Фанни Альбертовна Тулина

Новое платье королевы

— Ровно сто? Вы уверены? — голос Холмса был ровен и тих, поза расслаблена, и лишь сверкнувшие из-под полуопущенных век глаза выдавали скрытое напряжение.

— Тютелька в тютельку. Восемь дюжин и еще четыре пуговицы, десять футляров по десять штук. Это же Европа, сэр! — миссис Тревер негодующе фыркнула и поджала губы, призывая нас разделить ее возмущение тем обстоятельством, что где-то еще существуют дикари, до сих пор использующие варварскую десятичную систему счисления.

Холмс впился зубами в незажженную трубку и какое-то время молча разглядывал нашу гостью, величественно застывшую в центре гостиной. Эта грозная женщина держала в страхе всю дворцовую прислугу, от самой последней горничной до хранителя королевской печати, и даже сам Майкрофт Холмс упоминал о ней не иначе как с опасливым уважением. Она ничуть не утратила грозного величия и сейчас, когда обстоятельства сложились не самым приятным для неё образом — одна из её подопечных была заподозрена в краже тех самых драгоценностей, хранить и беречь которые должна была в силу служебных обязанностей.

Положение осложнялось тем обстоятельством, что пуговицы были предназначены для платья, в котором Её Величество намеревалась открыть новогодний бал на Зимней Выставке Национальных Достижений — событие скорее политическое, нежели увеселительное, и потому пропажу столь важного аксессуара вряд ли удалось бы скрыть от внимания общественности.

Пока что подозреваемая в преступлении старшая горничная Элизабет была заперта в одном из внутренних помещений под надежной охраной, и служба безопасности допрашивала ее подруг и знакомых. Остальная прислуга — в том числе и сама миссис Тревер, к немалому ее неудовольствию — тоже была подвергнута этой унизительной процедуре, но признана непричастной и отпущена. Чем и не преминула воспользоваться, немедленно явившись с визитом в восточные доки, где был припаркован наш «Бейкер-стрит 21Б». Сесть она отказалась с таким видом, словно ей предложили бог знает какое непотребство, до чашечки чая тоже не снизошла, предпочтя сразу перейти к делу и потребовать от моего знаменитого друга немедленно восстановить попранную справедливость.

Миссис Тревер была уверена в невиновности Элизабет.

— Она хорошая девушка, сэр, и слишком дорожит работой. Скромная и добрая. Может быть, она и не слишком умная, но зато очень исполнительная, а это куда важнее. Вовсе не такая, как большинство современной прислуги, мнящей о себе невесть что и одевающейся не пойми как…

При этих словах, произнесенных тоном Крайнего Неодобрения, наша очаровательная секретарша полыхнула зелеными глазищами и возмущенно покраснела. Но ничего не сказала, и затянутую в лаковый сапог ногу со спинки кресла все-таки убрала. А ведь миссис Тревер на нее даже и краем глаза не покосилась, и вообще до той минуты я был уверен, что неслышно вошедшая вслед за посетительницей мисс Хадсон осталась тою совершенно незамеченной. Вот что значит настоящий британский стиль!

Признаюсь, поначалу я был склонен счесть это дело скорее забавным курьезом, чем серьезным преступлением, достойным гения моего друга. Подозреваю, что и сам Холмс придерживался такого же мнения. Действительно, что может быть комичнее кражи пуговиц, пусть даже это и пуговицы из Букингемского дворца? Но миссис Тревер быстро развеяла наши заблуждения.

— Это не простые пуговицы, сэр. Скорее, нашиваемые на лиф украшения в виде снежинок с крупным бриллиантом по центру и шестью более мелкими на кончиках лучей. Все камни чистейшей воды, так что общая стоимость превышает двести пятьдесят фунтов стерлингов, так-то, сэр!

