Коэффициент интеллекта

Сборник рассказов

А. Силенгинский

Предисловие (от редактора и составителя)

О чем пишет научная фантастика? Возможные ответы нетрудно предсказать, не так ли? О межпланетных перелетах и иных мирах, о путешествиях во времени и далеком будущем, о роботах и параллельных вселенных…

Все это формально правильно… но неверно по сути. Говорить так значит не видеть за деревьями леса. Судить о вкусе конфеты по виду обертки.

Научная фантастика, как, впрочем, и любая иная форма литературы, пишет прежде всего о Человеке. Даже если герой произведения робот, инопланетянин или говорящая собака, сюжет так или иначе проецируется на нашу действительность, на живущего в нашем мире человека, окруженного другими людьми.

Просто сущность человека может наиболее ярко и полно проявиться в ситуациях сложных, неординарных, возможно, даже критических. А вот для моделирования таких ситуаций великолепно подходит именно научная фантастика, все же вышеперечисленное есть не что иное, как способы достижения этой цели.

Не вдаваясь в дебри рассуждений, что же такое человек, — иначе в сборнике не останется места собственно для рассказов, — примем как постулат, что непременным атрибутом человека является разум. И вот, отталкиваясь от этого, нам с вами уже будет о чем поговорить. Точнее, я передам слово авторам этого сборника, подождите еще только минутку…

Где проходит грань между рассудком и разумом? И что будет, если эту грань пересечь — в том или другом направлении? Всегда ли благом является повышение интеллектуального потенциала человека — и не стоит ли двинуться в обратную сторону? Правильно ли мы используем свой мозг — и к чему могут привести эксперименты в этой области? Выиграет ли человек, поставив строгую холодную логику выше творческого начала? Какие скрытые резервы хранит наше подсознание?

Ну и конечно — веяние времени! — немало внимания авторы уделили искусственному интеллекту. Если уж даже в середине прошлого века редкий фантаст обходил стороной тему разумных роботов, то что говорить о наших днях, когда обретение роботами разума кажется таким близким и легко достижимым… Компьютеры не только решают сложнейшие задачи и обыгрывают гроссмейстеров в шахматы — к этому мы постепенно привыкли, — они пишут картины и сочиняют музыку, читают детям сказки и поддерживают иллюзию непринужденной беседы с человеком.

Из всего этого складывается впечатление, что до того момента, когда человек и робот смогут на равных пожать друг другу руки, остался один шаг. Но пока шаг этот удается сделать только в фантастических произведениях.

Итак, «Коэффициент интеллекта»… Авторы сборника не ограничились банальным повышением (или понижением) человеческого IQ, они рассмотрели эту проблему гораздо шире и глубже. Кроме движения вперед и назад, они обнаружили иные направления, иногда довольно парадоксальные.

Тем интересней мне было составлять этот сборник, тем интересней, уверен, вам будет его читать!

Андрей Силенгинский, редактор издательства «Фантаверсум»

Люди…

Иван Наумов. Шымдыршы

Первое января

Нет, это просто бесчеловечно! Назначать саммит на первое января, и к тому же на восемь утра! Безусловно, не нам, ученым, в подобной ситуации диктовать условия. Два месяца напряженнейших переговоров — и теперь первый долгожданный контакт.

Вся новогодняя ночь скомкалась. Что я, что Люша — в думах и фантазиях, дети чувствуют, что попали на чужой праздник, разговор не клеится.

И все-таки приятно, что нас оценили и допустили. Работы — непочатый край, уже сейчас ясно, что если дело пойдет, то основную тему придется… сын бы сказал — задвинуть. Но что такое мои математические абстракции по сравнению с главным событием в истории человечества? Сто пятьдесят академиков и около тридцати докторов наук — авангард российской науки. Три рабочих группы контакта. Три из сорока по всему миру. В один день и час вступят в переговоры с представителями внеземной…

Из дневника, несколькими днями позже:

Неведение — самый страшный страх. Сколько было придумано и написано о звездных войнах, нашествиях инопланетян, беззащитности человечества. И как вдребезги разбились эти ксенофобские штампы при столкновении с реальностью! Шесть рас, не схожие ни по внешнему виду, ни по среде обитания, ни… да ни по чему, — работают в сотрудничестве, разыскивая по галактике заселенные миры и устанавливая с молодыми цивилизациями гуманные добрососедские отношения.

Я боялся, что их заинтересуют наши природные ресурсы — об этом ни слова. Что возникнут придирки по поводу социального устройства общества, обращения с домашними животными, использования околоземной орбиты, да какая угодно ерунда, которая помешает нормальным отношениям. Но теперь страхи позади.

Сегодня мы получили от них первый подарок. И не в виде формул или графиков — настоящий комнатный реактор холодного синтеза. Изумительная по изяществу вещь, и это лишь образец. Если они с Мансуром Владимировичем правильно поняли друг друга, за этот год Земля получит около миллиона таких «ручных аэсок».

Нет сна, фантазии будоражат разум. До трех ночи пили чай. У Люши тоже успех — один из кураторов договорился с ней о постоянном рабочем обмене информацией. Если мой контактёр Лохмач больше похож на крупную гривастую лягушку, то своего гостя с непроизносимым именем она описывает как куст чертополоха. Мансур Владимирович — наш ведущий социолог — попал во внимание симпатичной шестиногой змеюки. Ну, он любой змее фору даст, к слову сказать.

Вышел я из центра чуть позже его, а сквозь строй журналистов уже не пробиться. И наш социомэн только что не обгрызает микрофоны. Говорит о несомненном успехе, открывающихся перспективах, убедительных доказательствах…

Шестое мая

Глайдер — картинка. Инопланетные дизайнеры нашим итальянцам не уступят. Заостренные формы, стремительный профиль, целое панно сигнальных огней на носу и корме. Управляется одной левой, интуитивно и очевидно. Спасибо президенту за быструю реакцию — персональным указом разрешил полеты на малых высотах. А то гаишники с гражданской авиацией передрались бы из-за этих двухсот чудо-машинок. «Летаю на работу», — повторяю и вслушиваюсь в собственные интонации.

Глайдер я получил за наброски своей теории эхо-полей и числового резонанса. Кто бы мог подумать, что их заинтересуют не только готовые работы, но и черновики. Видимо, только так и можно добраться до звезд. Изучать не только достижения и выверенные теории, но и наброски, размышления, полные ошибок и ложных путей. Обобщать опыт и самим двигаться вперед.

На этот раз лечу с лекцией по математической статистике. Это уже не острие науки, скорее, клинок меча. Людмила, как всегда, рядом. Осторожно выглядывает из окна, рассматривает квадраты полей, миниатюрные опушки, черные полоски дорог.

— Как ваш анализатор поживает? — последнее время летаем молча, каждый в своих раздумьях.

Людмила — умница. Приятно, когда самый близкий человек заслуженно добивается побед на поприще, для посторонних совсем непонятном и загадочном. Она лингвист от бога, но при этом не чурается технических тем. Под ее руководством в рамках нашей группы модифицируется устройство синхронного перевода. Как это важно для всех, знает любой контактёр.

— Представляешь, — Людмила смеется, — зашла речь о написании в кириллице их ритуального обращения. Объясняю своему Сорняку, что по правилам не пишут «ы» после «ж» и «ш». А он упирается, мол, так и только так: шым-дыр-шы. Трэйд марк, понимаешь?

— Ну и как?

— Как! Хотят через «ы» — будет им «ы».

* * *

В середине леса, в стороне от дорог — Центр. Сорокаэтажная башня, стекло и металл. Здесь обосновались чужие, здесь работаем мы. Крышу за месяц приспособили под парковку для глайдеров, перемонтировали шахты лифтов, убрали в стороны воздуховоды и антенны.

Мансур, расслабленно покачивающийся на носках, непринужденно занявший место между Лохмачом и Сорняком, уже сам похож на инопланетянина. Его фронт теперь — межрасовые отношения. И он справляется. Если что-то не ладится, нужна аппаратура, или лаборатория, или что еще, иди к Мансуру. Его девиз: «Достав всех, достань всё».

— Старичок, — цепляется отманикюренными пальцами за рукав, — у тебя передача работы сегодня. Ты не стесняйся откат попросить побольше. Они дают, наши уже пробовали. А то учим их за гроши!

Стряхиваю его руку, смотрю только на Лохмача. Тот шевелит зобом:

— Здравствуйте, академик! Нас сегодня ждет знаменательский день!

Удерживаюсь от смеха. Надо Людмиле сказать вечером. Знаменательский… Есть в этом некая скрытая правда.

Проходим с Лохмачом в наш отдел, устраиваемся с удобством. У меня под рукой чай и кофе, плюшки всякие, у него — обычный непрозрачный шейкер. И трубочка непрозрачная. Есть там что в шейкере, нет — не наше дело.

— Шымдыршы, — произносит он долгожданное слово. Оно всегда идет без перевода. Когда я в первый раз спросил об этом, Лохмач объяснил, что у нас тоже не переводят «кимоно» или «неглиже». Отдельное слово с отдельным смыслом. А смысл — «раздели мудрость». Это, понятно, так сначала Людмилин анализатор перевел, на условно русский. Если бы то же самое сейчас спросить, получилось бы, наверное, «обменяемся знаниями» или что-то в этом духе.

— Конечно, шымдыршы, — отвечаю я, и мы приступаем к работе.

* * *

Как же было неудобно! Но змей Мансур словно яд мне впрыснул в мозг: я же действительно могу попросить больше!

Когда наша десятичасовая беседа закончилась, Лохмач, как обычно, пошел в свое помещение за «откатом». Что у Мансура за язык! Каждый термин входит в оборот. Шымдыршышные беседы он называет дойкой. Инопланетян — бродягами. Вознаграждение за проделанную работу — откатом. Тьфу!

Крикнул я Лохмачу в спину:

— Надеюсь, что вы меня тоже чем-то удивите!

На большее, извините, не способен, воспитание не позволяет-с!

И сижу, жду.

Из дневника:

Верный мой друг, старый и обтрепанный, с замятыми уголками и драной обложкой! Четвертый за двадцать лет, не так уж я и многословен. Как я привык к тебе, как ты нужен мне! Я же не просто пишу, я думаю, укладывая свои мелкие каракули на твои пожелтевшие листы. Мой монолог превращается в диалог, просто ты молчишь, глядя на меня тусклыми клеточками.

Почему, скажи мне, эта несложная, в общем-то, работа с бродягами так тянет из меня жилы? На подготовку очередной встречи, если положить руку на сердце, хватает и одного дня в неделю. Почему же в остальные шесть я думаю не о числах, блистающих звездами в черной пустоте абстрактного мира, не о сумасшедшей вязи формул, с любовью, плетущейся год за годом, а лишь о том, как бы лучше преподать новый урок нашим инопланетным гостям? Я же не преподаватель, у меня никогда не было и одного студента под началом, я одиночка по натуре. И каждый раз, начиная с лохматой бестией очередную шымдыршы-сессию, я волнуюсь, будто первый раз подошел к кафедре…

А может быть, это ежедневное ожидание волшебства? Желание увидеть новое чудо первому? Они никогда и ничего не рассказывают о себе сами, только если спросишь. Я не видел ни одной их книги или фильма. Целая цивилизация общается с группой неизвестных. Мансур, помню, говорил, что, по данным социоаналитики, они больше напоминают коммерческую фирму, чем правительственную делегацию. Вряд ли, впрочем, можно так безоглядно применять к чужим людские закономерности. Туман, туман…

Мы, как дети, недоверчиво берем в руки дорогие и странные подарки добрых дядь, случайно заглянувших в гости к родителям. Антигравитационные машины, управляемый синтез, генные модификаторы — все это мы получаем «под ключ», завернутым в разноцветные ленточки. И ни намека на то, КАК они всего этого добились.

Двадцать пятое сентября

Мансурище — Ален Делон. Весь в белом, шляпа на глаза, тросточку взял, пижон. Хорошо он на нас наварился за лето! Два дома отстроил, один продал.

Мы, правда, тоже не бедствуем. Пришло то сладкое время, когда «товарищи ученые, доценты с кандидатами» имеют шанс на адекватную оценку своих навыков. Мансур просто взял на себя базарно-коммерческую часть, вот и всё. За процентец. Не будет же, в самом деле, Людка, к примеру, по подружкам расталкивать сорняковы молодильные компрессы. Кстати, на той неделе почти двести штук урвала у своего колючего. Растет, детка!

— Иванов! — кричит мне Мансур через толпу, локтями дорогу прокладывает, три фужера шампанского к груди прижимает. — Место держи!

Спонтанно как-то решили расслабиться. «Академический отрыв», как сказал догадайтесь кто. Всей рабочей группой. Столпились у рулетки — физики да химики, биологи и математики. Седые кудри и блестящие лысины. Цвет российской науки.

Протиснулся Мансур, протянул шампань, чокнулись.

— Скажи мне, Иванов, как на духу! — смеется, змей, одними глазами. — А твоя тема основная — она вообще о чем?

Эк подловил!

— Ну, — улыбаюсь я, — без математического образования ты вряд ли что поймешь…

— А мой отец говорил, что если ученый за пять минут на пальцах не может объяснить семилетнему ребенку, чем он занимается, то его надо гнать прочь, никакой это не ученый!

— Так ты-то уже не семилетний, — отвечаю, — голову свою другим забил. Психология толпы, то да сё. А я занимался теорией чисел. Знаешь, Ферма, поиск множителей, простые-сложные, цельночисленные логарифмы. Так вот, была у меня теорийка, что каждому простому числу соответствует бесконечное количество отражений…

Сбился я вдруг. Слова говорю, а картинка за ними не встает. Попугай, да и только. Математика — дело одиночек. Помню, как ночами не спал, как в туалет с ноутбуком уходил. Гордость от первых публикаций, ощущение, что великая тайна дрогнет и даст трещину. Но теория эха будто выскочила из головы.

Людку каблуки уже не держат, привалилась к моему плечу. Глаз от красно-черной карусельки оторвать не может, только хихикает:

— А все-таки «жи-ши» пиши через «и»!

Из дневника:

У-у, раз уж ты попался мне на глаза!..

Кончилось время золотое, дружище-дневничище. Стали твои хозяева практически рядовыми гражданами. Спасибо змею-Мансуру, года не прошло, как утвердили визовый режим, и поток чуч хлынул на просторы необъятной. Чучи — это чужие, тоже змей придумал. Рыщут по городам и весям, спрос теперь — и на доцентов, и на кандидатов. Чучи готовы пообщаться с каждым. Шымдыршы, дорогие товарищи!

Получив от Мансура три котлеты за последний товарчик, отправились мы с Людкой в казино. Она в последнее время (как я ей в двух словах теорию вероятностей объяснил) увлеклась рулеткой и баккарой. Смешная, в азарт входит на раз, заводится, когтями сукно царапает. Смотрю на нее со стороны — радуюсь, хорошо нам вместе. Как в рекламе: он — привлекателен, она — чертовски привлекательна…

Только прокол у нее случился: набор частушек почему-то Сорняк забраковал. Первый раз такое! Говорит, нужна не просто коллекция, а еще и анализ какой-то. Лингвистический, в общем. Людка полдня проревела, а потом ничего, успокоилась. Села переделывать. Только трудно дело продвигается.

У меня-то — лучше. Оттарабанили с Лохмачом диффуры. За шесть часов управились, в темпе вальса. Ползает у нас теперь дома по потолку морская звезда, биотех. То нахохлится, то лучами в стороны растечется. Чистит воздух от микробов, но не как фильтр, а по-умному, блюдет баланс.

Вторую такую дочке подарили. Ну, а остальное, как обычно, змей забрал.

/ \ / \ / \ /

Вот, четверть часа с ручкой над пустой страницей просидел. Что за привычка такая, мысли протоколировать? И Людка ругается, говорит, как сгорбишься над тетрадкой, рот откроешь, так вылитый даун. Надо мне, старик-дневник, немножко обдумать, что в тебя писать, а что нет.

Шымдыршы?

Тридцать первое декабря

Зажрались, скотины! Я ж работал, ночей не спал, а Лохмач только пролистал мои расчеты и говорит: «К сожалению, мы сейчас не в состоянии быстро обработать эту бесценную информацию». Это у него, значит, натуральные извинения, что вместо глайдера нового или какой другой штуковины навороченной будет опять всякой мелочовкой расплачиваться.

Обидно, однако! Тупоумные уродцы слетелись со всей галактики, а платить толком не хотят. Уже год, как толкаем их жалкую науку вперед. Как же вы, говорю, лохматая твоя башка, до сих пор без возведения в степень обходились? Как звездолеты свои построили, как вообще в воздух подняться смогли? А он не отвечает толком, крутит, видно, боится, что я цену набавлять стану.

А мне и так хорошо. С Мансурчиком сразу договорились: игра наша называется «Кот в мешке», и деньги он мне отдает еще до контакта. О сумме столковались, и что там Лохмач в посылку уложил, мне теперь фиолетово. И куда это девать, Мансур сам разберется. Он меня сразу на выходе встретил и до дачки подбросил — лениво мне что-то стало в последнее время глайдер водить. Поросенка подарил, к столу, говорит, новогоднему. Вот так конструктивно я день и провел.

А какая красотень за городом! Снежок хрустит празднично, на ветвях шапки белые, только елку у сарая обтрясли да в лампочки обмотали. Дым коромыслом, совсем стемнело уже, а еще ни стол не накрыт, ни банька не протоплена. Старую грязь не смыть — так и в следующий год дороги не будет, точно говорю!

Бабы суетятся, салаты строгают, селедочку чистят. Зятек над мангалом танцует, полешки крутит. Дочура, балда, на растопку бумагу искала, так из моего старого дневника страниц понадергала.

Хотел на нее сначала собачку спустить, а потом и думаю: на что мне сдалась эта писанина? Что я, перечитывать, что ли, это стану? Если только в старости, на грани маразма. А что, может, на мемуары сгодится? Все ж таки академик наук, из первых контактёров, человечеству светлое будущее своими руками, вот этими вот, состряпал.

Одна ерунда только засела в голове занозой. Дает мне, значит, Лохмач коробку с Мансуровым добром и со всем почтением: «Шымдыршы!» Мне и приспичило вдруг спросить, мол, запамятовал я, как ваше шымдыршы на человеческий язык переводится?

Лохмач и говорит: «Поделись мудростью».

Понятное дело, машинки-переводчики за год-то заточили еще как, они теперь и интонацию передают, и даже акценты инопланетные имитируют. Не то что в январе было на первых контактах, стыд один! А тогда, вначале, я то же самое спросил, и Лохмач ответил — но чуть-чуть по-другому. Сколько ни пыжусь, не могу вспомнить что.

Хотя зачем нам, землянам, эта лингвистика-фигистика? Пусть галактика русский да английский учит. А нам пора пошевеливаться, в баню с веничком, а там и за стол.

— Люсёк! Ты водку в морозильник не забыла сунуть?

Александр Сальников. Камышовая швея

Ник тихонько подошел к распахнутой двери аудитории и перешагнул порог.

— Таким образом, анализ известных и выявление новых факторов, влияющих на нейродинамику иллюзорного сознания, еще долгое время будет являться актуальной задачей, — подытожил профессор, не удостоив вниманием опоздавшего. — Ваши вопросы?

Очкарик с первого ряда поднял руку:

— Доктор Рилтон, — он кашлянул, прочищая горло, — как вы относитесь к утверждению, что кратковременная память является лишь особым случаем существования энграммы, когда действие неспецифического компонента научения ослаблено или заблокировано?

Профессор снисходительно улыбнулся, глядя, как нерадивый, но желающий отличиться магистрант подсматривает в тетрадь, практически цитируя «гипотезу одного следа и двух процессов».

— Отличный вопрос, юноша! — Профессор набрал воздуху в легкие и по привычке обвел взглядом слушателей.

И тут увидел Шелта.

— Но, к сожалению, лежащий за пределами моего курса. — Рилтон брезгливо скользнул по федералу взглядом, нахмурился и поджал губы. — Обратитесь к работам Мак-Го и Гоулда. Все свободны, — буркнул он и принялся складывать бумаги в потертый кожаный портфель.

Ник прищурился. С последней их встречи автор направленной непродуктивной неоконфабуляции сильно постарел. Морщинки у рта углубились, в бровях заиграла седина. От былой уверенности не осталось и следа — бегающий взгляд, резкие движения рук, мелкая рябь ссутулившихся плеч, будто профессор пытается стряхнуть с них невидимый груз или просто дрожит от напряжения. Ник дождался, пока студенты покинут аудиторию, подошел к кафедре и протянул руку делано занятому Рилтону.

— Я уже все рассказал вам, офицер, — щелкнул замочком портфеля Рилтон и, не глядя на протянутую ладонь, заспешил к выходу. — Читайте дело.

— Прошлой ночью в Питсбурге одиночка взял банк, — убрал руку Ник. — На сейфе пальчики Джека, — метнул он уже в спину доктора.

Рилтон налетел на невидимую стену и обернулся.

— Вы знаете, что это значит, док? — Шелт неспешно подошел и заглянул ему в глаза.

— Да, я слежу за новостями, — выдержал взгляд профессор. В сознании вспыхнули алым буквы заголовков: «Джек Потрошитель вернулся!», «Счет снова открыт!», «Двенадцать недель безумия!» — Это значит, что вы так и не нашли его, офицер.

— Это значит, у нас осталось сорок восемь часов, док. И не надо делать большие глаза — у нас с вами!

— Ничем не могу помочь, офицер, — вновь опустил забрало Рилтон, и Шелт решился:

— А как вам спится, док, эти два года?

Лицо профессора оставалось бесстрастным, но зрачки на мгновение расширились. Ник понял, что нужно дожимать.

— После того как вы смогли за пять лет эксперимента сделать из тринадцатилетнего слабоумного неуловимого преступника?

— Не я предложил использовать в качестве доноров заключенных! — Ледяной щит дал трещину.

— Человека, способного открыть скрепкой замки и бежать, кончив двух бугаев-санитаров! — продолжал Ник. — Человека, берущего любой сейф и убивающего после этого дюжину женщин! Раз в неделю, словно по графику! Без разбора: черных и белых, богатых и бедных, молодых и старых! По одному ему понятной схеме! Как вам спится, док, пока Джек на свободе? Ведь это вы его всему научили!

— Я не учил его убивать! — крикнул Рилтон и вновь стал похож на того крепкого парня, которым был прежде. — Это невозможно! — Гнев выплеснулся, и профессор сник. — Уж вы-то должны знать…

Рилтон не врал. Шелт назубок выучил досье каждого донора. Медвежатники, ворье, каталы, аферисты, драгдилеры и курьеры, но ни одного насильника, ни одного убийцы. Жажда крови не была привита Потрошителю. Она уже жила в нем, в еще пускающем слюни мальчонке.

— Алекс, помогите нам, — добавил доверительности в голос Ник. — Без вас мы не справимся. Снова погибнут люди.

Профессор долго смотрел в одну точку, но потом лицо его оживилось догадкой:

— Неужели вы собираетесь…

— Именно, док, — кивнул Шелт. — Я хочу, чтобы вы опять запустили свою машинку. У наших специалистов ничего не вышло.

— Это исключено, — отчеканил Рилтон. — Всего хорошего, офицер.

Ник поморщился. Он не любил бить людей ниже пояса:

— Док, Джек ведь убил вашу жену. Она была первой в его списке. — Удара профессор не выдержал, дрогнул. — И съел ее печень, — вколотил последний гвоздь Ник. — Вместе мы не дадим ему перевести счет за сотню. Решайтесь, док!

— Это незаконно… Меня едва не лишили лицензии… Нужен подходящий объект, — пробормотал Рилтон, опускаясь на стул у кафедры. — А оборудование? Вы же все забрали…

Ник ухмыльнулся, вспоминая ноябрьский вечер после похорон миссис Рилтон. Прибудь оперативники на час позже, профессор бы успел не только базу стереть — он бы винтика на винтике от Иллюзиона не оставил.

— Док, а если я дам слово, что, когда все будет кончено, оставлю вас наедине с вашими железками на часик, вы согласитесь?

— На два. — Алекс впервые посмотрел на офицера без неприязни. — Но как быть с остальным? Объект, персонал, легитимность, в конце концов?

Бумага за подписью губернатора легла на стол джокером. Первый раунд остался за Ником.

* * *

Агентство постаралось — Иллюзион выглядел точной копией того, что стоял когда-то в клинике Рилтона. Даже кресло у пульта могло сойти за его, Алекса, если бы не предательская новизна обивки.

— Располагайтесь, док, — гостеприимно развел руками Шелт и плюхнулся на стул. — Сейчас нам принесут кофе. Ну, на ком вы остановились? — потер ладони Ник. — Мы собрали душевнобольных с пяти штатов.

— Брайан Паркис. Клиническая картина и генотип близки к донору, — сухо ответил Рилтон. Кивком поблагодарил миниатюрную шатенку за кофе и, дождавшись, пока она выйдет, продолжил: — Ваше обещание в силе, офицер? Даже если у нас ничего не получится?

— Не беспокойтесь, я даже выдам вам молоток, — в унисон откликнулся Ник и осклабился: — А я смотрю, вы настроены скептично.

— Шансы близки к нулю, — пожал плечами Алекс. Ему явно старались угодить — кофе был стоящий, без сахара и сливок. — Вряд ли нам удастся настроить объект на волну донора. В прошлый раз мне понадобилось больше года, чтобы Джек начал реагировать на душевные импульсы. — Рилтон невидящим взглядом смотрел на зеркальное стекло, за которым одетые в зеленое санитары усаживали на стул щуплого парнишку. Тот не сопротивлялся, лишь затравленно зыркал по сторонам на мигающие розовым стены Иллюзиона. — Джек тогда словно очнулся от долгого сна. Он начал говорить, стал рисовать…

— А нам не нужно, чтобы он рисовал. — Ник кивнул на Брайана, нахмурился. Страницы восьми альбомов, прикрепленных к делу, были покрыты лицами сотен женщин. Отличная версия с треском провалилась, когда рисунки прогнали на совпадение с фотографиями жертв.

Совпадения были ничтожно малы, и вовсе не из-за объема выборки. Статистического материала к тому времени уже хватало.

Мысль о статистике коробила, и Ник поспешил продолжить:

— Нам нужно синхронизировать его с Джеком.

— И только? — язвительно спросил Рилтон и вздрогнул. Санитары за стеклом закончили с датчиками и водрузили на голову объекта приемник. Хромированный обруч смотрелся на синеватой выбритой коже капканом. — Шансы близки к нулю, — как заклинание повторил он.

— Шансы равные: или получится, или нет, — цыкнул Ник и подался вперед. — Увеличьте напряжение при первичном спраутинге, док. У нас ведь не так много времени.

— А вы неплохо осведомлены, офицер, — отставил кружку Рилтон. — Я гляжу, два года не прошли даром.

— Вы мне льстите, — откинулся на спинку стула Ник и заложил руки за голову, — работала целая команда. Сначала мы транслировали комнату Джека, любимые фильмы, передачи. Потом его рисунки. Запускали фотографии жертв, мест преступлений. Трижды меняли объекты. Но воспроизводимости эксперимента не добились. Скажите, док, а может, вы слукавили? Может, на этом диске и нет ничего, кроме белого шума? — скосил глаза Ник на обычную с виду болванку, лежащую на столе.

Рилтон взял ее в руки. Отраженные блики заиграли на лице.

— Здесь, офицер, — он нежно, едва касаясь, провел по диску кончиками пальцев, — выжжена душа Джека. Все его мечты и страхи, вся боль… И вся мерзость, — мрачно подытожил Алекс.

Приготовления закончились. Санитары покинули Иллюзион.

Пока Рилтон проверял настройки, Ник разглядывал парнишку. Ранняя макрогенитосомия не только превратила его шишковидную железу в приемник, но и потрудилась над телом. Низкого роста, с короткими конечностями, с хорошо развитыми мышцами и жидкой бороденкой, Брайан напоминал контуженого морячка Папая. Он даже не пытался встать, стянуть с головы приемник, лишь медленно чертил ногтем на колене зигзаги, не то пересчитывая полоски пижамы, не то размазывая слюни. Адреналин отступил под напором инъекции, и та развернулась, пеленая волю.

— Ваши коллеги потрудились на славу, — хмыкнул Рилтон. — Программа перещеголяла мою по всем параметрам. Да, и вот еще что, — прищурился он. — Я только давлю на кнопки. Вы сами решаете, как вести ваше… расследование. Если, конечно, нам удастся настроить Брайана.

Обычная маска профессора на мгновение всколыхнулась, поползла, гонимая непонятным Шелту волнением.

— Что вы уничтожили, док? Почему у нас ничего не вышло? — задал он самый главный вопрос.

Алекс вставил диск в компьютер, нажал клавишу пуска и закурил. По стенам Иллюзиона забегали, засуетились цветные пузырьки.

— Камышовая швея шила шубы из шиншилл.

— Какая швея? — опешил Ник.

— Камышовая, — повторил Рилтон, отправив сизую струю в потолок. — Обилие шипящих помогает объекту впасть в транс, гарантирующий стабильность волны и как следствие повышение чувствительности эпифиза к сигналу. Такой своеобразный звуковой нейромедиатор. Я долго не мог сформулировать, а вот у Стеллы получилось сразу.

— Шаманство какое-то, — пробормотал Шелт. — Вы серьезно, док?

Тот кивнул, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— И долго мне долдонить этот бред?

— Это зависит от него, — кивнул профессор на улыбающегося Брайана. Парень склонил голову набок и пытался ухватить розовый шарик на экранах Иллюзиона.

— Могли бы и раньше сказать. — Нику вдруг снова захотелось съездить по кривой ухмылке профессора. — Мы бы хоть на пленку записали.

Рилтон пожал плечами и сложил руки на груди:

— Рекомендую начать трансляцию с комнаты Джека.

— М-да? Включайте, — разрешил Ник и задрал левый рукав: с момента ограбления прошло почти двое суток. Время играло против них. Он напоследок крутанул желваками, глядя на ухмыляющегося профессора, и приник к микрофону: — Камышовая швея шила…

* * *

Сменить Ника профессор отказался, сказав, что даже изменение тембра вызовет сбой. Через девять часов Шелт уже еле ворочал языком, когда Брайан встал со стула и, расправив плечи, уверенным шагом двинулся вдоль стен Иллюзиона.

— Слайды, — выдохнул Ник и жадно припал к бутылке с водой.

На стенах забегали фотографии городов. Брайан застыл и склонил голову набок. На лице его заиграла уже набившая оскомину улыбка. Так продолжалось до тех пор, пока с одного из экранов не замахал неоновый ковбой. Брайан встрепенулся и продолжил одному ему видимый путь.

— Вегас! Он в Вегасе! — заорал Шелт и дрожащими руками набрал номер. — Срочно мне данные по Лас-Вегасу! Все, что есть! Записи с камер отелей, заведений! Фотографии! Свяжитесь с патрульными, пусть отправят видео с улиц! Ну, док, и какие у нас шансы, а? — хлопнул профессора по плечу Ник.

Алекс стряхнул руку, но промолчал. Он пристально вглядывался в фигуру Брайана. Парнишка сидел на корточках и водил кончиками пальцев по полу, время от времени отправляя их в рот.

— Что он делает? — перехватил Ник взгляд профессора.

— Ест, — прошептал тот.

* * *

Ее звали Кристина Пуэлло. Ей было тридцать два. Тело обнаружили к утру в багажнике автомобиля, припаркованного на платной стоянке.

Новая смерть дала неделю форы. Ник поморщился, вспоминая строчки отчета: «У реципиента зафиксирован ряд обсессий, однако природа возникших компульсий до конца не ясна… С большой долей вероятности можно предположить, что поедание печени жертвы является компульсией, инициированной поражением печени самого реципиента вследствие применения ингибитора колинэстеразы (а именно Такрина) в качестве нейромедиатора новообразованных септогиппокамных путей».

От мелькающих картинок у Ника уже рябило в глазах. Профессор же работал, как одержимый, забирая по два часа в сутки на дрему в кресле. Дважды им удавалось «оживить» Брайана, но след терялся. К исходу четверга они нашли Джека. На улице. Он привел их в «Экскалибур-отель».

Нику не нужно было лететь в Вегас. Он видел, как срывается с кровати Джек, как бежит по коридорам и лестницам. Как падает, схлопотав пулю. Встает и пытается бежать дальше, подволакивая ногу. Как ему надевают наручники и усаживают в машину.

Все это Шелт видел сквозь стекло Иллюзиона. Стороннему наблюдателю движения Брайана казались бы безумной пантомимой.

Рилтон выключил компьютер и устало откинулся в кресле:

— Скажите, офицер, Джек точно сядет на электрический стул?

— Губернатор поклялся матерью, — хмыкнул Ник, — а вы же знаете этих итальянцев.

— Вы мне тоже кое-что обещали, — массируя переносицу, напомнил Алекс и впервые улыбнулся, — я справлюсь и без молотка.

Ник тяжело поднялся и направился к выходу. За стеклом санитары вязали беснующегося Брайана.

— Док, а что это с ним?

— Синхрония — процесс необратимый, офицер, — закурил Алекс. — Мы пересадили часть Джека в этого несчастного юношу.

— Вы что же, хотите сказать, что он и сейчас чувствует все, что чувствует Джек? — опешил Ник. — Хотите сказать, что…

— …когда через тело Джека-Потрошителя пропустят электрический ток, сердце Брайана Паркиса остановится. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

— Вы попадете в ад, — прошептал Ник.

— Мы! Мы попадем! — вскочил Рилтон. — А вы не знали? Разве ваши эксперты не сказали об этом? — брызгал слюной Алекс. — А теперь ступайте и не забудьте пригласить меня на казнь. Я хочу увидеть, как они сдохнут! Оба!

— И спать спокойно, — бросил через плечо Ник, перед тем как выйти.

Рилтон потер лоб и провел ладонью по лицу. Медленно опустился в кресло. Дотлевшая сигарета обожгла пальцы. Он бросил ее на пол и вынул диск.

— Спокойно? — пробормотал Рилтон, сжимая блестящий в свете лампочки круг. Едва заметные линии рисовали на поверхности душу Джека. — Прости меня, мальчик. Офицер прав, мне место в аду. — Алекс надавил на края диска и вздрогнул от хлопка лопнувшего пластика.

* * *

Увидев Рилтона в палате Брайана, Ник не удивился. Профессор сидел у изголовья и в нетерпении поглядывал на часы.

Шелт сел напротив:

— Решили понаблюдать казнь отсюда, док?

— Я просто хочу быть уверен, — холодно произнес Алекс. — А вы почему не там?

Ник подмигнул проснувшемуся Брайану. Парнишка узнал агента и глуповато улыбнулся. Шелт навещал его каждую неделю.

— Я говорил с нашими спецами. Возможно, после смерти Джека синхронизация закончится.

— Возможно, — снова посмотрел на часы Рилтон. До казни оставалось пять минут. — Но я сомневаюсь.

То, что Ник и сам не был уверен, он решил не афишировать. Как, впрочем, и то, что отец Энтони, настоятель монастыря Святой Варвары, согласился принять Брайана в пансионат для душевнобольных.

Вдруг тело Брайана выгнулось дугой, затряслось. Парень замычал. Глаза закатились, ртом пошла пена.

Ник метнулся к нему. Навалился, прижимая к кровати, пытаясь совладать с недюжинной силой, проснувшейся в пусть и в развитом не по годам, но мальчишке.

Внезапно Брайан обмяк и распластался, запрокинув голову.

Рилтон облизал пересохшие губы:

— Ну?

Ник приложил два пальца к горлу Брайана.

— Твою мать! — рыкнул он и грохнул кулаком по грудине. — Врача! Быстро!

Два выдоха. Тридцать нажатий. Два выдоха. Тридцать нажатий. Отработанная на манекенах схема. «Ну, Брайан, давай!» Два выдоха…

Сиплый хрип наполнил легкие Брайна. Теплом запульсировала сонная артерия.

— Слава богу! Док, живее, зовите врача! — обернулся Ник и увидел перекошенное злобой лицо Рилтона. А потом мир на мгновение сжался до кончика иглы в занесенной для удара руке.

Два долгих года Ник Шелт втайне желал сделать это — лязгнув челюстью, Алекс Рилтон повалился на пол и гулко ударился головой.

Из его разжатой ладони покатился шприц с мутной белесой жидкостью.

* * *

Машина неслась по шестьдесят девятой автостраде на север.

День шел на убыль. Погода портилась: небо налилось свинцом, начал накрапывать дождь. Ник включил дворники и запустил поиск в магнитоле. Из динамиков донесся знакомый перебор электрооргана.

«Riders on the storm…» — выводил Джим Моррисон. Первые всполохи аккомпанировали электрооргану раскатами грома. Ник улыбнулся.

На сиденье справа запиликал, задергался мобильный.

Заготовленное холодное «здравствуйте, док» утонуло в потоке:

— Ник! Ник, не бросайте трубку! Выслушайте меня! Ник, Брайан сейчас с вами?

Телефон настороженно затих. Шелт глянул в зеркало заднего вида: парнишка перестал хрипеть, но в себя так еще и не пришел.

— Нет, док. Я пристроил его, — «в надежное место» чуть было ехидно не добавил Ник, — в пансионат. — В трубке перестали дышать. — При монастыре, — по инерции продолжил он.

Молчание доктора начинало пугать.

— Настоятель — друг нашей семьи, он обещал помочь Брайану, присмотреть за ним какое-то время, — промямлил Ник, пытаясь сообразить, отчего ему вдруг приходится оправдываться.

— Это мужской монастырь? — выплюнул телефон.

Идиотский вопрос, да еще и заданный таким серьезным тоном, вернул Нику спокойствие.

— Ну естественно, док!

— Ник! Ваш друг… Он… Они все в опасности, — голос профессора дрогнул. — Немедленно возвращайтесь! Вызывайте подкрепление, или что там у вас принято делать. Немедленно, говорю вам!

На заднем сиденье заворочались. Брайан с трудом сел и удивленно огляделся. Во взгляде его сквозило что-то собачье.

— Послушайте, Рилтон! — рявкнул Ник. — Вы — больной сукин сын. Вас самого нужно долго, долго лечить. Я вызову подкрепление! Вызову! Оставайтесь на месте — сейчас оно за вами прибудет!

Ник замолчал, переводя дух. Телефон ответил на его гнев холодным безмолвием.

— Голос, — прозвучало выстрелом в трубке. — Джек выбирал их по голосу. Искал ту, что говорила о камышовой швее.

Ник уставился в зеркало. Склонив голову набок, Брайан закусил губу и внимательно слушал.

Полина Кормщикова. Внутри

1. Начало

Герман открывает глаза. Мир вокруг — монохромный и плоский. Где-то вдалеке серое небо сливается с серой землей, и линия горизонта теряется в туманной дымке. Пространство вокруг и сам Герман — как персонажи немого черно-белого кинофильма. Ни звука, ни движения. Пустота.

Путаная мысль — неужели я такой и есть? Пустой, мертвый? Не может быть.

— Не может быть, — произносит Герман вслух. Губы привычно шевелятся, и в мире появляется звук. Знакомый, успокаивающий звук собственного голоса. Первое замешательство проходит. Губы расползаются в улыбке.

— Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог, — цитирует он по памяти.

Сейчас и здесь Бог — это Герман. Он один в этой пустоте, и пока что это место кажется безжизненным. Значит, надо заполнить пустоту звуками, цветом, движением. Но Герман не знает как. Не знает, с чего начать. Он делает шаг (в каком направлении? — здесь нет направления; пока еще нет), другой. Звук, движение. Нужен цвет.

Герман пристально смотрит на свою руку, на кончик указательного пальца. Наверное, должно быть так — на кончике пальца появляется пятно того безымянного цвета, который обычно имеет кожа белого человека. Потом пятно растет, распространяется по всему пальцу, по всей руке.

Он произносит это вслух. И пятно действительно появляется. Растет. Цвет охватывает все тело, делая его знакомым и привычным, родным: живым. Из солнечного сплетения поднимается физически ощутимая волна восторга: я могу. Раз могу это — значит, могу все.

— Надо сделать камень, — говорит Герман. — Пусть будет камень.

Он представляет себе большой камень неправильной формы. Он хочет разместить его перед собой. Сосредотачивается на этой мысли, создавая, приказывая возникнуть. И камень возникает — огромный, тяжелый, вещественный. Герман прикасается к нему ладонью, осязая правильную шероховатость. Кажется, он начинает понимать.

Нужно сделать еще что-нибудь. Нужно сделать… дерево. Да, пусть будет дерево. Герман концентрирует внимание на месте возле камня, тянется туда мыслью — это дается тяжелее, чем камень, — и из-под земли появляется росточек.

— Пусть дерево растет, — говорит Герман.

Росток на глазах становится выше, распрямляется, из ствола выступают ветки, из веток — хвоинки (это выглядит как компьютерная графика нового образца), и через пару временных отрезков Герман создает кедр в три человеческих роста высотой. Он старается вытянуть его выше и толще, сделать подобным калифорнийскому Гипериону, но не может. Его дерево не хочет становиться выше, и Герман оставляет попытки.

Он присматривается к Первому Дереву внимательнее. Он определенно видел такое же раньше, в детстве, за оградой родительского загородного дома. Тот кедр ничем не отличался от тысяч таких же и при этом для Германа был особенным — старым другом, с которым семилетний мальчик мог поделиться радостями и огорчениями, на ветках которого мог построить шалаш и прятаться там от взглядов посторонних, воображая себя отважным индейцем или капитаном Немо в рубке «Наутилуса». Тот кедр был невысоким — как раз примерно три человеческих роста. Помнится, в лесу рядом с домом жила белка: почти ручная, она брала орехи из рук маленького Германа и иногда позволяла себя гладить.

— Белка, — говорит Герман. Улыбается широко, радостно, настояще.

— Герман, — говорит белка и улыбается еще шире.

— Чего? — говорит Герман.

Белка ничего не отвечает. Она застывает на ветке рыже-коричневым изваянием, и только легкий ветерок шевелит шерстку.

Ветер?

В ноздри проникает запах: знакомый, легкий, едва уловимый. Так пах дед, провозившись весь день в гараже.

Герман пристально смотрит на белку. Выдыхает:

— Показалось.

Всматривается в глаза зверька — нет, у деда был другой взгляд.

Он позволяет себе перевести дух. Белка по-прежнему не шевелится. Она не живая: чучело. Стиснув зубы, Герман представляет, как белка бежит по ветке, скачет по стволу вверх, теряясь в кроне кедра.

— Беги, — говорит он.

И белка начинает двигаться. Белка делает все, что Герман хочет. Белка прыгает. Белка рыжей стрелой взлетает на верхушку дерева и теряется среди веток. Герман высматривает шишки. Белка голодна. Герман замечает одну-единственную шишку на самом кончике кедровой лапы. Но его чутье, чутье белки, говорит, что еды в ней нет.

Белка — Герман? — спускается по стволу, садится на земле на задние лапки, оглядывается. Белка — Герман? — разочарована. Она недовольно дергает носом.

Герман моргает. С укоризной смотрит на белку — та замерла. Снова застыла неживым чучелом. На мгновение ему даже хочется распороть ей брюхо и посмотреть, есть ли что внутри. Белка переворачивается на спинку, ее животик расстегивается, как молния на куртке. Внутри — вата. Тонкими нитями тумана она поднимается над грязноватой шкуркой и стелется по земле. Клубящаяся белизна обволакивает щиколотки Германа. Туман заполняет собой всё.

Под ногами хлюпает, кроссовки промокли насквозь. Пахнет мокрой травой. Промозглый туман оседает на волосах, проникает под одежду. Маленький Герман трет руками глаза, размазывая по лицу слезы.

— Деда! — зовет Герман, но туман поглощает звук его голоса.

Замирает.

— Деда, — говорит он уже тише, испугавшись, что Тот, Который Ходит в Тумане, его услышит. Он совсем рядом, ищет его.

Герман знает, что нужно идти и звать — иначе дед не найдет его. Но у Того, Который Ходит в Тумане, отличный слух, он может слышать хлюпанье шагов и даже дыхание. И Герман старается дышать как можно тише, слезы беззвучно текут по лицу и срываются с подбородка. Он стоит на месте, и не может заставить себя сделать ни шагу, и мысленно зовет деда, и боится, что на звук его мыслей придет не дед.

