандашом по настоящей пластбумаге! Соплюха соплюхой, а с понятием. Я даже решил, что обязательно ей отвечу в том же стиле — вот только научусь эти факанные буквы выцарапывать не так криво, а то нехорошо как-то. Она вообще-то кульная, я с ней потом по комму общался. Хоть и атавистка, но вовсе не такая бесячья, как наш. Просила про звезды рассказать. А мне че — трудно, что ли? Сейчас мы далеко, связь уже не берет, но будем возвращаться — опять поболтаю.

А с нашим, корабельным, я больше вообще говорить не буду. Опять он меня уделал. И еще смеется, словно бы так и надо. Нет, ну не обидно, да?!

Ругательство — ладно, а вот откуда узнал, кто из двоих — убийца?…

Как догадался? Я ведь не успел ему тогда ничего сказать! Вообще ничего! Ни про гормоны, благодаря которым все вижу, ни про этого, у которого руки… я даже пальцем в него ткнуть — и то не успел!

Ну вот что за зараза. Как он это делает?!

Так и хочется выругаться, и обязательно неполиткорректно.

И, кстати, все-таки что это за ругательство такое — негр?

Content

Фанни Альбертовна Тулина
Рашный Help