Мисс Хадсон удивленно присвистнула. Я не слишком одобряю новомодные привычки нашей чересчур эмансипированной секретарши, но тут и сам был готов последовать ее примеру. Мне довелось какое-то время вкушать радости брака, и потому я, конечно, знаю, что женщины тратят на свои наряды гораздо больше времени и средств, нежели представители сильного пола. И уж если даже моя скромная, ныне давно покойная Мэри не раз ввергала меня в искреннее недоумение астрономическим счетом за какую-нибудь совершенно никчемушную шляпку, то уж что говорить о других, более ветреных и менее скромных особах? Но чтобы даже Её Величество… нет, поистине — женщины выше моего понимания!

Так же, как и пуговицы, ценою более двух с половиной фунтов за штуку…

Злополучное платье, на лиф которого их предстояло крепить, было доставлено во дворец три недели назад из Парижа, что само по себе уже оказалось на грани скандала, ведь ранее весь гардероб поставлялся королевскому семейству исключительно отечественными модными домами. Но конкурс на лучшую новогоднюю модель был самой королевой объявлен открытым и анонимным, и потому участие в нем иноземных домов моды не только ожидалось, но и приветствовалось. Чего не ожидалось совершенно, так это того, что кто-то из этих иноземцев сумеет превзойти лучших британских модельеров. Победа никому неизвестной француженки по имени Габриэль Бонёр стала для многих настоящим шоком.

Но последнее слово было за Её величеством, и для воплощения в материале оказалась отобрана поначалу мало кому понравившуюся модель — довольно простая, с узкой юбкой и приталенным жакетом из серебристого шелка, без воротника и привычных оборок. Единственным украшением должны были служить те самые пуговицы в виде снежинок.

Именно эти пуговицы Её Величество и попросила переделать — уже после того, как готовое платье доставили во дворец для последней примерки.

Дело в том, что по первоначальному замыслу снежинки были украшены не бриллиантами, а рубинами. Но в день примерки яркие камни на фоне серебристо-белого шелка вызвали у Её Величества отчетливые ассоциации с брызгами крови, а потому показались не соответствующими настроению зимнего праздника. Королева велела заменить рубины бриллиантами, оставив все остальное без изменений.

Но не возвращать же платье обратно в Париж из-за каких-то пуговиц! Тем более, что чудом уцелевший при бомбежках участок Сити рядом с Хаттон Гарден куда ближе улицы Камбон, 31. Пуговицы были аккуратно сняты с платья, уложены обратно в футляры, в которых они и прибыли из Парижа, и отправлены в ювелирную мастерскую, принадлежащую компании «Голдсмит».

Переделка заняла три недели. Сегодня утром пуговицы были возвращены. Миссис Тревер лично осмотрела как футляры, так и их содержимое, и признала исполнение удовлетворительным. После чего поручила их заботам Элизабет, пообещав прислать белошвейку.

Все это происходило в гардеробной четвертого этажа, выход оттуда только один — через большую залу, откуда миссис Тревер не отлучалась следующие два или три часа, присматривая за проводимой там уборкой и так увлекшись наставлением на путь истинный нерадивых горничных, что вспомнила о белошвейке только тогда, когда заметила ту весело болтающей о чем-то с помощником садовника в уголке за колонной. Подобное возмутительное разгильдяйство было немедленно пресечено, молодые люди пристыжены и отправлены заниматься своими делами — помощник садовника в сад, а белошвейка — в гардеробную, где ее с нетерпением ожидали пуговицы в виде снежинок. Во всяком случае, так предполагала миссис Тревер.

Но не прошло и пары минут, как из гардеробной выскочила донельзя возбужденная белошвейка и начала отчаянно вопить об ужасном преступлении. Заставив ее замолчать при помощи пары увесистых оплеух, миссис Тревер сама прошла в гардеробную, где и обнаружила рыдающую на пуфике Элизабет — и открытые футляры, разложенные на столике в центре комнаты.

Футляры были пусты.