* * *

Герман резко открывает глаза. Несколько раз моргает, облизывает пересохшие губы, глубоко вздыхает. На уровне глаз светится голограмма с надписью:

«!Danger! Уровень адреналина достиг критической отметки. Сеанс закончен. Вы можете возобновить сеанс через некоторое время».

Герман вытягивает кабель из разъема на затылке. Идет на кухню сварить себе кофе, по пути включая свет во всех комнатах. Руки трясутся, и он несколько раз роняет упаковку, просыпая кофе на стол. Хочется курить, хотя уже лет пять как бросил.

Наконец кофе готов, Герман пьет горячий крепкий напиток мелкими глотками и старается дышать глубже — где-то слышал, что это помогает. Он пытается понять, что произошло и почему все было именно так, а не иначе. Но мысли путаются, и он никак не может сосредоточиться. Он решает, что нужно просто лечь спать.

Герман засыпает, как только голова касается подушки. Ему ничего не снится в эту ночь.

Утром, по пути на работу, он думает о зеленом кедре посреди монохромного поля.

2. Пользователь

Высоко в ярко-синем небе горит желтая лампа солнца. Устремляются вверх монолиты небоскребов из сверкающего стеклопластика. Феликс стоит на улице огромного мегаполиса. На стенах, окнах, дверях, тротуарах кружатся хороводы рекламных роликов. Внутри можно получить все — от экзотического напитка до интимных услуг на любой вкус. Почти бесплатно.

Сегодня Феликс хочет к людям. Хочет болтать с красивыми девушками, пить текилу или ром и закусывать лаймом, хочет танцевать под ритмичные звуки миксов модных диджеев. Свое физическое тело Феликс оставил в кровати отсыпаться после напряженного дня. Умники-ученые, правда, утверждают, что так делать опасно — отдыхает только тело, разум же продолжает бодрствовать. Говорят, были случаи, когда человек становился шизофреником, но Феликс в это не верит. Шесть ночей в неделю он ходит Внутрь, одну ночь спит и при этом прекрасно себя чувствует.

Феликс желает, и перед ним появляется ростовое зеркало. В нем отражается то его тело, которое осталось вовне, — невысокое, щупленькое, с жиденькими волосами мышиного цвета. Феликс морщится — ему никак не удается научиться менять тело сразу, в момент перехода. Хорошо хоть, что не забыл.

Он делает себя выше сантиметров на пятнадцать, осветляет волосы, блеклые глаза наливаются голубизной. Девушки таких любят. Феликс сам любит себя таким, он уверен, что настоящий он — здесь и сейчас, а не вовне. Улыбнувшись себе белоснежной улыбкой кинозвезды, Феликс желает оказаться среди людей.

Небо черно и усыпано звездами, которые время от времени срываются со своего места, несутся вниз и останавливаются почти над головами собравшихся людей, рассыпаясь яркими фейерверками и собираясь затем в слово «Baccardy».

Людей здесь сотни. Все молодые, красивые, подтянутые. Все выглядят беззаботными и счастливыми. Свои тревоги они оставили вовне, а сюда пришли жить. Они смеются, танцуют, пьют коктейли из высоких бокалов. Воздух пронизан музыкой, она громкая, но не мешает говорить.

Феликс такой же, как они все. Он ощущает себя частью чего-то огромного и значимого, он смеется и танцует со всеми. Он желает себе рюмку текилы, выпивает ее, закусывает соленым лаймом. Он протанцовывает сквозь толпу к понравившейся высокой блондинке. Она улыбается ему, подмигивает — красавица с загорелой кожей и талией настолько тонкой, что Феликс может обхватить ее ладонями. Они танцуют рядом, почти касаясь друг друга телами, смеясь и ничего не говоря.

Когда Феликсу надоедает танцевать, он тянет девушку за руку, они делают несколько шагов и оказываются на берегу моря. Шумят волны, дует соленый ветер. В этом месте наступает рассвет. Вокруг никого.

Девушка улыбается. Маленькое клубное платье на ней сменяется цветастым саронгом, ноги босы — туфли исчезли. Они идут вдоль полосы прибоя, держась за руки.

— Я Феликс.

— А я Лидия.

Какое-то время они молчат. Феликс отчаянно прикидывает, как завязать разговор. Наконец:

— Прекрасный рассвет, правда?

— Ага, дизайнеры постарались. Но могли и получше сделать.

— Дизайнеры?

— Ну да. Должен же кто-то это делать — придумывать, создавать. Поддерживать. Этим люди занимаются. Это работа.

— Наверняка это очень интересно, — мямлит Феликс.

Лидия поворачивается к нему. В глазах пляшут чертики.

— Только поначалу. А потом становится рядовой работой. Рутиной.

— М-м-м, — отвечает Феликс.

Разговор не клеится. Феликсу становится неуютно, он уже жалеет, что ушел с вечеринки. Не знает, как вести себя с Лидией. Чтобы как-то поддержать разговор, спрашивает:

— А ты откуда знаешь?

— У меня был некоторый опыт. Но не слишком удачный. В общем, проект закрыли. А ты разве никогда не пробовал?

— Ну… нет вообще-то. То есть я, конечно, где-то слышал об этом…

— Пользователь, значит…

— Что?

— Да нет, ничего. Неужели тебе никогда не было интересно?

— Ну, было… слегка.

— Ясно. Скажи, это твоя настоящая внешность?

Вопрос, прямо скажем, бестактный.

— Что? А, ну да, конечно.

— Ладно, Феликс. Приятно было познакомиться. Мне пора.

Лидия делает несколько шагов в море и исчезает — наверное, переносится куда-то еще. Черт, Феликс опять все испортил. Настроение на нуле. Глубокий вдох. Выход.

Феликс открывает глаза в своей постели. Вытаскивает кабель из разъема на затылке. Чувство обиды не покидает его, даже когда он проваливается в сон.

Следующим вечером он снова подключает кабель. Но идет в этот раз не в чужие миры. Он оказывается в пустыне своего собственного сознания. Он хочет понять, о чем говорила Лидия. Он очень хочет хотя бы начать.

3. Учитель

На протяжении всей своей истории люди всегда творили миры, воплощая в полотнах, книгах, архитектуре частичку души. Некоторые создавали империи — правда, для этого вида творчества часто было необходимо разрушить созданное другими.

Впрочем, есть и такие, кто никогда не пытался. По мнению Ивана Варфоломеевича, творец в них спит, и для пробуждения ему требуется только толчок. Есть те, кому этот толчок дает сама жизнь, а есть и те, кого могут подтолкнуть другие люди…

В черной космической пустоте мерцают далекие звезды. Ближайшая — красный карлик, копия Солнца в представлении Марка. Вокруг звезды по орбитам вращаются четыре планеты, которые Марк уже успел сотворить. Возможно, рано или поздно он сможет сделать их обитаемыми, но это высший пилотаж, до которого Марку еще очень далеко.

Это необычный выбор — космос в качестве собственного мира. Согласно богатому опыту Ивана Варфоломеевича, такой выбор делали единицы — слишком сложно, слишком масштабно, слишком чуждо для неподготовленного человеческого разума. Горы, равнины, моря — знакомое, уютное и земное — творят часто, здесь не нужно ничего домысливать, это легко. Марк замахнулся на большее. И, надо признать, получается у него довольно неплохо. Особенно для второго сеанса.

В первый сеанс он создал этот космос, звезды вдалеке, причем космос получился не сферой, а чем-то аморфным, растягивающимся почти до бесконечности (опять же, в представлении Марка) в любом направлении.

Солнце и планеты он создал только что.

Это удивительно — видеть хрупкое человеческое тело там, где должна находиться пятая планета. По-видимому, о присутствии Ивана Варфоломеевича Марк начисто забыл. Это хорошо, пусть творит свободно, не оглядываясь на приглашенного наставника.

Судя по всему, Марк в эйфории. Кажется, он смеется. Иван Варфоломеевич фокусирует внимание на Марке — и правда, смеется. Его видимое тело постепенно растворяется — решил научиться обходиться без него? Что ж, похвально.

Тело Марка окончательно теряет четкость и начинает расти. На глазах оно утрачивает человеческие очертания, раздувается, становится больше и явно стремится принять форму шара. Через некоторое время размеры шара уже в несколько раз превышают размеры всех четырех планет вместе взятых. Шар окружен слоем плотных белых облаков.

Среди учеников Ивана Варфоломеевича еще ни один не пытался сделать себя планетой. Марк уникален в своем стремлении познать непознаваемое. Но планета-гигант, которой сделал себя Марк, не вращается вокруг своей оси. Новое тело ученика будто парализовано, обездвижено, оно может сейчас нестись только по созданной ранее Марком орбите.

Учитель чувствует панику юноши, острую потребность сделать хоть что-то. Марк пытается заставить двигаться хотя бы облака. Разумом он понимает, что поверхность планеты должна быть не такой — не безжизненным камнем, окутанным слоями эфира. Он явно зашел в тупик. Иван Варфоломеевич осторожно прикасается своим сознанием к облакам, уплотняет их, создавая атмосферу, нагревает ее слои до различной температуры. Потоки поднимаются к поверхности, образуя широкие красные и белые полосы.

Марк понимает сразу. Понимает и чувствует свое новое тело. Начинают дуть аммиачные ветры, бушуют ураганы размером с Землю, внутри которых сверкают молнии, на полюсах — полярные сияния. К Марку возвращается эйфория, которая в некоторой степени передается и учителю — мало кто из людей испытывал такое. Иван Варфоломеевич чувствует, как трансформируется сознание Марка, как он перестает быть всего лишь человеком.

Сознание Марка перемещается в один из ураганов, и ураган этот становится его телом. Учитель ощущает, как его ученик исследует это тело, как проникает в самую суть элементов, из которых оно состоит. Видит, как ураган перемещается по поверхности планеты — это Марк постигает новые возможности. Потом телом Марка становится поток аммиачного ветра в урагане. Потом — молекула аммиака.

Иван Варфоломеевич, учитель с многолетним стажем, понимает, что творится с его учеником: нечто подобное происходило когда-то и с ним. Он знает, что в сознание Марка поступают сейчас терабайты информации, которую его подсознание знало всегда. Информация проносится через него с умопомрачительной — в буквальном смысле — скоростью, и Марк сейчас знает о фактическом устройстве планетарных систем, планет, процессов, молекул больше любого ученого. Ошибка его в том, что он пытается осознать.

Марк заканчивает исследование молекулы и перемещается в атом. Учителю страшно — так он может стать бесконечно малой величиной, уйти насовсем, и потеряться, и не найти выхода. Мальчик не хочет просто принимать, он хочет постичь. О, он постигнет, бесспорно, да только в физическом мире от умного, талантливого человека останется только белковая оболочка, та самая, которая сейчас лежит на кушетке с закрытыми глазами, со вставленным в затылок кабелем. Из жалости эту оболочку будут кормить, впрыскивая в кровь питательный раствор, и она проживет положенное время, а потом умрет. Марк при этом, возможно, будет счастлив, исследуя собственное безграничное Я и все бесчисленное знание, которое ему откроется. А возможно, нет.

Когда-то Иван Варфоломеевич не пошел по этому пути — у него хватило выдержки остановиться. У Марка не хватит. Учитель мог бы выдернуть его из этого состояния. С трудом, преодолевая его сопротивление, но мог бы. Но опять же — грубым вмешательством можно разрушить его разум, и Марка не будет ни в физическом мире, ни в этом, им созданном.

Думай, Иван Варфоломеевич, думай.

Марк сейчас — уже электрон, вращающийся вокруг ядра атома. Как планеты вокруг Солнца. Учитель не знает, что там дальше, и никто наверняка не знает. Марку вот-вот предстоит узнать.

Бог мой, да ведь это выход!

Учитель осторожно прикасается к сознанию ученика: посмотри. Ты потрясающе мал и вращаешься вокруг ядра. А в твоем теле происходят процессы формирования стихийного масштаба. И — посмотри — ты потрясающе велик. Огромен. Огромен и в то же время мал. Мал и в то же время огромен. Это одно и то же, мальчик мой. Ну! Посмотри!

На теле Марка бушуют ураганы, зарождаются ветры, несутся из глубины планеты к поверхности плотные слои облаков. Ближе к Солнцу — четыре меньших соседа. Вероятно, населять их разумными существами теперь покажется Марку скучным, сложнее и интереснее сделать мыслящими существами их самих. Это невообразимо, но у мальчика огромный потенциал — если не зарвется, то сможет когда-нибудь и такое.

Иван Варфоломеевич знает, что Марк не хочет выходить отсюда, но они здесь уже несколько часов — их настоящим телам требуется подпитка. Он дает Марку знать, что выходит, и приглашает вернуться с ним.

Иван Варфоломеевич открывает глаза и отключает кабель. Голова болит, как всегда после погружения в чужие вселенные — атавизм какой-то, ей-богу! Напротив него открывает глаза Марк.

— Я… я теперь знаю такое… — говорит он.

Он явно хочет выразить все пережитое, но жалкого человеческого языка не хватает, и ему приходится замолчать. Иван Варфоломеевич идет к шкафчику, открывает дверцу и достает оттуда две рюмки и бутылку «Баккарди».

— Узнаешь и больше, Марк. А может, когда-нибудь сможешь сделать по-своему.

— Думаю, да, — тянет Марк.

— Если не сойдешь с ума.

Марк рассеянно кивает, вертя в руках рюмку. Мальчик может многое. И учить других сможет, если захочет. И перекроить внутри себя строение атома. Что ж, остается надеяться, что он придет к выводу, что учитель ему все-таки нужен.

4. Бессознание

Представьте себе бескрайние луга, поросшие низкой зеленой травой. Представьте яркие цветы: розы, левкои, пионы. Представьте глубокие ручейки с чистейшей водой и крупных морских устриц с громадными жемчужинами внутри. О, вы наверняка скажете: устрицы в ручьях не живут! Ну и что?

Здесь всегда тепло и солнечно — Анечка ненавидит темноту и холод. Яркие маленькие птички поют как соловьи, редкие деревья дарят тень и прохладу. Иногда — если Анечке хочется — на ее луга приходят пастись единороги. А еще здесь постоянно обитает ее кот Пуша — гроза окрестных мышей. Но он никогда не убивает мышек, нет, что вы! Он только играет с ними, а потом всегда отпускает на волю, потому что Анечка ненавидит насилие…

Анечке уже за тридцать. Она приходит сюда, в свое маленькое сказочное королевство, каждый вечер и остается здесь до утра, пока установленный заранее таймер не напомнит ей, что пора назад. Анечка любит купаться в ручье, доставать жемчужины из устриц и низать из них ожерелья, которые потом дарит единорогам. Любит гладить сапфирно-синюю шерстку Пуши и смотреть на его улыбку, как у знаменитого на весь мир Чеширского Кота. Кстати, иногда Пуша тоже разговаривает. Если Анечка захочет, конечно.

В воздухе открывается дверь, и Анечка входит в свое королевство.

Она садится у ручья и смотрится в прозрачную воду, как в зеркало. Она — среди гармонии и тишины наконец-то. И можно на несколько часов забыть, что шеф на работе орет на нее (у, скотина проклятая!), что все друзья поразъехались кто куда, что жизнь вообще-то ни к черту. Что каждый день — как бесконечно повторяющаяся пытка, всегда одно и то же и что-то без конца давит, давит… И что вовне ей плохо и никто ее там не понимает. Здесь-то ведь хорошо…

Анечка улыбается. Она сегодня долго плакала, когда пришла вовне в съемную однокомнатную квартирку, где сейчас живет. Что произошло? А ничего. Просто устала. Просто страшно. Просто больно по непонятной причине. Просто люди грубы, глупы, невыносимы… Она приняла одну за одной пять таблеток успокоительного, выпила три чашки кофе и выкурила полпачки сигарет. Зачем, спрашивается? Надо было сразу пойти сюда, а не метаться по квартире.

Сейчас все хорошо, потому что Анечка дома. Прямо к ней движется ярко-синее пятно — Пуша понял, что хозяйка здесь, и бежит встречать. Из светлого леса в отдалении выходят ее единороги, потому что Анечке не хочется сегодня быть одной. На горизонте — эка невидаль! — собираются грозовые тучи. Это все потому, что она сюда пришла в плохом настроении. Анечка двигает рукой — ей всегда нравились красивые жесты, — и тучи расходятся.

Глубокий вдох. Выдох. Анечка хочет, чтобы день этот никогда не кончался. Она гладит прибежавшего Пушу, который внимательно, как и положено котам, смотрит на плавающую в ручье форель. Раньше рыбы там не было, но ведь перемены всегда к лучшему, верно?

Какая-то сила тянет Анечку назад. Что-то хочет вернуть ее в бесконечно повторяющийся кошмар. Но Анечка не пойдет, она твердо решила не идти, и всей волей своей вцепляется она в эту траву вокруг, в шерстку Пуши, в высокое голубое небо. И сила отступает. Анечка облегченно вздыхает и улыбается. Боли больше не будет.

Проходят годы. Анечка все так же сидит у ручья и гладит своего кота. Или собирает цветы на лугу. Или ездит верхом на единороге. Ее тело вовне давно перевезли из съемной однушки в большой дом, где много таких, как она. Три раза в день врачи впрыскивают ей в кровь питательный раствор. Кабель из разъема на затылке, разумеется, вытащили — он ей больше не нужен.

5. Врач

— Вот вы говорите мне, что несчастливы и что-то вам в жизни мешает. А что мешает, не пробовали понять?

— Пробовал, конечно. Если бы я мог понять все сам, я бы к вам не пришел.

Мужчина на кушетке раздраженно пожимает плечами. Случай с точки зрения практики вполне заурядный, хотя сам пациент, несомненно, так не считает. Он озлоблен из-за того, что решил сюда обратиться, и сейчас нервничает, не понимая, когда же закончатся расспросы и начнется непосредственно лечение.

— Я понимаю, о чем вы говорите. Сейчас, пожалуйста, подключите кабель — справа от вас — и заходите внутрь. Не волнуйтесь, постараемся ничего не менять, но посмотреть стоит.

Пациент подключается. Егор Андреевич Щеглов, бухгалтер. Неплохой бухгалтер, судя по всему. Не женат, детей нет. Отец погиб, когда ему было четыре, — немаловажный факт. После школы пробовал поступить в театральное училище, но экзамен провалил и поступил в экономический институт на специальность «Финансы и кредит». Диплом без троек, после окончания института сразу устроился на работу в крупную телекоммуникационную компанию на должность бухгалтера, впоследствии повышен до главбуха. Там по сей день и работает. Вроде бы успешная судьба, впору даже позавидовать, а он — несчастлив.

Врач тоже подключает кабель и аккуратно заходит в сознание пациента, так, чтобы тот не заметил чужого присутствия. Созданный Егором мир похож на многие другие, с вполне привычной флорой и фауной. Егор сейчас бродит по улицам городка в стиле Европы восемнадцатого столетия и здоровается с жителями, которые явно его узнают и рады встрече. Хм-м, а вот это уже интересно. Вместо того чтобы владеть своим миром безраздельно, Егор подарил его расе невысоких тонких существ — внешне неотличимых от вполне человеческих подростков лет шестнадцати, старше нет никого. Это может означать сразу две вещи: вероятнее всего, пациент боится быть один и боится старости, а может, просто не любит маленьких детей.

Что ж, посмотрим.

Егор идет по улице. Вокруг — его создания: торговец рыбой ссорится с покупателем, доказывая, что его товар свежий, девушка несет яблоки в корзине. Вот идет навстречу мэр города под руку с супругой, мимо них пробегает стайка чумазых детишек.

Стоп. Каких еще детишек? Откуда?

Егор в недоумении — никаких детей здесь быть не должно. Дети сворачивают за угол и исчезают, прежде чем он успевает что-либо предпринять. Он бежит за ними, сворачивает на ту же улицу — никого. То есть вообще никого: нет не только детей, но и обыкновенных жителей города. Егор оборачивается — рыночная площадь пуста.

Становится жутко. Так, тихо. Этот мир его, и он здесь хозяин. Все сейчас вернутся, он просто отвлекся, наверное, подумал не о том.

Скрип-скрип — разносится звук в безветренном воздухе. Какое-то движение на краю площади. Егор спешит туда. На церковном крыльце спиной к нему в кресле-качалке сидит рыжеволосая женщина. Что-то в ней такое знакомое, понять бы что… Она оборачивается.

— Мама, — выдыхает Егор.

Мама встает с кресла. Она не делает попытки обнять его, не делает ни шагу навстречу. Она в точности такая, какой он ее запомнил, — с острыми как льдинки голубыми глазами и легкой полуулыбкой, бледная, и яркий цвет волос только подчеркивает бледность; ей сорок пять лет, и она неизлечимо больна.

— Мама, — повторяет Егор. — Ты как здесь оказалась?

Он понимает, как это глупо, но не знает, что еще сказать. Не может двинуться навстречу, не может сглотнуть ком в горле.

— Проведать тебя пришла. Ты как живешь? Женился, на работу устроился?

Она говорит так, как будто они не виделись всего неделю. Она умерла пять лет назад.

— Нет, мам, не женился. А работа есть, хорошая, по специальности.

Все это — мама на церковном крыльце, он, стоящий столбом, — нереально, как в типичных голливудских кинофильмах, и отдает фальшью. Но мама здесь, и разговор надо закончить.

— Зря, Егор. Что же ты, женщину подходящую встретить не смог?

— Была одна, но как-то не сложилось.

— Не сложилось! Ты совсем не меняешься, все время у тебя что-то не складывается. Пора бы повзрослеть.

Она так говорила всегда: пора то, пора сё. Он всегда злился на нее за вечные придирки. Разозлился и сейчас.

— Мама, я в состоянии разобраться сам!

— Не сомневаюсь — можешь, конечно. Только вот до сих пор почему-то не разобрался! Ни с жизнью со своей, ни с головой! — Мама неопределенно взмахивает рукой.

— А что не так с моей жизнью? Что ты вообще знаешь о моей жизни?

— Все я знаю. Я твоя мама как-никак.

Такая типичная для них ссора и такая ненужная и нелепая, особенно здесь. Господи, да он ведь не видел ее пять лет!

— Я скучаю по тебе, мам. Ты не переживай — все у меня наладится: и жена будет, и деньги, всё.

И мама как-то сразу остывает, улыбается — он так редко видел это в последние годы ее жизни — и кивает.

— Ты не скучай, Егор. Ты живи, как живется, и будь счастлив. Ну, пора мне.

Она поворачивается и исчезает за дверью церкви. Егор точно знает, что идти за ней не надо. Она всегда желала ему только добра — и когда придиралась, и когда ругала, и когда уговаривала пойти на экономический… Только понимала добро по-своему.

Он ловит себя на том, что плачет. Вытирает рукавом слезы и оглядывается — площадь по-прежнему пуста.

Ему хочется, чтобы рыночная площадь снова заполнилась людьми, хочется бродить среди них и смотреть на их будничные заботы. Одиночество сейчас особенно невыносимо. Но никого нет. Он садится на ступени и прячет лицо в колени.

— Ты чего, Егор?

Егор вскакивает и ошалело смотрит на Машку. Матушка посодействовала, не иначе.

— Ты что так смотришь?

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

— А ревешь чего?

— Да так…

Егор стыдится своих слез, а больше всего — того, что Машка их увидела. Она не выносит плачущих мужчин.

— Боже мой… Ты не меняешься! — Машка картинно закатывает глаза.

— Ты уже второй человек сегодня, который мне это говорит, — огрызается Егор.

— А первый кто был?

— Не важно.

— Как это не важно? Очень даже важно. Ты, как всегда, ничего мне не рассказываешь!

Машка на улице его города еще более нелепа, чем мама. Кощунственное сравнение. Егор молчит, не зная, что сказать. Хочется оправдываться, только за что?

— Мэри, не могу сказать.

— Осёл ты, Егор. Обними меня хотя бы уже!

Егор обнимает ее, зарывается лицом в ее волосы, все еще осознавая нелепость ситуации. Машка отстраняется на мгновение, окидывает его взглядом, а потом целует. Во время поцелуя Егор закрывает глаза, а когда открывает — видит, что площадь и церковь исчезли, а они с Машкой, обнявшись, стоят на набережной, где раньше часто гуляли вместе. От реки дует прохладный ветерок, на небо наползают низкие темные тучи — скоро может пойти дождь.

— Я замерзла, — говорит Машка и отстраняется. — Проводи меня домой.

Она поворачивается на каблуках и идет прочь. Егор спешит за ней. Она говорит — слова повисают в воздухе и падают на асфальт как дождевые капли:

— Ты же знаешь, что все не так. Все должно быть по-другому, понимаешь? Да, ты очень хороший человек, мне интересно с тобой, но это не то. Не то, ты понимаешь меня, Егор?

— Понимаю, Мэри, — послушно отвечает Егор. Это всё уже было.

— Теперь ты мне еще и врешь. Что ты понял?

— Понял, что тебе не нравятся наши отношения. Я прав? А ты хоть раз сама-то пробовала понять, что именно тебе не нравится?

— Пробовала!

— И как, поняла?

— Поняла!

— И что ты поняла?

— Не важно.

— Очень важно, Мэри. А поняла ты, что хочешь жить в воздушном замке, и чтобы для тебя кто-то этот замок построил. Ты хочешь, чтобы все сделал и исправил я, а сама можешь только обвинять. Но так не бывает, Мэри.

Машка резко оборачивается, ее рука бьет по лицу наотмашь, как плеть. Егор улыбается, жутко, криво. Он отвратителен себе, но остановиться не может.

— Что, полегчало? Можешь еще раз ударить, давай!

Машка бежит прочь. Она плачет. Начался дождь.

Егор догоняет ее, обнимает, прижимает к себе. Она отталкивает его, сначала злобно, потом слабо — сил не хватает — и плачет. Егор на мгновение закрывает глаза.

Когда открывает, они с Машкой сидят за барной стойкой, ее голова на его плече. Бармен приносит пиво. Маша грызет фисташки и рассказывает ему что-то, на ее взгляд, забавное:

— А я ему говорю — нет, не правильно. Он мне: почему? А потом открывается дверь, и Настя со всеми этими тарелками заходит. И дверью ему по спине, он аж отлетел! У него был такой ошарашенный вид! А нечего перед дверью стоять.

Егор слушает и не слышит. В баре накурено и людно, но при этом ему уютно здесь с ней. Он не понимает, в чем суть рассказа и где должно быть смешно, но послушно смеется. Отхлебывает пива. И неожиданно для себя говорит:

— Переезжай ко мне, Мэри.

Машка сразу тускнеет. Хмурится, смотрит в бокал.

— Нет.

— Почему? Мы могли бы всегда быть вместе.

— Нет, Егор. Я не хочу.

И это тоже уже было.

— Ты только представь, как будет хорошо, Мэри. Ты бы встречала меня с работы, супы бы мне варила. Я бы, как солидный человек, приходил к любимой. Потом мы поженимся и заведем детей. Ну разве не здорово?

— Нет, Егор. Не здорово. Тебе не жена нужна, а нянька и домработница.

Егор злится. Она, как всегда, не поняла.

— Не нужна мне никакая нянька. Мне ты нужна.

— Ага. В качестве няньки. Нет, Егор.

— Но Мэри…

— Еще раз говорю: нет.

— Я тебе только что, между прочим, руку и сердце предложил.

— О да, Егор. Я всегда мечтала, чтобы мне предложили выйти замуж именно так: в баре, за кружечкой пива, и таким тоном, как будто мы выбираем, какой фильм посмотреть вечером. Спасибо за предложение. Мой ответ — нет.

Егор раздражен, но не хочет портить вечер окончательно. Поэтому он говорит:

— Ты все-таки подумай, — и целует Машу.

Они сидят на диване в маленькой комнате, очень похожей на ту, где он когда-то жил. Губы и глаза Машки так близко, что заполняют собой все окружающее пространство, и к нему прижимается ее тело, теплое и мягкое тело желанной женщины.

— Егор, я не могу.

Машка резко отстраняется, садится. Берет со столика сигарету, закуривает. Егор вздыхает несколько раз, успокаивается.

— Я не могу. Мне страшно. Только не говори, что все понимаешь, что я просто должна довериться тебе и все будет хорошо. Не говори, ладно?

Егор молчит. Машка докуривает, тушит сигарету в пепельнице. Привычка курить всегда его раздражала, но он ни слова не говорил, оправдывая себя тем, что ценит ее индивидуальность. На самом деле он просто боялся возразить.

— Ты зря куришь, Мэри.

— Егор, это не твое дело. Знаешь, мне лучше уйти.

— Хорошо, Мэри. Как хочешь.

— И это все? И ты меня просто так отпустишь?

— А я могу тебе помешать?

— Нет, — она качает головой. — Нет.

Она встает и уходит. Это все уже было с ними, было много раз, он только про курение ничего не говорил. Она так же вставала и уходила. А однажды, уходя, сказала, что любит его, но больше так не может. Как именно не может, Егор так и не понял.

Сейчас он не чувствует даже сожаления. Только пустоту. Это все фикция, пародия на голливудскую мелодраму. Когда он выйдет из комнаты, за окном будет его средневековый городок.

— Прости меня, Мэри, — шепчет Егор. — Я тебя так и не понял. Просто мы не те люди.

Он встает и выходит за дверь. Переулок заполнен людьми — мимо проходит продавец сладостей, с улыбкой протягивает ему конфету. Егор берет, кивает в ответ. И открывает глаза на кушетке в кабинете врача.

— Ну-с, как вы себя чувствуете?

— Все в порядке, доктор. Увидели во мне, что хотели?

— Вполне. А вы — увидели?

Егор внимательно смотрит на доктора и ничего не отвечает.

— На сегодня наша с вами беседа окончена, жду вас в пятницу.

— Я приду, доктор. До свидания.

Егор берет пальто и выходит за дверь. На улице дождь. Мама и Мэри, Мэри и мама. Две самые любимые женщины, которых он так и не понял и потерял. Мама, пусть земля ей будет пухом. Егор вздыхает. Останавливает такси и едет домой.

Дома он включает скайп и вызывает Машку. К его удивлению, она отвечает. Изображения нет, только голос:

— Тебе чего?

— Я просто хотел сказать спасибо.

— За что спасибо? Послушай, ты что, издеваешься? Ты совсем с ума сошел?

Егор хочет огрызнуться в ответ, но вместо этого говорит:

— Просто хотел голос твой услышать.

— Услышал. Рад?

— Да, рад.

Связь разорвана.

Наверное, с Машкиной точки зрения, этот вызов — полнейшее издевательство. Они снова не поняли друг друга.

— Ладно, Мэри, — говорит Егор. — Живи своим умом. Я тебя простил.

Появляется искушение переслать Маше номер «нашего доброго доктора», но его Егор стоически подавляет. Он хихикает раз, другой, а потом начинает смеяться.

* * *

— Ну-с, как вы?

— Все в порядке, доктор.

— Устраивайтесь тогда поудобнее, подключайте кабель, начнем не откладывая.

Егор уходит внутрь. Доктор ждет с минуту и следует за ним.

Егор опять на рыночной площади. Собственно, в его маленьком городке она еще и центральная. Внезапно он видит, как люд бросает свои повседневные дела и двигается в направлении Восточной улицы. Егор недоуменно идет за всеми — что может происходить здесь без его вмешательства? Хотя в прошлый раз же произошло.

На краю площади сооружена сцена. На сцене — конферансье:

— Почтеннейшая публика! Сегодня, только для вас, театр бродячих комедиантов покажет вам пантомиму «Пеликанья любовь»! И только сегодня один из вас может сыграть главную роль! Есть желающие?

Желающих много. Однако конферансье указывает на Егора:

— Вот, вы! Да, вы! Поднимайтесь на сцену, будете главным пеликаном!

Толпа хохочет. Егор, чувствуя себя глупее некуда, послушно поднимается и встает рядом с конферансье. Тот надевает ему на голову кепку с длинным козырьком, украшенную голубиными перьями и увядшими одуванчиками, на шею вешает красную холщовую суму. Весь реквизит призван, должно быть, изображать пеликаний клюв.

— Ваша задача, мсье, — импровизировать, — объясняет он Егору. — Итак, посмотрим, сможет ли наш влюбленный пеликан завоевать расположение своей избранницы! — это уже публике.

На сцену выходит юноша в льняной юбке и переднике, с такой же, как у Егора, сумой на шее. Он кокетливо смотрит на Егора, картинно закатывает глаза, кружится по сцене, взмахивая руками: делает все возможное, чтобы как можно точнее изобразить юную очаровательную пеликаниху. Народ хохочет, на сцену начинают падать мелкие монеты. Пеликаниха грациозно собирает их и складывает в «клюв». Егор стоит столбом посреди сцены.

Пеликаниха начинает кружить вокруг него, выдергивает из головы перо, кладет на ладонь и дует в направлении Егора. Вероятно, это пеликаний воздушный поцелуй. Егор неуклюже ловит перо, улыбается, совершенно не представляя, что делать, и машет пером в ответ. Пеликаниха протанцовывает за его спиной и выдергивает пучок перьев уже из его кепки. Взмахивает руками-крыльями, и перья разлетаются во все стороны. Она раздраженно крякает в сторону Егора (хотя вроде бы не утка; по-видимому, молодой актер знает о пеликанах далеко не все), разворачивается и, переваливаясь, подходит к краю сцены, заламывая крылья и всячески показывая, что, если Егор немедленно что-нибудь не предпримет, она бросится вниз, подобно лебедю, и неизбежно погибнет. Народ начинает свистеть.

Злость нападает на Егора: да что я им, клоун?

А хоть бы и клоун!

Егор поворачивается к предполагаемой невесте, вытягивает руки и бежит к ней через сцену. Как только он оказывается вплотную к своей милой, та закрывает глаза, прикладывает крыло к сердцу и падает Егору на руки. Он еле успевает подхватить — тяжелая же, черт! В его суме вроде бы что-то есть — он засовывает туда одну руку и, на радость публике, выхватывает копченую рыбину. Народ в восторге, на сцену летят уже цветы. Егор (стремясь расквитаться с актером за все свои творческие мучения) тычет рыбиной своей суженой в лицо и, когда та пытается возмутиться (видимо, крякнуть), ловко вставляет рыбину ей в рот. Невеста таращит глаза, выдергивает рыбу изо рта и, улыбаясь уже как-то кривовато, кладет в свой мешок. Егор берет ее под крыло, и чета пеликанов величественно удаляется со сцены.

Аплодисменты. Если так можно выразиться, занавес.

— Спасибо за цветы, дорогой, — пищит актер, снимая кепку и юбку. Видимо, за шутку с рыбой зла не держит.

— Рад стараться, милая, — в тон ему отвечает Егор.

На сцене конферансье объявляет следующую пантомиму.

Егор уходит от актеров и бесцельно бредет по улицам городка. Он пробовал в юности поступить на факультет актерского мастерства. Не получилось. Только что ему была дана возможность попробовать себя в этом качестве. Ощущения потрясающие, слов нет. Но хочет ли он испытывать их снова и снова? Вряд ли.

— Хитрый человек мой доктор, — бормочет Егор. — Бросил на весы эмоциональный всплеск, с одной стороны, и привычную стабильность — с другой. Я раскусил вас, доктор. Я знаю, что вы пытаетесь мне показать.

— Это прекрасно, — говорит доктор, махая ему рукой с соседнего крыльца. Егор поднимается по ступенькам. — Вы не курите. А вот я закурю, не возражаете?

Не дожидаясь ответа, доктор достает пачку дорогих сигарет и закуривает. Дым тяжелый, ароматный и вязкий. Егор морщится.

— Очень умно с вашей стороны, доктор, столкнуть меня лицом к лицу с моими нереализованными мечтами. Да только я вам не за это деньги плачу. Вы должны мне помочь избавиться от комплексов, а не подвергать меня стрессу.

— Вот как? У вас, значит, все еще осталась обида на мать? Или на Машу вашу вы злитесь и ненавидите? Признайтесь, Егор, вы же ей после прошлого сеанса наверняка позвонили и довели ссору до конца.

— Позвонил, — помолчав, отвечает Егор.

— А актером все еще хотите быть?

— Ну, не особенно.

— Так зачем же вы спорите тогда?

— Привычка…

— Это прекрасная привычка, Егор, уверяю вас. И вы можете, немного подумав, употребить ее во благо для себя. Давайте выходить, на сегодня сеанс закончен. До следующей нашей встречи у вас есть время многое переосмыслить.

Доктор выдыхает облачко дыма Егору в лицо. Мир растворяется и меркнет.

* * *

Ну-с, на следующий сеанс Егор не пришел. То ли не верил больше доктору, то ли посчитал, что больше ему помощь не требуется.

Он ушел из своей компании с должности бухгалтера. Въедливость свою и привычку спорить он, надо сказать, начал использовать с умом — основал Внутри площадку, куда непрофессионалы могли приходить со своими сценариями и их ставить. Как ни странно, проект обрел большую популярность, получил почетное звание «Лучший социальный проект» и приносит Егору неплохой доход.

Егор также оказывает поддержку детскому театру мюзикла (вовне) и недавно баллотировался в депутаты городской думы. Выборы, правда, проиграл.

Что касается личной жизни, то женщину своей мечты он пока не встретил. Но, кажется, всем доволен.

6. Двое

Однажды Вика попробовала сделать мир. И у нее получилось — практически с первого раза, без долгих тренировок и помощи опытного наставника.

Вика могла бродить по нему часами, исследуя собственное творение, додумывая новые виды хвойных деревьев и рептилий, пуская в нужных местах мутные реки. Иногда объекты возникают сами собой и получаются, как правило, наиболее совершенными: работа подсознания.

Она творит уже несколько месяцев. Но рано или поздно нужно остановиться. Мир можно шлифовать до бесконечности, пытаясь сделать его абсолютным, но так никогда и не получить желаемого.

И Вика останавливается. Останавливается опустошенной, неудовлетворенной, злой. Этот мир — почти то, чего она хотела. То, да не то. Мир, созданный внутри нее, красив и оригинален, да. И как будто построен ребенком из кубиков «Лего» — детское, дилетантское совершенство пластика и стандартов.

Вика уходит, чтобы больше не возвращаться.

Чтобы заполнить возникшую в ней пустоту — лучше бы никогда не подключалась! — она бродит по чужим мирам. Шаг — тропические пальмы, прозрачное розовое небо и далекое звучание гитары. Еще шаг — бескрайние пески и цепочка вьючных животных, идущих через барханы, шорох песка. Еще шаг — могучие кривые кедры, размокшая трава под ногами, шум дождя. Всё не то.

Вика сама не понимает, чего хочет. Ищет.

День за днем она перебирает миры. Сначала открытые для всех и всегда. Потом правдами и неправдами учится находить двери в закрытые, личные мирки — туда не попасть без ведома и желания хозяина, и Вика получает эти приглашения. Амазонские джунгли, тайга, мультяшные заросли. Не то.

Она сидит на траве в одном из бесчисленных лесов. Она уже была здесь раньше и в этот раз пришла по чистой случайности. Она сидит и чертит палочкой на земле уложенные набок восьмерки. Восьмерки трансформируются в буквы английского алфавита: Hello, Vica.

Вика от неожиданности вскакивает и ошалело смотрит на буквы. Потом успокаивается — мир общественный, не личный, возможно, с ней кто-то хочет пообщаться.

Новая надпись: Come to me. Door is behind.

Вика оборачивается — действительно, в толстом стволе дерева дверь. Вика тянет за ручку, открывает и входит.

Вокруг нее — рощи гингковых деревьев, папоротников, кипарисов. Земля содрогается — на расстоянии сотни метров от нее прокладывает себе дорогу сквозь чащу бронтозавр. Лес полон звуков — писков, шелестов, ревов — и запахов влажной растительности. Лес живет своей жизнью — не редкость, но это место особенное. Вика понимает сразу — мир-лес похож на ее собственный.

— Open the door, — раздается голос за спиной.

Молодой человек, чем-то похожий на саму Вику.

— My name is Jack. Nice to meet you.

— Я Вика, очень приятно. Какую дверь?

— To you.

— Ладно.

Почему-то Вика не спорит. Сразу понимает зачем. И открывает — это оказывается на удивление легко. Джек шагает в проем и расширяет его, убирает тонкие незримые стены, которые рвутся, как бумажная пленка. И сознания врываются друг в друга. Изменяют свой путь реки, прокладывая новые русла, сливаются леса Викиных саговников и Джековых гингко. Одно и то же. Теперь все в порядке. Всё наконец так, как надо.

Вика и Джек стоят, держась за руки, и смотрят на серые, зеленые, коричневые пятна собственного Я. Вика знает теперь, что в шесть лет болела корью. То есть, не Вика, конечно, а Джек. Что в шестнадцать лет увлекалась тяжелым роком и ей нравились невысокие брюнетки. Что однажды они с друзьями ограбили пивной магазин, утащив целую бочку пива. Вика улыбается. Она не пьет. Хорошо хоть, она (Джек) никого не убила.

Джек улыбается в ответ. Он теперь наверняка удивит знакомых отличным знанием классической литературы и игрой на арфе.

В небе парят птеродактили. Говорить не нужно — они знают всё.

Они расцепляют руки, кивают друг другу и выходят изнутри вовне. До следующей встречи.

7. Смерть

Умирать всегда страшно.

Вообще-то Чарли никогда не боялся смерти — она в его видении мира просто не существовала. Он был, что называется, сорвиголова — экстремальный туризм, альпинизм. Позже — парашютный спорт. И ни одной травмы.

Жизнь только одна — говорил Чарли и в очередной раз бросался в небо. Потом, уже на земле, жадно пил тепловатое красное вино прямо из бутылки и смеялся.

Смеялся до двадцати двух лет, пока врачи не обнаружили у него лейкемию.

Сначала Чарли не верил. Требовал провести еще одно обследование. Ругался, называя онкологов дилетантами. Потом, после ряда анализов, каждый из которых на сложном языке биохимии выносил ему смертный приговор, сдался и поверил. Ему было настоятельно рекомендовано остаться в больнице под наблюдением специалистов. Разумеется, ему предложили дорогую операцию по пересадке костного мозга.

Сам Чарли при этом никакого ухудшения не чувствовал. Его тело было таким же сильным, как и всегда, оно хотело жить, летать и петь, и в то же время в нем уже шли какие-то непонятные сверхсложные процессы, которые сначала сделают его развалиной, а потом убьют. Операция не гарантирует полного выздоровления. И даже в случае выздоровления все то, ради чего стоит жить, будет для него закрыто — небо, горы, всё! И тогда Чарли решил: да какого хрена?

И вернулся к прежней жизни.

Сначала все было в порядке и ничто не омрачало дни. Чарли давно хотел посетить Ладакх и увидеть озеро Цо-Морири и посетил. Катался на экстремальном горнолыжном курорте в Кашмире. Жил. Потом стал замечать, что на теле гораздо чаще появляются синяки и долго не проходят. Он стал терять в весе, совершенно не хотел есть — еда казалась безвкусной. Он быстро уставал, у него ломило кости и болела голова. Он был вынужден снова обратиться к врачам.

Врачи теперь не могли ничего гарантировать, но обещали сделать все возможное. Так Чарли снова оказался в больнице. Он стал раздражительным и нервным. Он не хотел умирать.

Одна из медсестер, ровесница Чарли, чтобы хоть как-то помочь, рассказала ему о приводе. Она показала ему разъем на затылке под волосами и сказала, что любому человеку в любом состоянии, болен он или здоров, можно сделать такой же.

И Чарли сделал.

Его семья была богатой, и он мог позволить себе роскошь отдельной палаты. Теперь, за неимением лучшего, он погрузился внутрь. Он создавал крутейшие горные склоны и спускался на горных лыжах. Он смог погрузиться на дно глубочайшей из впадин, и его тело не чувствовало давления. Он восходил на высочайшие горы без кислородной маски, и ему хватало воздуха. Все было как по-настоящему.

Чарли настоял, чтобы во время операции он был подключен. Онколог, который должен был его оперировать, сначала отказался наотрез: ничего такого он раньше не делал. Неизвестно, как это отразится на операции. Нет.

— Позвольте мне умереть счастливым, доктор, — сказал ему Чарли. Его голос дрогнул.

— Что ты мелешь, парень? Ты не умрешь, ты поправишься, мы тебя вытащим.

— Не вытащите, доктор. Пожалуйста, разрешите — это же лучше всякой анестезии.

После долгих уговоров, подкрепленных шестизначной суммой, врач согласился. Но анестезию отменять при этом не стал.