Элизабет позже утверждала, что она приготовила все для предстоящей работы — достала платье из чехла и натянула его на манекен, вынула из шкафчика коробку со швейными принадлежностями и раскрыла футляры. Все пуговицы находились на своих местах, в гардеробную до белошвейки никто не входил — впрочем, последнее обстоятельство подтверждала и миссис Тревер. Сама же Элизабет отлучалась только на минуточку — в смежную комнатку, где стоял телеграфный аппарат, чтобы поговорить с сестрой. А когда вернулась — то увидела белошвейку у стола, склонившуюся над футлярами, и ничего не успела понять, как та вдруг начала громко кричать, обвиняя Элизабет в краже, а после выскочила с воплями из гардеробной.

Обе девушки были задержаны подоспевшей службой безопасности, и обысканы. Смежные комнаты обысканы тоже. Ни одной из пуговиц не обнаружили. На коммутаторе проверили соединения с телеграфного аппарата. При этом выяснилось, что общалась мисс Элизабет не только с сестрой, но и еще с двумя абонентами, адреса которых проследить не удалось, поскольку их аппараты были мобильными. И в общей сложности заняло это у нее более двух с половиной часов — что сразу же возбудило сильнейшие подозрения у представителей дворцовой службы безопасности.

— О чем можно говорить более двух с половиной часов по телеграфу? Наверняка о чем-то очень важном и, безусловно, преступном — так они рассудили!

При этих словах миссис Тревер Холмс не удержался от скептической ухмылки, да и я, признаться, тоже. Мисс Хадсон же снова залилась очаровательным румянцем и метнула в нас пару самых зеленых на свете молний. Ведь это именно из-за ее привычки под настроение часами висеть на телеграфе, выстукивая: «А она что?.. ну надо же! А он что? Что, в самом деле?! Ну надо же!.. а она что?» мы с Холмсом были вынуждены заказать еще и мобильную версию этого аппарата, настолько миниатюрную, что она легко помещается в жилетном кармане и позволяет нам быть на связи в любое время, независимо от настроения нашей зеленоглазой секретарши.

Признаться, что я так увлекся размышлением о загадках женского пола в целом — и созерцанием отдельной его представительницы в лице обворожительной мисс Хадсон в частности, что совершенно не обратил внимания на количество похищенных пуговиц. До тех самых пор, пока Холмс не переспросил вдруг слишком ровным и спокойным голосом:

— Ровно сто? Вы уверены?..

Лицо моего друга оставалось при этом совершенно бесстрастным, но я заметил, что один из его левых верхних моляров, а именно — третий, несколько более крупный, чем прочие и в просторечье именуемый клыком, оставил на костяном чубуке глубокую царапину. А это, как ничто другое, свидетельствовало о крайнем волнении знаменитого детектива, обычно чрезвычайно аккуратного в обращении со своими любимыми курительными трубками.

Миссис Тревер, выпятив квадратный подбородок и скрестив под грудью крупные руки, монументально высилась в центре нашей гостиной, ожидая решения. Весь ее вид так и дышал величием и непреклонностью, и даже форма дворцовой прислуги смотрелась на этой женщине тогой римского сенатора.

Холмс отложил пострадавшую трубку.

— Хорошо, миссис Тревер. Мы займемся этим делом.

Наша гостья не стала рассыпаться в благодарностях — не такая это была женщина. Она лишь сурово кивнула в ответ, словно и не ожидала никакого иного вердикта.

— Лиззи — честная девушка, сэр, и вовсе не заслужила такого. Я жду вас внизу, в экипаже на третьем ярусе.

С этими словами она решительно удалилась по коридору. Загудели гидравлические поршни, пол в гостиной еле ощутимо дрогнул, когда паровой лифт двинулся вниз, унося посетительницу.

— Вы полагаете, эти сто пуговиц тоже имеют какое-то отношение… — начал было я, но Холмс не дал мне договорить.

— У меня слишком мало фактов, чтобы что-то предполагать. Одевайтесь, Ватсон, не стоит заставлять ждать леди, настроенную столь решительно.

Цифра сто последнее время настолько часто попадалась нам на глаза, что даже я вынужден был признать наличие некоторых оснований под одержимостью моего знаменитого друга неким хитроумным профессором, выходцем из нашего общего прошлого. Как говорят немцы — и у параноика могут быть враги.

Все началось с безобидного букета.

Корзину темно-бордовых роз доставил на борт «Бейкер-стрита» мальчишка-посыльный. При ней не было пояснительного письма или иного указания, кому она предназначалась, и поначалу мы ничего не заподозрили, посчитав букет адресованным нашей очаровательной компаньонке. И уже предвкушали, как будем подтрунивать над такой милой — и такой воинственной суфражисткой, строя глубокомысленные предположения о ее таинственном обожателе.

Но мисс Хадсон решила иначе.

До глубины души возмущенная столь бесцеремонным унижением ее достоинства свободной и здравомыслящей женщины, каковым она сочла сам факт преподнесения ей цветов, наша секретарша тщательно распотрошила букет в поисках улик, при помощи которых могла бы изобличить скрытного наглеца. Наградой ей была крохотная булавка для галстука, воткнутая в один из стеблей.

Булавка сразу же привлекла наше внимание, поскольку представляла собой двойную букву «М», сплетенную из шпаг черненого серебра. И выбор материала, и цвет роз в связи с этими крохотными буковками сразу же приобрели совсем другое значение, куда менее безобидное. А еще наша дотошная секретарша пересчитала розы.

Их оказалось ровно сто.

Но тогда это нам еще ни о чем не говорило, поскольку несчастный гвардеец-моро был расстрелян только через неделю…

Мы покинули лифт на третьем ярусе — и сразу же увидели шестиместный биплан дворцовой службы безопасности. Боковое крыло его было приглашающее поднято, что придавало машине сходство с приготовившимся к взлету майским жуком. Миссис Тревер уже восседала в просторном салоне, бросая на нас с Холмсом неодобрительные взгляды. Она не знала, что нам пришлось выдержать целую битву с мисс Хадсон, рвавшейся непременно нас сопровождать. Но у прелестной суфражистки не оказалось подходящего костюма, являться же во дворец в столь любезных ее сердцу кожаных брюках было бы вопиющим неприличием, с чем она в конце концов была вынуждена согласиться.

Здесь, на высоте третьего парковочного яруса, было ветрено, полы темно-пурпурной крылатки Холмса взлетали у него за спиной острыми крыльями летучей мыши. Мне же приходилось обеими руками придерживать так и норовивший улететь котелок, пока мы не забрались в салон, и дежурный не опустил за нами полупрозрачное боковое крыло, отсекая ветер.

День был на удивление солнечным для лондонской осени. Но в полной мере ощутить это мы смогли только после того, как биплан, сорвавшись с рельсовых направляющих, взмыл в непривычно синее небо, лишь кое-где подбитое легкой белоснежной опушкой кучевых облаков — ранее мы находились в глубокой тени от баллонов нашего «Бейкер-стрита» и двух других дирижаблей, припаркованных к соседним причальным мачтам.

Холмс, не выносивший яркого света и даже в пасмурную погоду никуда не выходящий без очков с дымчатыми стеклами, сделал знак водителю затемнить панель с его стороны. Я же, напротив, продолжал наслаждаться видом, столь редко радующим взгляд коренного англичанина — а именно сверканием хрустальных граней Лондонской Кровли под яркими солнечными лучами. Кристаллические купола над зданиями и целыми районами, перемежающиеся по-осеннему яркими пятнами садов и парков, казались грудой драгоценностей на персидском ковре великана. Последствий Великой войны в этой части города почти не было видно, ржавый остов сбитого воздушного левиафана, которому постановлением лондонского муниципалитета присвоили статус памятника, остался далеко позади. Перед моим взором неповрежденная Кровля сияла зеркальными гранями, отражая непривычно яркое небо — и привычную лондонскую суету.