Чарли понимал, что операция не поможет. Он превратился в параноика. Он читал о людях, которые сошли с ума в состоянии подключения, о людях, чья личность навеки затерялась внутри. Тело при этом продолжало жить.

Если личность не нуждается в еще живом теле и может остаться внутри себя навсегда, то на кой ему мертвое? Это был шанс. Призрачный, крохотный, но все-таки шанс. Правда, он будет навеки обречен на одиночество, так как его физическое тело умрет и, как следствие, пропадет возможность контакта с другими личностями, но это его не пугало. Чарли привык решать проблемы по мере их поступления.

В день операции он был подключен.

Он оказался внутри, в том уголке мира, где создал себе дом — на ровной площадке среди гор, с маленьким, кристально чистым озером внизу. Он сел на край, свесив ноги в пропасть, и стал ждать. Он не мог видеть или чувствовать, но знал, что вовне врачи сейчас кромсают его тело. Он боялся и гадал, на что это будет похоже — умереть. Впервые в жизни он не хотел ничего делать и просто ждал.

Прошло несколько часов, и солнце скрылось за горами. Чарли сидел и смотрел на созданные им звезды. Независимо от исхода, настоящих он больше не увидит. Он стал вспоминать знакомые созвездия и зажигать новые звезды на небосклоне. Большая Медведица следовала за Южным Крестом, за ними гордо вздымал свои рога Овен, грозил кому-то луком Стрелец. Так прошла ночь.

Чарли по-прежнему был жив. Он не мог точно знать, закончилась ли операция. Но таймер… Врачи должны были включить его, если операция пройдет успешно. Сигнал отсутствовал. Чарли поднялся на ноги и заорал, глядя на восходящее солнце:

— Я живой!!! Слышите, вы все? Я живой, вашу мать! Живой!!!

Вовне усталый врач утирал пот со лба, а молоденькая медсестра закрывала простыней лицо Чарли.

Сергей Игнатьев. Пятый лишний

«…завернуто в полиэтилен, в несколько слоев замотанный скотчем.

Было проведено вскрытие, в ходе которого установлены приблизительное время и причина смерти гражданки Е. А. Плеткиной и сделано предположение по поводу орудия убийства. Согласно выводу экспертов, им послужил мастихин. Инструмент, которым пользуются художники для смешивания красок или очищения холста. Список мест, где такие инструменты можно приобрести, уже составлен, по нему работают оперативники. Но особых надежд на это направление следствия я не возлагаю.

Что касается источника информации — это один из пациентов Минца (все тот же Т. Колпин, о котором я подробно сообщал в предыдущем отчете).

Минц счел нужным привлечь к делу стажера Молчанова, которому и удалось получить от Колпина точную информацию о местонахождении тела.

Учитывая специфику работы с данным пациентом, инициативу в дальнейшем расследовании руководство предоставило Минцу. Ему предстоит форсированными темпами установить местонахождение пропавшей гражданки О. Л. Нильской. Это, напомню, подруга погибшей, пропавшая в тот же вечер, и поиски которой до сих пор не дали результата.

Учитывая срочность, которая требуется в данной ситуации, прошу обратить ваше внимание на…»

4

Их четверо, и я внимательно наблюдаю за ними сквозь щелочки прищуренных век.

Они тоже рассматривают меня. Делают это так, будто между нами — стеклянная стена, а я нахожусь в вольере.

Это смешно, потому что все наоборот. Ведь это я пришел сюда, в зоопарк, посмотреть на ученых зверей.

Посредине сидит Лис, он кусает маленькую деревянную палочку и смотрит на меня, а иногда — в раскрытую металлическую книжку. Рядом с ним сидит Филин, иногда он раскрывает клюв и довольно ухает, раздувая грудь. Рядом с Филином — Окунь, ему неуютно, хочется вернуться в воду, в мутных глазах его тоска.

За ними, красиво ступая длинными ногами, ходит Жираф. Он дышит дымом, иногда останавливается и подолгу рассматривает фальшивые груши наверху. Груши лежат вверх ногами на перевернутой тарелке. От груш исходит яркий слепящий свет, смотреть на них неприятно, и я перевожу свой Луч на ученых зверей.

Я прощупываю их лучом, чтобы узнать про каждого больше. Они догадываются про луч и плавно отводят глаза, чтобы он не попал внутрь.

Единственный, кто не отводит глаза, — Лис. Но он хитер, поэтому старается отвлечь меня разговором.

— Вы меня помните, Тимур? — спрашивает Лис.

— Я вас помню, — вру я (Лис не так уж и хитер — он мне сразу верит, кивает). — А что это такое — «Тимур»?

Филин довольно ухает.

Мне нравится происходящее. Напоминает веселую игру.

Эти ученые звери развлекают меня. И когда показывают бумажки с интересными кляксами или с цифрами, сложенными из цветных точек, и когда просто молчат и смотрят, вот как сейчас. Это тоже часть игры. Проигрывает тот, кто первый начинает говорить.

— Вас так зовут, — говорит Лис, покусывая свою палочку. — Этого вы не помните? Тимур Колпин — ваше имя.

— Ладно, — я равнодушно пожимаю плечами. — Согласен.

Не все ли равно, кого и как зовут? Суть игры не в этом.

Филин шепчется с Лисом.

Жираф прекращает дышать дымом, с интересом вытягивает длинную шею.

— Спросите про тело! — шепчет он Лису.

— Вчера у нас с вами был интересный разговор, — говорит Лис. — И вы рассказали нам о Вишневой Даме. Помните?

— А, это…

Странно, что его интересуют такие мелочи.

Похоже, он опять хитрит. Надо быть настороже.

— Мы можем поговорить с ней?

— Зачем вам? — я отвечаю нарочито равнодушно. Должно сработать.

— Она поделилась с нами очень ценной информацией.

Лис снова врет. Я-то знаю, что Вишневая Дама — настоящая сумасшедшая. Порой мне самому неуютно общаться с ней.

— Нам снова надо поговорить с ней, — настаивает хитрый Лис. — Можно это устроить?

Я молчу, раздумывая.

— Вы скучаете по воде? — я направляю луч на Окуня.

Окунь приоткрывает рот, выкатывает мутные глаза, но сказать ничего не может. Непонятно, на что я надеялся. Ведь рыбы не разговаривают.

— Услуга за услугу, — говорю я.

Я направляю луч на Филина. Хотя Лис хитер и с ним можно иногда весело поболтать, Филин в этом вольере — более важный зверь.

— Я вас слушаю, — хмурится Филин.

— Я хочу такие вот палочки. Как у него, — я показываю на Лиса.

— Карандаши?

— Да. Разные. Цветные…

Филин лапой цепляет себя за клюв. Поправляет стеклышки, которыми прикрывает глаза от ярких фальшивых груш.

— В прошлый раз, — вставляет Лис, — когда мы дали вам карандаши… Вы использовали их не вполне по назначению. Едва не произошла трагедия. Один из тех людей, что пытаются вам помочь, пострадал. Вы, к сожалению, этого не помните, но…

— Дайте ему карандаши, — говорит Окунь. — Только сначала мы поговорим с этой, как ее, дамой…

Оказывается, рыбы умеют говорить!

Мне становится весело, и я громко смеюсь.

Окунь таращится на меня. Он, видимо, уже жалеет, что показал свое умение.

— Не бойся, — я поглаживаю его по плечу успокаивающим Лучом. — Я никому не скажу, что ты умеешь говорить!

— Мы дадим вам карандаши, — обещает Филин, убирая от морды защитные стеклышки.

— Еще хочу такие же, — я показываю Лучом на стеклышки. — Мне необходима защита от фальшивых груш. Они слишком ярко светят.

Я показываю Лучом на груши, лежащие вверх ногами на перевернутой тарелке. Все четверо поднимают вверх глаза. Выглядит уморительно, и я снова смеюсь.

— Договорились! — дергает клювом Филин. — Теперь вы позовете Вишневую Даму?

Пусть так. Они мне уже наскучили, и я хочу вернуться.

Вернуться туда, где кончается туман и…

Судороги сотрясают мое тело. Что-то держит меня — крепко-крепко.

Филин, нацепляя обратно свои стеклышки, протыкает воздух когтем. Торжественно каркает: «Вот оно!»

А потом я…

…смутно знакомый молодой человек смотрит на меня поверх экрана ноутбука. Рядом с ним сидят двое. Старик в белом халате, который почему-то тоже кажется знакомым, и невзрачный мужчина в костюме и галстуке. Еще один стоит возле стены, подпирая ее плечом. Курит, выпуская под потолок клубы дыма.

— Где я?

— Вы не помните?

— Нет.

Я чувствую запах табачного дыма, в горле першит, захожусь кашлем…

— Вы бы не курили, — говорит молодой человек, поворачиваясь к типу с сигаретой, который стоит у стены. Тот поспешно подходит к столу и давит окурок в переполненной пепельнице. У него из-за ремня торчит пистолет. Косясь на меня, он возвращается к стене.

— Можете сказать, как вас зовут? — спрашивает молодой человек, внимательно глядя на меня. — Я Молчанов, помните?

— Конечно, — говорю я. Кажется, я действительно вспоминаю. — Меня зовут Катя.

— Екатерина Алексеевна Плеткина? — переспрашивает старик.

— Да.

Тип у стены вполголоса матерится.

Молчанов бросает на него короткий строгий взгляд.

— Напомните ваш год рождения?

Я напоминаю.

— Род занятий?

— Студентка… Почему я не могу пошевелиться?

— Это в целях вашей безопасности, — торопливо говорит Молчанов. — Вы помните, что с вами произошло?

В голове низкий гул, многоголосый хор… Сложно думать, мысли плавны и текучи, как на границе между сном и явью.

— Мы были в кафе «Вернисаж», знаете, у реки? Где рынок для художников… Я и Оля. Отмечали сданную курсовую. А потом…

Память пронзает острая молния. Разбегается по телу разрядами электричества.

— Потом появился он. Сказал, что тоже художник, что хотел бы нарисовать нас. Да-да, мы поехали к нему. К нему в мастерскую…

— Можете назвать адрес? — торопливо спрашивает невзрачный тип.

— Да. Это в самом конце улицы, у перекрестка… Старые дома. Мы зашли во двор, потом спустились в подвал. Мы немного выпили в кафе, а потом еще у него… Он налил нам вина… И… О Господи!

Воспоминания приходят рывками. Бьют наотмашь. Я чувствую боль по всему телу, мышцы напрягаются, пальцы мелко дрожат, по коже бегут мурашки, к горлу подкатывает комок.

— О нет! Нет! Этого не может быть! Он подсыпал нам что-то. Оля отключилась. А я еще нет… Тогда он подошел к мольберту, взял с него… Нет, не надо! Пожалуйста, не…

— Вы запомнили улицу? — кричит, тараща прозрачные глаза, тип в костюме. — Улицу…

Слепой ужас давит, я кричу, но крик тонет в волнах тумана, вязкого как кисель, который наползает со всех сторон. Стены выгибаются парусом, силуэты людей дрожат, меняют форму, как в кривом зеркале…

Падаю, падаю в туман…

Тело бьет крупная дрожь, я не в состоянии пошевелится…

«Свяжись с операми срочно!!!» — гудит в голове чей-то хриплый бас. Мне что-то кричат, но я не слышу… Тишина.

Звенящая тишина. Только дыхание нескольких людей в тесной комнате. Только отрывистый стук сердца.

Я поднимаю веки, моргаю с непривычки. Вижу четверых. Это интересно. Видеть собственными глазами, так близко. Потянуться рукой и…

Жаль, я не могу двигаться.

Они заранее обезопасили себя.

— Тимур? — спрашивает меня самый молодой.

Я растягиваю губы в улыбке.

Пусть думает, что я и есть тот, кто ему нужен.

А я пока осмотрюсь. Здесь все такое интересное, такое новое для меня. Пожалуй, свет резковат. И еще клубы этого ядовитого дыма щекочут ноздри. Но главное, здесь очень интересн…

Я успеваю услышать, как старик говорит «вот опять», и туман накатывает волной, захлестывает меня со всех сторон…

Мускулы предельно напряжены, судорога, еще одна…

…эти четверо пялятся на меня.

Двоих я знаю. Старый пердун Минц, заслуженный мозгоправ, и его приятель Молчанов, совсем еще щенок, практикант. Жалкие трусливые людишки. И они меня, конечно, связали…

С ними двое каких-то молодчиков, незнакомые. Один, сидящий за столом, похож на снулую рыбину. Второй подпирает стенку, у него волчьи глаза, из-за ремня торчит рукоятка пистолета. Вокруг лампы вьются облака табачного дыма.

Я пытаюсь рывком подняться, но не могу даже сдвинуться с места, ремни держат крепко, я примотан к креслу вроде зубоврачебного.

— Развяжите меня! — говорю я.

— Тимур? — спрашивает Молчанов. — Вас зовут Тимур Колпин?

— Глаза разуй! — говорю я. — Кто ж еще?

Они таращатся друг на друга, переглядываются.

— Развяжите меня!

— Полученной информации должно хватить, — вполголоса цедит «волчара», обращаясь к Минцу.

Минц хватает своей веснушчатой лапой телефонную трубку.

— Петровский, зайди к нам… Ага, захвати.

— Что, успокоительным колоть опять? — догадываюсь я. — Не поможет. Вам уже ничего не поможет. Доберусь до вас… И тогда… Тогда вы испытаете на себе, что такое истинный Гнев Его. Он достанет вас, где бы вы ни находились! Он заставит вас тысячу раз пожалеть о том, что вы связались с Ним… Эй, ты, лупоглазый! Я тебя запомнил, слышишь?!

Они никак не реагируют, но мне этого и не надо. Судьба их давно предрешена.

— Вам уготована великая судьба! — улыбаюсь я. — Стать частью Его замысла. Стать частью Его прекрасного Проекта…

Появляется санитар, в руках у него шприц.

— Здорово, приятель! — улыбаюсь я. — Я помню и тебя. Ты встретишься с Ним первым. Он уже давно ждет этой встречи. Я говорил ему про тебя, и ты ему интересен! Ты интересен ему… Врубаешься, что это значит, ах-ха-ха!

Я смотрю в их жалкие лица. В них пока нет Страха. В них только равнодушие и брезгливая отстраненность.

Только Молчанов, этот мальчишка, слушает меня с интересом.

Но они переменят свое отношение, они пожалеют… Еще сполна вкусят настоящего Страха.

Я чувствую короткий укол в предплечье. Но им это не поможет. Уже не поможет. Им не удержать меня.

Бесконечно это продолжаться не может. В какой-то момент мне удастся собраться с силами, и тогда…

Все тонет в вязкой вате, и я слышу откуда-то издалека голос Минца:

— Вот так, в первом приближении… Теперь вы имеете некоторое представление…

— Нам необходимо провести более тщательные исследования! — вставляет Молчанов. — Счет идет уже на часы, и я настаиваю на форсировании…

— Санкция руководства еще не получена! — перебивает его тот «волчара», с пистолетом за поясом.

Все тонет в наслоениях ваты, голоса становится неразборчивее, глуше, глуше… Плыву сквозь туман. Но мне не страшно.

Я знаю, куда ведет меня этот туман. Возвращаюсь в Башню…

5

«…В ходе расследования стажером Молчановым было выдвинуто предложение — приобщить к материалам следствия результаты психологического теста, вернее сказать, эксперимента, который был проведен с гр-ном Колпиным самим стажером М. и группой лаборантов Н-ского университета. Проводить тест предложено было на их территории, что было мотивировано нашей недостаточной оснащенностью (?!).

В ходе эксперимента были установлены дополнительные симптомы психической болезни гр-на Колпина и прояснились некоторые детали дела, о которых я сообщал в предыдущем отчете.

В частности, установлено количество ложных личностей (4), со слов К. составлено подробное описание произошедшего. Получено представление о его мотивациях. Его причастность к делу теперь уже несомненна. Но степень виновности и его вменяемость пока неочевидны.

С ним еще предстоит работать, но, главное, теперь у нас есть первые версии о местонахождении пропавшей гр-нки Нильской. Информация передана оперативникам.

Полученные в ходе тестов с подозреваемым К. материалы я прилагаю к отчету и прошу обратить внимание на…»

* * *

В Башне чужак.

Такого не бывало никогда прежде, поэтому я испытываю странное волнение.

Чужак поднимается по спиральным подъемам Башни. Моей Башни… Он находится на моей территории, и потому я могу легко узнать, что ему понадобилось здесь. Могу стать с ним одним целым, слиться с ним. Думать его мысли.

Он ищет Вишневую Даму.

Сейчас в Башне трое постояльцев, не считая меня и Чужака, а ему интересна именно она. Странно.

Тут я узнаю его. Конечно, тот самый мальчишка, как я не догадался раньше?

Я уже видел его, и про него рассказывали и Весельчак, и Фанатик…

Вишневая Дама не рассказывала — она не хочет говорить со мной. Ей нужно время, чтобы освоиться.

Даже не знаю — радоваться мне или тревожиться?

Нам было уютно здесь вчетвером, и вот появился пятый.

Сам, по собственному желанию? Это против правил.

Сюда не приходят просто так, когда заблагорассудится.

Сюда приводят. Привожу я. Тот, кому принадлежит Башня.

* * *

Я следую за ним, но он опережает.

Он подобрался к Вишневой Даме, я слышу ее крики, которые доносятся сквозь мерцающие перламутровые стены.

Вишневая Дама сообщает ему что-то.

Мерзавка! Сумасшедшая сука, она говорит ему, где искать свою подружку, которая все еще ждет своей участи ТАМ, снаружи! Я не успел привести ее в Башню, оставил на потом…

Вот оно, наказание за беспечность!

Я стремительно несусь за чужаком, но он ускользает. Он узнал, что хотел.

Его нельзя выпускать отсюда! Это моя территория!

Я врываюсь в Лабиринт. Здесь расположена моя гордость, мое главное сокровище — Коллекция… В светящемся янтаре навечно застыли Мгновения. Лики тех, кого я привел сюда, в момент, когда я открыл перед ними величайшую тайну Вселенной. Тех, кто прошел через Башню.

Это суть, это истинный смысл моей работы. А то, что остается ТАМ, снаружи, — лишь предварительные эскизы, пачкотня на палитре.

Чужак был здесь, я чувствую его след…

Но поздно. Двери распахнуты, и за ними только чернильная тьма.

Он сбежал! Он ворвался в мою Башню, видел ее изнутри, нарушил мой покой.

Он осквернил своим присутствием мою сокровищницу, мою драгоценную Коллекцию!

И так просто ускользнул от меня… Как ему это удалось? Кто он такой, этот пятый лишний?!

Я запомнил его.

Он вызвал мой интерес. А это значит, что рано или поздно он тоже станет постояльцем Башни, и волнующее мгновение его Прозрения присоединится к моей блистательной Коллекции…

Ловлю себя на том, что в Башне царит странная оцепенелая тишина.

Я пробегаю по длинным коридорам, по лестницам и залам… Везде пусто.

Они тоже сбежали! Каким-то образом все они, постояльцы моей Башни, сбежали, я остался совершенно один… Совершенно один!

Это ничего, я справлюсь.

Того, что рассказывали мне Фанатик, и Весельчак, и даже эта сумасшедшая Вишневая, будет достаточно.

Я смогу сориентироваться ТАМ.

Мое дело будет продолжено…

* * *

«…тогда же стажер Молчанов в одиночку, действуя без санкции руководства, используя самовольно изъятую аппаратуру Университета, вступил в прямой контакт с подозреваемым Колпиным. Действия его носили безответственный и откровенно провокационный характер.

Впрочем, нельзя не отметить, что эти действия в конечном итоге помогли установить точное местонахождение гр-нки Нильской, которая была заперта в подвале жилого дома на Строительной, 16. Этот подвал Колпин использовал под мастерскую.

Молчанов немедленно отправился по установленному в ходе контакта адресу и уже оттуда вызвал оперативников и бригаду «скорой помощи».

Нильская в данный момент находится под наблюдением медиков, она сильно истощена, но состояние ее оценивается как удовлетворительное.

Пользуясь терминами самого стажера Молчанова, ему удалось «взломать» «внутреннюю защиту» гражданина Колпина и, проникнув в его сознание (?!), «сыграть на его собственном поле и по его правилам».

По моему личному мнению конечный результат является в большей степени счастливым стечением обстоятельств, чем заслугой стажера М. Я прошу учитывать это при вынесении окончательного вердикта по делу.

Подозреваемый Колпин был препровожден в Н-скую областную спецлечебницу № 154, где находится в данный момент под строгим надзором. Стажер М. настаивает на повторном эксперименте, но, учитывая все факторы, считаю нужным стажера М. от дальнейшего расследования отстранить. Дело можно закрывать. Рудокоп».

* * *

Тарабанов — Пескову.

Федор Борисович, пересылаю тебе отчет Рудокопа об этом стажере Молчанове, которым ты интересовался. История получилась та еще! Такого забористого бреда давно не читал. Он там на пятидесяти страницах высказывается про похищение душ, реинкарнацию, про каких-то шаманов и т. п.

Как по мне, так в лице этого их «пациента» мы имеем дело с самым заурядным психопатом-выродком. Лучше дали бы мне им заняться, по старой памяти.

Что до Молчанова — конечно, у парня есть чутье. Изыскания его выглядят довольно обстоятельно, с фактологическими выкладками, с крепким базисом. Но выводы, да и весь этот его интуитивный метод с фантазиями пополам — ни в какие ворота. Мое мнение — у нас таким не место. Но ты, конечно, сам решай.

Тарабанов.

Песков — Тарабанову.

С отчетами ознакомился. Молчанова с дела снять. Предложить должность в Агентстве, в отделе Костина. К оперативной работе не допускать. Рудокопу — продолжать наблюдение.

Песков.

1

Комбинезон санитара мне немного великоват, но чтобы добраться до цели — вполне сгодится.

Даже простым карандашом можно творить истинное искусство. Конечно, если он находится в умелых руках. Санитар узнал об этом не понаслышке.

Я иду по коридору, освещенному лампами дневного света, а в голове прокручиваю план действий.

Конечно, меня хватятся очень быстро.

Найдут этого хряка, хотя я постарался замести следы, и для этого пришлось провести почти час в пустой операционной, со скальпелями и анатомической пилой.

Работа на скорую руку, недостойная мастера. Мне даже было немного стыдно за результат.

Хорошо хоть, что у них нашлось так много пластиковой пленки. Это добавило искру вдохновения даже в такую быструю халтурку.

Я люблю работать с пластиком. Он универсален, он нивелирует любую форму. Скрывает ее до поры.

Мне, конечно, придется покинуть город. Некоторое время попетлять по стране, уходя от возможного преследования. Изменить внешность, изменить имя. Для этого у меня все готово. Целых два тайника, о существовании которых они не догадываются со всеми своими ищейками, спецпрепаратами и напичканными электроникой лабораториями.

И никакой умненький мальчик Молчанов им тут не поможет.

Мне надо как можно скорее покинуть город, но жажда творчества сильна.

Вдохновение снова пьянит меня. Оно жжет меня изнутри, я не в силах противостоять. Перед отъездом я позволю себе небольшой… нет, не Проект, конечно, а так, легкий эскиз. Вольный росчерк на память этому Молчанову и остальным.

О, с каким удовольствием я поработал бы с ними! Конечно, материал не особо хорош, но из любви к искусству, исключительно из любви к искусству…

Но что я слышу?

Наверху вопит сигнализация. Кто-то обнаружил мое отсутствие?

Что за незадача — какой-нибудь припозднившийся лаборант? Но как он проник в боксы? Доступ туда кому попало не дают. Это с санитаром мне повезло. Похоже, везение мое имеет свои пределы.

Или нет?!

Нет, мне по-прежнему везет, несомненно.

Я замечаю его первым.

Гремя каблуками по плитке, он быстро спускается по ступеням, на один лестничный пролет выше меня. Сам идет ко мне в руки, самоуверенный щенок, который решил залезть мне в голову. Тот, кто осквернил своим вторжением мою Башню.

Теперь-то посмотрим — кто кого?!

Я отхожу к лифтам, свет там не горит, и зал тонет в полумраке. У стены стоит кадка, из которой торчит толстая пыльная пальма. Я застываю за ней, вжавшись в стену, азартно сжимая в пальцах карандаш.

Все, что остается, — это немного подождать.

А потом я узнаю, сколько оттенков таит в себе его кровь.

* * *

«…лично присутствовал при кремации. Я даже рад, что все так разрешилось. Как подумаю о неповоротливости нашей судебной системы, о том, какая шумиха поднялась бы в прессе… Впрочем, это лирика.

Считаю, Колпин сделал нам большое одолжение, решившись на побег.

Что касается стажера Молчанова, он не перестает удивлять меня. Я поинтересовался, что ему понадобилось в клинике в такое позднее время? Ответ меня ничуть не удивил.

Экспериментатор… Для таких, как он, все запреты и санкции — это пустой звук!

По моему скромному мнению, его перевод в Агентство — это, мягко говоря, несколько преждевременное решение. Что ему действительно необходимо, так это дисциплинарное взыскание.

Впрочем, вам видней.

Между тем, надо отдать стажеру должное. Действовал он, несмотря на отсутствие опыта оперативной работы и хотя бы базовой подготовки, профессионально, что в сложившихся обстоятельствах удалось бы не каждому.

Он почти не пострадал, если не считать пары царапин и многочисленных синяков.

Поиски Г. Петровского, санитара, дежурившего возле бокса Колпина и пропавшего в ночь, когда была совершена попытка побега, до сих пор результатов не дали.

Гражданку Нильскую выписывают на днях. Состояние ее хорошее, никаких серьезных физических повреждений зафиксировано не было. Что же касается перенесенного стресса, то надеюсь, он не скажется в дальнейшем на психологическом здоровье потерпевшей. Впрочем, это уже забота медиков.

По данному делу все. Подробные материалы предоставлю вам лично в рабочем порядке. Рудокоп».

* * *

Тарабанов — Пескову.

Федор Борисович, сегодня Рудокоп сделал подробный устный доклад по интересующему тебя делу. Разрешилось все, кажется, благополучно. Что касается Молчанова — он принял наше предложение с энтузиазмом и сегодня был зачислен в отдел Костина. Посмотрим, как покажет себя, у них там как раз подходящее дело наметилось.

Рудокоп продолжает вести наблюдение.

Тарабанов.

* * *

— Ольга, как вы себя чувствуете?

— Хорошо, спасибо.

— Может быть, подвезти вас?

— Спасибо, я возьму такси.

У самого лицо мертвецки бледное, глаза красные от недосыпа, нижняя губа разбита и скула залеплена пластырем, руки подрагивают, и он прячет их в карманах плаща. И все равно продолжает строить из себя рыцаря. Хороший парень. Мне встречалось мало таких.

— Если вам надо будет поговорить с кем-то или…

— Да, я знаю. У меня есть ваш номер.

— Молчанов! — кричат ему от дверей.

По ступеням спускаются типы в официальных костюмах, при галстуках, машут ему. У двоих поверх костюмов накинуты белые халаты.

Я не могу спокойно смотреть на них. За прошедшие дни эти галстуки и белые халаты не оставляли меня в покое. В перерывах между утомительными расспросами они надоедали своим деликатным, настойчиво ласковым обхождением или просто маячили на периферии зрения, всегда готовые появиться по первому зову. Может, все это и было в соответствии с их мудреными инструкциями, и все они делали правильно. Действительно, предшествовавший моему освобождению кошмар как-то поблек, отошел на второй план… Но как же они замучили меня!

Мне надо просто остаться одной. Побыть наедине с собой. И даже Молчанову со всем его мальчишеским рыцарством этого не понять.

— Так, — говорит Молчанов, в ответ машет рукой людям в костюмах. — Похоже, меня сейчас будут препарировать…

Он ловит мой взгляд, и на бледных щеках выступают красные пятна. Сам понимает, что шутка вышла двусмысленной.

Помрачнев, он лепечет что-то извинительное.

Боится, что напомнил мне о Кате и сейчас я опять устрою истерику.

Напрасно. Все это ушло. Такое не забывается, конечно… Но сейчас этого как будто нет. Задвинуто в дальний ящик стола глубоко и надолго. Хорошо бы — навсегда.

Чтобы снять неловкость, я улыбаюсь.

— Может… я могу сам позвонить вам? — спрашивает он. — Убедиться, что все в порядке?

— Конечно.

Его снова зовут.

— Ну… до свидания, Ольга, — говорит он, протягивая мне ладонь.

— До свидания.

Он быстрой походкой направляется к своему начальству, людям с печатями вечного недовольства на лицах, а я иду вдоль по улице, чтобы поймать такси. Ярко светит солнце. Молодые люди провожают меня глазами.

Я по-прежнему выгляжу неплохо, а весна наконец-то вступила в свои права.

У тротуара тормозит джип. Водитель, загорелый блондин, будто сошедший с глянцевой журнальной страницы, улыбается мне своей самой очаровательной улыбкой. Я называю ему адрес и сумму, он с готовностью кивает, я сажусь в машину, захлопываю за собой дверцу.

Покручивая руль, водитель так и косится на меня в зеркало заднего вида.

— Прекрасная погода! — говорит он.

Я киваю.

Джип вливается в поток машин, впереди мигает красный сигнал светофора. Водитель говорит:

— Извините, если мой вопрос покажется нескромным… Если вы не спешите, конечно… Вы не согласитесь выпить со мной по чашке кофе?

Это как озарение. Мысль, которая настойчиво крутилась в голове с самого утра, наконец превращается в готовое решение.

— Давайте, — я улыбаюсь.

Водитель принимает улыбку на свой счет, и лицо его сияет.

— Я знаю хорошее место, — говорю я. — Кафе «Вернисаж», знаете?

— Конечно! — быстро говорит водитель. — Это у реки, там, где выставки проводят? И рынок, где всякие товары для художников продаются? Хорошее место… Кстати, меня зовут…

Я киваю, почти не слушая.

Крепкий кофе мне сейчас действительно не повредит.

К тому же первое, что мне понадобится для будущего Проекта, — это хороший мастихин.

Алексей Яшкин. Дилемма заключенного

Сейчас это может показаться смешным, но до начала вынужденной изоляции Алекзандер Блек стеснялся говорить с самим собой. Это казалось ему отклонением. Даже на фоне постоянных неврозов окружающих, уже давно ставших нормой. Поэтому раньше Алекзандер размышлял вслух, лишь удостоверившись, что его никто не услышит. Раньше.

Вот уже три недели Блек говорил в полный голос. Озвученные планы и заключения казались надежней. Иногда же ему просто хотелось услышать человеческую речь. Алекзандер говорил, кричал, иногда даже пел. Он хотел удостовериться, что сможет членораздельно говорить, когда вернется к людям.

— Все-таки в моем положении есть определенные плюсы. — Алекзандер все чаще начинал этими словами свои монологи. Он надеялся, что когда-нибудь сможет убедить самого себя в выигрышности текущего состояния. — Не нужно никуда спешить. Пешком опять-таки хожу много. Для здоровья полезно.

Алекзандер шел по нечетной стороне улицы, засунув большие пальцы под лямки ранца с инструментами. Прежде он обходил проспект, названный в честь неизвестного ему господина Гаусмана, двигаясь по параллельной Моньер-роуд. Идти по новому маршруту было интересно, Блек старательно рассматривал вывески, выискивая что-нибудь для себя полезное. На первый взгляд ничего нужного: магазинов немного, большая часть витрин закрыта металлическими жалюзи.

Покосившись на проезжую часть, он сбавил шаг, присмотрелся, остановился. Присвистнул сквозь зубы, рассматривая неаккуратно припаркованный электромобиль. «Альстрата Локо», модель этого года. Разгоняется до ста километров в час за шесть секунд. Заряда аккумулятора хватает на двести пятьдесят километров хода. Время полной зарядки аккумулятора — три с половиной часа. Минимальная стоимость — семнадцать тысяч глобо.

Мечта, а не машина.

— Интересно, откуда здесь взялась «Альстрата»? Город-то закрытый. Видимо, кто-то из заводского топ-менеджмента решил побаловать себя.

Рассуждая, Блек обошел машину, осторожно касаясь гладкого лакированного кузова. Эта была красной. Месяц назад Алекзандер выбрал себе темно-синюю. Он успел внести полную предоплату, но забрать «Альстрату» из салона не получилось.

Алекзандер достал из школьного ранца короткий лом, найденный в магазине товаров для дома. Удобней перехватившись, он размахнулся и ударил по лобовому стеклу. Разбить с первой попытки не получилось, пришлось молотить несколько минут, прежде чем оно осыпалось внутрь машины. Со стеклами на дверях вышло быстрее. Порывшись в рюкзаке, Алекзандер вытащил складной нож и продырявил шины. Потом снова взялся за лом и разбил фары.

Закончив, Блек сложил снаряжение в рюкзак, уже стыдясь за этот порыв. Появление «Альстраты» было слишком неожиданным. Алекзандер злился. В первую очередь на себя. Ведь именно из-за темно-синей «Альстраты Локо» он оказался в брошенном городе.

Во всех своих неприятностях Блек винил современное общество. Стоимость времени увеличивалась с каждым годом. Общество диктовало: быстрее, быстрее, еще быстрее. Хочешь быть успешным — торопись. Торопись жить, зарабатывать, тратить. Ищи любую возможность получить больше.

Блек принимал условия игры и даже сумел в ней преуспеть. Экономическое образование позволило устроиться на государственную службу, и к своим двадцати шести Алекзандер занимал значимую должность в отделе закупок одной из госкорпораций. Стабильный заработок, высокая кредитоспособность, отличные перспективы карьерного роста. Со временем Алекзандер смог бы получить все, что хотел. В том числе и «Альстрату Локо».

Но он торопился. Копить самому было слишком долго. Обращаться к заемным средствам — дорого. Как финансист Алекзандер отлично знал, насколько кредит увеличивает конечную стоимость товара.

А возможность быстрого заработка меж тем имелась. Блек был умным, талантливым, находчивым специалистом, магистром экономических наук. Он смог увидеть, как получить свою долю с государственных контрактов. Достаточно оказалось чуть-чуть увеличить стоимость оборудования, закупаемого для нужд правительственных учреждений. Ненамного, всего на четверть процента. Часть выручки ушла представителю поставщика. Остальное пополнило банковский счет господина Блека.

Полученных денег было достаточно для покупки машины в улучшенной комплектации. Хватило с лихвой: последующие подсчеты показали, что он пожадничал и на «Альстрату» хватило бы надбавки в две десятые процента.

Однако его радость длилась недолго. Через неделю после сделки, спустя пять дней после внесения платы за электромобиль Блек был задержан на выходе из дома. Двое крепких мужчин в полицейской форме подхватили его под руки и затолкнули во внедорожник со спецномерами.

Вынырнув из воспоминаний, Алекзандер не выдержал и вернулся к машине. Снова взялся за лом, раскурочил приборную панель, ножом изрезал обивку сидений. Однако и после этого легче не стало. Прежде он старался сдерживаться, остерегался жалеть себя. Сейчас сорвался. Причем совершенно напрасно.

Вдалеке послышался нарастающий гул. Беспилотник. Коротко выругавшись, Алекзандер торопливо сошел с проезжей части, где был слишком заметен. Хотя понимал, что военных, запускавших БПЛА, судьба Алекзандера Блека интересовала мало. Сейчас они отслеживали обстановку на брошенных заводах.

Собственно, заводы, занимавшие немалую территорию, являлись причиной возникновения города. Алекзандер плохо представлял, что на них происходило раньше и происходит сейчас. Преуспев в экономической науке, он слабо разбирался в науках естественных. Все, что Блек мог рассказать о новом витке космической гонки, выходе человечества за пределы Солнечной системы и первом опыте покорения экзопланет, было бы не слишком внятным пересказом новостных лент.

Около года назад Алекзандеру довелось ознакомиться с журнальной статьей, посвященной развитию космической промышленности. Блек сидел в приемной руководителя своего ведомства и взял журнал исключительно от скуки. Читал по диагонали, не понимая при этом большей части терминов. Но тем не менее ему стало ясно, что в одном сфера космоса схожа с финансами: чем выше доходность, тем выше риски.

Для экономиста риски сводились к денежным потерям. А в сфере производства космических аппаратов нового поколения неблагоприятный исход означал взрывы, облака ядовитых газов и прочие сомнительные прелести техногенных катастроф.

Именно поэтому все научно-промышленные центры выносились в отдельные города. Наука уже давно перестала быть уделом одиночек, разработки требовали все больше ученых, инженеров, наладчиков. Для создания необходимых условий работы был нужен обслуживающий персонал, от поваров до уборщиц. И у всех — семьи, дети. Численность населения научных городов росла быстро.

В городе, где сейчас находился Алекзандер, еще недавно проживало четыреста тысяч человек. Жило до тех пор, пока общий индекс безопасности, указывающий на вероятность катастрофы при дальнейшем функционировании производственного комплекса, не преодолел минимально допустимое значение в 0,3. За этим последовала полная эвакуация населения. Заводы остановились, катастрофы удалось избежать.

При существующих технологиях скоростного строительства возведение нового города обходилось дешевле, чем попытки повысить безопасность существующего производства.

Алекзандер дошел до пересечения проспекта Гаусмана с шоссе имени Армстронга. Широкое, рассчитанное на шесть полос движения, шоссе начиналось от главного заводоуправления и тянулось через весь городской центр. Рассмотрев номер ближайшего дома, Алекзандер сверился с бумажной картой, по-простому расстелив ее на асфальте.

В брошенном городе не было электричества. Конечно, Блек знал, что существовали автономные генераторы, способные вырабатывать ток. Но не имел ни малейшего представления о принципе работы этих генераторов. Сейчас Блек пользовался лишь простейшими устройствами, работающими от разнокалиберных батарей.

— Так, сегодня пойду к высоткам. Дома элитные, можно будет с комфортом разместиться. Достаточно вскрыть квартиру побольше, — в представлении Блека именно так разговаривали опытные воры-домушники, способные обойти любые меры безопасности и проникнуть в самые охраняемые квартиры.

В первое время Алекзандер остерегался удаляться от своего жилища, квартиры в доме номер сорок девять по улице Блисса. Постепенно он начал совершать вылазки, с каждым днем преодолевая все большее расстояние.

Немного обустроившись и решив проблему пропитания, Алекзандер понял, что начинает скучать. Он не привык к избытку свободного времени. Раньше он мог посвятить себе два-три часа в день. Теперь в полном распоряжении был весь световой день. Поэтому сейчас он решил кардинально улучшить свои жилищные условия.

Три недели назад его высадили из армейского внедорожника на одной из центральных улиц города, дав на прощанье короткое напутствие: выживай. Как сможешь. Тогда Алекзандер был слишком обрадован возможностью выбраться из надоевшего изолятора, чтобы обратить внимание на слова куратора проекта, в котором он невольно принял участие.

Эйфория прошла через несколько часов. На смену ей пришло понимание, во что он, собственно, ввязался. К началу эксперимента все имущество Алекзандера сводилось к комплекту городского камуфляжа и контрольному браслету на левом запястье, с помощью которого его перемещение отслеживалось учеными. Остальное он должен был найти сам. Блека заверили, что все его действия заранее одобрены и не попадают под определение «мародерство».

В теории возможность самостоятельно добыть все необходимое обещала как минимум веселое времяпрепровождение. На практике все обстояло печальнее. Эвакуация города длилась четверо суток, люди имели достаточно времени для сборов. Все, что можно было закрыть, тщательно закрывалось. В немногих оставшихся в городе машинах была включена блокировка двигателя. Витрины замуровывались решетками и стальными ставнями.

Блек хорошо ориентировался в вопросах экономики, умел с нуля построить финансовую систему в самых сложных проектах и стремился к постоянному саморазвитию, увеличивая свою стоимость на рынке. Но при этом Алекзандер не был приспособлен к ручному труду. Абсолютно.

В результате первые несколько ночей он провел на лавочке в городском парке. Попасть в квартиры или магазины не получалось. Его рацион состоял из шоколадок и газировки, продающихся в уличных торговых аппаратах. Блек еще в студенческие годы научился выбивать из них содержимое. Вот только ради одного шоколадного батончика приходилось таранить аппарат плечом добрых пять минут.

Закрытость города привела к тому, что крупные сетевые магазины в него не вошли. Первоначальные планы вскрыть один супермаркет и жить беззаботно не реализовались. Да и возможность поездить по городу без пробок не представилась — Блек знал, что теоретически электромобили можно запустить и без ключа безопасности, вручную замкнув систему. Но как это сделать, он даже не представлял.

Первой удачной находкой был магазин инструментов, располагавшийся в полуподвальном помещении. Алекзандер попал внутрь с помощью булыжника из декоративной ограды на клумбе. Прежде чем капитулировать, стальная дверь держалась долгих два дня.

Конечно, без электричества большая часть найденных приборов оказалась бесполезной. Но оставались и простые, безотказные в любых обстоятельствах инструменты. Так у Блека появились большой и малый лом, пара молотков, стамеска, пассатижи, нож. Все, чего душа желает. Уметь бы еще ими пользоваться.

Вскоре появилось и первое постоянное жилье. Благо без электричества большая часть жилых подъездов была легкодоступна — запирающие двери аппараты не работали. Блек смог взломать дверь в той самой квартире по улице Блисса, дом № 49. Тут же пришел новый успех — высадив витрину магазина «У дяди Стива», Блек получил источник консервов и бутилированной воды.

Сейчас Алекзандер принял решение подняться на ступеньку вверх по пирамиде Маслоу, переключившись с удовлетворения физиологических потребностей на обеспечение комфорта проживания. Для этого прекрасно подходила квартира в возвышающейся над городом высотке, где прежде наверняка проживали семьи топ-менеджмента завода.

Путь занял более двух часов. Алекзандер несколько раз сверялся с картой, пытаясь оптимизировать маршрут, однако особой выгоды получить не удалось. В первые дни Блек слишком сильно удалился от городского центра, улица Блисса располагалась в спальном районе. Отсюда и относительная легкость, с которой удалось попасть внутрь.

Дойдя до многоэтажки, Алекзандер отвел себе четверть часа для отдыха. Он расположился на благоустроенной детской площадке, заняв подвешенную на цепях пластиковую сидушку качелей. Отдышавшись, Блек озвучил свои наблюдения:

— Так, справа у нас въезд на подземную парковку. Туда мне не надо, машины наверняка оставили на прежних местах, следовательно, закрывали по максимуму. Надо идти в подъезд, благо их всего три. Какой выбрать? Пусть будет центральный.

Блек снова вытащил из рюкзака лом, медленно подошел к выбранному подъезду. Осторожно потянул на себя входную дверь, внутренне ожидая, что она не поддастся. Однако тяжелая металлическая дверь открылась неожиданно мягко. Алекзандер зашел внутрь, решая, на каком этаже он хочет подыскать себе квартиру.

Входная группа подъезда лишь подтвердила элитный класс дома. Отделка из натурального на первый взгляд камня, пост консьержа, два стилизованных под старину лифта — все для комфорта владельцев.

По давней привычке Блек несколько раз надавил на кнопку вызова лифта, прежде чем начал подъем. Алекзандер решил подняться выше, занять пентхауз. В той, прошлой, жизни он не скоро смог бы оказаться в подобной квартире на правах хозяина.

Подъем на двадцать пятый этаж дался ему почти так же тяжело, как путь до нужного дома. Однако наиболее трудоемким оказался процесс проникновения в квартиру. Блек потратил четыре часа, чтобы взломать дверь. Сложность современных замков привела к тому, что открыть их без помощи ключа могли только профессионалы, знавшие о специфике предмета не меньше, чем производители.

Блек же получил результат при помощи упорства и грубой силы. Спасибо обществу, ставившему спортивную подтянутость на второе место после финансового благополучия. В студенческие годы Алекзандер проводил в тренажерных залах значительную часть свободного времени. Пока не понял, что банковский счет легко может компенсировать расплывшуюся фигуру.

К моменту, когда дверь наконец поддалась, повиснув на нижней петле, уже окончательно стемнело. Алекзандер с раздражением отбросил заметно погнутый лом, осторожно вошел внутрь. То, что он смог рассмотреть в свете фонарика, показалось ему прекрасным. Блек медленно исследовал все пять комнат, заглянул в оба санузла, на всякий случай проверил, течет ли из кранов вода. На этот раз чуда не случилось, все коммуникации были отключены.