Но даже повседневной суете яркое освещение придавало какой-то праздничный оттенок. Вдруг оказалось, что рейсовые даблдеккеры, казавшиеся в обычные дни грязно-кирпичными, — на самом деле ярко-алые. Частные же аэропилы, бабочками порхавшие во всех направлениях, словно задались целью перещеголять своих живых прототипов яркостью раскраски.

Наш путь пролегал в так называемой «зеленой зоне», существенно выше той, что предназначена для частного транспорта. Здесь могли перемещаться лишь аппараты, обладающие специальными пропусками, и наперерез сунувшемуся было следом за нами ярко-синему моноплану тут же скользнула хищная черно-белая сигара патрульной службы. Нарушитель был ловко оттеснен в общедоступную зону и, может быть, даже оштрафован. Последнее время фараоны просто зверствуют, всем подряд раздавая направления на курсы летной грамотности и штрафуя чуть ли не каждого двенадцатого нарушителя.

Прошли те времена, когда небо над Лондоном было равно доступно всем, способным в него подняться. Человек приносит свою систему иерархии в любую стихию, которую ему удается освоить. Казавшиеся когда-то безбрежными моря и океаны ныне расчерчены судоходными фарватерами, еще не так давно бывшее совершенно свободным воздушное пространство жестко размечено летными коридорами и зонами доступа. И я уверен, что если (а вернее будет сказать — когда) эксперименты инженера Лося или профессора Кейвора увенчаются успехом — то и кажущиеся нам сейчас совершенно безграничными волны космического эфира тоже будут жестко поделены на орбиты и летные коридоры.

Но поразмышлять над тем, какие изменения приносит человек в подвластную ему природу, мне толком не удалось — биплан уже пикировал на посадочную площадку над Букингемским дворцом…

Гардеробная представляла собой небольшую прямоугольную комнату. Одну из ее длинных стен целиком занимали платья в чехлах, противоположную делили между собой большое окно и не менее внушительное зеркало. По причине солнечной погоды окно было открыто. В углу у зеркала стояли три ростовых манекена, один из которых был облачен в платье из серебристо-белого шелка. Почти у самого окна располагались накрытый бархатной скатертью круглый стол и два пуфика, на столе лежали десять пустых черных футляров с открытыми крышками.

В комнате имелось две двери — на противоположных друг другу коротких стенах. Та, что слева от окна, двустворчатая, с фигурной резьбой — вела в большую залу. Вторая — маленькая и неприметная, справа от зеркала — в крохотный чуланчик, где находился столик с телеграфным аппаратом. На пуфике рядом со столиком сидела заплаканная девушка в форме старшей горничной, на нас с Холмсом она взглянула с ужасом, и тут же снова залилась слезами. Кроме нее в чуланчике находился молодой человек неприметной наружности, одетый в штатское платье, но с той профессиональной неловкостью, с каковой умеют носить его только представители определенных служб. Он смотрел на нас крайне подозрительно, но из-за того, что предполагавший нечто подобное Холмс заранее озаботился личным присутствием рядом с нами шефа дворцовой СБ, молодой человек согласен был терпеть наше общество и даже быть в некотором роде любезным.

Холмс не стал допрашивать подозреваемую, предпочтя сначала осмотреть место преступления. Он вынул из кармана рулетку и большую круглую лупу, после чего бесшумно заходил по комнате, то и дело останавливаясь или опускаясь на колени. Особого его внимания удостоились вовсе не пустые футляры — хотя и их Холмс обследовал довольно тщательно, разглядывая и вымеряя какие-то только ему видимые следы на бархатной скатерти. Но куда больше его заинтересовало стоящее на подоконнике блюдце с какой-то белой кашицеобразной массой — Холмс тщательно осмотрел блюдце и подоконник, на котором оно стояло, понюхал содержимое и спросил, адресуясь к шефу СБ, мистеру Гастону:

— Во дворце есть кошка?

— Как можно, сэр?! — воскликнула шокированная миссис Тревер. — Конечно же нет! У Её Величества аллергия!

Мистер Гастон, откашлявшись, подтвердил, что во дворце нет и быть не может никаких кошек. Почему-то эти слова заставили моего друга рассмеяться.

— Ну что же, — сказал он. — Тем лучше.

И с этой загадочной фразой он вдруг лег животом на подоконник, почти наполовину высунувшись из окна, и завертел головой, словно пытаясь разглядеть что-то в саду или на стене.

— Дохлое это дело, сэр, — буркнул в рыжую бороду мистер Гастон, краснолицый господин весьма внушительного вида. — Если будет вам интересно, так мы это первым делом проверили. Стена совершенно гладкая, ни один акробат по ней не заберется, следов от лестницы на газоне нет. С крыши спуститься тоже никто не мог, во всяком случае — незамеченным, там как раз рядом пост охраны. Окно на третьем этаже не открывалось, судя по пыли, дня три. Нет, этим путем сообщник уйти не мог, да и придти тоже, если только на крыльях — но и тогда оказался бы замеченным охранником с крыши. Просто человек-невидимка какой-то, право слово!

Но Холмс не обращал ни малейшего внимания на это бурчание, он словно вообще позабыл о том, что находится в комнате не один — метался от окна к столу и обратно, измерял расстояние между какими-то совершенно незаметными мне следами, один раз даже лег на пол. Потом отбил какой-то запрос на карманном телеграфе — не слишком сложный, поскольку ответ пришел почти сразу. Плохо воспринимая телеграфный текст на слух, я успел разобрать только что-то о времени восхода солнца, что сделало лично для меня ситуацию еще более запутанной. Холмс же, наоборот, остался удовлетворен полученным ответом.

— Ну что же, господа, — произнес он с чрезвычайно довольным видом. — Я готов представить вам вора. Но для этого мне понадобится некоторая помощь. Миссис Тревер, буду вам крайне признателен, если вы пригласите сюда ту девушку, что обнаружила пропажу, и также помощника садовника, с которым она разговаривала. Его вы найдете в саду, у старого бука, если поторопитесь. И прихватите с собою пару гвардейцев.

Одним из качеств, позволяющих миссис Тревер идеально справляться со своими обязанностями, было четкое осознание ею того, при какие обстоятельствах спорить, требовать объяснений и настаивать на своем вполне уместно — а при каких следует просто молча кивнуть и исполнять то, что было приказано. Вот и сейчас ей хватило секунды на то, чтобы оценить обстановку, кивнуть и поспешно покинуть гардеробную.

Наученный многими годами общения со знаменитым детективом, я молча ожидал близящейся развязки. Мистер Гастон оказался вовсе не таким терпеливым.

— И что же это вы тут такого углядели, а, мистер? — скептически осведомился он у моего друга. — Сад был обыскан сразу же, как только стало ясно, что в гардеробной ничего нет. Там как раз под окнами свежевскопанная клумба, на ней никаких следов. Пуговицы слишком легкие, их невозможно кинуть далеко. Да и зачем тогда тратить время и вынимать из футляра? Впрочем, эта девица даже футляр не смогла бы бросить так, чтобы он не упал на клумбу! Помяните мои слова, мистер, у этой тихони наверняка был сообщник во дворце, вместе с которым они и провернули это дельце. Эти тихони — они всегда такие…

Он, похоже, еще много чего намеревался высказать, но его речь прервал зуммер вызова и дробный перестук принимаемого сообщения из смежной комнатки. Почти сразу же оттуда выскочил молодой человек с обрывком телеграфной ленты в руках, которую он и вручил своему начальнику. Прочитав сообщение, мистер Гастон победно взглянул на Холмса.

— Ха! Вот и сообщница! Что я вам говорил? — и, обращаясь уже к своему подчиненному. — Пусть ее немедленно доставят сюда!

Молодой человек, кивнув, метнулся обратно. Застрекотал телеграф.

— Сообщница? — осведомился Холмс, приподняв бровь. — Ваши ребята задержали белошвейку?

— Ха! Ошибаетесь, мистер Холмс — повариху!