Закончив с осмотром, Алекзандер вернулся в одну из спален. На ходу раздевшись, Блек упал на широкую кровать, бросив ранец рядом с собой. С удовольствием вытянулся, чувствуя под собой ортопедический матрас.

— Здравствуй, цивилизация.

Не вставая, Алекзандер подтащил к себе ранец, пошарил внутри.

— Ладно, пока можно немного побыть варваром. Ешь, где хочешь, спишь, где хочешь, полная свобода. Однозначно, я из этой квартиры до окончания эксперимента выходить не буду.

Дорога до многоэтажки, напряженное вскрытие двери вымотали Алекзандера. Поужинав туристическими консервами и сухарями, он отправился спать. В квартире по улице Блисса был раскладной диван, который выгодно отличался от лавочек в городском парке, но мерк перед широкой, мягкой, восхитительной кроватью.

Алекзандер проснулся глубокой ночью. Его разбудило ощущение чужого присутствия. Резко перейдя от сна к бодрствованию, Блек сел, лихорадочно шаря вокруг в поисках фонарика. Под руку попадалась консервная банка, лом, носки, но не источник света.

— Спокойно, — сквозь зубы шипел Блек, пытаясь себя успокоить. — Это просто сон. Все в порядке. Здесь никого нет. Вот ты где!

Он лихорадочно схватил пальцами холодный цилиндр фонарика, надавил на кнопку. В первые несколько секунд свет ослепил. Алекзандер быстро удостоверился, что в комнате никого нет. Но этого показалось мало, он осмотрел всю квартиру.

Внутренне он понимал, что виной всему был приснившийся кошмар, но никак не мог успокоиться. Ночью размер квартиры уже не казался преимуществом. Напротив, сложилось впечатление, что он остался ночевать на улице. Дверь в квартиру оставалась открытой, не было ощущения защищенности, которое бывает в настоящем доме.

Алекзандер знал от следователя, который вел дело, что получит за свое преступление восемь лет тюремного заключения. И он почти смирился с этим, когда поступило предложение принять участие в научном эксперименте.

Блек слышал о тюрьмах достаточно, чтобы ухватиться за любую возможность альтернативного наказания. Тем более что при ближайшем рассмотрении условия эксперимента показались весьма выгодными. Алекзандеру предложили поучаствовать в тестировании лекарственного препарата, «повышающего адаптивность индивида к изменениям внешней среды».

Алекзандер так и не понял до конца, что крылось за этой формулировкой. Его тогдашний собеседник, представившийся куратором проекта, объяснял, что препарат будет блокировать часть когнитивных процессов, позволяя людям, оказавшимся в экстремальной ситуации, действовать, основываясь на инстинктах. Быстрее, точнее, эффективнее.

Это объяснение показалось Блеку не слишком убедительным, но тогда спорить не захотелось. Он уже знал, что выступит в качестве контрольного объекта, а не подопытного. Алекзандер не был подвергнут воздействию препарата, просто помещен в аналогичные условия. Сопоставление результатов Блека и подопытного позволит специалистам сделать вывод о действенности медикамента.

При других обстоятельствах Блек непременно бы отказался. Слишком уж все происходящее походило на аферу. Идея тестировать препарат всего на одном человеке изначально выглядела сомнительной. Но у исследователей были свои аргументы: полная свобода передвижения в границах города и сроки эксперимента. Всего Блеку предстояло провести в брошенном городе от полугода до двух лет. А это меньше восьми лет от четырех до шестнадцати раз.

В конце концов, кто из нас, будучи ребенком, не мечтал получить в свое расположение целый город? Правда, как честно признавал Алекзандер, в детстве его фантазии сводились к неограниченному доступу в магазины игрушек.

В ту ночь Алекзандер больше так и не сомкнул глаз. Забился в угол и ждал рассвета, безостановочно гоняя луч фонарика по квартире. Он боялся не столько того, второго. Пугало что-то другое. Полуприкрытая дверь, какое-то едва уловимое движение в темноте, острое ощущение одиночества. Блек словно бы получил назад часть своей прошлой жизни. И как никогда остро почувствовал потерю.

Утром Алекзандер устало пошел к своей первой квартире. Там было достаточно тесно, но он мог спокойно спать. Столкнуться со вторым он не боялся: город был слишком большим, чтобы два человека встретились случайно. Или намеренно, все равно. Там, где прежде хватало места для четырехсот тысяч человек, сложно пересечься двоим. В полном соответствии с теорией вероятности.

С солнечным светом страхи если не исчезли, то отступили. Алекзандер постарался придумать себе занятие, чтобы отвлечься от них на повседневные дела. Вскоре он смог определиться с развлечением на сегодня. Вчера он разгромил несчастную «Альстрату», но слишком увлекся и даже не заглянул в бардачок и багажник. Кто знает, что интересного и полезного там можно было найти?

Он возвращался той же дорогой. Подходя к брошенной «Альстрате Локо», Алекзандер остановился. Метров с двадцати он заметил, что в пейзаже что-то изменилось, добавилось несколько новых элементов. На капоте машины стояла… человеческая голова.

Алекзандер осторожно приблизился. В первую минуту ему захотелось развернуться и сбежать. Но рациональные мотивы взяли верх, он привык получать информацию всеми доступными способами. Если это действительно человеческая голова, то Блека изначально обманули, сказав, что в городе будет только два человека. Едва ли тот второй был настолько любезен, что, отрезав себе голову, оставил ее на капоте машины.

— Спокойно. Я подойду, посмотрю и тут же уйду. По-другому нельзя.

Блек перехватил лом и начал осторожно приближаться к машине, активно оглядываясь по сторонам. Подойдя ближе, он увидел неподвижное тело. Белую пластиковую девушку-манекен, застывшую в томной и грациозной позе. Хотя отсутствие головы несколько смазывало эффект.

Алекзандер задумчиво взял в руки голову, посмотрел в пустые глаза. Только потом сообразил, что ничего трогать не стоило. Торопливо поставил голову на место, стараясь, чтобы все выглядело как прежде. Только сбежав на параллельную улицу, Блек начал рассуждать:

— Он был здесь. А я так наследил. Какой вывод можно сделать из этого сообщения? Второй агрессивен. И вряд ли горит желанием устанавливать контакт. Значит, сейчас он знает, где я проходил. Все, с сегодняшнего дня нужно тщательнее относиться к прокладыванию маршрута. Будем считать, что это его территория. Ничего, город большой, не подеремся.

Следующие две недели Алекзандер старался не отдаляться от своего жилища. Деятельная натура не позволяла ему долго сидеть на месте, однако он помнил об осторожности. Блек пополнял запасы провизии и воды, на девятый день ванная в квартире была наполовину заполнена шоколадными батончиками, чипсами и прочей дрянью. Лучшего места для хранения он не придумал.

Жизнь словно бы начала налаживаться. Алекзандер втягивался в новый ритм, даже находил время пожалеть себя и вспомнить о сытом прошлом. Разве что по ночам его снова донимали кошмары. Ему постоянно казалось, что помимо него в квартире кто-то был. Блек просыпался, раз за разом осматривал квартиру, но никого не находил.

Он уже почти убедил себя, что ничего страшного в этом нет и его ночные бдения — обычная и естественная реакция на стресс. До тех пор, пока не обнаружил на двери в квартиру рисунок.

Необычный символ был выполнен зеленой краской, судя по всему, пальцем. Рисунок сложный, автор явно старался соблюсти симметрию, хотя получилось не до конца. По прикидкам Алекзандера, рисование заняло не менее двух часов, слишком сложный был узор.

Следующие полчаса Блек трясущимися руками собирал вещи. У него начинался тремор от одной мысли о том, что ночью совсем рядом был второй. Если человек обезглавливает манекены, то вряд ли его можно заподозрить в филантропии. Он несколько часов стоял совсем рядом, за незапертой дверью, и объективно мог бы сделать с Алекзандером все, что захотел бы.

Выбежав из подъезда, Алекзандер быстро зашагал прочь. Он не смог удержать мысли при себе, начал думать вслух, сбивая дыхание:

— Почему он ограничился рисунком? Ведь мог зайти в квартиру и застать меня врасплох. Похоже, он претендует на мою территорию и мои запасы и идет самым простым путем. Не нужно искать самому, даже не нужно отбирать у меня. Достаточно напугать. А я? Я испугался и сбежал. Потому что он дикарь, а я рациональный здравомыслящий человек. Сейчас выгоднее уступить, чем конфликтовать.

Блек долго и старательно убеждал себя в том, что смена жилища выгодна именно ему. Хотя глубоко внутри понимал, что начинает бояться второго. Слишком сильной была асимметрия возможностей. Хотя находящийся под влиянием препарата подопытный существенно опустился в развитии, он смог приспособиться к условиям брошенного города. Лучше, чем Блек: Алекзандер так и не видел второго, все, что удавалось заметить, — умышленно оставленные знаки, в которых очевидно читалась угроза.

Перебравшись в другую часть города, Алекзандер постарался учесть прошлые ошибки. Старался взломать входную дверь в новую квартиру максимально аккуратно, чтобы оставалась возможность надежно закрыть ее. Не получилось, петли снова оказались вырванными. Вскрывая квартиру, он сломал лом, пришлось озаботиться поиском нового, что отняло половину светового дня.

Блек старался разделить жилую и кормовую территории. Он плохо ориентировался в мерах длины, поэтому установил себе временной интервал: не меньше сорока пяти минут ходу от квартиры. Через неделю после бегства с улицы Блисса Алезкандер решил обустроить «запасной аэродром», еще одну квартиру с припасами, расположенную на другом конце города.

Второй никак себя не проявлял, словно бы утратив интерес. Прошла неделя. За ней еще одна. Все свое время Блек посвящал обустройству быта, страх перед дикарем притупился. Присутствие в городе второго стало одним из факторов, определяющих нормы поведения.

Днем Алекзандеру удавалось убедить себя в этом. Однако о спокойном сне пришлось забыть.

С момента прибытия в город прошло полтора месяца. Второй уже долгое время не проявлял активности. Блек втянулся в новый ритм, начал вести себя намного уверенней, появились регулярные маршруты, он нашел несколько продовольственных магазинов, ставших постоянными источниками пропитания.

О своем существовании второй напомнил уже не оригинальным, но все же эффектным способом. На проезжей части улицы имени президента Смитворда появился еще один манекен. Если в прошлый раз пластиковая девушка была всего лишь обезглавлена, то теперь части манекена оказались разбросаны метрах на пяти дорожного полотна. На мягком пластике четко виднелись колотые следы.

На стене ближайшего здания второй оставил Блеку еще один знак. В первый раз это был тонкий узор, во второй — огромных размеров клякса нежно-голубого цвета. Блек выругался в голос, торопливо отметил на карте местоположение новой точки и свернул на соседнюю улицу.

Вскоре появился еще один знак, нанесенный краской, разнообразия ради без манекена. Увидев его, Блек решил, что задерживаться на прежнем месте не следует. Однако очередной переезд не состоялся. Подойдя к нужному подъезду нужного дома, Алекзандер обнаружил очередное послание от второго. На сером асфальте четко виднелись отпечатки вымазанных к краске ладоней. Блек даже не стал подниматься в квартиру, молча развернулся на пятках и двинулся прочь. Второй смог выследить его.

Складывалось ощущение, что второй просто играет с ним.

…Из продуктового магазина Алекзандер выбрался через разбитую витрину. Рюкзак приятно оттягивали две банки с консервированными томатами. Сверившись с картой, Блек смог сориентироваться и направился в основную квартиру. На полпути домой он увидел новую деталь в привычном пейзаже. Подойдя ближе, Блек выдохнул сквозь зубы и торопливо вытащил из ранца лом.

На первом этаже дома № 16 по шоссе Армстронга располагалось отделение национального банка. По обе стороны от входа в него стояло по клумбе, заросшей желтыми цветами, названия которых Блек не знал. Ничего необычного — после распространения электродвигателей в городах прибавилось зелени. Вот только сейчас в одну из клумб был воткнут деревянный кол. А на него насажена человеческая голова.

— Нет, нет, нет, только не здесь, — бормотал Блек, затравленно оглядываясь и осторожно подходя ближе. — Опять. Он же отсекает меня от продуктов.

Подойдя ближе, Алекзандер убедился, что голова на колу принадлежала манекену. Вот только сейчас она была измазана краской, сильно напоминающей подсохшую кровь. Выдавал только резкий, характерный запах. Той же краской был перепачкан фасад банка.

* * *

Студент-практикант Чед Уорнер посмотрел на экран монитора и тоскливо вздохнул. Метки испытуемых, транслируемые на интерактивную карту города, оставались на прежних местах. Еще бы — эти счастливцы могли спать, сколько хотели, им не приходилось торчать в тесном кабинете с восьми часов утра.

Чед знал, что старшие коллеги придут ближе к девяти. Первые недели он дремал, сидя перед рабочим блоком. Подпирал голову рукой, закрывал глаза и прекрасно спал. Поскольку практикант сидел спиной к входу в кабинет, он всегда успевал открыть глаза в нужный момент.

Но сейчас было не до того. Вскоре практика заканчивалась, а работа почти не сдвинулась с места. Студент Уорнер по старой привычке откладывал все до последнего момента. Этот самый последний момент приближался, и Чед приступил к мобилизации сил. Тем более что материала хватало: по протекции дяди он попал в весьма перспективный проект.

Еще раз тяжело вздохнув, Уорнер открыл текстовый редактор и начал писать, торопливо стуча пальцами по клавиатуре:

«Сложно описать действие «Зевса». Представьте, что вы поумнели и поглупели одновременно. Абстрактное мышление блокируется. И вы уже не сможете осуществить простейшие вычисления и логические заключения. Даже таблица умножения станет недоступной. Точнее, ненужной. После «Зевса» вы сможете самостоятельно добыть провизию, разжечь костер, обеспечить себя кровом, опираясь лишь на инстинкты.

Разумеется, «Зевс» — это не только препарат. В основе получаемого эффекта — курс сеансов психического воздействия. Препараты в составе инъекции снижают сопротивление психики заложенным установкам. Так же химическое воздействие позволяет ограничить эффект во временном горизонте».

Перечитав написанное, Чед покачал головой. Никуда не годится. Опять пошла литературщина. Ему всегда тяжело давалась научная речь. Уорнер удалил написанный текст, тихо выругался. Посмотрел на монитор. Там ничего не изменилось, метки остались на прежних местах. В небольшом всплывающем окне транслировался пульс подопытных.

Технология подобных социологических и маркетинговых исследований была отработана. В контрольные браслеты подопытных встраивались маячки, позволяющие отслеживать их перемещение. Обычно записи отправлялись на сервер поздним вечером или ночью. Удобно и для подопытных, и для самих исследователей.

Но в рамках данного эксперимента «подвергались риску жизнь и здоровье испытуемых», как это было написано в одном из официальных документов. А это значило, что перемещение объектов необходимо отслеживать в реальном времени. Если с людьми в городе что-то случится, скорую помощь им окажет бригада медиков из воинской части, расположенной в четырех километрах от города.

Зевнув, Чед снова посмотрел на монитор. Бело-серая карта, на ней яркие метки. Как и было принято в научном сообществе, объекты эксперимента обозначались зеленой меткой, контрольные — красной.

Минут пять Уорнер честно пытался выдавить из себя хоть слово, но ничего толкового не выходило. Признав свое поражение, Чед тяжело вздохнул и опустил голову на сложенные руки. До прихода коллег оставалось целых сорок минут.

* * *

Алекзандер отступил на полшага от фрагмента манекена, примерился и снес страшную метку ударом короткого лома. Перемазанная краской белая пластиковая голова весело поскакала по асфальту.

— И так будет с каждым, — с нажимом проговорил Блек. Но потом он честно признался: — Хотя кого я обманываю? Ни разу в жизни не дрался. И не уверен, смогу ли вообще ударить человека хотя бы кулаком. Не говоря уже об этой железяке. Да и позволит ли тот достать себя?

Очередная метка на его пути. Слишком большая частота, чтобы все оказалось цепочкой совпадений.

— Если рассмотреть возможность увидеть четыре метки за неполную неделю с точки зрения теории вероятности, то получится… — Алекзандер снова развернул карту, после долгих поисков достал из ранца красный маркер и отметил новый знак второго, — получится полная чушь. Потому что теория вероятности не занимается обколотыми препаратами сумасшедшими. Нужно сменить жилье. Опять.

Алекзандер взвесил в руке лом и мрачно усмехнулся:

— Правду говорят, обстановка определяет мышление. Когда единственная компания — дикарь, поневоле сам начинаешь думать как первобытный человек. Нужен огнестрел. Так будет безопасней. Сколько раз в жизни мне доводилось стрелять? Только на дне рождения у Ллойда. Пять выстрелов, ноль попаданий. Ладно, будем надеяться, что в трезвом виде я покажу лучший результат.

Вот только одна заминка. Все огнестрельное оружие должны были вывезти в первую очередь. Или же сделать максимально недоступным для посторонних людей.

Алекзандер все чаще вспоминал пятикомнатный пентхаус. В углу комнаты, обставленной под старомодный рабочий кабинет, стоял оружейный сейф. Высокий стальной параллелепипед, украшенный стилизованным изображением глухарей на фоне поднимающегося солнца. Обычный сейф, Алекзандер когда-то видел похожий, зайдя в оружейный магазин. Но самое интересное — сейф был опечатан. И целостность печати не нарушена.

Что бы там ни хранилось, оно до сих пор оставалось внутри.

Прежде Блек не думал о том, чтобы открыть сейф. Во-первых, не было такой потребности. Алекзандер до последнего надеялся, что в ходе эксперимента они со вторым не пересекутся. Во-вторых, даже появись у него эта самая потребность, возможности открыть дверь у него не имелось. Соваться с ломом и молотками было попросту несерьезно.

Снова сверившись с картой, Алекзандер прикинул кратчайший маршрут. Придется пройти мимо нескольких старых меток. Хотя, если снова обратиться к теории вероятности, шанс встретить второго даже на помеченной им территории исчезающе мал.

Путь до нужной высотки занял полчаса. Алекзандер снова осмотрел оставленные вторым знаки. Оставалось только радоваться, что он не стал объектом эксперимента. Блек плохо разбирался в психиатрии и психологии и не до конца понимал, в чем разница между двумя этими словами. Но, смотря на рисунки второго, он предположил, что препарат вызвал раздвоение личности.

В рисунках было существенное различие. Часть нанесена тонкими, угловатыми линиями. Другие больше походили на размазанные ладонью кляксы. Третьи напоминали арабскую вязь. Еще были расчлененные манекены. Если не знать, что все это делал один человек, то можно подумать, что в эксперименте принимало участие до десяти подопытных.

Найдя нужный подъезд, Алекзандер начал долгий подъем на двадцать пятый этаж, до двери с неумело раскуроченным замком. Острожное зайдя внутрь, Блек наскоро осмотрел все помещения, заглянул на кухню и в обе ванные. Никого. Он вернулся к сейфу, на всякий случай подергал маленькую неудобную ручку. Разумеется, безрезультатно.

Оставалось обыскать квартиру, чем Алекзандер и занялся. Сначала проверил письменный стол. Ничего интересного, только канцелярская мелочь и чистая бумага. Не удивительно, при эвакуации в первую очередь необходимо было забрать записи хозяина квартиры и жесткий диск рабочего блока.

Блек надеялся, что изначально к сейфу прилагалось несколько комплектов ключей. Минимум два. Основной наверняка забрали, оставляя жилище. Алекзандер рассчитывал на второй, надежно спрятанный комплект, доставать который в суете сборов было некогда. И, значит, ключи оставались в квартире.

Логика и предпосылки выглядели не идеально, но Блек не хотел терять надежду.

Поиски заняли почти два часа. Алекзандер обшарил все кухонные ящики, обыскал прикроватные тумбочки в двух спальнях, пытался простукивать стены, но ничего толкового не вышло. Потом, просто смеха ради, решил проверить сливной бачок унитаза. Самый распространенный тайник в детективах и шпионских фильмах. Лучшее решение для людей без фантазии.

И, к своему удивлению, Алекзандер увидел в свете фонаря запаянный полиэтиленовый пакет. Тихо выругавшись, Блек вытащил три скрепленных кольцом ключа. Как раз по числу замочных скважин в сейфе.

Провозившись с ключами, Блек смог открыть стальную дверцу. На первый взгляд пусто. Высокий сейф предназначался для хранения ружей, и Алекзандер не сразу заметил лежавший на нижней полке сверток. Блек осторожно размотал отрез ткани, некогда бывший куском простыни.

Пистолет. Собственно, это все, что Алекзандер мог сказать о содержимом сейфа. В оружии он тоже разбирался слабо.

— Тяжелый. Интересно, какой калибр? Наверное, девять миллиметров. Они, по-моему, почти все на девять миллиметров. Так, как там было?.. — Блек не успел подхватить освободившуюся обойму, она мягко упала на ковер. — Черт. Патронов нет. Хотя…

Присмотревшись, Блек заметил в сейфе еще одно отделение, закрытое кодовым замком. Видимо, патроны хранились там. Поиск пароля не занял много времени: листок с цифрами был приклеен к внутренней стороне дверцы.

— А владелец пистолета любил пострелять, — глядя на почти пустую коробку, протянул Алекзандер. — Ладно, надеюсь, остатка мне хватит.

Всего восемь патронов. А обойма вмещала в себя десять. Алекзандер долго и не слишком умело снаряжал обойму, загнал ее назад и уже собирался передернуть затвор, но вовремя остановился.

— Незачем. Тем более что кобуры нет. Еще успею наиграться.

* * *

Чед с азартом вглядывался в экран монитора. В последние дни подопытные проявляли все большую активность, безостановочно кружили по городу, словно гоняясь друг за другом. Но сейчас Чеда интересовала дистанция, пройденная за день объектом номер два.

Простенькая программа рассчитывала расстояние, которую преодолел за день каждый из участников эксперимента. Объекту два оставалось пятьдесят метров до дистанции в десять километров, чего с напряжением ожидал Чед.

— Джимми! Джимми, иди сюда! — обернувшись, крикнул практикант. Дождавшись, когда младший из научных сотрудников подойдет, Чед с гордостью указал на монитор: — Времени еще без четверти семь, а наш второй протопал свои десять километров! Проспорил!

Джим беззлобно фыркнул и честно выложил перед Чедом купюру в десять глобо.

— Вот интересно, почему они не сближаются? Ведь явно знают друг о друге, — Чед указал пальцем на красную точку контрольного испытуемого и очертил круг диаметром метров двести. — Словно зона отчуждения какая-то.

Джим присел на соседний с Чедом стул, увеличил масштаб, уменьшил, задумчиво смотря на карту города.

— Это одна из рабочих гипотез. После воздействия «Зевса» другие, нормальные люди будут восприниматься как угроза. «Зевс» упрощает человека, опускает его интеллект до полуживотного состояния.

— Да, это я понимаю, — кивнул Чед. — Только откуда все эти… танцы?

— Ты сам подумай. Как выглядит среднестатистический человек в восприятии подопытного? В первую очередь как угроза. Шумит, не таится, ведет себя, как самый опасный хищник, которому некого бояться.

— Думаешь, это все инициатива этого? — Чед ткнул пальцем в красную метку контрольного объекта.

— Скорее всего, — кивнул Джим.

* * *

Следующая неделя напоминала затянувшуюся шахматную партию. Получив оружие, Алекзандер начал вести себя наглее. Приятная тяжесть пистолета, заткнутого за пояс, внушала уверенность. Пусть и не слишком оправданную в его случае. В хозяйственном магазине, где он когда-то добыл инструменты, нашлось и несколько баллончиков с краской. Блек с нескрываемым удовольствием закрашивал оставленные вторым знаки.

На следующее утро метки появились вновь. Алекзандер не понимал, как второму удается делать все так быстро, оставаясь незамеченным. Блек злился и терпеливо распылял краску из баллончика, перечеркивая уродливые каракули. Он устал бояться. Хотелось, чтобы второй сам почувствовал себя загоняемой жертвой.

Алекзандер начал искать встречи с дикарем.

Их столь долго откладываемое свидание состоялось ранним утром на восьмой день после обнаружения пистолета. Похоже, их не слишком понятное противостояние надоело и второму тоже. Он ждал Алекзандера на перекрестке улицы Харлхилл и Гледхау-авеню.

Алекзандер осторожно подходил к застывшему посреди проезжей части человеку. Метров за сто опустил на асфальт ранец, вытащил из-за пояса пистолет, снял с предохранителя. Начал медленно подходить, сжимая оружие двумя руками.

Второй почти не шевелился, лишь по-совиному поводил головой, следя за движениями Алекзандера.

Подойдя ближе, Блек скривился от отвращения, словно бы все это время прятался от бездомного. Грязный, заросший, в каких-то обносках. Совсем не страшный. Алекзандер понимал, что таких людей нужно жалеть, но предпочитал делать это дистанционно, не подпуская бродяг к себе.

В руках второй сжимал самодельное копье. Присмотревшись, Блек большим пальцем опустил переключатель предохранителя вниз. Увиденное ему не понравилось. В основу оружия второго лег кухонный нож. Вот только копье отличалось от того, что показывали в фантастических фильмах про постапокалиптические приключения. Это было полноценное оружие, а не смотанные кое-как скотчем оглобля и столовый прибор.

Судя по всему, с рукояти ножа были сняты накладки, хвостовик зажат в аккуратно расщепленном черенке и посажен на клепку. Сверху все было плотно обмотано проволокой. Слишком сложно для дикаря.

— Эй, ты меня понимаешь? — издалека окрикнул Блек второго.

Молчание.

— Ты вообще умеешь разговаривать? — продолжил Алекзандер, хоть и понимал всю нелепость вопроса.

Молчание. Маленький шажок вперед.

— Стой на месте! — крикнул Блек, отступая назад.

Алекзандер представлял все по-другому. Второй не испугался направленного на него оружия. Блек начал подозревать, что после препарата второй просто не понимал, что такое пистолет и чем он может быть опасен.

Второй направил копье на Блека и сделал еще один шаг вперед, куда более уверенный. Алекзандер снова попятился, в свою очередь нацелившись на второго. Он не был уверен, что сможет выстрелить.

— Еще шаг — получишь пулю в брюхо! Понял меня?!

Не понял. Или не поверил. Наполовину скрытое бородой лицо не выражало эмоций. Ни гнева, ни страха. Только сосредоточенность. Словно бы никакой опасности для него не было. Алекзандер вскинул пистолет и дернул за спусковой крючок.

Разумеется, сразу же стрелять во второго он не собирался. Пуля прошла намного выше. Алекзандер поморщился, он не ожидал, что выстрел будет таким громким, а отдача столь сильной.

Но на второго выстрел не произвел должного впечатления. Он не отпрянул, не испугался, напротив, подошел к Блеку еще на шаг.

— Приблизится — прострелю ногу, — тихо сказал Алекзандер. Не угроза, а озвученное решение.

Второй начал подходить, сокращая паузы между шагами. Блек поднял пистолет с твердым намерением выстрелить. Не успел. Удар пришелся сзади, что-то тяжелое прилетело в затылок. Блек не удержался на ногах.

Ему не дали подняться. Кто-то подбежал, не останавливаясь, приложил ногой по ребрам. Алекзандер непроизвольно нажал на спуск, раздался выстрел, снова ушедший в пустоту. Ударивший наклонился, ухватил пистолет, выворачивая Блеку пальцы. Тот не смог удержать оружие.

Блек не сопротивлялся. Он не мог понять, что происходит. Второй остался стоять на месте. На Алекзандера напал кто-то другой. Блека пихнули в бок, переворачивая на спину. Над ним наклонился человек, мало чем отличающийся от второго. Такой же грязный, неопрятный, неотличимый от стоявшего неподалеку.

Блек попытался встать, но его остановила поставленная на грудь нога. Дикарь проговорил что-то неразборчивое, постукивая об асфальт обрезом водопроводной трубы. Повернув голову, Алекзандер увидел, что к нему подходит еще один. Третий отличался от двух остальных только цветом волос.

За ним осторожно вышло еще двое мужчин.

— Пятеро. Черт побери, их было пятеро.

Стоявший над ним дикарь толкнул Блека трубой в бок и произнес нечто, прозвучавшее как «гырым». Алекзандер понял, что лучше замолчать. Хоть вертеть головой, лежа на спине, было неудобно, он попробовал оглядеться. Бородачи оставили ему путь к отступлению, назад по Гледхау-авеню. Но для этого нужно было вырваться.

Проект драки одновременно с пятью подопытными Алекзандер признал нерентабельным.

Заранее прокрутив в голове порядок действий, Алекзандер приготовился вырываться. Левой рукой ухватился за трубу, правым кулаком ударил дикаря в коленную чашечку, снизу вверх. Тот отпрянул, однако Блек не стал закреплять успех, вскочил, споткнулся, упал, содрал в кровь ладони, снова встал, не замечая боли.

Он успел увидеть, как один из дальних дикарей раскручивал над головой веревку с привязанными к концам грузиками. Несколько шагов спустя Алекзандер почувствовал, как левую ногу обвивает брошенный шнур. К счастью, бегству это не помешало, Блек продолжил мчаться прочь, бряцая металлом по асфальту.

Далеко он не убежал. Конечно же, страх прибавил сил. Но сидячий образ жизни давал о себе знать даже после продолжительных пеших прогулок. А объекты эксперимента, пусть и поглупевшие в общепризнанном значении этого слова, проявляли навыки загонной охоты.

Совсем как кроманьонцы. Или неандертальцы. Блек был слишком занят бегом, чтобы вспоминать школьные познания из курса антропологии.

Один из подопытных нагнал запыхавшегося Алекзандера, толкнул его в спину. Блек не смог удержаться на ногах. Второй дикарь прыгнул сверху, прижал к земле. Последним подоспел прихрамывающий объект с обрезком трубы. Вопреки ожиданию, он не стал мстить, скромно остановившись позади остальных.

Блек понял, что сейчас будет расправа.

* * *

Студент Уорнер был доволен собой. Уже написан отчет по практике объемом в двадцать две страницы. Так что это утро он с чистой совестью мог посвятить сну на рабочем месте. Хотя беспокойная красная точка уже начала двигаться по карте. Зеленые тоже пришли в движение.

Очнувшись после пятнадцатиминутной дремы, Чед некоторое время смотрел на монитор, прежде чем до него дошло, что именно он видит. После чего торопливо схватил коммуникатор и вызвал руководителя научной группы.

— Доктор Густавсон? Это Уорнер. Да, я за рабочим блоком. Доктор, послушайте, пять меток испытуемых собрались возле третьего контрольного. Да, тот самый, инициативный. У всех учащенный пульс. Судя по всему, дело дошло до открытого столкновения. Подождите, сигнал перемещается. Похоже, они бегут. Контрольный убегает, испытуемые догоняют. Движутся по… так, сейчас посмотрю… да, по Гледхау-авеню. Что? Понял. Вызываю медиков. Думаете, они справятся, если испытуемые пойдут на конфликт и с ними? Да? Обязательный курс рукопашного боя? Не знал. Хорошо, связываюсь с базой.

Хоть бригада медиков находилась в состоянии полной готовности, им понадобилось почти двадцать минут, чтобы добраться до места столкновения испытуемых с контрольным объектом. Все это время Чед до боли в глазах всматривался в монитор. Он чувствовал свою вину за то, что проспал начало конфликта, и искренне желал, чтобы медики успели.

Студент Уорнер понял, что медики подъехали, когда зеленые точки начали отдаляться от красной со скоростью, впечатляющей даже в масштабе карты.

* * *

Алекзандер нервно пошевелил пальцами правой, загипсованной, руки и украдкой поднял глаза на собравшихся исследователей. Те терпеливо ждали, пока Блек ознакомится с лежащей перед ним распечаткой. Он склонился над листом и попытался вчитаться в текст. Получалось не очень, буквы прыгали перед глазами. Сказывалось действие обезболивающих препаратов.

Последнее, что Блек запомнил из встречи с дикарями, — удар его же ломом по правому предплечью. Очнулся он уже в фургоне армейских медиков, нещадно ругающих свою работу, ученых, власть и лично Алекзандера. Перелом руки, глубокие порезы на лбу, на груди, плечах, левом боку.

Спустя четыре часа Блек уже спал в отдельной палате, с зашитыми ранами и загипсованной рукой. Еще через сутки его пригласили к исследователям, ответственным за проведение эксперимента. Блеку предложили ознакомиться с рабочими записями, он зачем-то согласился. И сейчас ученые терпеливо ждали, пока Блек закончит чтение.

— Извините, похоже, я переоценил свои силы, — честно признался Алекзандер. — Возможно, будет лучше, если вы все мне расскажете? На распечатке слишком маленькие буковки, тяжело читать.

— Хорошо, господин Блек. Мы можем объяснить вам на словах, — после паузы ответил невысокий мужчина лет сорока пяти, на бейджике которого значилось «доктор Виктор Густавсон». — Вы понимаете, что своим поведением нарушили ход эксперимента? В одиночку, не прилагая при этом особых усилий.

— В смысле? — нахмурился Блек.

— Вы же подписывали документ, в котором описывалась суть эксперимента и цель вашего участия в нем? И знали, что контакты с испытуемыми не рекомендованы. Тогда почему вы выбрали такую линию поведения? Зачем было провоцировать подопытных?

Алекзандер не выдержал пристальный взгляд Густавсона, сделал вид, что снова начал читать документ. Потом понял, что все-таки нужно ответить.

— Во-первых, я не знал, что их было целых пять человек. Как мне говорили раньше, нас должно было быть двое во всем городе. Во-вторых, все мои действия были обусловлены заботой о собственной безопасности.

Алекзандер замолчал, чувствуя, что начинает подстраиваться под речь ученых и сыпать канцеляризмами. Немного помолчав, Блек продолжил, стараясь говорить естественно:

— В общем, я испугался. Второй… в смысле, подопытный, начал ставить свои метки на моих маршрутах. Вы знаете, как это выглядело? Перепачканные краской головы манекенов. Насаженные на колья. Не самое мирное предложение для знакомства, так ведь?

Казалось, его аргументы не впечатлили ученого. Доктор продолжил:

— Ваши поступки привели к форс-мажору. Мы были вынуждены досрочно завершить эксперимент. Своей агрессией вы изменили характер поведения испытуемых. После вашего столкновения они начали выслеживать контрольные объекты. Подвергать ваших коллег такому риску было недопустимо. Все участники эксперимента были эвакуированы из города.

— Я тоже был не один? — вскинул брови Алекзандер.

— Помимо вас в эксперименте участвовало еще четыре человека, не подвергнутые воздействию «Зевса». Мы отслеживали, сможете ли вы найти друг друга без дополнительной информации с нашей стороны. Среди вас пятерых только вы решились конфликтовать с подопытными. Вам это понятно? Вы один решили, что существует угроза. Почему?

— Они начали первыми, — попытался оправдаться Блек, понимая, что звучит это совершенно по-детски.

— Вам интересен результат эксперимента? — сдержанно спросил Виктор Густавсон. — Все пять подопытных были высажены в разных точках города. Спустя две недели они объединились в команду и начали выживать сообща, первоначально даже не зная о существовании друг друга. При помощи тех самых знаков, которые вас так пугали. Современные цивилизованные люди предпочли выживать в одиночку. В результате двое выбыли из эксперимента, поскольку не смогли обеспечить себя пищей и кровом.

Ученый начал расхаживать взад-вперед, активно жестикулируя. Словно читающий лекцию преподаватель.

— А потом вы, господин Блек, опустились до уровня испытуемых «Зевсом». Вы, случаем, не злоупотребляли алкоголем в тот период? Иначе мне ваши действия не объяснить. Зачем вы начали закрашивать их знаки? Это же прямой вызов. Провокация конфликта. Скажите, кто первым проявил агрессию при встрече?

Алекзандер помялся, но все-таки ответил честно:

— Я. Один из этих попытался приблизиться ко мне.

— Вы понимаете, что первоначально вам предлагали присоединиться к коллективу?

— При помощи отрезанной головы?

— Одиночки погибают, — серьезно кивнул доктор Густавсон. — Вам пытались сказать именно это. Первоначально они предлагали сотрудничество. Вы же отказались от этого. И напали первым.

— Теория игр, третий курс университета, — пробормотал Алекзандер. — Лучшая стратегия — кооперация. Черт. Выходит, я сам во всем виноват?

— Знаете, откуда у вас эти порезы? Испытуемые пытались влить в вас свою кровь. Разрезали себе ладони и прикладывали к вашим ранам. Разумеется, ничего из этого не вышло. Но мы интерпретируем это как попытку вылечить вас, вернуть в общество. Сделать единицей коллектива.

Алекзандер откинулся на стуле. Все оказалось до отвратительного просто. Индивидуализм, столь ценимый в обществе, совершенно не помогал в вопросах выживания. Когда люди перестали понимать, зачем нужны деньги, связи и «Альстраты Локо», они потянулись друг к другу. И, как оказалось, поступили совершенно правильно.

— Доктор, вам удалось вернуть испытуемых в нормальное состояние?

— Отчасти, — кивнул Виктор Густавсон. — Деактивирующий препарат сработал. Они смогут без проблем вернуться в современное общество. Но психологический портрет испытуемых изменился. Изменилась система ценностей, если вам угодно.

Алекзандер Блек твердо посмотрел в глаза ученому и медленно проговорил, взвешивая каждое слово:

— Скажите, доктор, вы еще набираете добровольцев для испытания «Зевса»?

Горхур. Жизнь по частям

— …с уверенностью смотреть в будущее.

Отключив режим визуализации, Джосандр удовлетворенно кивнул. Репортаж получился что надо. О бедняках не говорили уже так давно, что материал может считаться свежим. К тому же он, Джосандр, встал на сторону героев своего сюжета и прямо заявил: властям наплевать на то, как живут эти люди. Да, репортаж будут смотреть. И обсуждать.

«Было бы здорово им помочь — хоть немного».

Мечтательно улыбнувшись, Джосандр потянулся, покрутил головой, разминая затекшую шею. Поглядел на часы — и, чертыхнувшись, выпрямился в кресле.

— Хранитель. Отправить в архив память о сопереживании беднякам, которое я испытывал при работе над последним репортажем, включая выезд на съемки.

После секундной паузы равнодушный мужской голос доложил о выполнении команды.

Журналист облегченно вздохнул.

«Пора браться за следующий материал. Вот так всегда с этими «человеческими» сюжетами. Без эмоций их не сделать, но каждый раз раскисаешь и тратишь уйму времени. Кстати, не звонил ли мне кто, пока я возился с сюжетом?»

Не найдя в журнале встроенного в запястье коммуникатора записей о пропущенных вызовах, Джосандр снова включил режим визуализации и вернулся на лесную поляну. Пока что именно этот вид виртуального кабинета нравился ему больше всего. Вытянув руку, мужчина коснулся пальцем ссылки на один из видеофрагментов, висевшей на самом кончике ветки в виде кленового листа. По зеленой со светлыми прожилками поверхности прошла короткая рябь. Лист увеличился в размерах и превратился в экран.

— Воспроизведение.

— Мы не обязаны заниматься благотворительностью, — президент Москвы уверенно смотрел на журналиста, ладони чиновника спокойно лежали на столе. — Эти люди сами виноваты в своих проблемах. Наше общество предоставляет шанс каждому. Мы давали его долгие годы и беднякам. Они могли бы начать все заново. Но не стали даже пытаться. Городу такие жители не нужны.

«Этот — отлично подходит».

Повинуясь новому прикосновению, видеофрагмент, вновь принявший вид листа, сорвался с ветки и упал в плетеную корзину, стоявшую в густой высокой траве.

«Надо найти еще один. Там, где соцминистр о новой программе говорила. Кажется, это здесь».

Дубовый лист явил взгляду Джосандра миловидную женщину лет тридцати.

— Воспроизведение.

— Мы не раз говорили о необходимости создания отдельных поселений для бедняков. Это пойдет на пользу всем. Нам, успешным гражданам, не придется отдавать часть своих доходов тем, кто этого не заслуживает. А сами бедняки после депортации окажутся среди равных. Им не придется общаться с теми, кто достиг большего, и стыдиться своего положения.

«То, что нужно. Можно еще взять президента из предыдущего сюжета — он там хорош, когда говорит, чтобы бедняки сами о себе заботились. Подвестись к нему, конечно, надо будет по-другому, но это запросто».

Где-то через час репортаж, отражающий позицию городских властей, был готов. Еще раз отсмотрев оба материала и найдя, что ему вполне удалось задуманное, Джосандр разместил сюжеты на портале редакции. Как один из ведущих обозревателей издания, он пользовался привилегией обходиться без редакторской правки.

Сдав в архив память о выполненной работе, журналист подошел к окну.

— Я жду, — сказал Джосандр в коммуникатор.

Одна из точек, висевших над крышами небоскребов, стала расти в размерах. Вскоре напротив мужчины застыл небольшой каплевидный объект. «Летун», новейшая модель, только-только вышедшая на рынок, ждал, когда хозяин заберется внутрь и отдаст новый приказ.

Прозрачная мембрана, отделявшая журналиста от внешнего мира, исчезла, с тихим чмоканьем втянувшись в раму окна.

Оказавшись в «Летуне», Джосандр уселся в кресло, позволил пластичному материалу обнять себя со всех сторон. Через пару секунд кокон безопасности был создан и активирован.

— Хранитель. Вывести список доступных баз памяти.

— Друзья, Путешествия, Свободное время, Семья.

«Ха. Интересно будет сравнить свою семью с семьями бедняков».

— Заменить базу памяти «Работа» на базу памяти «Семья». Перенастроить блоки восприятия в соответствии с выбором.

По лицу мужчины прошла короткая судорога. Глаза задергались под прикрытыми веками, но тут же успокоились.

— Дома, — пробормотал Джосандр. — Скоро я буду дома. Черт побери, как же я соскучился, родные мои!

Полет и в самом деле был недолгим. Через несколько минут «Летун» мягко опустился на лужайку возле двухэтажного дома, выглядевшего чрезвычайно уютным.

Джосандр только выбирался из капсулы, а от дверей к нему уже бежала девчушка лет шести.

— Папа! Папа прилетел!

Журналист подхватил дочку на руки, подбросил в воздух. Девочка тоненько взвизгнула, а стоило ей снова оказаться на руках у отца, как она тут же изо всех сил обвила руками его шею, спасая себя от нового полета.

— Не выйдет из тебя астронавта, Мишалла. — Джосандр лукаво смотрел на дочку. — Ну никак. Даже до Марса регулярным рейсом — и то не долетишь. Как же быть?

Девочка заливисто смеялась старой шутке, радуясь, что мир остается прежним — с веселым папой и доброй мамой.

— Можно подумать, ты у нас — гроза Вселенной, старый космический волк.

Джосандр повернулся в сторону сада. Там, на дорожке между двух рядов шиповника, стояла жена.

Журналист восхищенно посмотрел на Юлиоль, медленно стягивавшую с рук испачканные в земле перчатки. Даже такое простое движение получалось у нее исполненным невероятного изящества. И при том — ни капли кокетства или, тем более, жеманности. В свое время эта женственность и искренность сразили юного Джосандра наповал.

— Я так понимаю, об ужине ты уже и думать забыл? Или все-таки оценишь, над чем я полдня колдовала на кухне? И, кстати, — по лицу Юлиоль пробежала легкая тень. — С запусками Мишалки в космос… не надо так высоко. А лучше — вообще не надо. Давай побережемся, хорошо?

Джосандр с досады прикусил губу — как же это он умудрился забыть! Наверное, все потому, что он так обрадовался дочке… И, виновато взглянув на жену, кивнул. А та уже улыбалась.

— На какой из вопросов ты сейчас ответил «да», хотела бы я знать? На первый, второй или третий? А может, на все сразу?

— Папа, а знаешь, что мама приготовила? — Дочке явно наскучила роль безмолвного свидетеля, и она юлой завертелась на руках отца, стараясь поймать в поле зрения обоих родителей. — Ни за что не угадаешь! Спорим?

— Если твой папа на работе хоть раз дотянулся до коммуникатора, то ты уже проспорила, Мишалка. Я посылала сообщение. Ты его прочитал?

— Сообщение? — Джосандр порылся в памяти. — Что-то не припоминаю.

— А ты проверь. Вдруг поможет? — Юлиоль улыбнулась.

Журналист, аккуратно спустив дочь на дорожку, дотронулся до коммуникатора, пролистал журнал.

— И в самом деле. Вот оно.

— Можно, я догадаюсь? — Жена посмотрела на Джосандра, и он увидел в ее глазах искорки смеха на фоне затаенной грусти. — Ты нас снова задвинул в архив, до лучших времен?

— Не в архив, а…

— Любимый, ну какая разница? Не цепляйся к словам, журналист. Ты ведь знаешь, о чем я.

Джосандр вздохнул, опустил голову.

— Раньше ты нас хотя бы замечал, если мы тебе звонили. Не узнавал, правда, — на работе ты не помнил о нас, семья была лишней базой, — до слуха мужчины донесся короткий смешок, — но отвечал на звонки. А когда купил блоки восприятия… — Юлиоль замолчала на миг, а затем, отвернувшись от мужа, еле слышно прошептала: — Впрочем, не знаю даже, что хуже: когда ты нас в упор не замечаешь, даже столкнувшись нос к носу, или когда видишь и спрашиваешь: «Извините, мы знакомы?»

Джосандр смотрел в пол. Сейчас он чувствовал себя последним негодяем. Он знал: ему нет прощения за пренебрежение семьей. Но журналист знал и другое: завтра утром он сядет в «Летуна», сменит базы памяти, перенастроит блоки восприятия действительности и будет совершенно искренне считать, что все идет как надо.

Юлиоль, как всегда, нарушила неловкую тишину первой. Обняв мужа сбоку, она нежно подула ему в ухо, а затем прошептала:

— Только не вздумай считать, что я решила устроить тебе премьеру: первый супружеский скандал за семнадцать лет семейной жизни. Не дождешься. Любимый, ты — это ты, и я знала, за кого выхожу замуж.

Джосандр, воспрянув духом, повернулся к жене. Та улыбнулась — такой знакомой, такой родной улыбкой, с которой когда-то началось их знакомство. Поймав ее однажды на лету, он, студент факультета журналистики, встал столбом, а затем развернулся и отправился вслед за обладательницей этого чуда, впервые в жизни пропустив лекцию. Как оказалось, Юлиоль улыбалась вовсе не ему, а миру, который подарил ей прекрасный дождливый день, наполненный тихой нежностью, но знакомству это не помешало.

Тогда у него еще не было баз памяти. Они только-только появились — и стоили безумных денег. Студенту, пусть даже и очень перспективному, уже успевшему устроиться на работу, такая роскошь была не по карману.

— Просто без тебя — всегда не то. Вот я иногда и пищу вслух. Скучно мне. Видишь, какая я капризуля. — Юлиоль прижалась к мужу, подмигнула ему, стремясь закончить разговор на шутливой ноте.

— Но ведь пока меня нет, ты можешь… — начал было он и остановился, с запозданием сообразив, что, кажется, вот-вот ляпнет что-то неподходящее. Попытался придумать иное окончание, не смог и обреченно договорил до конца: — Ну… с подругами пообщаться.

Жена от неожиданности поперхнулась, потом как-то странно хихикнула.

— Ты все шутишь, да? — Поймав виноватый взгляд мужа, покачала головой: — Нет, не шутишь. Просто не понимаешь. А ведь у самого для друзей и для нас — разные базы памяти. Как и у других. Даже компьютеры знают, что должно быть только так. Одно другим не заменишь.

На миг поддавшись эмоциям, Юлиоль заговорила громче, чем обычно, но тут же опомнилась.

— Ты — это ты, любимый. И никакая подруга тут не поможет. А если б могла — значит, это не любовь. Друзья… — жена усмехнулась. — Знаешь, база памяти — все, что от них осталось. Подключить, повспоминать… Мы, видишь ли, не совпадаем. Я все время звоню не вовремя — тогда, когда меня не помнят. Надоело каждый раз объяснять, кто я такая и кем прихожусь моей подруге. Вот и…

Юлиоль пожала плечами, повернулась лицом к саду.

Джосандр, оглушенный свалившимися на него откровениями, стоял столбом. Мимо него проскользнула детская фигурка. Мишалка, весь разговор простоявшая чуть поодаль, обняла маму руками за талию, прижалась щекой к спине.

— Мама, мамочка! Все хорошо. Я тебя люблю, мамочка. И папа тоже! Мы всегда-всегда будем вместе! Правда-правда!

Глядя на дочь, Джосандр шагнул вперед, положил голову на плечо Юлиоль.

— Прости, — вдруг прошептала она. — Я такая…

— Ты прости, — прошептал он в ответ. — Знаешь, ты права.

— Права? В чем?

— Ну… как-то сложно все стало. Базы эти, блоки… Надо что-то делать… О! Придумал! — Джосандр щелкнул пальцами. — Я напишу статью!

Юлиоль тихо засмеялась, тряхнула головой, обернулась через плечо, и Джосандр увидел на ее лице комично-начальственное выражение.

— Я, как глава семьи, знаю, что надо делать для общего блага. Надо идти ужинать. Ну-ка, шагом марш в дом!

— Ур-ра! — завопила Мишалка и, надув щеки, промаршировала мимо родителей.

Остаток вечера прошел потрясающе. В гостиной то и дело раздавались взрывы дружного смеха, одна игра сменяла другую, а под конец был устроен бой на подушках.

Когда же наконец Джосандр с Юлиоль уложили внезапно заснувшую — стоило на миг отвернуться! — дочь в кровать и сами оказались в спальне, он подошел к окну, раскинул руки в стороны и, став вдруг совершенно серьезным, сказал:

— Знаешь, любимая, — это был лучший наш вечер за все последние годы.

Жена подошла поближе, положила руки на его талию:

— Знаешь, любимый… будет здорово, если он недолго таким останется. Например, до следующего вечера, а? И потом — почему был?..

Утром Джосандр встал, когда все еще спали. Обычно он переключался на базу памяти «Работа» сразу после пробуждения, но на этот раз позволил себе побыть мужем и отцом подольше — хотелось в тишине раннего утра еще раз посмаковать минувший вечер.

Выйдя на площадку перед домом, журналист постоял немного, греясь в лучах восходящего солнца.

«Целиком отключать — не буду».

— Хранитель. Подключить базу памяти «Работа». Присвоить ей высший приоритет. Базу памяти «Семья» — оставить в фоновом режиме.

Подходя к «Летуну», Джосандр включил на коммуникаторе просмотр журнала за последние десять часов, надеясь на интересные новости. Но среди десятка сообщений ни одно не заслуживало внимания.

В редакции журналиста ждал сюрприз — за его рабочим столом с удобством расположился главный редактор, Дмитнольд.

— Пусто, — вместо приветствия сказал он, заодно ответив на невысказанный вопрос Джосандра. — Пусто, как… не знаю даже где. Еще немного, и я поверю, что мир умер. Может, дать это первой новостью? Хоть рекламу пропихнем, пока над нами будут ржать в комментариях.

Джосандр хмыкнул.

— Но все же я еще не поверил. И поэтому пришел к тебе.

— А при чем здесь я? — Журналист уселся на стол и с любопытством посмотрел на шефа.

Главред ехидно сощурился.

— Лично ты — ни при чем. Я уже всех обошел. Просто ты последним приехал. Мне тебя еще и ждать пришлось. Твое счастье, что недолго.

Обошел всех? Лично?! Джосандр был поражен до глубины души. Зачем, если у всех есть коммуникаторы с голо-режимом? Каменный век какой-то.

Дмитнольд выпрямился в кресле.

— В общем, мне нужны новости. Ищи где хочешь.

Джосандр удивился.

— У нас же есть кому этим заниматься. Нет, я, конечно, тоже ищу, но…

— Вот и ищи. А на отдел подготовки не кивай. Сам знаешь — они у нас рутиной кормятся. Президент поедет, парламент заявит, выставка откроется… не то. Мне нужны настоящие интересные новости. Вот вчера ты, кстати, грамотно выступил. Твои материалы до сих пор обсуждают.

Журналист понимающе кивнул. Собственно, именно на это он и рассчитывал. Хоть один из репортажей должен был заметить каждый, кто зашел на портал редакции. Заметить — и посмотреть, потому что проблема бедняков волновала всех. А в том, что посмотревший захочет высказаться — «за» или «против» резерваций, — Джосандр не сомневался. За годы работы он научился вызывать у людей нужные эмоции.

— Поищу.

Главред кивнул и встал с кресла. Дойдя до порога, обернулся.

— Слушай, мне тут пришло в голову. Эти твои бедненькие… а давай разовьем тему, раз людям интересно?

Джосандр выгнул левую бровь. Он хорошо знал Дмитнольда и потому был готов к самым необычным идеям, которые волей-неволей придется воплощать в жизнь. Насчет настроения шефа журналист не обманывался. Шутки и улыбки не значили ровным счетом ничего.

Кстати, уж не поэтому ли главред оставил его, Джосандра, на десерт? Обошел остальных, убедился, что какие-никакие, а новости будут, — стало быть, можно попробовать реализовать очередную безумную затею. Выгорит — отлично, утрем нос конкурентам. Не выгорит — не страшно, пустым портал не останется. В таком случае, конечно, никаким экспромтом и не пахло: Дмитнольд давно уже все продумал.

— Мы вот о них говорим, но все сверху как-то. На расстоянии. Давай покажем, как бедняки у себя в трущобах возятся, — по полной программе. Поживи-ка у них недельку-другую… ну, или сколько там тебе понадобится, разузнай все как следует.

Дмитнольд подмигнул Джосандру и заулыбался во весь рот, видя неподдельное изумление на лице своего обозревателя.

— А потом возвращайся — фильм будем делать. Большой. Мы тебя за эти недели как раз успеем хорошо продать — анонсы, короткие прямые включения со скрытой камеры… ну что я тебе рассказываю, сам все знаешь.

«Жить с бедняками?!»

Джосандр, не веря своим ушам, взглянул на главреда. Тот, не выдержав, заржал в голос, явно понимая, какой бедлам творится в голове журналиста.

— Что, страшно? — отсмеявшись, сказал он. — А ты лучше думай о том, как потом звездой станешь. Станешь-станешь, куда ты денешься. Сделаем. И вообще, ты же только что снимал бедняков. Выжил? Ну, стало быть, и теперь справишься.

И, не дожидаясь ответа Джосандра, Дмитнольд развернулся и вышел из кабинета.

Журналист сполз со стола в кресло, откинулся на спинку и застыл, невидящим взором уставившись в окно.

«Жить с бедняками… две недели… а может, и больше. Это же… выживание какое-то!»

Откуда-то из глубин памяти всплыли изрядно побледневшие, но еще вполне ясные воспоминания о прошлом вечере, проведенном с семьей. Джосандр, поколебавшись немного, отмахнулся от них — не время. С работой бы разобраться.

«Я, конечно, приезжал к ним, но ведь это другое совсем. Жить… там так тесно!»

Журналист представил, как он, забившись в какой-нибудь угол жилища бедняков, о которых он накануне делал репортаж, пытается устроиться поудобней, чтобы поспать хоть немного, и ему до смерти захотелось отказаться от задания главреда. Ну хотя бы попробовать — чем черт не шутит?

«А ты лучше думай о том, как потом звездой станешь…»

Звездой… Джосандр несколько раз повторил слово про себя, а затем произнес его вслух.

«Может, разрешит хотя бы ночевать дома? В самом деле, на кой ему, чтоб я там спал?.. Ну конечно же, так и есть, просто я сразу не понял!»

Воодушевленный, Джосандр дотронулся до коммуникатора, чтобы вызвать главреда.

— Мне не нужен отчет о походе в гости, — отрезал тот, едва журналист выпалил свой вопрос. — Джосандр, уж ты-то должен понимать разницу, — и связь прервалась.

Журналист вздохнул. Что ж, он по крайней мере попытался. А теперь…

— Хранитель. Подготовить к просмотру все мои материалы о бедняках. Проверить на совпадения по персонажам.

Ожидая выполнения приказа, Джосандр в который уже раз с благодарностью вспомнил о Михтолии Лакове: ученом, который придумал, как разделить человеческую память на сектора и хранить их вне мозга. Столько места освободилось! Теперь каждая база может, если надо, использовать всю память человека. Понятное дело, одновременно можно подключить не больше двух, да и то в экономичном режиме — иначе мозг сгорит, но что с того? На кой они все разом?

Одно жаль: не ему, Джосандру, такая идея в голову пришла. А ведь на поверхности лежала… Как и блоки восприятия — тоже не великой сложности задумка. Зато каков эффект: видеть мир таким, каким он тебе нужен!.. Мог, мог додуматься и сам. И пусть бы устройства кто-нибудь другой разработал — идея-то все равно его была бы. Да… был бы сейчас известным и богатым. И тогда не он писал бы про других, а его, Джосандра, осаждали бы журналисты, наперебой пытаясь узнать мнение великого изобретателя по поводу любой чепухи.

Мужчина с трудом заставил себя выплыть из моря грез. Встал, походил быстрым шагом из угла в угол. Помогло.

Ничего. Ничего. Придет и его минута славы. А уж тогда… тогда он выжмет ее досуха.

Джосандр вдруг замер посередине кабинета.

Конечно! Бедняки. Вот его шанс. И как только он сразу не понял? Еще отказаться хотел, дурак!

Почему-то еще никто не снимал о них фильмов. Многие и вовсе не видели, как беднота живет. Знают только, что это где-то в самом центре города. Кстати, недалеко от редакции. Так что… да, фильм про московское дно вознесет его, Джосандра, на самую вершину.

Нужно только найти стержень — тему, вокруг которой все выстроить. Некое радикальное отличие бедняков от нормальных людей. Противопоставить стороны друг другу. И на этом конфликте сыграть. Можно, кстати, слегка спровоцировать героев фильма, чтобы подогреть страсти. Можно…

Джосандр помотал головой, останавливая разбег мысли. Надо успокоиться и все делать по порядку. Иначе ничего путного не выйдет.

— Архив загружен. Найдено три совпадения по персонажам.

Журналист обрадованно потер руки. Отлично! Значит, трех бедняков он снимал как минимум дважды. Скорее всего, они запомнили журналиста. А раз согласились сниматься снова, то относятся к нему неплохо. Вот с ними и надо договариваться о постое.

Включив режим визуализации, он принялся отсматривать репортажи, в которых Хранитель нашел совпадения. Это не заняло много времени.

— Вот черт! — вынырнув из виртуального мира, Джосандр досадливо хлопнул ладонью по столу.

Было отчего расстраиваться. Эти три бедняка появлялись в двух его последних репортажах. Тех, что он накануне разместил на портале редакции. И если в одном сюжете Джосандр вставал на защиту своих героев, то во втором…

— Вот же черт… — повторил журналист уже спокойнее. Если они видели оба материала, то вряд ли примут его с распростертыми объятьями. А если только один, приятный для них? А если вообще не видели… впрочем, нет, вряд ли. Для них стать героями сюжета — событие. Не пропустят ни за что.

Джосандр плюнул и решил все равно начать с этих бедняков. В конце концов, не все ли равно? Надо договариваться, а там будет видно. Не получится, тогда и к другим можно сходить.

Следующий час журналист посвятил тщательному изучению репортажей и подготовке к переселению в центр города. Из сюжетов стало ясно, что тащить с собой все необходимое, вплоть до кровати, не нужно. Как ни странно, но обстановка в жилищах бедноты оказалась лучше той, что он себе представлял. Достаточно было взять предметы личной гигиены и запасную одежду.

— Надо же, — пробормотал Джосандр, прокручивая в голове кадры последнего материала. — Не такие уж они и бедные… ну-ка, ну-ка!..

Торопливо вернувшись в виртуальный кабинет, журналист нашел заинтересовавший его отрывок репортажа.

Люди в кадре почти все время выглядели озабоченными, во взглядах читалась тревога за завтрашний день. Но на один краткий миг перед тем, как камера окончательно отвернулась от отца семьи бедняков, в его глазах вдруг вспыхнули насмешливые искорки, а по губам скользнула странная улыбка.

Джосандр напрягся, уловив, как где-то в душе едва заметно дрогнувшая струна породила смутное предчувствие тайны.

«Вот как? Словно это не он бедняк, а мы. Ну, посмотрим, посмотрим».

Завершив приготовления, журналист взглянул на коммуникатор. Тридцать две первого. Что ж, перекусить — и в путь!

Уже забираясь в «Летуна», он вспомнил про Юлиоль с Мишалкой. Стоило бы их предупредить, чтобы не ждали к ужину… и завтраку, и так далее.

«Вот обустроюсь у бедняков, тогда и расскажу, — решил он после недолгих раздумий. — А то, может, еще и не получится ничего — не пустят к себе и все».

Впрочем, журналист тут же постарался отогнать от себя эти мысли. Такой шанс в карьере выпадает нечасто, и надо быть полным дураком, чтобы не вылезти из кожи вон ради успеха.

Полет был недолгим. Аппарат мягко приземлился у порядком обветшалой кремлевской стены, и Джосандр вышел наружу. Жилища бедняков — уродливо-безликие небоскребы — обступали бывшую крепость, нависая над ней тысячами тонн металла и стекла.

Власть, многие века обитавшая в центре Москвы, однажды оставила его. Ее органы довольно равномерно рассредоточились по окраинам, благо прогресс сделал ненужными регулярные встречи и совещания лицом к лицу. Только тогда люди, привыкшие считать окрестности Кремля землей обетованной, разглядели, что она почти непригодна для жизни.

В небоскребах, некогда ставших последним свидетельством безумия, охватившего город: «Лучшие квартиры с чудесным видом на Кремль! Спешите, квадратные метры улетают быстрее птиц!» — теперь ютились только бедняки, которые были не в силах позволить себе иное жилье. Все остальные вслед за правительством переселились поближе к границам Москвы.

«Хоть и тесно у них, а обстановка все же неплохая», — снова подумалось Джосандру, пока он шагал к одному из небоскребов.

Впрочем, журналист тут же объяснил себе это тем, что высотки изначально были элитным жильем. Бедняки просто получили его в наследство от прежних хозяев. Кое-кто, видимо, оказался бережлив и сумел сохранить обстановку.

— Здравствуйте! — сказал Джосандр черному глазку камеры, вмонтированному в прут кованой ограды, окружавшей нужный ему дом. Еще один анахронизм. Во всем остальном городе давно уже пользовались Хранителями Дома, которые сами распознавали гостей, избавляя хозяев от лишних хлопот: кого надо — встретят и проводят, прочим — откажут, а если что, то и жандармерию вызовут. — Мы с вами встречались совсем недавно. Накануне, если быть точным. Я…

— Мы смотрели ваши репортажи. Оба, — раздавшийся в ответ мужской баритон изобиловал ироничными нотками. Обладатель голоса помолчал немного, видимо, наблюдая за сменой выражений на лице Джосандра, затем весело хмыкнул и продолжил: — Чем обязаны новому визиту светила московской журналистики? Неужели есть еще и третья сторона, которой тоже нужен свой репортаж?

Джосандр скрипнул зубами, от всего сердца отправив в адрес главреда серию замысловатых ругательств. Легко ему там идеи подавать! Впрочем, журналист тут же взял себя в руки. Как ни крути, но этот фильм — его шанс. Лучший шанс, и именно потому он здесь. Собственно, а на какой вообще прием приходилось рассчитывать? В том, что бедняки смогли посмотреть оба сюжета, не было ничего удивительного. У них ведь нет блоков восприятия, которые отсекли бы неприятный для хозяев материал.

— Нет, третьей стороны нет, — усилием воли вернув на лицо улыбку, произнес Джосандр. И тут же выпалил заготовку, которая пришла ему в голову за время полета к центру города: — Но я понял, что уделил слишком мало времени вашей проблеме. И…

— Проблеме?

— Ну да, э-э-э… вашей бедности.

— Ах, бедности. Да-да, конечно, это проблема. Итак?

Джосандр помолчал пару секунд, заново собираясь с мыслями.

— Я хочу получше изучить все детали. Ну, вы понимаете, в любой проблеме есть тонкости. Вот я хочу в них разобраться как следует. А когда мне все станет понятно, я сделаю фильм. В нем будет отражена и ваша позиция.

Говоря последние слова, он уже слышал в воображении ответ и готовился парировать язвительное замечание о втором фильме.

— Фи-ильм, — протянул собеседник. — Нет, это, конечно, похвально, что вы готовы потратить столько времени… вопрос в том, готовы ли мы вам его предоставить. Есть ли смысл?

— Конечно, смысл есть! — Решив, что бедняк уже почти готов сдаться, Джосандр бросился в атаку. — Насколько я помню, фильмов о… о вас не снимали. Вообще никогда! А значит, москвичи просто плохо знают, что у вас происходит. Фильм расскажет им, и я уверен, что общество захочет помочь вам! Среди нас полно отзывчивых, готовых к сопереживанию людей. Ведь неправильно, когда есть бедность.

Произнося всю эту высокопарную чушь, Джосандр и сам на какой-то миг поверил в нее. Замолчав, проанализировал свое выступление и мысленно поаплодировал: только так и надо было делать, чтобы придать словам больше убедительности.

— Вот именно, насколько вы помните. — Бедняк, видимо, снова улыбался. — Впрочем, ладно. Попытка не пытка. Допустим, мы захотим вам помочь. О чем вы тогда нас попросите?

Джосандр, внутренне возликовав, постарался не показать этого: к чему беднякам знать, как ему важно их согласие? Не хватало еще нарваться на дополнительные условия. Или, чего доброго, на отказ: эти люди подозрительны и могут в любой момент изменить свое решение, если сочтут, что их водят за нос.

— Разрешить мне пожить с вами какое-то время… о, не очень долго. Неделю, может, две. Зависит от того, как будет набираться материал.

Джосандр затаил дыхание в ожидании ответа. И вдруг с удивлением осознал: отказ принесет ему не только досаду, но и малую толику радости. Ведь тогда журналист сможет вернуться вечером домой, к Юлиоли с Мишалкой.

— Ваши аппетиты растут с завидной скоростью, — откликнулся наконец хозяин квартиры. — Вы сами как думаете, это нормально — вот так взять, свалиться с ясного неба и попроситься на постой? Я, знаете ли, не могу сказать, что этот вариант кажется мне… одну секунду, пожалуйста.

На заднем фоне раздался женский голос.

— Ты думаешь? Послушай, Наташ, ведь пробовали уже, и не только мы. Помнишь, что потом…

Звук пропал. Джосандр скривился — бедняк выключил переговорное устройство, и чутье подсказывало журналисту, что произошло это на самом интересном месте.

«Ничего, мне главное — внутрь попасть. А там пусть прячут и прячутся. Искать-то я давно наловчился… да, тут уж я своего не упущу… и записи с мемокамеры помогут, если вдруг что пропущу… что же они все молчат?»

Журналист сжал кулаки.

— Джосандр? — ожил динамик. — Заходите. Посмотрим, что из этого получится.

Тихо загудел сервомотор, открывая калитку.

Пройдя по дорожке, ведущей к башне мимо детской площадки, журналист оказался у входа в подъезд.

«Жить в такой громадине… брр! — Джосандра передернуло, когда он представил, что одна из этих квартир — его и Юлиоли с Мишалкой, а другого жилья попросту нет. — Да ни за что!.. эти бы две недели продержаться».

Поднявшись на нужный этаж, журналист скорей выскочил из лифта, негодуя по поводу устаревших окон небоскреба. Будь они современными, ему не пришлось бы запирать себя в этой коробке, висящей над пропастью на ненадежных тросах!

— Добро пожаловать. — Хозяин, наблюдавший за гостем с порога квартиры, отвесил изящный полупоклон. — Как говорится, чем богаты, тем и рады.

Джосандр прошел внутрь. Его взгляду предстал большой холл, по которому весело раскатывал на электротрицикле сын бедняка.

Гость попытался отыскать в памяти имя малыша, но тщетно: видимо, стер как не имеющую значения деталь.

— Лев, — сказал хозяин дома, запирая входную дверь.

— Где лев?

— Мой сын — Лев.

Ничего не понимающий Джосандр замер, не зная, как реагировать на слова бедняка. Потом с подозрением взглянул на него. Может, за эти дни мужчина успел сойти с ума? Жизнь-то у него тяжелая… или он всегда был таким, просто в первый раз удалось притвориться нормальным?

— Моего сына зовут Львом. Имя такое. Вы, конечно же, не помните, понимаю.

Журналист скривился. Нет, ну надо же: взять и назвать человека животным! Хищным зверем! Этот человек точно псих.

Усилием воли Джосандр загнал досаду обратно внутрь. Нет уж! Потерять все одним махом только из-за того, что некоторые идиоты называют своих детей не пойми как? Это не про него.

— А я — Николай.

Гость кивнул: это имя он помнил, как и имя жены бедняка — Наталья. Ну, хоть не Медведь с Лошадью. Хотя все равно не намного лучше Льва.

— Кстати, еще тогда хотел спросить: а от каких имен образовано ваше, Джосандр? Ну, вторая часть, скорее всего, от Александра. А первая? Джордж? Джошуа?

Журналист непонимающе уставился на хозяина квартиры. Что значит — образовано? Это просто его имя, вот и все.

Николай усмехнулся.

— Ладно, об этом можно и потом поговорить, за чашкой чая. Вам же обустроиться сначала надо, верно? Пойдемте, я вас провожу.

Николай сделал приглашающий жест рукой.

— Вот и пригодятся нам две запасные комнаты. А то в них разве что Левушка катался. Мы хотели взять квартиру поменьше, да когда наконец собрались переезжать, таких уже не осталось. Пришлось в эти хоромы вселяться. Вот что с ними прикажете делать?

Бедняк адресовал Джосандру вопросительный взгляд. Журналист растерялся. Надо было ответить хоть что-нибудь — он знал, как важно наладить общение с самого начала, — но что? Перед ним такой проблемы никогда не стояло — наоборот, все время приходилось достраивать дом, чтобы реализовать новые задумки, а заодно найти место беспрестанно растущему количеству вещей. Хорошо хоть, модульная конструкция здания позволяла увеличивать его с потрясающей легкостью, да и места на участке еще хватало. Но Джосандр уже не раз задумывался о том, что через несколько лет, скорее всего, придется переезжать. Или выкупать соседние участки. Если, конечно, денег хватит. Между прочим, фильм может…

Джосандр тряхнул головой, избавляясь от некстати набежавших мыслей.

— Э-э-э… спортзал? Еще одна игровая комната для сына? — брякнул он наугад первое, что пришло на ум.

— Зачем? — искренне удивился Николай. — Спортзал у нас есть, даже два. Один на крыше — работает, когда погода хорошая, а другой, зимний, на цокольном этаже. А играет Лев по всей квартире. Разве можно ограничивать его одной комнатой? К тому же во дворе замечательная детская площадка. Он там со сверстниками часто резвится. Когда… ну, играет, в общем.

«Общий спортзал?! Заниматься вместе с другими?! — Джосандр был шокирован и, кажется, не сумел этого скрыть. — Невероятно!»

Николай улыбнулся.

— А еще мы любим собираться вместе, чтобы посмотреть кино в зале на первом этаже. Ну, вы понимаете — большой экран, атмосфера. Так здорово!

Журналист сделал вид, что закашлялся. Ему нужно было несколько секунд, чтобы хоть попробовать прийти в себя.

«Вместе!.. Стая какая-то… как они еще не живут всем скопом?.. Никакой цивилизации!.. Ох, продержаться бы… А вдруг с собой потащат?»

Мысль о том, что ему предложат вместе с другими обитателями небоскреба посмотреть кино, привела Джосандра в ужас. Он резко втянул в себя воздух, поперхнулся и вдруг почувствовал, что не может нормально дышать. Горло перехватило словно удавкой. Мужчина потянулся к коммуникатору — вызвать врача.

Неожиданный сильный хлопок по спине чуть не бросил журналиста на колени. Из груди вырвался странный всхлип. Джосандр, закипая, развернулся к бедняку — и тут осознал, что снова дышит.

— Полегчало? — Николай смотрел на гостя с явным сочувствием. — Бывает, ничего страшного. Главное, чтобы рядом кто-нибудь оказался.

Журналист медленно вдохнул полной грудью, каждый миг ожидая, что горло снова сдавит… задержал дыхание, выдохнул. И вдруг понял: выживание. Вот ключ к пониманию бедняков!

Поодиночке они просто пропадут! Ведь им некого позвать на помощь… точнее, не на что. Услуги профессионалов стоят дорого. А эти — Джосандр кинул взгляд на запястья Николая — у них даже коммуникаторов нет.

Потому-то и собираются толпами. Хоть своих кликнуть, если вдруг что.

Интересно, спросил себя журналист, а где раньше жили бедняки — до этих небоскребов? Скорее всего, в каком-нибудь заброшенном ангаре, все вместе. Тогда тут еще и привычка роль играет — как делали все сообща, так и продолжают, хотя каждый уже в своей квартире живет.

Джосандр потер руки. Вот и найдена ключевая идея фильма: противостояние. Цивилизация против стаи. Порядок против хаоса. Надо только раскрыть ее грамотно. Ну, за этим дело не станет. Для начала — узнать все о бедняках. Привычки, предпочтения, образ мыслей.

Перед внутренним взором журналиста замелькали еще не отснятые кадры будущего фильма. Сперва дать сравнение двух сторон. А в конце — сделать вывод. Понятное дело какой.

Да, беднякам и в самом деле лучше жить где-нибудь отдельно. Надо только научить их самостоятельности, чтобы умели лечить, ремонтировать вещи… что там еще надо для выживания? Ну, специалисты разберутся, помогут. Это не его, Джосандра, проблема.

И всем будет лучше. Здесь, в центре города, можно будет что-нибудь полезное сделать. Еще бы, столько площади освободится! Вдобавок не придется заботиться о бедняках.

Благодаря предыдущим репортажам журналист знал, что город дает этим людям кое-какую работу. Понятное дело, такую, где не требовалась высокая квалификация. В основном — тяжелый физический труд. На деньги, которые за это платили, бедняки и жили.

Конечно, можно было использовать на таких работах роботов. Они бы справились эффективней. Но бедняки обходились дешевле.

И все же нынешнее правительство города вознамерилось избавиться от колонии в центре города. Значит, в этом была какая-то выгода.

— Я бы хотел сходить с вами в спортзал и кинозал, — улыбнувшись, сказал Джосандр. — Это очень интересно: делать что-то вместе.

* * *

— А ты отлично справляешься! — голограмма главреда одобрительно кивала. — Знаешь, какие рейтинги у прямых включений? Конкуренты рыдают, Джосандр. Анонимы уже раз десять пытались обрушить наши сервера.

Журналист, сидевший в комнате, которую Николай с женой отдали гостю, улыбнулся. Прошла уже неделя с тех пор, как он поселился у бедняков. Оказалось, здесь вполне можно жить. Конечно, тесно — всего четыре комнаты, — да и современных удобств не хватает, но он кое-как притерпелся. Очень помогала мысль о будущей славе.

— Смотрю на тебя со стороны и восхищаюсь. Особенно твоими комментариями, когда ты один остаешься. Я прямо чувствую гордость за нас, за людей, по сравнению с бедняками. Так держать, Джосандр! Зрителям нравится! Это ж надо было придумать: цивилизация против стаи! Отличное название! С другой стороны… — Дмитнольд нахмурил лоб, — с другой стороны…

Шеф замолчал, а журналист, понимающе усмехнувшись, принялся ждать, когда же главред соизволит поделиться с ним «внезапно возникшей идеей».

— Ты же тогда делал репортажи, и один из них был таким… — Дмитнольд сделал замысловатый жест рукой, — человеческим. Прямо хотелось встать и пойти помогать этим твоим беднякам.

Джосандр прикрыл глаза в знак того, что понимает, о чем речь.

— Так вот, а почему бы тебе не вытащить те эмоции из архива? А? Подыграй им. Может получиться очень интересно. Вдруг клюнут, и тогда мы еще чего-нибудь новенькое узнаем. Понимаешь, нужна свежатинка. А то ты уже целую неделю на одной и той же позиции.

Голограмма растворилась в воздухе.

Журналист, подперев рукой подбородок, задумался. Идея, которую предложил главред, была интересной. Более того, она была очень многообещающей. Джосандр помнил, как бурно обсуждали его репортажи. И особенно тот, где он встал на сторону бедняков. Людей хлебом не корми, дай только место для споров, а там они сами с наслаждением перейдут на личности и обольют друг друга помоями. И это очень хорошо: чем больше посетителей у портала, тем больше доход от рекламы. В редакции радовались, когда перепалка на портале приобретала особо крупный размах, и старались поддерживать накал эмоций, для чего в штате имелись провокаторы.

Джосандру, как автору фильма, тоже достанется кусок от рекламного пирога. И довольно весомый. Есть за что бороться.

Но, конечно, существовал и риск. Одно дело — поддаться эмоциям на несколько часов. Совсем другая картина, если приходится жить с этим день за днем. Так и до психологической перегрузки недалеко. Он с семьей-то под конец отпуска уставал куда больше, чем на работе, хоть и любил Юлиоль с Мишалкой: однообразие убивало.

Семья… Джосандр вдруг спросил себя, когда же он последний раз разговаривал с домашними. Кажется, в первый день командировки… или все-таки второй? Спросив Хранителя, мужчина получил ответ: вечером накануне отъезда к беднякам.

Журналист кивнул сам себе: конечно, фоновый режим. Нехорошо как-то получилось. Не хотел ведь забывать. Но, с другой стороны, когда тут такая работа…

Джосандр сжал губы: ладно, при первой же возможности он обязательно свяжется с женой и дочкой. Сегодня вечером? Надо бы постараться.

Кстати, а они-то сами чего молчат? Тоже хороши, нечего сказать. Могли бы хоть спросить, каково ему здесь, в этом сумасшедшем мирке. Впрочем… конечно, не хотят беспокоить. Боятся помешать. Ладно, он сам.

А пока… как же поступить?

«В конце концов, я же в любой момент могу отыграть назад. Хранитель-то со мной».

Журналист сжал правую руку в кулак: решено. Но не помешает дополнительно подстраховаться.

— Хранитель. Распаковать память об эмоциях, полученных мною во время подготовки репортажей о бедняках. Степень контроля за состоянием баз — пятый.

Не хватало еще поставить под угрозу работу над фильмом. Получив команду, Хранитель будет тщательней, чем обычно, следить за памятью хозяина. При малейшей угрозе перегрузки — доложит.

Журналист ощутил, как внутри становится теплее. Вдруг захотелось рассмеяться неизвестно отчего — просто так. И тут же волной накатила печаль: ведь они же — люди! Как и мы!

Джосандр задышал глубоко и часто. Надо же, как его, оказывается, тогда накрыло. Неудивительно, что эта память отправилась в архив — не хватало еще жить с таким!

А ведь придется… эти несколько дней. Что ж, надо постараться отработать вторую часть съемок как можно быстрее.

Журналист встал, походил по комнате. Движения всегда помогали ему успокоиться, взять себя в руки. Сработало и на этот раз.

Вскоре он, попривыкнув к новому состоянию, решил, что можно выходить.

— Доброе утро, Джосандр. — Николай сидел на кухне, наслаждаясь кофе, налитым в кружку с фотографией жены и сына. — Вы сегодня рано. Не думал, что встретимся до того, как я уйду на работу.

— Доброе утро, Николай, — улыбнулся гость. — Да вот, выспался. На удивление хорошо, кстати. Наверное, это все благодаря вашей заботе.

Бедняк моргнул, а журналист продолжал:

— На работу идете? А мне можно с вами?

Выражение на лице хозяина стало откровенно удивленным.

— А… зачем?

— Как это зачем? Я не раз слышал в беседах с вами, что работа у вас тяжелая. Вот хочу посмотреть, а потом рассказать в фильме.

— Вот именно, что вы уже не раз об этом слышали. — Николай усмехнулся, понемногу приходя в себя. — Но до сих пор ни разу не показали, что для вас это небезразлично. Откуда вдруг такое участие?.. Впрочем, простите.

Джосандр махнул рукой.

— Ничего, я заслужил. На самом деле, раньше мне это не было интересно. Но всему свое время, Николай. Вот дошла очередь и до работы. Понимаю, поздновато, надо было бы раньше, но уж как есть. Так что, возьмете меня с собой?

— Все те же декорации, только куклы другие… — вместо ответа пробормотал вдруг Николай. А заметив озадаченный взгляд гостя, покачал головой: — Не обращайте внимания. Это так, мысли вслух… конечно, идемте вместе. Только…

— Да?

— Выдержите ли вы там? Запах, знаете ли… силен. Даже для нас, что уж говорить о новичке. Есть, правда, одно средство… но это не панацея. Одну секунду.

Николай встал и вышел из кухни.

Запах…

Джосандра передернуло. Может, все-таки не стоит? В конце концов, пусть Николай просто расскажет о своей работе поподробнее, в деталях.

Нет.

Журналист скрипнул зубами.

Он пойдет и увидит все собственными глазами. Эти люди каждый день работают в таких условиях. Значит, и Джосандр сможет вытерпеть несколько часов. Профессионал он, в конце концов, или кто?

— Вот, держите, — вернувшийся Николай протянул ему два ватных цилиндра. От них шел слабый приятный аромат. — Утро на опушке леса, — улыбнувшись, сказал хозяин. — Роса, свежесть, а на поле только что скосили траву. В детстве обожал встречать рассвет. А вы?

Джосандр пожал плечами.

— Не помню, — честно ответил он, чувствуя, что сожалеет об этом. Хотя, казалось бы, почему? Ведь все естественно: просто не подключена архивная база памяти «Детство: от рождения до десяти лет». Стоит только приказать Хранителю, и журналист тут же все вспомнит.

— Ах, да… Ну что, нам пора. Когда окажемся на месте, вставьте фильтры в ноздри. Конечно, это не фабричное производство — так, кустарщина, но, думаю, поможет. Раньше помогало, во всяком случае. А пока давайте уберем их вот в этот футляр.

Николай достал из кармана плоскую коробочку. Судя по забавной рожице, которая улыбалась Джосандру с крышки, бедняк взял эту вещь у сына.

— Он весьма плотно закрывается. Не даст фильтрам выдохнуться раньше времени… Ага, готово. Вы не передумали? Тогда идемте. Только, прошу вас, не потеряйте футляр. Это Левушкин. Он им очень дорожит, знаете ли. Верит, что волшебный. Что помогает…

Николай осекся, однако, тут же взяв себя в руки, улыбнулся и вышел из кухни. Джосандр, сгорая от любопытства, последовал за ним. Тайна, краешек которой ему удалось заметить, будоражила воображение, но журналист чувствовал, что сейчас не лучшее время для расспросов.

Вечером Джосандр, сидя в комнате, пытался разобраться в свежих впечатлениях. Голова гудела от множества вопросов, а эмоции не давали толком сосредоточиться. Временами журналист морщился, но Хранителя не звал — ради фильма стоило потерпеть некоторые неудобства.

Там, на работе Николая, он не стал сразу же вставлять фильтры. Хотел понюхать, чем пахнет труд бедняков — так Джосандр, усмехаясь, подумал перед входом в невысокое здание.

Еще, помнится, порадовался удачной формулировке — хоть сейчас в фильм вставляй.

Он вздохнул. Ему было неловко за себя. Вручную очищать городскую канализацию… это же ужас! Изо дня в день спускаться в эти туннели, бродить по колено — хорошо еще, когда по колено, а ведь Николай рассказывал, что после ливней бывает! — в зловонной жиже. И не просто бродить, а работать там. Очищать забившиеся стоки, проверять, нет ли в коллекторах дыр, и заделывать их, если появились…

И за все это в месяц получать столько, сколько он, Джосандр, тратит за два-три дня.

Журналист хрустнул пальцами.

Но почему?

Почему бедняки не идут на нормальную работу? Ведь не дураки же и не лентяи — он это ясно видел по Николаю. Эти люди могли бы зарабатывать куда больше — в других, человеческих условиях!

Джосандр встал и решительным шагом отправился в гостиную, где по вечерам отдыхали бедняки.

Он спросит у них и узнает, чего ради Николай каждый день спускается в ад.

— О, Джосандр! — Хозяин улыбнулся и привстал с дивана. — Не ждали вас. Я думал, после такого… кхм, приключения вы весь вечер проведете в ванне, а затем сразу отправитесь спать — чтобы побыстрей забыть этот день… Хотя у вас же есть Хранитель, он всегда готов помочь. Вы его еще не просили?

Журналист помотал головой. Присел на краешек кресла, стоявшего напротив дивана, сцепил руки в замок и, встретившись взглядом с Николаем, выпалил:

— Почему? Почему вы работаете там? Неужели нет других вариантов?

Николай как-то странно посмотрел на своего гостя, а затем переглянулся с Натальей. Та пожала плечами и улыбнулась Джосандру. В ее глазах он вдруг заметил сочувствие.

— Какой это раз, Наташ? Я что-то со счета сбился. Кажется, третий с Нового года?

— Четвертый, Коль. Но у нас — первый.

— У нас да. Не везло как-то, — Николай усмехнулся. — Зато в прошлом году…

— Да уж, — его жена засмеялась. — Мне порой даже казалось, что я живу в гостинице.

Джосандр растерянно переводил взгляд с Николая на Наталью и обратно.

— Вам так хочется понять, о чем мы? — улыбнувшись, спросила женщина. — А что вы будете делать с этим дальше?

— Не надо, Наташ. — Николай приобнял жену. — Ты же все сама знаешь. Да, раз за разом одно и то же. Но вопрос задан, и мы, конечно, на него ответим. Пусть даже ответ… впрочем, погоди.

Он одним движением встал на ноги, шагнул к двери.

— Коля?

— Мне тут пришла в голову одна идея. Вдруг сработает?

Джосандр проводил Николая непонимающим взглядом, а затем повернулся к Наталье. Та подмигнула, но не произнесла ни слова, вместо этого кивнув в сторону двери.

Хозяин вернулся через несколько минут.

— Не сразу вспомнил, куда же дел эту штуку. Думал, в ящике — ну, знаешь, там, где диски, — а она оказалась у Левушки в игрушках.

Женщина засмеялась.

— Значит, наш сын успел и в твоих вещах навести порядок. Но что за штука, Коля? Мне-то интересно, а ты представь, каково Джосандру?

Николай принял загадочный вид и, совершив руками несколько пассов, вытянул левую вперед. Провел ладонью правой над сжатым кулаком, легонько дунул и раскрыл его.

— Коля!

— Да, Наташ, понимаю тебя. Погоди, не падай в обморок от испуга. Может, все не так уж страшно. Вот, Джосандр.

Николай протянул к нему руку, и журналист увидел продолговатый серебристо-голубой предмет с закругленными краями.

— Простите мне это маленькое представление. — Николай, став почти серьезным (только где-то в глубине глаз вспыхивали искорки недавнего озорства), внимательно смотрел на вконец обалдевшего и уже начинавшего сердиться гостя. — Сами понимаете, когда растет сын, то мало-помалу привыкаешь быть то клоуном, то волшебником, то супергероем, а порой — всеми ими сразу. К тому же все это — журналисты, вопросы, фильм — происходит с нами не впервые. Вот и поддался соблазну немного поиграть. Хоть какое-то разнообразие.

«…не впервые…»

Эти слова одним махом вырвали Джосандра из воспоминаний об играх с Мишалкой, в которых и Юлиоль любила принимать участие.

— То есть как не впервые? — вырвалось у журналиста. — Я же знаю…

— Нет, не знаете. Помните. А это в наши дни — разные вещи.

Николай сел на свое место, подался к журналисту.

— Джосандр, вы не первый из вашей братии, кто решил снять о нас, бедняках, — это слово он произнес с легкой издевкой, — фильм. И даже не второй. Вас таких только в этом году — трое уже.

— Четверо, Коль.

— Ах, да, точно. Четверо. А если мы возьмемся считать, сколько раз к нам приходили журналисты за все эти годы, то, боюсь, скоро собьемся со счета. И каждый раз вы появляетесь со словами: «Еще никто не снимал о вас фильм. Я хочу рассказать людям о вашей жизни, чтобы они захотели помочь». Ну, конечно, звучит это по-разному, но смысл именно таков.

— Не понимаю…

— Еще бы. Но поймете, это как раз не сложно. И даже запомните, тут тоже никакого фокуса нет. Тем, кто к нам приходил до вас, все это удалось, а вы уж точно не глупее их. Главное — потом не забыть. Вот в чем вся загвоздка. Но, кажется, я нашел решение.

Николай снова протянул к Джосандру свою недавнюю находку.