Мистера Гастона распирало самодовольство, и потому отвечал он охотно.

— Повариху? — похоже, мой друг оказался искренне удивлен таким поворотом дела.

— Да, мистер! Сообщницей нашей тихони оказалась повариха! Именно в ее комнате обнаружили одну из похищенных пуговиц. Я был прав, настояв на обыске всех помещений! Пусть теперь плачет сколько угодно — все равно придется рассказать правду!

Но повариха не собиралась плакать — она ворвалась в гардеробную маленькой пухлой фурией и сразу же набросилась на мистера Гастона.

— Я вам давно говорила, а вы все не верили! А что вы теперь скажете, а? Снова будете кричать, что лепреконов не существует? Так знаете что? Я рассмеюсь вам в лицо! Кто иной мог подняться по гладкой стене до третьего этажа, а? Для кого еще ложка могла оказаться ценнее бриллиантов? Молчите, да? Потому что сказать нечего! И не смейте больше мне возражать!

Мистер Гастон, побагровевший от возмущения, может, и собирался возразить, но в зале раздался шум потасовки и громкие крики, двустворчатая дверь с грохотом распахнулась и в гардеробную ворвалась сияющая миссис Тревер. За нею львиноголовый гвардеец-моро втолкнул странную парочку — хнычущую девушку с хитрым личиком и высокого парня в грязной форме садовника.

Парень прижимал к лицу исцарапанные руки, пытаясь унять текущую сквозь пальцы кровь. Миссис Тревер крепко сжимала в руках какой-то кулек довольно непрезентабельного вида, в порыве чувств то и дело прижимая его к объемистой груди и совершенно не замечая, что оставляет на безукоризненной униформе грязные пятна. Поднялся невероятный гвалт. Причитала хитролицая девушка, стонал окровавленный парень, громыхала что-то восторженное миссис Тревер, кричали друг на друга маленькая повариха и мистер Гастон — и еще неизвестно, кто из них кричал громче, а из зала неслись вопли уже совсем нечеловеческие.

Конец этому бедламу положил Холмс.

Протиснувшись мимо гвардейца к выходу, он с грохотом захлопнул тяжелые двери, после чего рявкнул так, что невозможно было ослушаться:

— ТИХО!!!

В наступившей за этим тишине, правда, продолжали раздаваться приглушенные вопли из зала, но благодаря толстым дубовым створкам их почти не было слышно.

Взоры присутствующих обратились на моего друга.

— Я задам вам несколько вопросов, — произнес Холмс негромко. — После чего представлю вора. Впрочем, как я вижу, части собравшихся он уж знаком, — при этих словах мой друг покосился на окровавленного садовника, но тут же перевел взгляд на миссис Тревер. — Я вижу, вы отыскали пропажу?

— О да, сэр! Все девяносто девять, тютелька в тютельку! — миссис Тревер в волнении прижала грязный кулек к груди. — Этот негодяй как раз пытался…

— Прекрасно. А теперь я обращаюсь к вам, не представленная мне леди. Что лежало на подоконнике, где потом обнаружили украденную пуговицу?

— Я Мэри, сэр, повариха, а вовсе не леди, — хихикнула в ответ бойкая девица и без особого смущения добавила: — Ложка, сэр, большая, серебряная, я ее только начистила, вот он и позарился! Они всегда так поступают, лепреконы эти! Уж на что мерзавцы, но никогда ничего не берут просто так, обязательно что-то в обмен оставляют, уж я их натуру знаю!

— Постойте! — перебил кухарку мистер Гастон, хмурясь. — Но как этот мерзавец умудрился завладеть драгоценностями? Он ведь не заходил в гардеробную! А девицу обыскали, прежде чем отпустить, она не могла ничего вынести!

— И все же она кое-что вынесла, — мягко возразил мой друг. — Кое-что такое, чего вы не смогли обнаружить — информацию. А бедный парень ничего и не крал — он просто попытался воспользоваться тем, что уже было украдено другим вором. И вот этого-то вора я сейчас и хочу вам представить, — Холмс приоткрыл дверь в зал и позвал: — Сержант! Я вижу, вам удалось справиться с вашим пленником. Заносите его сюда!