— Антиквариат, — с улыбкой сказал он. — Как и все мы. Хоть сейчас в музей… если, конечно, им нужен такой экспонат. Это, Джосандр, цифровая видеокамера. Она записывает то, что видит и слышит сама, а не ваши впечатления о событиях, как эти современные мемоаппараты. Она — независима. Объективна, если угодно.

— Коля, — повторила его жена, но уже куда тише, с какой-то усталостью в голосе.

— Да, Наташ, ты права, есть для нас в этом определенный риск. Но иначе ничего не сдвинется, солнышко. Понимаешь? Ни-че-го. Он поймет, поразится, захочет рассказать, чтобы помочь, вернется в их мир, весь воодушевленный, а наутро… будет делать фильм на основе того, что еще не забыл. И, конечно, не поверит своим же собственным съемкам — ведь в его воспоминаниях такого уже нет. А тут… тут будет с чем сравнивать. Появятся вопросы…

Николай помолчал.

— Впрочем, думается мне, ничем таким важным мы не рискуем, Натуль. Ну, найдут видеокамеру. И что? Оно им надо — с нами связываться? Гораздо проще оставить все Хранителям. Ну, может, чуть поторопить их. Сомневаюсь, впрочем. Брожение в умах — это даже на руку. В установленных границах, конечно. Разнообразие, знаешь ли. Такого-то ведь точно раньше не было. Новое, понимаешь, слово. — Николай улыбнулся, но на дне его глаз Джосандр заметил печаль. — А потом Хранители возьмутся за работу — и все, дело в шляпе, без шума и пыли. Журналисты снова готовы снимать, зрители — смотреть, а бедняки… а бедняки — принимать гостей. А обидишь нас — как потом этих сюда присылать? Как народу зрелище обеспечивать? Мы-то ведь, заразы такие, все помним.

Его жена, не удержавшись, хихикнула, а затем обняла мужа.

— Делай, как знаешь, любимый. Знаешь, оказывается, порой так здорово быть заразой!

Джосандр, о котором хозяева на время позабыли, переводил взгляд с Николая на Наталью и обратно, пытаясь хоть что-то понять из их, по его мнению, совершенно бредового диалога.

Раздражение, которое впервые дало о себе знать с минуту назад, снова тяжело заворочалось внутри, обдирая душу жесткими шершавыми боками.

«Розыгрыш какой-то! Глупый, идиотский розыгрыш! Ничего не могут добиться в жизни, вот и мстят тем, кто смог!»

Журналист вскочил, шагнул к двери. Больно нужен ему этот цирк! Пусть кому-нибудь другому!.. А он-то еще думал, как им помочь, сочувствовал! Дурак! Сегодня же, сейчас же прикажет Хранителю…

— Джосандр, постойте! — перед ним возник Николай, загородил собой выход из комнаты. Положил гостю руки на плечи, легонько сжал пальцы. — Простите. Мы увлеклись. Надо было сразу перейти к делу. Я прошу только об одном: выслушайте нас до конца. И тогда вы поймете, почему мы так себя ведем. А там уж судите, как вам будет угодно.

Журналист заколебался. Гнев все еще был силен в нем, он побуждал человека сбросить руки надоедливого бедняка и уйти. Но Джосандр все же сдержался. Профессионализм взял верх, напомнив: ответа на вопрос про работу бедняков пока еще нет.

— Я выслушаю вас, — буркнул он спустя несколько секунд. И вернулся в кресло.

— Славно. — Николай снова сел напротив гостя. — Так вот, вы спросили: почему мы не найдем себе другую работу? Значит, заметили, что бедняки, скажем так, не тупицы и могли бы не только разгребать дерьмо изо дня в день. Это правда, мы способны к любой работе. Среди нас есть биологи, есть химики и физики, есть — вы не поверите, Джосандр! — писатели и журналисты. Да-да, ваши коллеги! У нас и газеты свои выходят. Хватает и других мастеров своего дела. Но все мы зарабатываем деньги тем, что убираем и чистим. В лучшем случае — переносим тяжести на своих плечах. Как вы думаете, почему?

Джосандр, все еще хмурившийся, дернул плечом:

— Если б я знал, то не спрашивал бы.

— Верно. Вы — не знаете. Точнее, не помните. Зато знает и помнит ваш Хранитель. У него, Джосандр, — полная база данных. По любому вопросу. Но доступа к ней у вас нет.

Журналист недоверчиво взглянул на Николая.

— То, что вы говорите, похоже на какой-то шпионский детектив с заговором. Бульварного пошиба.

Николай издал короткий сухой смешок.

— Похоже, Джосандр, похоже. Согласен. Только не стоит воображать себе злобных диктаторов, сидящих где-то на самом верху и решающих, кому чего помнить. Ничего такого нет.

— А что же есть? Вы говорите, что Хранитель помнит все, а я — нет. Почему тогда?

— Потому, что вы сами так захотели. — Николай с сочувствием взглянул на журналиста. — Когда Михтолий Лаков изобрел базы памяти и блоки восприятия, он, наверное, думал о хорошем. О том, чтобы люди могли лучше работать, чтобы служба не мешала отдыху, чтобы важное не забывалось, чтобы стало легче сосредоточиваться… а люди, как всегда, показали себя с лучшей стороны.

Николай помолчал немного, пожевал губами, смотря в окно. Наталья обвила мужа руками за талию, прижалась щекой к плечу.

— Да, так вот… люди поставили все с ног на голову. Не правительство, нет. И не спецслужбы. Они-то как раз замешкались. Не сообразили сразу, что ли?.. Люди все сделали сами.

Николай взял в ладонь пальцы жены, принялся медленно поглаживать их.

— А знаете, кто все начал? Вы, акулы пера. Вы и все остальные, кто взялся кормить нас зрелищем круглые сутки. Вы ведь давно уже исписались. Ничего нового придумать не могли. Стоило появиться какой-нибудь передаче, фильму или еще чему-нибудь, как тут же критики — а вслед за ними и мы, зрители! — поднимали вой: «Это уже было! Старье! Фу!» А тут — Михтолий со своими базами и блоками. Как кстати…

— Почему кстати?

— Почему? А очень просто. Это ведь такая замечательная возможность снова удивлять зрителя — каждый раз, любой задумкой. Даже если она избита до смерти. Всего-то надо: запрограммировать Хранителя на то, чтобы он через какое-то время стирал память об увиденном. И вуаля — передача, которую показывали, скажем, месяц назад, снова будет казаться новой.

Джосандр замер, пытаясь осознать услышанное. Но у него мало что получалось. Знание, которое вывалил на него Николай, ударив тараном по стройной картине мира, разнесло ее в щепки и оставило после себя звенящую пустоту.

— Вам сейчас тяжело, понимаю, — донесся до него голос бедняка. — Но уж потерпите. Самое главное я, в общем-то, сказал. Остались так, технические детали. И последствия. Вы слушаете? Или, может, прервемся?

Джосандр кивнул. Потом, кое-как догадавшись, что жест может быть истолкован неверно, выдавил:

— Слушаю.

— А, хорошо. Так вот, появилась идея: не хранить всю память, а постепенно замещать старую новой. В самом деле, казалось бы, на кой помнить, как вы двадцать лет назад ходили в кино с какой-нибудь из своих девушек? Зачем занимает место воспоминание о семнадцатом прыжке с парашютом? А какая шикарная возможность забыть о своих неудачах, чтобы не скрипеть зубами по ночам!.. И вот однажды людям предложили выбор: помнить все или постепенно забывать старое в обмен на новое. О, сделано это было искусно. Под соусом заботы о людях. Мефистофель не справился бы лучше. Вам сказали: естественная память и так со временем выбрасывает ненужное. Это раз. У вас будет в разы больше свежих впечатлений. Это два. Так вы убережете мозг от возможных перегрузок. Ведь чем больше вы живете, тем больше объем баз памяти. Однажды мозг может не справиться. Это три… вот, видите? Вы киваете, соглашаясь. Ведь так разумно звучит, не правда ли?

Джосандр вздрогнул, поймав себя на том, что и в самом деле только что кивнул.

— И все согласились. Почти все. Еще бы: им предложили новую, яркую жизнь, полную свежих впечатлений, и притом бесплатно! Да-да, все расходы по перенастройке Хранителей компании взяли на себя — грандиозный подарок всему прогрессивному человечеству!.. Которое вскоре завело себе новую моду: составлять имена из частей. Вот как ваше, Джосандр. Но вы уже не помните этого, верно? Верно… знаете, даже смешно: люди принялись гордиться тем, что перестали быть целыми. Ха. Ха.

Журналист вздрогнул: деланый смех прозвучал жутковато. Отрывисто, сухо. Словно дважды ударили молотком по крышке гроба.

— Но были и другие — те, кто не захотел забывать. Для кого любое, пусть даже самое пустяковое воспоминание — частичка жизни. Как можно из целого раз за разом вынимать куски и ждать, что оно все равно останется целым? Вот мы и отказались.

— Мы? — хрипло спросил журналист, только сейчас ощутивший, как пересохло у него в горле.

— Да, мы. Бедняки. Люди, которые решили так: если мы что и забудем, то — сами, без всяких там Хранителей. Природа уж как-нибудь разберется, что стоит помнить, а что — нет. А уж эти ваши блоки восприятия… брр! — Николая аж передернуло. — Нет, конечно, задумка-то была хорошей, я уже говорил. Но как вы стали ее использовать! Посмотрите, вы же таких стен понастроили между собой!.. — вскрикнул вдруг он. Осекся, помолчал немного и тихо добавил: — Когда надо было бы возводить мосты. Аминь, общество, покойся с миром.

Джосандр ощутил, как звон внутри головы разрастается, заполняя все естество. Мир плавно стронулся с места и начал поворачиваться вокруг своей оси — величаво, не спеша набирать ход. Журналист стиснул зубы, прижал ладони к вискам — не сейчас, нет! Он еще не все узнал!

Кажется, помогло на время. Джосандр ощутил, как по его лбу скатываются капли пота. А затем к коже прикоснулось что-то прохладное, влажное. Он взглянул вверх — оказалось, это Наталья протирает его лоб полотенцем.

— Полегчало? — В ее голосе он услышал искреннее участие и, боясь кивнуть в ответ, просто прикрыл глаза.

«Угроза перегрузки. Внимание, угроза перегрузки».

«Вот черт!.. как некстати… — Голова кружилась, думалось с трудом. — В самом деле, тяжело… навалилось… надо что-то делать… что?..»

«Угроза перегрузки. Критический уровень будет достигнут через сорок семь секунд».

Джосандр почувствовал, что впадает в какое-то оцепенение. Голова стала пустой и горячей.

«Угроза перегрузки. До критического уровня — тридцать четыре секунды».

«Перегрузка… это когда слишком тяжело…» — в мозгу журналиста вдруг вспыхнула картинка: человек идет, сгибаясь под мешками, которые он взвалил себе на спину. Странно: зачем делать это самому, когда можно приказать машинам? И зачем тащить все сразу? Можно же…

Джосандр вздрогнул. Прислушался к Хранителю, вдруг испугавшись, что опоздал — «…две, двадцать одна…» — и выпалил:

— Хранитель. Есть ли фоновые базы памяти?

— Есть базы памяти, подключенные в фоновом режиме.

— Отключить.

Обруч, сжимающий виски, ослаб, а через пару секунд исчез вовсе.

— Угроза перегрузки ликвидирована. Рекомендация: перенастроить блоки восприятия, чтобы исключить рецидив.

Журналист чуть кивнул: «Согласен» — и откинулся на спинку кресла, с наслаждением давая отдых ноющим мышцам, которые, как он только что понял, все это время были напряжены.

Теперь можно было сосредоточиться на том, что рассказывал ему Николай. Джосандр повернулся к бедняку и встретил его взгляд: сочувствующий, но отнюдь не удивленный. Потом хозяин квартиры покосился на видеокамеру, лежавшую на низком журнальном столике между мужчинами.

«Господи… то, что он рассказывает! Это невероятно! Такого не может быть… доказательства. Где они? Пусть предоставит! Пока что одни слова… но это так… так правдоподобно… что было во «Вселенной в кармане» на прошлой неделе? Что?.. Господи, ведь я же ее постоянно смотрю!.. Что было в этой чертовой передаче?!»

Джосандр отчаянно продирался через воспоминания, пытаясь найти ответ на вопрос, заставлявший его нутро покрываться ледяной коркой.

Ведь не может же быть такого, чтобы он, с его профессиональной памятью, не помнил, что было в передаче, которую уже не раз использовал как источник тем для новых репортажей!

Тщетно.

Джосандр попробовал припомнить, что он вообще делал на работе в этом месяце. Из глубин памяти, как из кастрюли с супом, которую помешивают большой ложкой, всплывали отдельные события, но целой картины не складывалось.

Ужас, выморозивший внутренности журналиста, схватил их жесткими пальцами и принялся медленно сдавливать, превращая в крошево битого льда.

Джосандр, сдавшись, прекратил свои попытки.

«Пусть… пусть дальше рассказывает. А там… видно будет. Да нет, это просто сбой какой-то… попозже попробую. Все будет хорошо».

— Знаете, поначалу ничего вроде бы не изменилось, — раздумчиво сказал Николай, когда журналист повернулся к нему, взглядом попросив продолжать. — Мы работали там же, где и раньше, общались со своими друзьями… а потом потихоньку стали оседать на обочине. Делишься с другом воспоминанием о какой-то из ваших встреч, а он смотрит на тебя круглыми глазами: ты о чем это, приятель? Звонишь коллеге с вопросом по проекту, а он не помнит ничего — у него рабочий день закончился, база отключена, и гори оно все синим пламенем. Дальше — больше. Мы стали терять работу. Нам говорили: вы не так эффективны, как ваши конкуренты с базами и блоками. С вами невыгодно иметь дело. Вы отвлекаетесь на посторонние вещи, не можете держать в голове все, что нужно. И так далее, и тому подобное… реклама промывала мозги на ура. Знаете, в первые годы еще проводились исследования — сравнивали, кто работает лучше. Но эти эксперименты быстро прикрыли. Оказалось, разницы или нет вовсе, или она столь мала, что ей можно пренебречь. Почему? Потому что мозг — не компьютер. Он не может грызть одну и ту же задачу, не отвлекаясь на что-то другое. Он — живой, черт побери!.. А если его все же заставить, то со временем мозг начнет буксовать. Вы наверняка не раз видели, как ваши коллеги сидят в ступоре — минуту, пять, десять. Это оно самое. Мозг переутомляется и отключается, чтобы не сгореть. Лаков не сумел этого предвидеть. Иначе, может, и вовсе не взялся бы за дело. Да… так вот, причина, по которой нас оттесняли в сторону, конечно, была в другом. Ничего личного, просто бизнес. — Николай усмехнулся. — Весь мир помешался на детище Лакова. На нем стали делать большие деньги. Новые Хранители, более емкие базы памяти. Не отставали и те, кто занимался блоками восприятия… Колесо вертелось все быстрее. Только что ты купил себе новинку, а завтра глядь — сосед щеголяет с еще более продвинутой версией. И, конечно, тебе предлагают модернизировать твою базу — перепрошить, или еще чего-нибудь в этом роде. О, это совсем недорого, мистер, и очень быстро! Вы будете довольны! — В этот миг мужчина стал так похож на персонажа из рекламного ролика, что Джосандр вздрогнул. — И тут мы. Ретрограды, отщепенцы. Раскольники. Палка в колесе бизнеса. Мешаем — уже хотя бы тем, что живем. Но это бы еще ладно. Так ведь мы можем работать наравне с вами. Что же делать? Оставить все как есть? Понятное дело, нельзя. Так и разориться недолго. Взять да насильно базы с блоками вмонтировать? Не те времена. Впрочем, насколько мы знаем, все же был такой вариант. Но от него быстро отказались — поняли, что всех нас одновременно не поймать, а стало быть, поднимется шум.

Николай в упор посмотрел на Джосандра.

— Но, конечно, ваши все же догадались. Собственно, им надо было только оглядеться. Ведь они уже начали делать нас бедняками, лишая работы. Довести дело до конца, затем согнать всех в одно место — дав эти вот небоскребы за ту плату, которая нам по силам, — и готово. Нам осталось только выживать, соглашаясь на любую работу. Где уж тут думать о том, чтобы изменить мир.

Хозяин квартиры встал, подошел к окну. Прислонил к нему ладони.

— Знаете, Джосандр, я всегда понимал, что деньги обладают почти абсолютной властью. А может, и… нет, не хочу, не стану в это верить! — вдруг выкрикнул он. Помолчал немного, успокаиваясь. — Но одно дело — думать, а другое — испытать на своей шкуре. Ваши воротилы очень тщательно все просчитали. Мы можем читать, смотреть и слушать все, что вы производите. А вот на то, чтобы свое мнение высказать, денег уже не хватает. Нет, если зажаться, то, конечно… но вот лично я не готов оставить свою семью без… ну, например, без шанса на помощь врачей ради того, чтобы попытаться что-то крикнуть в Сети. Тем более — а смысл? Вы же все забудете. Как забыли уже сто раз про резервации для бедняков. Да-да, этот вопрос тоже не впервые вам кидают. Надо же как-то развлекать почтенную публику. А нас, само собой, никогда никуда не перевезут.

Николай обернулся.

— Вот почему мы, Джосандр, разгребаем дерьмо. Я ответил на ваш вопрос?

Журналист встретился с ним взглядом. Хотел пожать плечами, но вместо этого как-то неловко дернул ими. Опустил голову.

«Доказательства… — снова подумалось ему. — Хоть одно… нет, не хочу! Не надо!.. — Джосандру стало страшно. — Господи, если все и в самом деле так, как он говорит, то пусть я забуду это побыстрее!.. Так, может?..»

Журналисту пришла в голову соблазнительная мысль: приказать Хранителю стереть из памяти разговор с Николаем.

В коридоре раздалась тихая трель дверного звонка. Целиком занятый борьбой с самим собой, Джосандр не обратил на него внимания. Не заметил он и того, как бедняки тихо вышли из комнаты.

И только когда за дверью поднялась какая-то суматоха, а голоса зазвучали громче, журналист очнулся от размышлений. Огляделся, словно заново знакомясь с обстановкой. Тряхнул головой, пытаясь избавиться от остатков сомнений.

«Не сейчас. Надо закончить работу. В конце концов, это просто слова… Он вообще мог все наврать. Специально. Чтобы свою беспомощность оправдать. Не сумел добиться успеха, вот и выдумал заговор».

С каждым новым аргументом буря в душе Джосандра отступала все дальше, укрываясь в самых дальних уголках.

Журналист повернулся к двери, за которой вдруг стало тихо. Он вышел в коридор и тут же столкнулся с Николаем. Бедняк с объемной сумкой в руке шел к выходу.

— А…

Хозяин квартиры не стал отвечать, попросту обогнув гостя и продолжив свой путь. Джосандр, удивившись — это было так не похоже на всегда безукоризненно вежливое поведение Николая! — проводил его взглядом.

Вдруг бедняк резко остановился. Обернулся к журналисту.

— Джосандр, футляр для фильтров ведь все еще у вас? Отдайте, пожалуйста. Он… нам сейчас очень нужен.

Николай говорил ровным голосом, сохраняя спокойное выражение лица, но Джосандру почудился звон струны, натянутой до предела.

— Я с вами! — вырвалось у журналиста. — Я сейчас!

Заскочив в свою комнату, он схватил коробочку и выбежал обратно. Сквозь улыбающуюся мордашку («Это ежик, Левушка его сам нарисовал. Говорит, что он помогает и защищает… — От чего? — …От всего») виделось личико пятилетнего ребенка, едущего прямо на Джосандра на своем электротрицикле.

Почему вдруг журналисту стало так важно поехать с бедняками и выяснить, где Лева и что с ним, он не мог себе объяснить. Чувствовал только: так будет правильно.

«Может пригодиться для фильма», — выдал мозг, пытавшийся объяснить происходящее.

— Зачем вам это? — вопросом встретил его Николай. — Чего вы хотите?

Журналист пожал плечами и честно ответил:

— Вот только что подумалось: для фильма. Но, кажется, это не то. По крайней мере сейчас… Не знаю, Николай. Просто хочу.

Бедняк впился в Джосандра взглядом. Через несколько секунд прикрыл глаза, еле заметно качнул головой в сторону выхода.

— Идемте. Левушка ждет ежика. Он снова в больнице, — выйдя на улицу, бросил Николай. — Нам надо спешить. Это далеко, на окраине.

Джосандр схватил его за рукав.

— У меня есть «Летун».

Николай без лишних слов свернул на дорожку, наискось пересекавшую газон перед подъездом.

— Снова в больнице? — переспросил журналист, когда машина, повинуясь полученному приказу, поднялась в воздух и взяла курс на северо-запад города.

Николай кивнул.

— Впервые это случилось с ним около года назад. Нам повезло: рядом оказался Виталий, он врач. Кое-что понял, да и наши сумели быстро собрать деньги на вызов. Иначе…

Он замолчал. Джосандр сидел рядом, смотря на коробочку, которую бедняк держал в руках.

— Врачи до сих пор не знают, что же это за зараза, — тихо пробормотал Николай, словно бы и не обращаясь к журналисту. — Ясно только одно — что ее вызывает. Если резко остановить движение вниз.

Джосандр озадаченно посмотрел на бедняка. А тот продолжал, глядя в пол:

— Впервые Левушка отключился, когда я его подбросил и поймал. Помню, испугался тогда — показалось, не успеваю схватить. Жестко руки подставил. А он — обмяк. Зову его, зову… слава богу, Виталий… и в больнице сделали, что могли. Очнулся. Нам сказали: повезло. Они сами не знали, что с ним. Наугад лечили.

Николай пожал плечами, на губах появилась горькая улыбка.

— Говорят, берегите. Не давайте вот так… вниз и резко останавливаться. В следующий раз… всякое может быть. Мы следим, конечно, следим, а как же иначе… Но он же ребенок… мальчик. Четыре месяца назад с ледяной горки ехал, на бугорке подскочил… чуть-чуть, не сильно совсем… Быстро очнулся, минут через пять. А сегодня вечером, пока мы с вами разговаривали, с лестницы спрыгнул. Гулял во дворе с Лешей и его мамой и спрыгнул. С четырех ступенек…

Он замолчал.

— Что же это такое?

— Сказал же, не знаю! — крикнул вдруг Николай, повернувшись к журналисту. — Не знаю!.. Простите.

Через пару минут «Летун» завис у одного из окон больницы.

— Быстро мы. — Николай, выбравшись из машины, оглядывался по сторонам. — Наташа, наверное, еще не приехала. Она-то на машине, это только Левушку на таком же, — он махнул рукой в сторону «Летуна», — отправили. А ей места не хватило.

Бедняк торопливо зашагал к дверям.

* * *

— Джосандр! — Николай рывком развернул журналиста к себе. Помолчал немного. Журналист изумленно взирал на перекошенное лицо бедняка. — Вам надо, — Николай снова ненадолго замолчал. — Вам нужно… вы нужны!

— Ничего не понимаю, — пробормотал пораженный Джосандр. — Что за бред вы несете? Что мне надо, кому я нужен? Вам? Леве? Так говорите яснее, что я должен сделать! Вы же знаете — все, что в моих силах! Вот уже три дня я здесь!

Николай молча смотрел на него. Затем взял за руку и потащил за собой по коридору.

— Куда мы идем? Зачем?

Николай молча шагал вперед. Разозлившись, Джосандр напрягся и смог вырвать свою ладонь. Остановившись, он крикнул:

— Да объясните же наконец, что с вами!..

Страшная догадка заставила журналиста осечься.

— Что-то с Левой? — выговорил он помертвевшими губами.

«Ему… ему совсем плохо, а Николай не может об этом сказать…»

— Пойдемте со мной, — бедняк говорил тихо, но очень настойчиво. — Вам надо увидеть.

— Да-да, конечно.

«Господи, бедный Николай! Бедный Лева!.. А Наталья… ох».

Теперь они шли рядом, бедняк снова взял журналиста за руку. Вскоре мужчины остановились перед дверью в палату.

«Но Лева лежит не здесь! Что за?..»

Зеркальные створки бесшумно подались в стороны, и взгляду Джосандра предстали врачи, столпившиеся вокруг пустой койки.

Какое-то время журналист недоуменно разглядывал на людей в голубых халатах, а затем, догадавшись, повернулся к Николаю:

— Леву переводят сюда? Но зачем? Что… что говорят?..

Николай с секунду молча смотрел на Джосандра. Затем вздохнул. Усмехнулся. И, как показалось журналисту, тщательно подбирая слова, произнес:

— Джосандр. Уезжайте. Вам хватит уже на два фильма. Вам с нами нечего больше делать. У вас есть другие заботы.

Журналист, пораженный до глубины души, затряс головой.

— Вы что, Николай? Я же!.. Я же не из-за фильма здесь! Я же!.. Лева! Вы что?!

Бедняк взмахом руки отмел эти возражения.

— Вы нам больше не нужны. Мы… не хотим вас больше видеть. Уезжайте. Нам нечего делать вместе.

И, развернувшись, Николай решительно зашагал прочь.

Джосандр ощутил, как в душе закипает бешеная злоба. Выходит, эти люди его просто использовали? А теперь он им больше не нужен? Значит, вот так, да? Значит, как вещь?

— Да чтоб вы провалились все! — крикнул он в спину уходящему бедняку. — Чтоб я еще вам поверил!.. Клоуны несчастные! Чтоб вас!..

Он задыхался, до боли в костяшках сжимал кулаки, орал что-то уже совсем бессвязное и замолчал только после того, как Николай скрылся за поворотом.

— Чтоб вас… — повторил Джосандр, поворачиваясь, чтобы идти к выходу. И в отражении дверей заметил, что по щекам стекают слезы.

Журналист ухмыльнулся: ну, уж с этим-то он точно знает, что делать.

— Хранитель. Отправить в архив память обо всех эмоциях, которые я испытал с первого дня командировки к беднякам.

Спустя несколько мгновений Джосандр сел в «Летуна». Бросил взгляд на закатное солнце, уже касавшееся краем ломаной линии крыш.

«Пора в редакцию. И так задержался. Фильм…»

— Ты — убийца! — Главред снова сидел в его кресле. Журналист, шагнув в комнату, невозмутимо кивнул. Он заслужил похвалу, растоптав конкурентов. — Пока ты там сидел, режиссер уже понаделал заготовок. Ну так, примерки ради. Теперь твоя очередь. Когда сдашь мастер?

Джосандр задумчиво пожевал губами. Хотелось, конечно же, побыстрее. Если поднапрячься, пожертвовать сном…

— Думаю, завтра к утру.

Шеф хлопнул журналиста по плечу, одобрительно улыбнулся и вышел.

Работа шла на удивление легко. В пятом часу утра Джосандр, просмотрев в режиме визуализации то, что получилось, довольно улыбнулся, показал режиссеру большой палец и вернулся в свой кабинет.

Теперь можно было и отдохнуть немного.

«Интересно, чем бы заняться?»

Ничего путного в голову, как назло, не приходило. Думалось все только о работе. Промучившись несколько минут, Джосандр вдруг замер в кресле, а затем от души заржал.

— Нет, ну вот же идиот! Ищу в «Работе» развлечения. Хранитель! Напомни, какие еще базы памяти у меня есть?

— Друзья, Путешествия, Свободное время, Семья.

«Друзья?.. Нет, не сейчас. Устал. Семья?.. Может подождать, никуда не денется. Путешествия?.. Неплохо бы — после такого. Но все-таки позже. Свободное время?..»

— Хранитель. Подключить базу памяти «Свободное время». Базу памяти «Работа» не отключать, перевести в фоновый режим. Блоки восприятия перенастроить с учетом выбора.

Освоившись, Джосандр покопался в памяти и широко улыбнулся. Самое время исполнить заветную мечту — заслужил.

Соединившись через терминал с Хранилищем публичных баз памяти, журналист принялся за поиски. Ему давно хотелось пережить чужую первую брачную ночь. Желательно, какую-нибудь необычную.

Личные воспоминания такого рода стоили дорого, но теперь Джосандр не беспокоился по этому поводу.

Через пару часов, успев насладиться кульминациями не одной, а трех брачных ночей, журналист с сожалением отключился от Хранилища: личный счет все же следовало поберечь.

«Х-хорошо! — он с наслаждением потянулся. — Так, ну что дальше? Семья?.. Теперь — почему бы и нет? Приеду, а там посмотрим. Если что, всегда можно выбрать что-нибудь еще… Интересно, кстати, а какая она, моя семья?»

Джосандр хихикнул, представив, как приезжает домой и предлагает жене повторить первую брачную ночь.

— Хранитель. Базу памяти «Свободное время» заменить на базу памяти «Семья». Перенастроить блоки восприятия в соответствии с выбором.

Короткая судорога, некрасиво перекосившая лицо, бешеная пляска глазных яблок под полуприкрытыми веками — а в следующую секунду Джосандр, завопив, вскочил с кресла.

— Быстро сюда! — заорал он в коммуникатор. — Быстро, чтоб тебе!

Едва дождавшись «Летуна», журналист вскочил в него и шлепнулся в кресло.

— В больницу! Максимальная скорость! Хранитель! К чертям базу «Работа»! К чертям, слышишь?

— Команда неясна.

— Отключи ее!

Вцепившись в подлокотники, Джосандр смотрел вперед, на город, улетающий назад под брюхом «Летуна».

«Дождись. Дождись-дождись-дождись…»

Выскочив из аппарата, когда тот еще толком не приземлился, мужчина упал на колено, вскочил и, прихрамывая, бросился бежать по коридору.

— Юлиоль! Любимая! Мишалла!

Ворвался в палату, оттолкнул человека в зеленом халате. Посмотрел на него — и, хватая ртом воздух, доковылял до койки.

Юлиоль лежала на боку. Это была ее любимая поза. В кольце рук, под зеленым покрывалом, угадывался маленький силуэт…

* * *

«Они ждали меня…»

Врачи выдали ему подробный отчет. Но Джосандр все знал и без них. Ожившая память сохранила для него все звонки Юлиоль за эти дни. Все ее мольбы услышать, отозваться, приехать.

И — последнюю запись от жены. Всего за час до подключения «Семьи». Она просила прощения.

Стало понятно, почему Николай так странно разговаривал с ним в больнице — какими-то обрывками, с паузами. И почему Джосандр увидел в палате пустую койку.

Блоки восприятия.

Мишаллу снова поразил приступ той же болезни, что и у Левы. Дочка поскользнулась на мокрой после полива садовой дорожке, с размаху шлепнулась на попу…

Но мальчику повезло, он снова выжил — Джосандр знал это точно. А Мишалка…

«Ваша жена… просто ушла за ней. Мы были бессильны», — врач смотрел в сторону.

Джосандр бродил по дому, не в силах остановиться хотя бы на миг. Бродил, стараясь не видеть, куда идет, что вокруг. Не смотреть, не смотреть, не смотреть… Просто идти. По кругу, взад-вперед — не важно. Шаг, другой, третий…

«Надо что-то сделать», — промелькнула странная мысль. Промелькнула, пропала… и вернулась.

«Что-то сделать. Надо что-то сделать… сделать… что-то… надо сделать», — хоровод неотступно крутился в голове.

И вдруг Джосандр остановился. Вытащил руку из кармана. Взглянул на лежавшую на ладони видеокамеру.

«…люди принялись гордиться тем, что перестали быть целыми».

— Хранитель. Все базы памяти, все архивы — загрузить на домашний терминал. Расшифровать, подготовить для изучения. Блоки восприятия — удалить. По завершении — доложить и деинсталлироваться.

«Я хочу стать целым».

Светлой памяти А. Г. Бочарова,

верного рыцаря Ее Величества Литературы

Темный зал. Полная тишина.

Пошла звуковая дорожка.

Еле слышная мелодия — светлая грусть с горьковато-пряным послевкусием печали…

На экране возникают титры:

Авторы-визуализаторы

Андрей Бочаров

Жанна Алексашина

представляют рассказ-эмофильм:

«Старый дом на краю леса»

Раннее утро. Легкую дымку над пожухлой травой уже пронзают копья пробуждающегося солнца. Алое, яркое, оно поднимается над горизонтом, обозревая с высоты, как полководец, поле будущего сражения.

Ржание коней, нетерпеливый перестук копыт. Звон металла, скрип седел, звяканье сбруи — привычная музыка для моих ушей. Скоро поведу изрядно поредевшее войско в бой. Если удача не повернется к нам лицом, воинство Темного Короля саранчой пронесется по беззащитным землям моей страны, сея разрушения и смерть.

Прислужник помогает облачиться в доспехи. Под их тяжестью плечи только распрямляются. Эта ноша лишь позволяет ощутить мощь налитых силой мышц. Оруженосец с трудом подает меч, слишком тяжелый даже для его привычных к оружию рук. Этим мечом может сражаться только один человек — это я, непобедимый рыцарь, Светлый Герцог.

Конный отряд выстраивается в боевом порядке. Два лучших воина скачут по бокам от меня, отставая на шаг. Они будут прикрывать мне спину в бою. Три воина следуют за ними, и таким клином выстраивается весь наш отряд.

Вражеское войско нам удается застать врасплох. Пара дозорных, пронзенных стрелами, падают замертво, не успев подать сигнал тревоги. Никто не ждал, что небольшой отряд дерзнет бросить вызов воинству Темного Короля, превосходящего нас численностью в десятки раз.

Воины Тьмы не успевают построиться, бестолково мечутся, как служанки в переполненном трактире. Вскидываю меч, издаю боевой клич, который мгновенно подхватывают светлые воины. Мы врубаемся в неприятельское войско, как остро наточенный топор в мягкое дерево. Хруст сминаемых доспехов, истошные крики раненых. И кровь врагов уже ручьями струится с моего меча…

* * *

Накидываю на плечи теплую куртку, выхожу на веранду, включаю уличное освещение. Хотя освещение — это громко сказано. Всего четыре тусклые лампочки. С другой стороны, зачем больше? Все дорожки-тропиночки мне и так знакомы с детства. Если работа не клеится, лучший рецепт — побродить неспешно по участку, подышать пьяняще свежим воздухом. В голове совершенно посторонние мысли, но в подсознании идет непрерывный процесс обдумывания сюжета. И через какое-то время очередные сцены фильма возникают яркой картинкой в голове.

Мягкая, обволакивающая тишина на улице. Не слышно ни птиц, ни кузнечиков — осень заканчивается, скоро зима. Уже много лет мне уютно и комфортно только здесь — в старом доме на краю леса. Раньше старался как можно реже выбираться в город. Теперь — перестал вообще. А что мне там делать? Раз в неделю фургончик оставляет у ворот коробку с продуктами. Кристально чистая вода из колодца. На случай перебоев с электроэнергией есть аварийный дизель-генератор.

Мобильник всегда выключен. Зачем он нужен? Для решения деловых вопросов есть электронная почта. Вот скайпом никогда не пользуюсь — не люблю общение в реальном времени, когда ощущаешь присутствие собеседника…

Сижу за столом в кухне, а Мартыша вертится у плиты. И глаз от нее отвести невозможно. Она удивительно пластична и грациозна. В детстве с упоением занималась танцами, но не очень долго. Ее воспитывали мама и бабушка, и лишних денег в семье не было. За любовь к танцам и восторженную наивность в восприятии мира бабушка называла Марину «дуропляской».

А я зову обычно — Мартышей. Так когда-то ее дразнили детишки в детском саду — Маришка-мартышка.

Когда мы только начали жить вместе, зачастую долго не ложился спать. Делал вид, что работаю, а сам любовался ею спящей. Она переворачивалась во сне с боку на бок непостижимо грациозно. И от нее всегда лучился какой-то невидимый свет… обаяния, наивности, непосредственности.

— Хватит пялиться на меня, как на мартышку в зоопарке. Сейчас будем ужинать, а на сладкое блюдо после ужина — и не рассчитывай. Только после десяти страниц нового рассказа. Пока не предъявишь, в кровать к себе не пущу… — Мартыша улыбается, но вот шутит она или говорит серьезно — полной ясности у меня нет. Значит, придется действительно сесть за рассказ. Но, с другой стороны, при таком стимуле его побыстрее написать — пойдет-побежит он у меня с невиданной скоростью.

До чего же я ее люблю…

* * *

Три пиратских крейсера возникают на экране монитора совершенно неожиданно. Их радиопоглощающее покрытие действительно работает эффективно. Этот сектор межпланетного пространства — один из самых спокойных, и патрулирование тут считается синекурой. Элитному боевому пилоту, асу из асов, здесь совершенно не место. Но психологи рекомендовали командованию Объединенных Космических Сил подобрать мне работу, исключающую возможность каких-то стрессов.

Скрипят подлокотники кресла, которые я стискиваю побелевшими от напряжения пальцами. Нет, нельзя вспоминать! Нельзя!

…Патрульный катер моего напарника и лучшего друга оказался в перекрестье прицелов сразу трех боевых кораблей пиратов. Два патрульных катера против пяти крейсеров. Яркая вспышка взрыва. Тогда впервые я вернулся на базу без напарника. Мне казалось, что все перешептываются за моей спиной: «А еще назывался асом. Настоящий ас никогда не возвращается на базу один».

Космолеты пиратов нарочито замедленно выстраиваются в боевой порядок. Одинокий патрульный катер — легкая добыча для них. Если за пультом управления — обычный боевой пилот.

Но в этот раз им фатально не повезло. Будет сюрприз!!! Пять секунд — надеть гермошлем. Еще пять — переключить двигатели на турборежим, сорвав предохранительную пломбу. И патрульный катер, уклоняясь от летящих ему навстречу реактивных торпед, идет в беспощадно-убийственную атаку.

Внутри возникает знакомое чувство — пьяняще-яростный азарт победителя. Я не думаю, как выиграю этот бой. Просто знаю, что выиграю, — иного варианта не может быть. Поэтому я — непобедим. Сейчас нужно выкинуть все мысли из головы, сознание чересчур инерционно, только доведенные до автоматизма рефлексы.

От чудовищной перегрузки темнеет в глазах, на губах — солоноватый привкус крови, хлынувшей из носа. Но меня захлестывает волна радости от предвкушения боя.

* * *

Ставлю запись 4D-эмофильма на паузу. Снимаю с головы тесноватый обруч с датчиками низкочастотного излучения мозга. Надо сделать небольшой перерыв. Даже при всем моем опыте сложно больше двадцати минут подряд создавать яркое действие, насыщенное эмоциями. Меня считают лучшим визуализатором из всех, хотя это не имеет значения. Суета сует.

4D-эмофильм, созданный мастером-визуализатором, обходится в сотни раз дешевле, чем обычный 3D-кинофильм. Даже хорошая компьютерная графика выйдет дороже. При этом степень приближения зрителя к реальности — почти стопроцентная. Ведь 4D-эмофильм включает, помимо видеоряда, еще и запись эмоций. Зритель действительно становится главным участником действия, видя и ощущая все то, что вложил в эмофильм визуализатор.

Чтобы стать визуализатором, нужен редкий талант — представлять в голове нереально яркую и четкую картину происходящего. Но главное — на протяжении фильма держать зрителя в потоке своих эмоций, подавляя при этом его собственное сознание.

Если визуализатор работает с чужим сценарием, полного эффекта достичь невозможно. Поэтому нужно самому и придумывать сюжет, и воплощать его в виде образов в голове. А еще важен сильный эмоциональный посыл, особенно в кульминационных сценах. И вот в этом со мной никто не может сравниться. Умею обрушить на зрителя шквал эмоций, чтобы они захватили и держали его, не отпуская, до самого конца фильма.

* * *

— Вставай, соня… — теребит меня Марина, — забыл, что ли? У тебя сегодня приемная комиссия. Судьба решается. Просмотр твоего первого короткометражного эмофильма. А я, может быть, всю жизнь мечтала стать женой визуализатора.

Она лукаво смотрит на меня, выдерживает паузу и добавляет:

— Ну, или просто — твоей женой. Пусть даже ты так и останешься никому не известным автором маленьких рассказов.

Маришка слегка опрометчиво наклоняется, чтобы поцеловать меня. Хватаю ее за талию и легким рывком укладываю рядом на кровать.

Без завтрака вполне можно обойтись, но вот без Маришки… А время до выхода у меня еще есть.

До чего же я ее люблю…

* * *

Выхожу на балкон — и толпа на площади опускается на колени. Тысячи голов склонены, тысячи сердец полнятся верой в мое безграничное могущество. Первый после Бога, его помазанник.

— Слава новому Королю! — выкрикивает заранее подкупленный простолюдин, и все подхватывают:

— Слава Королю! Слава!

Поднимаются с колен, смотрят на меня горящими от восторга глазами. С таким же фанатичным упоением они волокли на эшафот моего старшего брата. Ничего, вам это еще аукнется.

Поднимаю руку в знак приветствия — и народ отвечает рукоплесканием и восторженным ревом. На балкон летят сотни букетов. Полощутся на ветру флаги с гербом королевства — два грифона на ало-золотом поле.

По левую руку — капитан моей личной гвардии. По правую — архиепископ, благословивший меня на правление.

Мантия тяжела, давит на плечи. По спине течет пот. Парадная корона, украшенная драгоценными камнями и жемчугом, стискивает голову. Но я ждал этого дня слишком долго, чтобы обращать внимание на мелкие неудобства.

Архиепископ обращается ко мне с вопросом, но его голос тонет в воплях толпы. Наклоняюсь к нему, чтобы расслышать слова…

В тот же миг в стену за моей спиной впивается арбалетный болт. Как раз в то место, где еще мгновение назад была моя голова.

Капитан гвардии заслоняет меня своим телом. Второй болт пронзает его нагрудник.

— Стража, оцепить площадь! — кричит капитан, не обращая внимания на рану. — Живым никого не впускать и не выпускать!

Охранники скрывают меня за частоколом бронированных тел и уводят с балкона…

* * *

Вдоль забора в прошлом году высадил несколько молодых елочек. Сейчас они стоят, припорошенные выпавшим вчера снежком. Жаль, не увижу их взрослыми, высоченными елями. Мне не сложно это представить, может, и вставлю такой кадр в следующий фильм. Но заставить поверить в реальность образов, возникающих в голове, я могу кого угодно. Кроме самого себя. Создать такой эмофильм, который у тебя самого вызвал бы ощущение полной реальности происходящего, — известный пример принципиально неразрешимой задачи. Так называемый Парадокс Визуализатора. Мне по силам навязать свои эмоции и чувства кому угодно. Только себя не обманешь…

Прудик покрылся тонкой коркой первого льда. Маленькие золотые рыбки давно переехали из него на зиму в аквариум. Интересно, они ощущают разницу или им все равно?

На лужайке — первый невесомый снежок, но под деревьями местами еще зеленая трава. Возвращаюсь обратно к дому. Его окна так уютно и маняще светятся невдалеке. И на секунду возникает ощущение, что в этом доме меня сейчас кто-то ждет.

Старый дом на краю леса. Отец очень любил это место. Поэтому и для меня оно — почти святое. Когда, как сейчас, неспешно брожу по участку, то иной раз чувствую рядом присутствие отца и понимаю, что он мне хочет сказать… оттуда, Сверху.

Но теперь все чаще и чаще возникает ощущение, что мне нечего ответить ему в свое оправдание…

Раз-два, раз-два. Я выбрасываю руки вперед, бой с тенью, привычное упражнение боксера. Только в каждой руке у меня по десятикилограммовой гантеле. Нельзя максимально реалистично представить себе ощущение мышечной силы, если у тебя ее нет. Раз-два, раз-два.

Марина неслышно подходит ко мне сзади, целует в шею. Оборачиваюсь, кладу гантели на пол, беру ее под локотки и начинаю методично поднимать-опускать. Мартыша хохочет, забавно дрыгает ногами, отрываясь от пола. Раз-два, раз-два.

— Хватит, хватит, а то надорвешься. Лучше скажи, тебе прислали сценарий для нового эмофильма? Раз уговорил меня уволиться с работы, то и зарабатывай теперь за двоих. Мартышке — на орешки-бананчики, на бусики-трусики.

Аккуратно опускаю Марину на пол, утыкаюсь носом в аромат ее волос.

— Нет, не прислали. И никогда больше не пришлют. Мой контракт аннулирован.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Маришка. В ее глазах легкий испуг, испуг за меня. — Им так не понравился твой последний эмофильм?

Прижимаю Маришку к себе, смотрю в ее огромные серые глаза, на которые вдруг наворачиваются две слезинки…

— Мартыша, не успел тебе вчера сказать. Мой прежний контракт аннулирован. Заключили новый. Никаких чужих сценариев. Теперь — только мои собственные фильмы. Визуализатор высшего уровня.

Огромные глаза Марины распахиваются еще больше. От удивления она по-детски приоткрывает рот. И не воспользоваться этим моментом было бы крайне глупо с моей стороны.

До чего же я ее люблю…

* * *

Пленница красива. Высокая, стройная, как нимфа. Длинные золотистые волосы ниспадают до самых бедер и скрывают наготу. Пронзительно-бирюзовые глаза полыхают яростью. Белоснежная кожа напоминает лепестки лилии, едва заметно искрясь в полумраке.

Медленно встаю с подушек и подхожу к девушке. Она следит за мной, не отрываясь, словно за опасным хищником. Но я и на самом деле таков. В мягких движениях тела явственно просматривается грация гепарда, вертикальные зрачки выдают оборотня.

Беру золотоволосую за подбородок и поднимаю ее голову. Девушка кривится и пытается вырваться, но безуспешно. Чувствую, как ее трясет, но от холода, страха или ненависти — неизвестно. Ноздри ощущают тонкий аромат ее кожи, сладкий и… да, это запах не человека. Подобного мне встречать не приходилось. Втягиваю ноздрями воздух — от пряной сладости кружится голова, словно в облаке дурмана.

Она не опускает взгляд, бросая мне вызов. Давно никто не осмеливался так смотреть мне в глаза. С того самого дня, когда я в честной схватке поборол предшественника и занял место вожака стаи. Дерзость пленницы раздражает меня, но вместе с тем вызывает любопытство. Хочется посмотреть, как она поведет себя, когда…

Касаюсь губами ее виска — ощущаю биение пульса под тончайшей кожей. Она стискивает зубы, но не шевелится.

Стражи, приведшие пленницу в мое логово, стоят у входа и молча наблюдают за сценой знакомства. Они-то хорошо знают, зачем мне требуется самка.

— Оставьте нас! — низкий рык царапает мне горло.

* * *

Очередной перерыв. Что-то совсем не идет у меня сегодня работа. Опять хожу-гуляю по дорожкам и думаю об отце. Боюсь, что там — Наверху — ему не слишком нравится, чем я занимаюсь. Он жил в Литературе и для Литературы. А я теперь занимаюсь ее профанацией. Силы Света против Сил Тьмы. Мечи и магия. Отважные звездолетчики и коварные космические пираты. Светлые дневные стражники и темные ночные бражники. Призрачные галеоны, пиастры и дублоны, марсианские шпионы, воины-клоны, ликующие стадионы, страстные стоны… вот ведь бредятина какая, если задуматься. Неужели это все, на что теперь я способен?

Мои первые рассказики были не так и плохи. Пусть без блеска мастерства, но искренние, честные. Вот только никому особо не нужны. А я хотел, чтобы Маришка могла позволить себе все, чего была лишена в детстве: красивые вещи, дорогую косметику, вкусную еду. Но так ли уж это ей было нужно?

Сейчас могу купить практически все, на что хватит фантазии. Только ничего мне не хочется и ничего не нужно. Какая разница, имеешь ты виллу на берегу океана или нет, если единственное место в мире, где изредка бывает легко на душе, — это старый дом на краю леса.

* * *

Огромные глаза Мартыши на фоне белой больничной подушки.

— Доктор говорит: я иду на поправку. И скоро ты сможешь забрать меня отсюда. Так соскучилась по нашему домику на краю леса…

Чтобы попасть в кабинет главврача правительственной клиники, мне достаточно раздать несколько флешек с записью еще не вышедшего на экраны эмофильма.

— Вы понимаете. У нее — не очень серьезное заболевание. Но никакого иммунитета. Просто никакого. Я смотрел историю болезни. Она ведь из города Заречный. Вы же сами понимаете…

Да, я все понимаю. Марина родилась и долго жила в городе с красивым названием «Заречный». В этот город человеку со стороны и сейчас нельзя попасть. Раньше он назывался куда прозаичнее — «Пенза-19».

* * *

Стою в засаде за широкой колонной. Спокоен, сердце бьется ровно, дыхание свободно. В правом кулаке зажат стилет, его узкое лезвие серебрится в лунном свете.

Действовать надо стремительно, коварство вампирши известно всем. Но теперь тропинка ее судьбы пересеклась с моей — лучшего во всей империи охотника на нечисть. И минуты ее сочтены.

Звук шагов по вымощенной булыжником дорожке. Идет женщина — мелкий, легкий перестук каблучков. Это — ее территория, здесь она чувствует себя в полной безопасности и не таится. Проклятая тварь, еженощно собирающая кровавую жатву по тихим улицам. Поэтому горожане и наняли меня.

Убывающая луна то появляется в разрывах между облаками, заливая сад мертвенно-белым светом, то пропадает. Холодный ветер ерошит волосы, в воздухе кружатся редкие снежинки.

Шаги все ближе, все отчетливее. Поднимаю стилет на уровень груди. У меня будет только один шанс, иначе… Но сердце бьется все так же ровно.

Стук каблучков по мрамору лестницы. Первая ступенька, вторая, третья… пора. Стремительный шаг из-за колонны, молниеносный удар стилетом. Не глядя, полагаясь на многолетний опыт и инстинкт охотника.

Прямо на меня смотрят широко распахнутые глаза, такие светлые, что кажутся прозрачными. Лунный свет тонет в зернышках зрачков. Длинный полувздох-полувсхлип — и тонкая девичья фигурка падает к моим ногам.

В первый раз сердце сбивается с ритма. С ужасом пытаюсь понять — кто лежит у моих ног? Гнусная вампирша или невинная девушка…

* * *

Выношу Мартышу на руках в сад. Она кажется совсем невесомой, сильно похудела за время болезни. А я только что закончил фильм про подвиги Геракла. Очень много работал на тренажерах, чтобы прочувствовать ощущение физической мощи.

Усаживаю ее в кресло, накрываю ноги пледом. На дворе — весна, середина мая, щебет птиц, яблони в цвету. Ощущение невероятного и безграничного счастья.

Присаживаюсь на корточки перед Маришкой, целую ее руки:

— Мартышечка, вот мы и опять вместе, в нашем любимом старом доме на краю леса…

Марина улыбается мне… той самой улыбкой, и сердце щемит от счастья и нежности.

Господи! Как же я люблю ее…

Негромкий щелчок.

Перед глазами — совсем другая картина. Затемненная комната, на огромном экране профессионального 4D-телевизора лишь небольшое окошко: «Конец фрагмента. Повторить воспроизведение?»

Да, я это сделал. Сумел преодолеть Парадокс Визуализатора. Заставил сам себя ощутить реальность вымышленного. Вот только не могу сказать, что меня это так сильно радует.

Когда атлет рывком поднимает штангу или прыгун в высоту отталкивается перед вылетом вверх, они делают это на выбросе адреналина, на яростном надрыве. Вот такой же рывок над собой, только мысленный, надо сделать, чтобы внушить себе реальность иллюзии. И теперь я знаю, как вызвать такое состояние, чтобы обмануть себя.

* * *

Танковые легионы Имперских Боевых Сил в шахматном порядке движутся на позиции повстанческих войск Свободной Торговой Республики. И кажется, что на всей нашей планете Вестиция нет силы, способной остановить эту могучую броневую волну. Идеальная геометрическая выстроенность и слаженность движения этой армады могли бы даже вызвать восхищение, если бы их орудия не были зловеще направлены в сторону наших позиций.

А у Свободной Торговой Республики не осталось ни одной укомплектованной фаланги противотанковых бронеорудий.

Все, что она может выставить навстречу этой стальной лавине, — семь безоружных людей. Точнее, не просто людей — а последних из Хрономагов.

Мы стоим на небольшом холме, взявшись за руки, чтобы синхронизировать наши усилия. Трое Хрономагов — слева от меня, трое — справа. А я — в центре, ведь именно на моей руке — браслет Хранителя Времени.

Наши мысли входят в резонанс с колебаниями Пространства. Скрытая от глаз непосвященных структура Времени перед танковыми легионами становится мозаичной, а не непрерывной… и танки один за другим сжимаются и плющатся, как нанопластиковые банки из-под артезианского кумыса.

* * *

Опять задаю себе вопрос — в какой момент и почему я пошел по нисходящей? Совершенствуя техническое мастерство, стал незаметно терять в искренности, в неравнодушии к людям, в желании донести до зрителя волнующие меня мысли. Тиражи моих эмофильмов росли, отзывы критиков становились все восторженнее. Появилась предательская уверенность в своем таланте и мастерстве. Но именно это и есть начало конца. Залог творческого прогресса — в сомнении и неуспокоенности, в постоянном стремлении к совершенству, пусть и недостижимому, как горизонт. Два последних эмофильма зрителями и критиками были приняты вполне благосклонно, пусть и без прежних восторгов. А это даже не симптом, это — диагноз. Малейший застой в творчестве — разрушителен. Вода в струящемся ручейке — кристально прозрачна, стоячая вода — начинает попахивать болотом…

Возможно, будь рядом Мартыша, не стал бы потихоньку, как в трясину, погружаться в равнодушие ко всему. Но ее рядом нет. И процесс, боюсь, уже принял необратимый характер.

Но, если задуматься, что я вообще делаю здесь? Когда все, кого любил и продолжаю любить, уже давно — Там.

* * *

Вдали уже хорошо различима посадочная полоса аэродрома. Такая манящая и долгожданная… Краем глаза — на индикатор топлива, стрелка почти на нуле, но должен дотянуть. Мой штурмовик максимально облегчен — топлива совсем чуть-чуть, боезапас весь израсходован.

Еще несколько минут — и посадка, дружеские похлопывания по плечу, долой шлем и комбинезон, запах свежего сена, душ… Так немного надо, чтобы почувствовать себя счастливым даже во время войны.

Тяжелый шестимоторный вражеский бомбардировщик. Ненавистные, омерзительные драконы на крыльях и фюзеляже. Он возникает словно ниоткуда, кошмаром из страшного сна. Идет перпендикулярным курсом, очень низко над землей.

Первая мысль — сейчас ты бессилен что-то сделать. На сегодня война для тебя закончилась; ни топлива, ни боеприпасов — иди на посадку.

Плавный вираж. Вывожу штурмовик на цель в нашу с ним последнюю атаку. И мерзкий дракон на борту бомбардировщика стремительно приближается, зловеще вырастая в размерах. Остаются лишь считаные метры…

* * *

Для меня самое сложное — наметать в голове канву сюжета. С реализацией замысла редко бывают проблемы — это дело техники, а она отработана почти до совершенства.

Привычным движением надеваю обруч с датчиками-регистраторами. Щелкаю воображаемой мышкой на кнопку «Запись» в программе «Visualizer-Professional. Platinum Edition».

Теперь надо закрыть глаза, включить воображение на полную мощность, превратить иллюзию — в реальность.

На компьютере установлена лицензионная версия программы, которая стоит безумные деньги. Но один модуль в ней я перекомпилировал. Ведь не зря столько лет проработал программистом, пока не сменил профессию.

По закону ни один 4D-эмофильм не может заканчиваться гибелью главного героя, чьими глазами и чувствами зритель воспринимает фильм. Такая возможность изначально заблокирована на программном уровне. Но я разобрался, как снять эту блокировку.

Думаю, уложусь в двадцать минут, чтобы создать свой последний фильм. И пусть только для одного просмотра единственным зрителем. Но это будет — настоящий фильм. Честный, искренний, бескомпромиссный. Надеюсь, в этот раз ни отцу, ни Маришке не будет за меня стыдно.

Работы — всего минут на двадцать. Зато потом я наконец-то буду вместе с ними…

Темный экран, полная тишина…

Затем появляется надпись:

КОНЕЦ ЭМОФИЛЬМА

Максим Тихомиров. Межсезонье

На десятый день моего второго рождения папа с мамой подарили мне котенка.

Я назвал его Васькой. А что? По-моему, нормальное кошачье имя.

День моего второго рождения всегда совпадает с началом весны. Вообще-то это не только мой праздник, а наш общий, семейный, но раз уж я в семье самый младший, то поздравляют каждый раз меня одного. Ну, я не против. Тем более что мой настоящий день рождения приходится на середину зимы, и его никак не отметить, потому что зимой мы спим.

Я как раз только проснулся в тот день и поэтому был еще не совсем в себе — вялый и сонный, и вдруг раз — и папа тут как тут, а на руках у него сидит самый настоящий котенок и круглыми глазенками хлопает.

— Ух ты! — сказал я. Сон как рукой сняло, в голове сразу стало ясно и звонко, а тело было еще ватное спросонья и очень-очень холодное. Я протянул к котенку руки, и движение вышло медленным-медленным, как всегда бывает после зимнего сна.

Зимой мы спим долго-долго, и снится нам странное. После весеннего пробуждения сны долго еще не отпускают, и я часто ощущаю себя десятиногим механическим пауком, который ползает по нашему насквозь промерзшему небесному дому изнутри и снаружи, и в черном-пречерном небе над головой день и ночь висят звезды, солнце маленькое и холодное, а океан внизу сплошь покрыт льдом.

После пробуждения мне еще несколько дней сложно ходить — все время не хватает ног, я то и дело оступаюсь, и постоянно кружится голова. Необходимость перемещаться только по полу раздражает. Когда я был поменьше, каждую весну начинал с того, что пытался привычно пробежать по стенам и потолку, но только набивал шишки и обижался невесть на кого. Родителей это расстраивало, и я научился не скучать по сновидениям, в которых был и сильнее, и ловчее себя настоящего.

Котенок перебрался мне на ладонь, и я почувствовал, какие у него острые коготочки. Он дрожал всем телом — наверное, замерз, потому что дом еще не прогрелся как следует после зимы, да и сам я еще как следует не оттаял. Я погладил котенка по спине, и он громко замурлыкал.

— Доброе утро, сынок, — сказал папа. — С днем рождения. Это тебе подарок от нас с мамой. Получил вчера посылку с Земли.

— Доброе утро, — ответил я. — Спасибо! Он классный! Можно, я назову его Васькой?

— Конечно, можно, — сказал папа, и мы втроем с Васькой отправились будить маму.

Мама котенку не удивилась, но очень расчувствовалась, глядя, как мы с ним играем в догонялки. Ресницы у нее были мокрые, но она улыбалась и говорила, что это растаявший иней виноват.

Конечно же, мы ей поверили. Потом мама приготовила завтрак, и мы сели за стол все вместе — в первый раз в этом году. Ели торт, а Васька перепачкался кремом и очень нас рассмешил.

— Нравится? — спросила мама, и я ответил, что да, очень нравится.

И в самом деле: разве котята могут не нравиться? Даже если видишь их воочию впервые в жизни.

Я знаю, что дарить живых существ, пусть даже и на день рождения, — это не очень хорошо. Папа и сам мне говорил это раньше, когда я просил у них с мамой рыбок, пони, а потом еще и карликового лемура-кусаку с Тирамису. Папа повторял это снова и снова, стоило мне лишь заикнуться об этом, и в конце концов я проникся, хоть и был тогда маленьким — мне как раз семь должно было исполниться. Папа остался доволен, сказал, что я молодец, и снова вернулся к своей работе.

Весь первый день я забавлялся с котенком, и весь следующий день, и долго еще потом. Ночами — нормальными весенними ночами, которые измеряются часами, а не годами, как зимой, — котенок спал у меня на подушке, свернувшись клубочком. Родители, видя, как мне понравился их подарок, не уставали умиляться.

* * *

Однажды вечером, засыпая, я нечаянно подслушал, как папа говорил маме, что он бы с радостью подарил мне всех тех животных, которых я у них клянчил, если бы была возможность, — но возможности-то такой нет и не будет еще долго, а вероятно, уже никогда и не будет. Мама тогда расплакалась, и папа бросился ее утешать и тоже плакал, и я решил больше никогда не просить у них таких подарков, потому что очень их люблю и не могу видеть, как они из-за меня плачут, даже если и думают, что я не вижу. И даже если я не увижу, все равно не хочу их расстраивать, ведь тогда мне придется притворяться, что я не знаю, а им — что они не расстроились, а это уже будет неправда и неправильно…

Но это все потом уже было, позже.

Кстати, котенка я у них и не просил. А может быть, просил в том возрасте, когда все дети выпрашивают котят у своих родителей, а родители с ужасом себе представляют, как милый пушистик точит коготки о мебель, роняет с подоконника цветочные горшки и писает на ковер в гостиной. И как они потом мучаются с ним всю жизнь, когда ребенку через пару дней наскучит новая игрушка, а потом хоронят в коробке из-под обуви на заднем дворе.

Все это я в книжке одной прочитал. Книжка была веселая, жаль только, ни названия, ни автора я сразу не запомнил, а через год корабельная библиотека обнулилась во время зимнего энергоголода, и читать стало нечего, так что теперь и не вспомнишь уже. Ну да и ладно. Тем более теперь я и сам умею истории сочинять. Только их никто, кроме Тима и Лапочки, не слушает. Ну и подумаешь.

Ничего из тех забавных ужасов, что должны были свалиться на приютившую котенка семью, нам не грозило. Мебель у нас была металлопластовая, очень функциональная и антивандальная, цветы погибли, когда вышла из строя система кондиционирования, ковра в гостиной отродясь не бывало по соображениям пожаробезопасности, обувь из синтезатора выскакивала без всяких там коробок, а заднего двора на кораблях не предусмотрено.

Кроме того, ближайший котенок находится в десятке парсеков от нас — вместе с лемуром-кусакой, рыбками и пони. Линия доставки органику пропускать сквозь себя без разложения на составляющие элементы так и не научилась, синтезатор на сборку котят из атомарной пыли никто не программировал, а регулярное сообщение с Андромахой после Трехдневной войны наладить не смогли — так что родители могли как будто бы спать себе спокойно.

Ан нет.

Вот он, котенок, — расхаживает по палубе, смешно переступая мягкими лапками, трется всем об ноги и довольно мурчит. Серый полосатик того оттенка шерсти, который называют обычно диким. Зеленоглазый и очень ласковый. Супер просто.

И родители — вот они: стоят, обнявшись, как голубки, и с умилением наблюдают, как я вожусь с нежданно-негаданно свалившимся на меня счастьем. Никогда даже и не мечтал о котенке — и вот на тебе.

И что теперь с ним делать, ума не приложу. Но родителям своего недоумения не показываю. Тем более что котенок и правда славный: с ниточкой играет, палец когтит и умывается лапкой очень трогательно — совсем как в книге было написано.

Про царапины, кстати, в книге толком написано не было — или было, да я забыл. А царапины — это больно. Правда, еще и красиво — когда кровь бусинками на коже выступает. А вот когда мама их йодом смазывает — совсем неприятно, но быстро проходит. И забывается быстро. Так что еще к концу первого дня руки у меня до локтей были в сеточку из корост и полосок от йода. В конце концов мама махнула рукой, йод убрала, а вслух сказала, что все равно заразы-то на когтях никакой и нет, на что в ответ папа почему-то толкнул ее локтем — так, чтоб я не видел, — и сделал на секунду страшное лицо со смешно вытаращенными глазами, и прошептал что-то неслышно совсем, а я в отражении в полированной панели прочитать по губам не успел. Ну и ладно.

* * *

Когда я спросил, как папе удалось раздобыть котенка, он тут же хлопнул себя по лбу и бодро поведал, что совершенно забыл мне рассказать, что его прислали по заказу через линию доставки, которая, оказывается, сильно усовершенствовалась за то время, что мы находимся на Андромахе. То есть за всю мою жизнь, потому что ничего, кроме Андромахи, я не помню. А та пара месяцев, пока папа с мамой добирались до нее от внешних кометных колец системы, а я, совсем еще маленький, месяц от роду, лежал в гибернационной люльке, чтобы не погибнуть от перегрузок, — эти месяцы не в счет, потому что их и мама-то с папой едва помнят.

На вопрос о том, как именно усовершенствовалась линия доставки, папа ответил очень честно, без тени вранья в глазах. Он долго и убедительно расписывал подвиг земных ученых, которые все эти годы не покладая рук ставили бесконечные эксперименты, пытаясь передать по струнам сначала молекулы органических соединений, потом — отдельные клетки, ткани, органы, которые немедленно пересаживались подопытным животным и преспокойно работали себе дальше, словно их не разрывало безжалостно в передатчике на атомарную пыль, не размазывало субатомную взвесь равномерным слоем волнового фронта по многомерности свернутого в струны континуума и не собирало из ничего в приемной камере линии доставки.

Потом, рассказывал папа, очередь дошла и до живых организмов. Простейшие одноклеточные, потом колониальные животные, за ними — ланцетники и черви. Все живы-здоровы. Животные с экзоскелетом долгое время выворачивались наизнанку, пока ученые не догадались тщательнее прописывать протокол сборки, и многострадальные дрозофилы и тараканы начали самостоятельно разлетаться-разбегаться по темным углам на выходе из струны. Тритоны и лягушки. Ящерки-гекконы и змеи. Канарейки. Мыши и крысы, белые, с красными глазами. Теперь вот — котята.

А рыбы, спросил я? Тут папа понял, что несколько перестарался с подробностями, и очень честно соврал, что с рыбами эксперименты все еще в процессе разработки («ну, понимаешь, сын, у них же там чешуя… жабры, все непросто!»), но ученые надеются на успех миссии. Папа сказал, что совершенно уверен — в ближайшее время линию усовершенствуют и смогут вытащить нас прямо через нее, не присылая за нами корабля (тут я с сомнением покосился на приемный лоток, который был не больше пресловутой коробки для обуви, но промолчал). Но пока, к сожалению, линия все еще неспособна передавать существ крупнее кролика… ну, или котенка. А потому в ближайшее время появления на борту пони или лемура-кусаки не предвидится, и чтобы я не очень на этот счет обнадеживался.

Я сказал, что все понял, и не стал напоминать папе, что лемур-кусака вообще-то размером куда меньше того же котенка и что вся приемная аппаратура связи обесточена уже много лет… расстроится еще, чего доброго. Врать он все-таки не умеет, хотя знать ему об этом не обязательно.

«Все-таки врать я не умею», — говорил отец маме вечером, будто оправдываясь. Вид у него был растерянный и виноватый. Мама утешала его, как могла. «Ростик, кажется, поверил», — с надеждой втолковывала она папе, а тот с готовностью соглашался, но лишь для того, чтобы через минуту снова усомниться в своих лицедейских способностях, и все начиналось сначала. Я подсматривал за ними через камеры внутреннего обзора до тех пор, пока они не стали утешать друг друга очень уж всерьез, а потом отключил подслеповатые экраны. Все-таки не все вещи о своих родителях детям нужно знать.

* * *

Котенок, свернувшись клубочком, спал у меня на коленях, чуть слышно урча во сне.

Когда я погладил его, он потянулся всем телом, не просыпаясь, выпустил и снова втянул когти, а потом смешно-смешно сморщил мордочку, словно прищуривался. Я погладил его мягкую-мягкую шерстку, почесал животик. Потом аккуратно переложил котенка с колен на сиденье и отправился на поиски ножа и отвертки.

Котенок проснулся, когда я развернул его из клубка и перевернул на спину. Думал, что я с ним играю, и стал ловить в когтистые лапки руку с ножом.

Лезвие было очень острым — атомарная заточка, не иначе. Полосатая шкурка на животике разошлась сразу, и края разреза получились ровными, как от скальпеля.

Крови не было.

С помощью отвертки я снял упругую панель и принялся задумчиво рассматривать открывшиеся мне внутренности котенка. Больше всего они были похожи на паутину нитей пульсирующего света, который тек сквозь тончайшие оптоволоконные проводники. В этой паутине жили своей странной жизнью крошечные детали сверхсложного механизма. Микромоторчики едва слышно жужжали, приводя в движение тяги и рычаги, и в такт их движениями котенок все так же весело перебирал в воздухе лапками, впускал и выпускал коготки, потягивался и жмурился, шевелил усами и круглыми ушками, и глазки его смотрели на меня по-прежнему живо и озорно. Где-то в глубине механизма часто-часто тукало сердечко реактора, и слаженная работа механизмов производила умиротворяющий суммарный ритмический гул, который легко можно было принять за мурлыкание.

Я снова взялся за отвертку и тщательно привернул панель на место, спрятав за прозрачным пластиком ложь, обман и разочарование. Обильно полил все универсальным клеем и стянул поплотнее края разреза. Потом распушил шерстку — и клянусь, уже даже сам я не нашел бы следов взлома и проникновения.

Васька совершенно невозмутимо умылся и причесал шкурку лапкой. А потом мы с ним до утра играли с ниточкой и учились пользоваться горшком.

Для сверхсложной самообучающейся машины Васька оказался редкостной бестолочью. Хотя, возможно, что это был именно запланированный программный баг — для большей естественности воспитательного процесса.

Ведь так гораздо интереснее.

«Спасибо, папа», — подумал я, засыпая перед рассветом. Котенок спал у меня под одеялом, вздрагивая во сне, словно бежал куда-то.

«Расти большой, сынок», — почудилось мне в ответ, и я уснул.

Мне снова приснились механические пауки, звезды, лед и далекое солнце.

Да, точно, это был сон.

* * *

Мой папа по специальности робототехник. До катастрофы он обслуживал пустотных робошахтеров на рудниках кометного пояса, а чем он занимается здесь — ну, помимо того, что чинит все подряд, — я не знаю.

Как-то я тоже починил последний на борту силовой экзоскелет, но папа об этом узнал, экзоскелет отобрал и строго-настрого запретил его включать без разрешения.

— А я-то все никак понять не мог, что у нас за утечка из накопителей, — рассказывал папа маме. — Зимы все длиннее, каждый эрг на счету — а у нас утечка! И что ты думаешь? Наш пострел «силача» оживил. Сам, представляешь! Я ему, конечно, запретил впредь им пользоваться, и он пообещал — но ты чувствуешь, каков гусь? Головастый растет парень! Нам с тобой гордиться впору. Как, как он сообразил цепи пережженные восстановить? Я посмотрел — там все на клее и ленте-липучке, но ведь работает же! Я его этому не учил. Он, конечно, ребенок, Маша, но в такие моменты я собственного сына, если честно, побаиваюсь.

— Не переживай, любимый, — улыбнулась мама и обняла папу. А потом долго объясняла ему что-то насчет восприимчивости детского сознания и способности к самообучению даже в летаргии, когда активны только глубинные структуры мозга и работают одни животные инстинкты, но тут уж я ровным счетом ничего не понял, а потому и заморачиваться не стал. Потом разберусь, когда вырасту.

Пока библиотека не погибла, я ведь перечитал в ней все, что мог. Кое-что не понял — но это же ведь не значит, что ничего не запомнил. Время от времени знания, лежащие до поры в памяти без надобности, вдруг пригождаются. Не знаю, чему уж папа так удивляется.

Не включать больше «силача» я папе, конечно же, пообещал. А потом, конечно же, обещание нарушил, но стал делать умнее — приделал к экзо найденную в трюме сломанную панель солнечных батарей, на которую папа когда-то рукой махнул, а я взял и починил, и оставлял механический скелет подолгу загорать снаружи на солнышке, которое светило с каждым днем все ярче и все быстрее заряжало его аккумуляторы. И играл — в разные игры. Сам с собой играл, потому что, кроме Тима и Лапочки, которые, если разобраться, не друзья, а очень даже враги, других друзей у меня нет — на всей Андромахе людей осталось только трое: я, папа и мама.

Теперь у меня появился котенок, и весь оставшийся до встречи с врагами месяц я посвятил играм с ним.

Но этот месяц прошел, и наступило время для войны.

Тима и Лапочку я услышал задолго до того, как их остров появился на горизонте. Я предупредил родителей, что иду на прогулку.

— Оденься теплее, — рассеянно сказала мама, не отрываясь от планшета, на котором формулы и диаграммы жили своей жизнью, подчиняясь легким касаниям маминых пальцев. Папа только буркнул что-то, соглашаясь с ней.

— Конечно, ма, — ответил я, надевая защитный костюм на голое тело.

Когда я вошел в шлюз, сквозь затягивающийся проем в мембране люка за мной следом прошмыгнул Васька и принялся гордо расхаживать, подняв хвост трубой. Я коснулся сенсора, и наружная мембрана лопнула, впустив внутрь атмосферу Андромахи. Молекулярные фильтры в костюме все еще работали исправно, выделяя из слагающих ее газов те, что были нужны человеку для дыхания, а потом превращая их в обычный земной воздух.

За Ваську я не беспокоился — ему-то воздух точно был не нужен. Обгоняя меня, полосатый разбойник умчался в темноту корабельных коридоров. Я зажег налобный фонарь и отправился в командную рубку.

Питание в оптические усилители рубки не подавалось давным-давно, а батареи автономных блоков папа приспособил для обогрева оранжереи еще раньше — когда зимы были короче и растениям удавалось перезимовать. Потом растения все равно погибли, и аккумуляторы пригодились в другом месте. Горизонт с тех пор приходилось рассматривать в старинный линзовый бинокль — чистейшей воды оптика, не вру! Я раскопал его в обломках расстрелянного вельбота на шлюпочной палубе в комплекте для выживания и время от времени поднимался с ним на мостик, играя в капитана. Родители ничего не имели против — оружейные консоли были давно мертвы, а панели навигации папа заблокировал и опечатал самолично, взяв с меня честное-пречестное слово никогда не пытаться их оживить.

Слово я дал. Это же ведь только слово.

Остров, у берегов которого в подогретых теплыми источниками водах зимовали вместе со своей семьей Тим и Лапочка, еще не был виден даже в бинокль.

— Привет! Привет, враг! — радостно закричали голоса в моей голове. — С возвращением!

Змеев пока не было видно даже в бинокль. «Привет!» — подумал я, зная, что они слышат мои мысли так же хорошо, как я их собственные. В ответ пришли волны кровожадного восторга, и я послал врагам в ответ образ улыбки. Улыбку змеи воспринимали как оскал, знак угрозы, даже чувствуя сопутствующие ей радость и доброжелательность. Меня это всегда веселило.

Я соскучился по своим врагам, а они соскучились по мне.

* * *

Волны были свинцово-серыми и слегка маслянистыми. Они тяжело ворочались внизу, словно спины огромных животных, бок о бок стремящихся невесть куда. Среди волн во множестве белели льдины — океан вскрылся совсем недавно.

Здесь, в беспокойных приэкваториальных широтах Андромахи, воздушные течения волновали поверхность океана, а океанские закручивали атмосферу в бесконечные кольцевые вихри, в одном из которых вот уже много лет кружил вокруг планеты наш плененный небом корабль.

Раз в сотню земных лет Андромаха, увлекаемая Гектором в его величавом беге по эксцентрической орбите, примерно на полтора земных года оказывается в зоне жизни. Весной и осенью условия на ней можно назвать даже комфортными — в сравнении с остальными сезонами.

Зимой панцирь льда сковывает океан, а замерзшая атмосфера присыпает лед многометровым слоем пушистого снега. Летом океан кипит, наполняя атмосферу ядом своих испарений. Так что бури весеннего и осеннего межсезонья — сущее благо для немногих живых существ, оставшихся на планете.

Осенью и весной, которые длятся в сумме около земного года, мы бодрствуем, живя по-настоящему. Долгой-предолгой зимой и коротким, но безумно жарким летом — спим, проводя во сне без малого сотню стандартных лет, пока Гектор и Андромаха совершают оборот вокруг солнца по своей вытянутой орбите, еще сильнее исказившейся после давней катастрофы.

При каждом прохождении вблизи солнца гигант, орбита которого перестала быть стабильной после потрясших систему гравитационных возмущений, теряет часть атмосферы — ее отнимает распоясавшееся светило. Каждый раз Гектор подходит к звезде все ближе, теряя все больше массы, — и все слабее удерживает на гравитационной привязи спутник, ставший нам домом.

В ожидании врагов я смотрел на волны, которые сейчас были гораздо ближе, чем я помнил по прошлой осени. Накопители левитров неуклонно истощались, несмотря на все старания папы восполнять запас энергии за короткие месяцы, когда излучения солнца хватало на то, чтобы потрепанные панели солнечных батарей работали с полной отдачей.

Авиабаза постепенно опускалась, вращаясь вокруг Андромахи по все более снижающейся спирали.

Когда-нибудь, если нас не спасут раньше, она коснется ядовитых вод океана.

Но сейчас меня это занимало мало, а не пугало и вовсе.

Я думал о другом. Мысли мои витали далеко в прошлом. Во времени, когда я только еще родился.

Тысячу лет назад.

* * *

Десять лет назад — по субъективному времени нашей семьи, хотя я об этом помнить, конечно же, ничего не могу, — в миллионе миль от здешнего солнца вдруг открылись дремавшие до той поры подпространственные туннели и, лопаясь от перенапряжения, извергли в околосолнечное пространство полтора десятка газовых гигантов, мгновенно слившихся со светилом в вихревой аккреции.

Что за неведомая враждебная сила сотворила это, только ли в системе Андромахи или повсюду в населенных областях Галактики, — так и осталось неизвестным.

Солнце Андромахи в одночасье проснулось от миллиардолетней дремы и рывком расширило радиус своей фотосферы на целую астроединицу.

Такого выкрутаса от спокойного древнего желтого карлика не ожидал никто. Нестабильность в процессах, идущих внутри звезды, нарастала. Все расы, занимавшиеся освоением системы взбесившейся звезды, начали спешную эвакуацию. Счет пошел на часы.

У населявших систему людей, мовисов, риконтов и атакелтиков была здесь лишь сотня-другая пустотных городов, рудников, лабораторий и заводов. Периметр системы стерег от набегов рейдеров-пустотников и ударных соединений кочевников-госсиртаков объединенный космофлот Содружественного Четырехлистника.

Когда выяснилось, что из восемнадцати туннелей-струн, связывающих систему Андромахи с густонаселенными мирами Центральной зоны, семнадцать во время катаклизма лопнули от перенапряжения, а единственный уцелевший нестабилен, среди населения системы началась паника.

Объединенный космофлот перестал существовать после первых известий о беспорядках у транспортных порталов.

У входа в туннель и начался хаос не регулируемой никем спонтанной эвакуации, всеобщего бегства, вылившегося в безумие Трехдневной войны, которое охватило всю звездную систему.

Силы объединенного космофлота распались на враждующие монорасовые соединения, стоило произойти первому инциденту на входе в портал туннеля. Что это был за инцидент, нам, пленникам Андромахи, осталось неизвестно.

Три дня длилась война. Три дня последний портал переходил из рук в щупальца, лапы и плавники. Три дня превращались в радиоактивный пар и оплавленные осколки гражданские и военные корабли по всему внутреннему пространству системы.

Потом все кончилось. Не осталось никого. Все ушли сквозь портал — или погибли, пытаясь это сделать. Все, кроме считаных единиц, волею судеб заброшенных в дальние уголки системы и не сумевших добраться до туннеля за время, пока нестабильность его не достигла критического значения.

Папа и мама, инженеры, обслуживающие добывающий комплекс в кометном поясе системы. Родители Тима и Лапочки, забытые при эвакуации в кластерном поселении высоко над плоскостью эклиптики. Возможно, кто-то еще.

Внутренние планеты системы были поглощены фотосферой разбушевавшейся звезды. Внешние были непригодными для высадки газовыми гигантами. Андромаха, планета земной группы, бывшая спутником газового гиганта Гектора, который вращался вокруг своего солнца по нестабильной эксцентрической орбите, едва не касаясь короны солнца в периастрии и уходя на четыре миллиарда миль в афелии, оказалась единственным пригодным для высадки планетным телом.

Бескрайний океан Андромахи, воды которого лишь кое-где прорывались голыми спинами каменистых островов, приютил семейство атакелтиков, выходцев с водного мира. Нам досталась брошенная авиабаза в небесах экваториальных широт, накопители левитров которой были полны под завязку и еще долго могли удерживать наш новый дом над смертоносными водами бескрайнего моря.

Портал последнего туннеля свернулся, надолго — или навсегда — отрезав систему от остальной Вселенной.

Потянулись долгие годы ожидания.

* * *

Океан волновался подо мной — бескрайняя масса вод с вкраплениями тающих льдин. Где-то под этими бесконечными валами, катящимися ряд за рядом к скрытому в дымке испарений горизонту, спешили мне навстречу Тим и Лапочка. Я все отчетливее чувствовал их присутствие, и любопытные щупальца чужих мыслей все явственнее щекотали мой мозг.

Пришло время войны. Вздохнув, я потопал по гулким коридорам в недра корабельного арсенала, чтобы получше подготовиться к встрече с врагами.

Спустя полчаса, когда голоса Тима и Лапочки звучали уже совершенно оглушительно — я даже начал опасаться, что их могут услышать и родители, — я спустился по грузовой эстакаде на полетную палубу нижнего яруса. На мне был комплект настоящей боевой брони, самый маленький из тех, что нашлись в бесконечных рядах личных шкафчиков команды. И все равно он был нелепо велик и собирался в гармошку на локтях и коленях. Внутри бочкообразной кирасы я чувствовал себя горошиной в погремушке. Башмаки были больше размера на три и неимоверно тяжелыми, и ноги в них волочились, как не мои. Псевдомышцы брони я задействовал только на руках, потому что аккумуляторы почти разрядились, и на активацию всего экзоскелета целиком их энергии не хватило бы.

С бомбой на плече я тащился сквозь опустевшие ангары, в которые так и не вернулись вылетевшие из них давным-давно эскадрильи субатмосферников. Распахнутые зевы грузовых лифтов зияли чернотой вертикальных шахт, по которым самолеты поднимались когда-то на стартовые палубы, чтобы взлететь навстречу гибели и славе. Путь мой лежал сквозь анфилады ремонтных цехов, где в полумраке щетинились лесом манипуляторов чудовищные махины рембоксов, скрипели цепями в такт плавному покачиванию корабля в воздушном течении уснувшие под потолком пауки кран-балок. Где застыли печальными остовами мертвых птиц те истребители, что смогли дотянуть до базы после стычек в небесах, но не успели уже вернуться в строй до исхода людей с Андромахи.

Их так и бросили здесь вместе с самой авиабазой, ставшей вдруг в одночасье не нужной никому — и так удачно подвернувшейся нам, когда наш кораблик, полыхнув напоследок в атмосфере планеты сгорающим светлячком, выбросил планер посадочного модуля, который папа, борясь с дикими ветрами низких широт, умудрился посадить на пляшущий в хаосе потоков взбесившегося воздуха сплюснутый тороид размером с небольшой город.

* * *

Планер до сих пор лежал там, на пронизываемой ветрами взлетной палубе верхнего яруса, принайтованный к ней цепкими лианами эластических строп. Пластоперкаль лоскутами сходил с каркаса изломанных крыльев, фонарь кабины давно утратил свою прозрачность и таращился в неспокойные небеса фрактальными зеркалами ослепших фасеток.

Каждую годовщину нашего прибытия на Андромаху, в день нашего второго рождения, папа надевал защитный костюм и поднимался на палубу. Мы с мамой сопровождали его.

Это называется традицией.

На этот раз у меня за пазухой горячим когтистым комком ворочался Васька — подарок родителей. Мы стояли и смотрели на низкое облачное небо. Солнце казалось сквозь вечный полог туч большим бледным пятном.

Где-то высоко-высоко, за облаками, в черноте космоса оставались корабли земного флота. Безмолвные, мертвые. А еще корабли чужих, но снизу ни тех, ни других было не разглядеть, конечно же. Время от времени один из них срывался с орбиты и прочерчивал небосклон всполохом стремительно гаснущего огня, подсвечивая тучи. Иногда, когда с орбиты сходил дредноут или суперкрейсер, падающие корабли пронзали облачный полог и рассыпались искрами в конце своего короткого пути.

Мы смотрели на этот фейерверк и молчали, держась за руки.

Я знал, что когда-нибудь сквозь облака спустится корабль, на котором будет живой экипаж, и заберет нас отсюда. Надо только запастись терпением и подождать.

Мы и ждали — века, если считать по календарю Земли, и десять лет по нашим биологическим часам.

Я провел здесь всю жизнь. Ожидание не тяготило меня, ведь другой жизни я не знал, а мир за пределами нашего небесного дома и Андромахи был для меня лишь знанием, но не реальностью.

Папа говорит, что никогда нельзя терять надежду.

Я и не теряю. У меня ее просто нет, да и не было никогда.

Андромаха — мой дом, и все ее бури, штормы, студеный мороз и опаляющий жар — лишь детали привычной для меня обстановки.

Меня не надо спасать. Я здесь живу.

И у меня даже есть здесь враги, хотя и нет друзей.

* * *

Враги были уже совсем рядом и в нетерпении били хвостами. Надо было поторапливаться, пока ветры не унесли авиабазу прочь от мест, в которых атакелтики как-то могли жить. Папа рассказывал, что вулканическая активность на шельфе острова, который стал домом для наших бывших союзников, снабжает атакелтиков необходимым для фотосинтеза железом. Змеи скорее растения, чем животные, а потому не могут надолго удаляться от острова, иначе обессилеют и погибнут. Они лишены инстинктов хищника и присущего хищникам коварства — тем более странно их вероломство во время Трехдневной войны, которое стоило жизни сотням людей, распыленных на атомы при прорыве каравана коварных мовисов к порталу.

Но сейчас не время для старых обид. Пора воевать.

Подъемники не работали, поэтому на взлетную палубу приходилось топать по грохочущим ступеням крутой лестницы в четыре длиннющих пролета. Клочья запирающей мембраны в дверном проеме хлопали на ветру. Я раздвинул их и шагнул наружу, цепляя косяки широченными наплечниками скелета.

Родители бы не обрадовались, узнав, что я трачу драгоценную энергию из почти пустых накопителей на то, чтобы активировать сервоприводы брони. Поэтому я никогда и не пытался зарядить аккумуляторы доспехов полностью — только-только чтобы экзоскелет мог двигаться и таскать грузы, слишком тяжелые для меня самого.

Обычно это были бомбы — вот как сейчас.

Я выбрался на нижнюю посадочную палубу и потопал к остаткам леерного ограждения на краю обрывающейся в океан бездны. Ветер взревел и ударил в грудь молотом, но я топал ему навстречу, только вперед пришлось наклониться и упираться как следует ногами при каждом шаге. Обломки кораблей и самолетов за долгие годы смело с палубы ветрами, и на пути у меня встречались лишь оплавленные дыры от попаданий энерготорпед с чьих-то — кто теперь знает, чьих именно, — штурмовиков. Я аккуратно их обходил. Бомба с каждым шагом делалась все тяжелее — аккумуляторы экзоскелета разряжались.

Какая-то тень метнулась сбоку, я едва успел заметить ее краем глаза. Васька! Вот же ведь… Выбрался-таки на палубу. Смотри теперь под ноги…

У самого ограждения, у подножия мертвой зенитной турели с поникшими энерговодами плазменных пушек, я опустил бомбу на покрытие и перевел дыхание. Бомба была здоровая, почти с меня высотой. Хороший подарочек для врагов. О, а вот и они!

Змеев можно было разглядеть и без бинокля. Длинные, с половину корпуса авиабазы, мощные тела стремительных очертаний, в общем-то, не были похожи на змеиные. Их изумрудный цвет ярко выделялся на фоне серости океанских волн, по зелени тел бежали волнующиеся разводы, и змеи казались выточенными из малахита. Конические головы на изящном изгибе шей возносились высоко над волнами, и вода расступалась, пропуская атакелтиков в их неудержимом стремлении мне навстречу.

Мои враги словно бы и не подросли со времени нашей последней встречи — видимо, как и мы, пережидали долгую зиму во сне гибернационных камер в своем убежище среди промороженного до самого дна океана.

Змеев было трое. Они всегда прибывали на встречу втроем: Тим, Лапочка и один из их родителей. Родитель был вдвое больше своих отпрысков. Я никогда не видел у взрослых атакелтиков оружия — но малыши задорно плевались струями жидкого огня, которые мало-мало не доставали до днища авиабазы еще в те времена, когда расстояние до волн было вдвое бо́льшим.