В тесное помещение гардеробной протиснулся еще один гвардеец. В руках у него билась крупная черная птица — одной рукой сержант крепко держал ее за ноги, второй же стискивал мощный клюв, не давая пленнице ни малейших шансов нанести вред ему самому или окружающим.

— Вот и наш вор, — Холмс широким жестом представил сержанта и его добычу оторопевшей публике.

— Любопытный факт, в России название этих птиц так и звучит — вор-женского-рода, — Холмс отложил на журнальный столик тяжелый фолиант «Птицы Британии» и потянулся за своей любимой трубкой. — Очевидно, скверные привычки этих пернатых тварей остаются неизменными и на континенте.

Мы снова находились в уютной гостиной «Бейкер-стрита», за окнами медленно темнело, мой друг устроился в кресле рядом с камином. Я налил себе стаканчик хереса и присоединился к нему, подтащив второе кресло поближе. Отсюда я мог краем глаза видеть и мисс Хадсон, расположившуюся на угловом диванчике.

— Но, Холмс, как вы сумели понять?

— Элементарно, мой друг. Как только я увидел гнезда на деревьях парка и блюдце с размоченной в молоке булкой — и это притом, что во дворце нет ни единой кошки! — как мне все сразу же стало ясно. Элизабет, будучи девушкой доброй, но недалекой, приготовила лакомство для гнездящихся в парке птиц, совершенно упуская при этом из виду их скверную репутацию. Раскрывая футляры, она не предполагала ничего дурного, а потом ушла на пару минуточек поболтать с подругами — и несколько увлеклась. Будь день пасмурным, возможно, ничего бы и не случилось, явившаяся за ежедневным подношением ворона (её следы хорошо видны на подоконнике) склевала бы приготовленное для нее угощение и спокойно улетела по своим делам. Но день сегодня выдался на редкость солнечным, и птица обнаружила нечто, куда более привлекательное, чем хлеб в молоке. К этому моменту яркие лучи солнца как раз упали на стол, и бриллианты засверкали всеми цветами радуги, переливаясь и искрясь. И воронье сердце не выдержало. Если присмотреться, на бархатной скатерти видны отпечатки ее лап, а на футлярах — царапины от клюва. Она успела перетащить в свое гнездо девяносто девять пуговиц, но когда несла последнюю, увидела еще более привлекательное сверкание, испускаемое до блеска начищенной серебряной ложечкой мисс Мэри. Утащить обе вещи сразу жадная птица не смогла, и потому схватила то, что показалось ей более ценным, оставив пуговицу на подоконнике. А тем временем в гардеробную вошла белошвейка — увидела пустые футляры, блюдце с молоком. Возможно, она даже успела застать воровку на месте преступления.

В отличие от Элизабет белошвейка была девушкой умной, но не слишком честной. Нет, она никогда не решилась бы на воровство — но только из боязни попасться и потерять выгодное место. А тут такая удача! Красть ничего не надо, все уже украдено, нужно только забрать. Представляю, как ее злила возня с обыском и допросом — ведь только из-за этой задержки она не успела вовремя рассказать все своему другу-садовнику. Но мы чуть не опоздали — когда я увидел, что какой-то парень несет лестницу к дереву с самым крупным гнездом — понял, что нельзя терять ни минуты.

— Поразительно… Но какое отношение ко всему этому имеет профессор Мориарти?

— По-видимому, ни малейшего! — Холмс ухмыльнулся, выпуская клубы ароматного дыма. — Приходится признать, Ватсон, что совпадения тоже иногда случаются.

— Если бы обе эти несчастные женщины были по-настоящему свободными, — подвела итог мисс Хадсон, — ничего подобного не могло бы произойти!

Content

Фанни Альбертовна Тулина
Новое платье королевы