Как далеко способен плюнуть огнем взрослый чужак и насколько горячо его пламя, я выяснять не хотел. Обычно родитель оставался поодаль, без проявления каких-либо эмоций наблюдая за нашими играми и не вмешиваясь в них. Потом, когда базу уносило ветром за пределы безопасной для змеев зоны обитания, взрослый аккуратно, но настойчиво заворачивал заигравшихся детей к дому. Взрослые атакелтики были сама забота и деликатность. Я никогда не слышал их мыслей, но в детстве меня это не удивляло, а теперь я склонялся к выводу, что мысленная болтовня — признак незрелости среди змеев, исчезающий с возрастом, когда каждый атакелтик учит себя сдержанности в мыслях и проявлениях чувств.

Взрослый змей двинулся по широкой дуге в обход авиабазы, лавируя среди льдин. Тим и Лапочка в возбуждении одновременно выпрыгнули из волн, поднявшись на шипастых лопастях хвостов во всей красе. Лопасти многочисленных плавников радостно хлопали друг о друга. Зависнув на мгновение в воздухе, змеи рухнули обратно в волны, подняв огромные фонтаны брызг.

— Давай! Давай же! — закричали их голоса в моей голове. И я дал.

Броня почти издохла — надо будет оставить ее на палубе на зарядку, когда отвоюем. Поэтому бомбу пришлось кантовать до самого края. Потом она нависла над пропастью — и кувыркнулась вниз. Стабилизаторы тут же выровняли ее полет, и оперенная капля устремилась к волнам, в которых кружили в нетерпении Тим и Лапочка.

Следом за бомбой с палубы, задрав трубой хвост, сигануло стремительное полосатое тельце.

Я только ахнул — и потянулся поймать.

И, разумеется, потерял равновесие.

* * *

Рев ветра стал оглушительным. Перед глазами проносились, бешено кружась, облака, стремительно удаляющаяся туша авиабазы, волны, растопырившийся звездочкой Васька, снова облака… А где-то внизу, обгоняя нас за счет более раннего старта, но все равно опасно близко, падала навстречу танцующим в ее ожидании змеям стокилограммовая бомба, начиненная невесть чем.

Я ухитрился подхватить котенка под пушистый живот и сгруппироваться в ожидании неминуемого столкновения со свинцово-серой стеной воды, заслонившей весь мир, когда внизу полыхнуло, и ударная волна от вспухшей в волнах полусферы разрыва наотмашь шлепнула меня широкой ладонью, останавливая падение, словно раскрывшийся рывком парашют.

Броня, даже вконец разряженная, погасила основную энергию взрыва и удара о воду.

Правда, сознание я все-таки потерял. И пошел бы камнем на дно в тяжеленном доспехе вместе с зажатым в кулаке котенком, если бы не враги.

Для атакелтиков взрывы и энерговыбросы наших бомб — как хороший массаж или щекотка. Это мы с Тимом и Лапочкой выяснили уже давным-давно — еще в ту пору, когда воевали по-настоящему. Я в ту пору был железно убежден, что именно чужаки повинны во всех наших бедах, и едва во время своего обычного бдения на мостике в роли воображаемого капитана земной авиабазы впервые услышал чужие голоса внутри головы, как тут же бросился мстить. Экзоскелет к тому времени я уже починил, а потому легко вскрыл арсенал, схватил первую попавшуюся бомбу и уронил ее на головы врагам, как только авиабаза оказалась над ними.

На мое счастье, тогда старшего с ними не было. Малыши же, проглотив дозу излучения и энергию взрыва, словно пирожное с кремом, от радости попытались изжарить меня факелами жидкого огня, но дотянуться не смогли и обиженно заныли в два голоса.

Не собираясь слушать их бессловесные причитания в своей голове, я в сердцах как следует наорал на них. О том, как правильно ругаться, я знал все из тех же библиотечных книг, потому что мои папа и мама — люди воспитанные и таких слов вслух не говорят.

Змеи обиделись и обругали меня в ответ. Оказалось, что мы друг друга вполне понимаем — без слов, как-то иначе. Детям всегда проще понимать детей.

Потом мы подружились. А взрослым об этом не сказали. Родители Тима и Лапочки, скорее всего, и так все сразу узнали, но у них, может быть, такие детские игры приняты — а вот нервы своих папы и мамы я предпочел поберечь. Хватит с них и того, что я разгуливаю где ни попадя, а тут еще и такое. На взрывы от наших игр в войну внимания они не обращали — от авиабазы время от времени отрывались обломки и рушились с всплеском в океан. Плюхом больше, плюхом меньше…

То есть это я так считал. На деле все оказалось совсем по-другому.

Тим с Лапочкой выловили нас с Васькой из воды и катали по очереди на спинах до тех пор, пока я в себя не пришел. По очереди — потому что каждому хотелось прокатить на себе своего закадычного врага. Мы с Васькой были не против.

Взрослый атакелтик выдохнул тем временем столб пламени, который лизнул днище авиабазы. Сработала какая-то противопожарная автоматика, и папа догадался выглянуть наружу.

Потом была целая спасательная операция по подъему нас на борт с использованием выносной стрелы крана и целой сбруи из ремней и веревок. И я, и Тим с Лапочкой пришли от всего этого в совершенный восторг — в отличие от родителей.

Я был готов к тому, что мне влетит, и влетит как следует. Посильнее даже, чем в тот раз, когда я построил гауссовскую пушку и насквозь продырявил стенку ангара, в котором проводил полевые испытания.

— Мама, папа, — сказал я, оказавшись снова на продуваемой всеми ветрами палубе. — Я виноват.

Папа обнял меня. А мама сказала папе:

— Говорила я тебе, что эти игры до добра не доведут!

Но сердилась она не по-настоящему и тоже обняла меня, а потом я познакомил их с нашими врагами.

— Дети часто оказываются мудрее взрослых, — говорил папа маме вечером, после того как мы целый день провели на палубе. Родители все это время разговаривали со взрослым атакелтиком, а мы с Тимом и Лапочкой были переводчиками: я передавал слова папы им, а они — старшему змею, а потом все повторялось, только уже наоборот.

А потом змеи провожали нас до самой границы безопасных для них вод и пускали в небо огненные салюты, пока их остров не скрылся из виду.

— Кладовые почти пусты, и кто знает, когда придет помощь, если придет вообще, — папа говорил это при мне, потому что на семейном совете решили, что я уже достаточно взрослый, чтобы ничего от меня не скрывать. — Давно пора рассчитывать только на себя — и надеяться, что мы с чужаками сможем помочь друг другу, если станет совсем плохо. Ведь жили же в мире до этой дурацкой войны. Теперь самое время начать все сначала.

И я был с папой полностью согласен.

* * *

Весна закончилась, наступило лето, и мы залегли в камеры гибернаторов, чтобы переждать огненную бурю, полыхавшую в атмосфере Андромахи долгие шесть месяцев. Осенью мы снова встретились с Тимом, Лапочкой и другими, и я рассказывал им сказки о драконах, которые сочинил сам в полудреме летнего сна.

Когда пришла зима и океан начал схватываться льдом, папа уложил всех нас спать, переписав наши личности в простоватые, но надежные хранилища памяти вакуумных роботов-рудокопов.

Ни один разум не выдержит сна длительностью в сто лет. Личность должна сохранять сознание, чтобы не надломиться, — а раз наши собственные хрупкие тела приходится заточать почти на век в гибернационные морозильники, вполне сгодятся тела искусственные, пусть даже в их позитронном мозге и маловато пространства для того, чтобы наши «я» могли развернуться там полностью. Большая часть того, чем мы являемся, будет спать внутри памяти роботов — но связь с миром сохранится, и рассудок сохранится тоже.

Папа делал так каждый раз, когда приходила зима, — просто за столетие воспоминания эти тускнели, превращаясь в сны, в которых механические пауки пьют ускользающее тепло далекого солнца под небом, полным звезд, которых я никогда не видел наяву.

Сквозь заиндевевшую пластину визора гибернационной камеры я посмотрел гроздью своих новых глаз на собственное спящее лицо и пожелал сам себе спокойной ночи. А потом, ловко перебирая десятком суставчатых ног, отправился на верхнюю палубу, где уже ждали меня папа и мама.

И мы вместе стали смотреть, как на застывший океан осыпаются снегом замерзающие облака, открывая черное-пречерное небо, полное звезд.

Котенок прыгал рядом и ловил лапами снежинки.

«Все будет хорошо, — подумал я. — Ведь скоро снова наступит весна».

И от этой мысли очень захотелось улыбнуться.

…и не только

И. А. Даль. Бесконечно простой разум

Доктору Саксу — с уважением и признательностью

0. Новичок

Три ключа к победе: терпение, старание, настойчивость. Новичок обладал этими качествами в избытке. Ему недавно исполнилось двадцать пять. С точки зрения земно-водных, зрелый возраст — четверть века. Но вообще-то это около двух юпитерианских лет. «Сущий младенец» — скажет скайбо[1]. И будет прав.

На планете Земля-Вода таких, как Новичок, раз-два и обчелся. Потому что талант в сочетании с характером, помноженный на работоспособность, — это гений. В четырнадцать лет Новичок получил докторскую степень по лингвистике. В шестнадцать добавил к ней степени по математике, физике и антропологии. Парочка забавных идей, вроде непромокаемых сигарет, к двадцати годам сделала его богачом. Он был нарасхват, по ВТВ[2] его показывали чаще, чем Президента. Он был. А затем пропал. Исчез. Улетучился…

Скайбо гениями не удивить. Это для земно-водных «гений» означает «совершенство». В Солнечном же Круге — лишь кучу дополнительных обязанностей. И науки у скайбо другие, ближе к искусству. Новичок за месяц выучил солингву — этого никто не заметил. За неделю разработал новый дизайн жилого купола — его попросили пожить там месяц-другой, для испытаний. И так во всем…

А Новичок вовсе не из прихоти бросил родную планету, любимую работу и женщин. Его манил философский камень постинформационного века — Искусственный Интеллект. Автоматические системы управления — от глобальных энергетических и навигационных комплексов до младенческих биочипов, — всемогущие, всеведущие, окружали человека около двух веков. Но десятилетия поисков и трудов так и не привели к созданию интеллекта, равного человеческому.

Новичок бился над проблемой Искусственного Разума уже пять лет. Созданная им машина смогла пройти тест, а затем — и антитест Тьюринга. Ему вручали какие-то премии и награды, а он лишь досадливо морщился: «Не то! Совсем не то…» С Разумом эти игрушки не имели ничего общего.

И однажды Новичок понял: ключ — не в машине, ключ — в человеке. В сверхчеловеке! А сверхлюди живут наверху, и это — скайбо. Новичок отправился к ним.

Встреча со сверхлюдьми оказалась сродни ледяному душу. Ничего сверхчеловеческого — они просто другие. Язык, быт, уклад жизни, родственные связи, обычаи и… машины. Скайбо доверяли машинам только по мелочам: подсчитать, свести, дать справку. До остального они предпочитали доходить своим умом: увидеть, услышать, пощупать, обдумать, обсудить, сделать выводы. При бешеном темпе жизни — неспешные путешествия, многолюдные собрания, неторопливые беседы у огня… какие-то музыкально-поэтические ристалища, кодексы и дуэли — космическое средневековье, да и только!

Скайбо отнеслись к Новичку как к милому непосредственному малышу, заявившемуся на работу к донельзя загруженным взрослым. С ним нянчатся между делом, улыбаются, угощают леденцами, смотрят сквозь пальцы на шалости, но целовать плюшевого медвежонка или вместе рисовать солнышко не станут: недосуг. Временами Новичок с трудом сдерживал отчаянный вопль: «Да что вы за люди такие?!»

И вот однажды Новичок за компанию попал в «Приют скитальцев» на Церере. «Приют» — самое популярное место встреч скайбо между Меркурием и Эридой, за исключением разве что «Олимпийского Купола» на Марсе, да еще, пожалуй, «Оси Любви» на орбите Венеры. Скайбо любят истории. Они редко собираются вместе: Солнечный Круг велик, а их совсем немного. У каждого множество неотложных дел и важных обязательств — времени едва хватает, но, собравшись вместе, они рассказывают истории. Такие же разные, как они сами — юные стажеры из абордажных команд или порыжевшие на космических трассах обер-координаторы. Гости «Приюта» часто меняются: кто-то появляется, кто-то исчезает… Неизменными остаются свежий воздух, чистая вода, вкусный чай и док Грижас — старейшина собраний. Дружеские беседы, лихо закрученные истории, трогательные признания — чего только не услышишь в «Приюте». Но последнее слово остается за старейшиной: ему ведь и вправду исполнилось сто десять в прошлый четверг.

Едва познакомившись с ним, Новичок подумал: «То, что надо! Этот сморчок знает о сверхразуме все!» Док Грижас оказался самым именитым нейрофизиологом Солнечного Круга…

1. Растворимый гений

«Приют Скитальцев» бурлил: все делали ставки. Ируро Джаванте и Саймон Пегг, чемпионы вакуум-до, сошлись в поединке. Формальным поводом к дуэли послужила сущая ерунда: Джаванте четыре раза подряд обошел Пегга в скоростном дайвинге. Сразу после заплыва Саймон, вытирая шедшую носом кровь, обвинил Ируро в применении анаэробных стимуляторов. Джаванте вскипел. Слово за слово, и оба десантника из команды рейдера «Кокосовый Капитан», надев легкие скафандры и прихватив секундантов, покинули купол.

Получасом позже Пегг и Джаванте плечом к плечу вошли в каминный зал «Приюта». Новичок даже привстал, его распирало любопытство. Выглядели десантники неважно: физиономию Саймона основательно перекосил желвак на скуле, левая рука Ируро болталась плетью, но правой он аккуратно поддерживал товарища, хромавшего, казалось, на обе ноги. С кряхтением оба умостились в креслах у камина и приняли по большой кружке лучшего болеутоляющего — липо-ромашкового чая.

Какое-то время беседа шла о вакуум-до, затем перескочила на дуэли. Сторонники древнего обычая, в основном молодежь, настаивали на его необходимости в качестве антисуицидального предохранителя. Противники, все как один — старики, ворчали, что, мол, «милые бранятся — сразу вешаться», и советовали полагаться на куда более действенные дезагрессанты. Спор то усиливался, то затухал. Белый шарик Солнца уже коснулся вершины Пик-Гамбургера, венчающего церерский горизонт, когда слово взял док Грижас:

— Не сочтите меня пацифистом, друзья мои, — тут все разом умолкли, — но отчего вопрос ставится «или-или»?

— То есть, док, вначале глотнуть вашего патентованного «ДезаGGрессанта-VII», а уж потом идти дубасить друг друга: медленно, торжественно и печально, — съязвил Новичок, и все, включая Грижаса, рассмеялись.

— Не совсем так, — ответил док. — Потому что самые опасные дуэли происходят не между нами, а внутри нас.

Он поставил кружку с чаем на столик и продолжил…

* * *

В мой кабинет Рэя внесли в спецкоконе трое социал-комиссаров. Я о таком разве что в учебниках читал, но видел впервые.

— Привет, док! — сказал старший из них, рослый мужчина по имени Свенсон. — Куда это класть?

— Я тебя, мать твою так-перетак, за «это» на куски порву! — пробубнил в потолок спеленатый по рукам и ногам Рэй, висевший в трети модулора[3] от пола. Судя по всему, ему уже ввели дозу GG-VI, но, к моему удивлению, агрессию она не обуздала. — Всех вас, козлин драных, вызову на дуэль и порву на хрен! Всех!

Свенсон только вздохнул: было заметно, что этот «клиент» достал его до самых печенок.

— Друзья-комиссары, — обратился я к охране, — не могли бы вы оказать мне любезность и снять… э-э-э, это устройство.

— Шутите, док? — поднял бровь Свенсон. — Он и вправду опасен. Мы вшестером его едва уняли.

— Я настаиваю!

— Хм-м, тогда пеняйте на себя.

— И барабаны верните, сволочи! — подал голос узник.

Свенсон нажал кнопку на поясе: фуллереновая оболочка, распавшись на плети, свернулась клубком, который сам прыгнул ему в руку. Комиссары тут же, как по команде, отступили назад — к двери, подальше от копошащегося на полу человека.

— Г-р-ррр, — только и сказал на это Рэй, энергично растирая затекшие конечности. — Попомните у меня! Звер-рье! Барабаны верните!

— Поаккуратнее с ним, док, — посоветовал на прощание Свенсон, и троица покинула нас, стараясь не поворачиваться к Рэю спиной.

— Добро пожаловать в «Приют», — приветствовал я необычного пациента. Его глаза, на мгновение задержавшись на мне, принялись шарить по кабинету. Оставалось лишь надеяться, что не в поисках оружия. — Меня зовут доктор Грижас. Я — нейрофизиолог. А вы, должно быть, Рэй Мейби. Весьма о вас наслышан.

О да, я был весьма — и даже более чем наслышан! Внешность Рэя производила обманчивое впечатление: невзрачный на вид, невысокий человечек с бесцветными волосами и бегающими черными глазками являлся ведущим сис-диспетчером Флота, блистательным вог-барабанщиком и самым «прославленным» дебоширом Солнечного Круга.

Лучший диспетчер Флота: тридцать шесть благодарностей за спасение экипажей, десантников, кораблей, куполов и — пятьдесят три взыскания. Девять наград «Признание Публики» на музыкальных фестивалях и — сто восемь приводов в Социал-Комиссариат. А еще триста две дуэли и прозвище «Непобедимый Рэй», девятьсот девятнадцать жалоб на «вербальную агрессию», «имущественную агрессию» и даже «шуточную агрессию»… Определенно, Рэй Мейби был самым невыносимым членом общества скайбо. И общество направило его ко мне.

— Ладно, док. Чем займемся? Душу из меня вынимать будете? Или промывать мозги? Это зря! Вынимали-мыли не один раз, и без толку. Джат Ганди, Сербан Кристеску, Аманта Колл…

Я слушал раздраженный, хрипловатый голос Рэя, называвшего имена моих лучших учеников, и напряженно думал.

— Говорю вам: ничего не вышло. И не выйдет! Алло, док, вы меня слышите?!

— Да-да, продолжайте, — главное, чтобы он не останавливался.

Глубоко под блестящей, взрывоопасной, шутовской оболочкой скрывался серьезный, талантливый человек — и этот человек был в отчаянии. Оболочка уже успела отломать правый подлокотник кресла, сбить им картину со стены, пнуть ковер, поскрипеть зубами, произнести все бранные слова, которые я знал, и с полсотни тех, о которых даже не догадывался.

Диагноз Рэя не оставлял сомнений: сверхпроводимость нервных волокон. Именно это позволяло ему великолепно справляться с работой диспетчера и побеждать на дуэлях за счет аномально быстрых рефлексов и реакции. Но главным образом благодаря импровизациям, внезапным и, как сам Рэй их описывал, «безумным» ударам. Удары были настолько неожиданны, что почти всегда заставали противника врасплох.

— Так что делать, док? — снова и снова спрашивал меня Рэй. — Кем мне быть: шутом гороховым или зомби? Док! Ну не молчите же, док!!!

Именно так и стоял вопрос: остановить, и то всего лишь на час-другой, джинна-разрушителя можно было только сверхдозой GG-VI. При этом Рэй превращался, как он сам считал, в «зомби» — тихого пришибленного человечка без проблесков таланта. Даже вог-барабаны и те не вызывали у него особого интереса. Вог-музыка в исполнении накачанного лекарствами Рэя превращалась в затейливые, виртуозно исполняемые мелодии — и не больше. Жить как посредственность Рэй не мог — и не хотел.

— Рэй, я только что закончил синтез GG-VII, оптимизированного под вашу ускоренную биохимию…

— Ну не стойте же, док, вводите немедленно! — воодушевился он. — Да что же вы копаетесь!!!

Пробная доза показала необычайную чувствительность Рэя к препарату. Под ее воздействием он на целых девять часов освободился от власти своего странного гения. Музыка и та зазвучала живее. Нет, то не были прежние гениальные импровизации, доводившие слушателей до экстаза, но все же… После столь удачной пробы я, собрав в фарма-синтезаторе недельный допинг-пакет, вручил его Рэю:

— Принимайте каждые двадцать четыре часа, перед едой. И все будет в порядке.

— Отлично, доктор! Большое вам спасибо! Мне уже можно вернуться домой?

— Давайте не будем спешить, Рэй. Поживите еще недельку в «Приюте». А там видно будет…

На следующий день Рэй явился ко мне с подбитым глазом и распухшей губой.

— А все ваше тормозное зелье! — мрачно заявил он, осторожно ощупывая синяк, переливавшийся всеми цветами марсианского заката. — Какой-то щенок-стажеришка вызвал «Непобедимого Рэя» на дуэль и разделал его, как бог черепаху…

— Вы расстроены из-за этого?

— Да нет же! — отмахнулся Рэй. — Мальчишка просто дурак. Но это состояние еще хуже, чем одержимость или даже зомбирование! Ни рыба, ни мясо — ни летать, ни ползать! Может, получится оставить что-то одно, док? Как насчет того, чтобы изобрести какой-нибудь GG-VIII?

— Все не так уж плохо, друг мой. Тесты на диспетчерском тренажере показали, что скорость вашей реакции ничуть не уменьшилась.

— Да, но моя музыка! — его кулаки сжались. — Ну… вы понимаете, о чем я…

— Не беспокойтесь, Рэй. Именно чтобы помочь вам, человечество еще в незапамятные времена изобрело одну занятную штуку.

— Какую?

— Она называется «календарь».

— При чем здесь календарь?!

— Сейчас я вам все объясню.

Следующие годы стали для Рэя счастливыми: он освободился от власти неконтролируемого гения и сейчас занимает пост Шеф-Диспетчера — высший на Флоте. Создал собственную Скай-Семью и стал отцом. У него множество друзей, которые ценят в нем человека, а не только записного дуэлянта или безумного барабанщика.

Принимая лекарство пять дней в неделю, Рэй остается самим собой: движения его четки, мысли — ясны, поступки — обдуманны, без следа прежней порывистости. Буйная феерия музыкальных импровизаций, победных дуэлей и шокирующих поступков осталпсь в прошлом… Но когда Рэй чувствует, что ему чего-то не хватает, что фармацевтическая маска «полезного члена общества» начинает прирастать, въедаться в его душу, он «отпускает штурвал». И тогда по выходным, когда действие GG-VII заканчивается, со всех концов Солнечной на его концерты мчат экспрессы с фанатами.

* * *

— Док, вы хотите сказать, что величайший вог-музыкант нашей эпохи Октопус Эр и этот замшелый бюрокретин Шеф-Дисп — одно лицо?! — воскликнул кто-то из стажеров.

— Тс-с-с! — приложив палец к губам, громко прошептал док Грижас. — Эту историю следует хранить в секрете: среди нас могут скрываться его поклонники…

— Да-да… Точно… Верно… В секрете… — нестройно согласилась компания. И все, как один, отвели глаза.

«Так-так, — прищурился Новичок. — Катализаторы и ингибиторы или их виртуальные аналоги. Не слишком ли просто все получается? Слишком просто…»

2. Человек из прошлого века

Ларс Баграм и Саша Чанг, первый и второй пилоты рейдера «Шантеклер», спорили о путешествиях во времени. Остальные — по настроению — поддерживали спорщиков. Чай из липо-ромашки почти остыл, угли в вирт-камине подернулись голубоватым пеплом, кое-кто уже начал собираться на боковую, когда док Грижас обратился к Ларсу и Саше с вопросом:

— Простите, что вмешиваюсь, друзья мои. Но доводилось ли вам встречать путешественников во времени?

— Нет! Нет, конечно, — дружно отозвались спорщики.

А кто-то, возможно, Новичок, ехидно добавил:

— Ерунда, быть такого не может!

— Вы затронули любопытную тему, — сказал док. — Что может и чего не может быть в жизни? Сейчас модно быть скептиком и не верить ничему, что не укладывается в рамки научной картины мира…

Он сделал внушительную паузу, долил в кружку чаю и продолжил…

Дайсон Форд был само обаяние — добрый, искренний, вежливый человек. Вот только никто не знал, кто он и откуда. Его привезли ко мне в «Приют» стажеры: случайно натолкнулись на бот, дрейфовавший в Зоне Опасных Полетов. Приняли на борт человека, назвавшегося Дайсоном Фордом, и передали в руки одного из моих учеников, Хироки Такахаши. Хироки, понаблюдав за пациентом, направил его ко мне.

В истории болезни Хироки оставил загадочную запись, так непохожую на его обычные, четкие диагнозы: «Человек из прошлого (?!). Биография — подлинная (см. базу данных «Катастрофы-XXI»). Спутанность сознания, дезориентация во времени. Ретроградная амн., симуляция (?). Др. следов нет. Хроноклазм (?!!)».

Дайсон, румяный седой мужчина, вошел ко мне в кабинет, сердечно улыбнулся и сказал:

— Привет, док! Отличное у вас тут местечко!

Представившись и усадив его в кресло, я начал задавать вопросы. Он охотно отвечал: «Имя? — Дайсон, но вы можете называть меня Дайс, док. Фамилия? — Форд…»

Дату и место рождения — купол в марсианском Полярном Бассейне, имена родителей, координатную карту Скай-Семьи, личные коды назвал без запинки. Рассказал о школьной жизни, упомянул о подготовке в Колледже Флота и стажировке в системе Нептуна. Он помнил названия кораблей, на которых служил, маршруты, базы, имена друзей… Обычная жизнь, но, вспоминая молодость, Дайсон рассказывал о ней как о настоящем, а не прошлом.

— Какой сейчас год, Дайс? — небрежно спросил я.

— Девяносто пятый. А что? — ответил он и продолжил: — …и, заткнув этот азотный фонтан, мы отправились на базу «Протей» с полными баками.

Я внутренне насторожился: знаменитая «Битва Фонтанов» отгремела полвека назад — еще до моего рождения. Сейчас это всего лишь исторический факт…

— Дайс, сколько тебе лет?

Он на секунду задумался и ответил:

— Семнадцать. В следующем году буду поступать в Академию.

Посмотрев на этого пожилого мужчину, почти старика, я сделал то, чего до сих пор себе не простил.

— Вот, возьми, — я сунул ему в руку зеркальце. — Взгляни и скажи, что ты видишь?

Дайсон спокойно взял зеркало, поглядел в него, уронил на пол и, смертельно побледнев, забормотал:

— Док… Что… Что со мной? Это шутка, да? Нет, это сон! Я ведь не сошел с ума, док?..

— Эй, эй, Дайс! Да не волнуйся ты так! Это какая-то ошибка. Ошибка! Дыши глубже. Ты спокоен… Спокоен. Это ошибка…

— Правда? — неуверенно спросил он и, закрыв глаза, с облегчением вздохнул, а я тем временем спрятал в карман предательское зеркало.

Через пару минут, открыв глаза, Дайсон Форд увидел меня и радостно улыбнулся.

— Привет, док! Отличное у вас тут местечко! Поговорим? — он не узнал меня.

— А мы разве не встречались раньше? — спросил я.

— Нет, док! Да, и где бы мы могли встретиться?

— Тогда почему ты называешь меня доком?

— Ну-у… Вы ведь доктор, нет?

— Да, но ты говоришь, что не видел меня раньше.

— Ах, вот оно что… Вы говорите как доктор и выглядите… ну и кабинет тоже.

— Я доктор Грижас, нейрофизиолог.

— Да-а?.. У меня что-то с нервами? И вообще, что это за место?

— А ты как думаешь?

— Ну, людей почти нет. Тихо, спокойно… Значит, не база. Медицинский рекреатор, что ли? Но я-то что здесь делаю?! Чувствую я себя отлично. Может, я у вас работаю?.. Но кем? Не-ет, по глазам вижу — не то… А если нет, значит… получается — лечусь… Я — пациент?! Так, док? С ума сойти! Что-то мне не по себе… Может, это все розыгрыш?

— Нет, Дайс, не розыгрыш. Давай-ка проведем парочку тестов.

— Конечно, док, — согласился он с улыбкой. — Без проблем!

Тесты на умственное развитие показали замечательные способности. Сообразительность, наблюдательность, логика — все выше среднего. Дайсон свободно решал и сложные навигационные задачи, и этические головоломки. Его научные познания застыли на уровне отличника-стажера со склонностью к логоматике, солографии и биохимии.

Я подумал и спросил:

— Дайс, перечисли-ка мне все освоенные планеты и расскажи о них.

Он без запинки выдал список планет: названия, массу, климат, историю освоения.

— А это что такое? — спросил я, включив голо-фото Марса.

— Это? Проект «Зеленый Марс», — ответил он. — Мы будем для него азот добывать.

— Присмотрись получше, Дайс, — сказал я. — Это не симуляция, а фото. Проект «Зеленый Марс» завершен десять лет назад.

— Ну вы и шутник, док! Проект рассчитан на сорок лет!

— Вот именно.

— Да как такое возможно?!

Подключив мнемограф, я обнаружил поразительный случай утраты памяти о событиях, случившихся после того, как ему исполнилось семнадцать. Все воспоминания неукоснительно стирались ровно через пять минут. Если Дайсон Форд не был гениальным актером-самоучкой или земно-водным шпионом, он и вправду жил прошлым. Слова, чувства, детский восторг при виде технических «новинок» («Ух ты, док, а я и не знал, что мнемографы уже запущены в серию!») и мучительные попытки осознать увиденное были нормальной реакцией юноши, затерявшегося в девяностых годах прошлого века. И вот он лицом к лицу столкнулся с Будущим, которое должно настать для него через пятьдесят лет…

Видно было, что Дайсон устал: раздираемый противоречиями, он раздражался и нервничал. Я нажал пару кнопок, и спустя несколько минут из столовой донесся аппетитный запах. Прозвенел звонок к обеду. Форд облизнулся, воскликнул: «Пора обедать, док!» — и с улыбкой вышел из кабинета.

Оставшись один, я сделал запрос о его личности и получил краткий, безнадежный отчет Поисково-Спасательной Службы: «…на маршруте Оберон-Европа 09.06.99 в 00:19:27 SMT исчез рейсер «Апельсиновый кот». Следов катастрофы, аварийных маяков, спасательных ботов не обнаружено. Капитан-навигатор — Роберт Лавров, пилот-навигатор — Дайсон Форд, сорок восемь пассажиров… Считать пропавшими без вести…»

Вот и все, что удалось узнать: остальное Дайс мне уже рассказал. Сидя в кресле, я думал о его жизни, затерянной во времени. Человек без прошлого — в будущем…

На следующий день я показал ему отчет. Бегло просмотрев распечатку, он повернул ко мне напряженное лицо:

— Шутки в сторону, док! Это разве обо мне?! Я ведь только собираюсь учиться на пилот-навигатора… Док, верьте мне! Верьте…

Я заподозрил психофугу: не скрывается ли чудом спасшийся в катастрофе Дайсон за завесой амнезии от чего-то ужасного, невыносимого для памяти? Мы провели обследование, включавшее тесты с использованием «сыворотки истины», «гипно-нитей» и ретроградной ментоскопии. Если существуют подавленные воспоминания — они всплывут. Ничего.

У Дайсона не было ни средств, ни причин притворяться. Нарушения памяти — постоянны и необратимы. Неясно только, почему последние несколько десятков лет никто из скайбо нигде не встречал человека по имени Дайсон Форд?.. Может, он жил среди земно-водных? Я связался с Дипломатическим Корпусом и получил ответ: «Земно-водные службы не располагают информацией об интересующей вас личности».

У меня не осталось ни одной психологической лазейки, ни единого терапевтического рычага. Формально Дайсон Форд был мертв: ни одна из Скай-Семей не интересовалась им, друзья-стажеры ничего о нем не помнили. Но передо мной в обличье пожилого мужчины сидел испуганный, заблудившийся во времени стажер из прошлого века…

Дайсон никогда не жаловался на одиночество, но, работая в оранжерее или лабораториях, плавая в бассейне, играя в шахматы, прислушиваясь к разговорам гостей «Приюта», он выглядел одиноким. И все чаще бесцельно слонялся по куполу, чувствуя унижение: все эти уловки и занятия годились разве что для детей, его-то ими не проведешь. Он очень старался понять, вжиться, влиться в стремительное течение времени нашего века и не мог. Не мог дотянуться. Человек нуждается в Смысле и Цели: у Дайсона их не было.

Наверное, я мог бы организовать для него несколько сеансов психодрамы или призвать прошлое, погрузив Дайсона в Вирт, где он почувствовал бы себя естественно. Но это было бы жестокостью. Нельзя создать для человека вымышленный мир, нельзя законсервировать Реальность. Человек без будущего — мертв. Обречен быть перемолотым мясорубкой времени…

И тогда я отдал ему Стартовый Ключ.

* * *

— Вы!.. Как?!. Что вы сделали?! — хором воскликнули собравшиеся.

— Я отдал ему Стартовый Ключ.

У камина воцарилось молчание. Отдать Ключ! Это даже больше, чем отдать сердце или душу. Стартовый Ключ для скайбо — это… Это просто немыслимо: скайбо отдал свой Ключ! Отдал незнакомцу, чужаку.

— Он улетел из «Приюта» в тот же день, — сказал Грижас. — И больше его никто не видел. Спасатели примчались ко мне: исчезновение личного бота на надежном, проверенном маршруте Церера — Европа — неслыханное дело. Ни следов катастрофы, ни маяков. Дайсон Форд, кем бы он ни был, вернулся туда, откуда пришел.

— Так вы полагаете?.. — начал было кто-то.

— Не знаю, друзья мои. Ничего нельзя знать наверняка. Время — странная штука. Поэтому я — надеюсь!

«Я тоже надеюсь, — подумал Новичок. — Надеюсь, старина док не выжил из ума… Подумать только: путешествия разума во времени! Детские сказки». Но он остался в «Приюте»: чай и вправду был вкусным.

3. Абстракция высшего порядка

Дважды в год «Приют Скитальцев», и в обычное время не пустующий, наводняет толпа залетных гостей. Причиной тому «Кубок Вааля» — турнир по о’льфу. Новичок еще никогда не видел скайбо столь возбужденными. «Приют» лихорадило, как горящий муравейник.

За последние полвека популярность о’льфа приобрела угрожающие масштабы. «О’льф… О’льф! О’льф!!!» — добрая треть жалоб в Социал-Комиссариат на «небрежение супружеским долгом» связана с о’льфом. Это тем более странно, что сама по себе игра незамысловата до крайности, Новичок видал нечто похожее на Земле-Воде. О’льф так же отличается от изысканных абстракций фракт-шахмат или сложнейших умопостроений алге-бриджа, как химические ракеты — от адронных скай-рейсеров.

Человеческий разум на диво неприхотлив: бугристое поле-«грядка» с восемнадцатью «кратерами», светящийся мячик-«звезда», набор клюшек — вот, оказывается, и все, что нужно для счастья.

Затаи дыхание… Примерься… Удар! Яркая звездочка мяча поднимается все выше над горизонтом астероида, пока не затеряется вдали. Все, можно вдохнуть, взять пеленг и отправляться на поиски в надежде, что мячик лег ближе к кратеру, чем к орбите Плутона.

Во время удара придется обходиться тем воздухом, что успел вдохнуть, поднимая клюшку. Это так и называется — «на одном дыхании». Конечно, правила допускают три попытки — «три дыхания», но после них кислород отключается, и игрока, чаще всего в бессознательном состоянии, удаляют с грядки. Для опытного участника пройти все кратеры на одном дыхании — дело чести. Кое-кто из страстных поклонников о’льфа даже дома, в спальне пытается пройти… э-э-э, всю дистанцию «на одном дыхании», и некоторым это даже удается…

Кипение страстей болельщиков — «Ды-ши! Ды-ши! ДЫ-ШИ-И-И!!!» — несокрушимая выдержка игроков, ледяная беспристрастность судей, неожиданные взлеты, опасные падения — все это есть на соревнованиях. Самое интересное, впрочем, происходит после салюта в честь победителя, когда тот, в обнимку с «Золотым Кубком Вааля», отправляется в недельный «Тур Почета»…

Выбывшие участники турнира собираются в каминном зале «Приюта», «дабы испить до дна горькую чашу»… И это не метафора, поскольку док Грижас в такие дни обильно приправляет липо-ромашковый чай «Кедровой Горькой», и никто не спрашивает сахара. И именно перед ними, проигравшими, приоткрывается завеса, окутывающая самый популярный спорт Солнечной.

Новичок, «вылетевший» еще в первом туре, устроился на ковре, поближе к креслу доктора. Допив третью кружку и накинув на колени теплый плед, док Грижас сказал…

* * *

Началась эта история с, казалось бы, заурядного случая «земно-водной лихорадки», когда, проснувшись поутру, юный скайбо внезапно ощущает неодолимую тягу. Тягу вернуться на планету, с которой нас вышвырнули когда-то на просторы Солнечной. Ближе к вечеру активность мозга возрастает, температура поднимается, и больного одолевает жажда мести: к примеру, снарядить десяток списанных ботов с адронными реакторами, подогнать их к границам радиационного пояса и устроить земно-водным небольшой апокалипсис, содрав с планетки озоновый слой…

Моего пациента звали Олаф Квелле, и он был стажером профессора Вааля, известного логоматика. Уловив некую странность в поведении ученика, профессор привез его ко мне.

— Хо-хо-хо, вот они — герои проволочного века, великие умы, додумавшиеся до передачи энерджи по проводам! — заявил юный мститель Квелле, переступая порог кабинета. Он пребывал на стадии «мизантропического сарказма». — То они делят землю, то — углеводороды, теперь взялись за воду… И всего-то им мало! Проклятые земно-водные!

Заскрежетав зубами от ненависти, Квелле бросился в кресло и, не обращая на меня внимания, погрузился в вычисления, приговаривая: «Так-так… Еще пятьсот тераватт — по касательной… Я вам покажу полярные сияния, твари земно-водные!..»

— Доктор Грижас?

Увлекшись пациентом, я чуть было не упустил из виду его спутника, а не заметить профессора Вааля было трудновато. Даже для скайбо он был необычайно высок ростом, почти модулор, и, чтобы пройти в дверь, ему пришлось пригнуться. Порыжевшая от долгих лет в Пространстве борода и грубоватые, словно высеченные из лунного базальта, черты лица придавали ему сходство с Пращуром Гиком, от которого детишки ждут подарков к Параду Планет [4].

— Здравствуйте, профессор Вааль. Рад встрече с вами. Проходите, присаживайтесь, — я жестом указал на кресло.

Он повел себя странно… Очень странно, но в тот момент я не обратил на действия профессора должного внимания. Бросив острый взгляд куда-то за мою спину, Вааль тремя широкими шагами пересек кабинет и, миновав оба кресла с диваном, устроился на кушетке. При этом он ни на секунду не переставал напевать веселенький мотивчик «Девочки-Венерочки».

— Профессор, пожалуйста, расскажите, что случилось с молодым человеком.

— Ха! Ха-ха!! «Человеком…» — пробурчал Квелле. — Я вам покажу «человеков»… Еще шестьсот тридцать гигаватт и полный привет вам, человеки!..

— Доктор Грижас… — сказал профессор Вааль и замолчал, уставившись куда-то в потолок.

— Ну что вы, профессор! Можно просто Альберт.

— Альберт… Видимо, это моя вина. — Вааль глубоко вздохнул. — Сейчас я вам поясню…

Объяснение заняло минут пять и велось на зубодробительном жаргоне логоматиков. Каждое отдельное слово звучало знакомо, но понимать общий смысл этих абстракций мой скромный разум категорически отказывался. Для себя я уяснил только одно: группа Вааля вычислила нечто такое, отчего у бедняги Квелле случился нервный срыв. Что ж, с учеными такое случается сплошь и рядом.

— Профессор! — попытался вклиниться я.

— Что?

— Как давно у вашего подопечного начали проявляться признаки лихорадки?

— Только сегодня. Раньше ничего такого не замечал, — ответил профессор, размеренно качая ногой в такт внутренней мелодии. — И сразу к вам. Ведь это не очень опасно, Альберт?

— Это вообще не опасно. За три дня справимся. Только вы его потом не нагружайте.

Профессор с облегчением вздохнул и улыбнулся:

— Альберт, вы меня успокоили! Спасибо, доктор!

— Может, стоит… устроить им… плазменный шторм… на экваторе?.. — пробормотал Олаф Квелле и задремал.

Никогда еще я так не ошибался. В следующие три дня группа профессора Вааля в полном составе очутилась в изоляторе «Приюта» с признаками лихорадки в острой стадии. С трудом утихомирив еще троих неистовых борцов против земно-водного гнета, я вернулся в кабинет, где меня дожидался сам профессор. Сидя на кушетке, Вааль мурлыкал себе под нос очередную песенку — «Я на Солнышко лечу».

— Что с моими мальчиками, Альберт?! — с трудом прервавшись, спросил он.

— Пока не знаю. Разве что вы сможете просто и доступно объяснить, чем именно вы занимались.

— Просто?

— Да.

— Доступно?..

— Именно!

— Мы вычисляли алгоритм для построения Хеш-Монолита, — сказал профессор и замолчал.

Ах, вот оно что! Да-да, теперь мне осталось только выяснить, что такое «Хеш», а заодно уж и «Монолит»…

— Профессор Вааль!

— Да, Альберт? — прикрыв глаза, он с отсутствующим видом шевелил пальцами: «Та-та-та. Та-та-та-та-а-а…» Несмотря ни на что, музыка царила в его душе.

— Профессор, с вами все в порядке?

— Что вы имеете в виду, Альберт?

— К примеру, забавную — спору нет! — манеру напевать, когда ваши ученики теряют рассудок. Или странные движения: как будто вы не пользуетесь зрением. Как вы вообще сумели довести бот до «Приюта»?!

— А, так вы заметили? — будничным тоном сказал Вааль. — Со мной это происходит уже больше года. Да-да, «земно-водная лихорадка» — только начало, Альберт. Именно поэтому я здесь. Вместе мы попробуем их остановить.

— Кого «их»? — тупо спросил я.

— Теневые Числа.[5]

И он поведал мне о Числах.

Сложно даже предположить, где и когда началась их история, да и было ли начало? Возможно, наша Вселенная началась с Теневых Чисел. Дело не в системе исчисления: Теневые Числа можно обнаружить где угодно. И каждое из них таит в себе макрокосм информации. Группа профессора Вааля замахнулась на создание Хеш-Монолита — симбиотической функции, способной внедрить Теневое Число в человеческий разум. Совместить абсолютный порядок вселенной Чисел с хаосом внутреннего мира Человека, создав тем самым совершенно новый тип интеллекта.

— Хеш-Монолит работает, — завершил рассказ профессор. — Новый тип интеллекта действительно существует, но…

— Но что?! — воскликнул я. — Что происходит?

— Даже не берусь описать. Очень сложный комплекс ощущений. Давайте-ка лучше проверим его, и заодно меня, на чем-то простом и очевидном.

Я вынул из вазочки на столе живую розу и протянул ему. Он принял цветок и методично, как кибер-зонд, ощупал его.

— Длина объекта примерно одна десятая модулора, — комментировал свои действия профессор. — Эллипсоидная форма красного цвета с зеленым линейным придатком.

— Все верно, — сказал я ободряюще. — Как вы полагаете, на что это похоже?

— Трудно сказать… — Вааль выглядел озадаченным. — Простая симметрия, как у правильных многогранников, отсутствует… Хотя, возможно, симметрия этого объекта — более высокого порядка… Это может быть… растение.

— Может быть? — уточнил я.

— Да, наверное…

— А теперь понюхайте!

Мое предложение поставило его в тупик: чем может пахнуть симметрия высшего порядка? Профессор все же последовал моему совету и поднес «объект» к лицу.

— Чудесно! Великолепно! — воскликнул он. — Чайная роза. Какой аромат! — И начал напевать «Где дикие розы цветут…».

«Реальность, — подумал я, — если реальность для него — набор абстракций, то, может, другие органы чувств…»

— Музыка? Вы ориентируетесь с помощью музыки?

— Да, Альберт. Музыка наполняет весь мир. Музыка — это гармония… Гармония помогает ориентироваться в пространстве — я никогда не заблужусь в Солнечном Круге, пока способен слышать и петь.

Я показывал ему изображения на голофото, мониторе, проекторе — он видел лишь поверхности с разноцветными пятнами. Обстановку в кабинете профессор описал довольно точно — как набор прямоугольников, трапеций и эллипсов, но меня он не замечал, угадывал по звуку. Затем мы «вслепую» сразились в фракт-шахматы: три победы Вааля в течение десяти минут.

Я решил провести последний опыт и протянул ему руку:

— Что это?

— Позвольте-ка… — профессор Вааль нащупал мою кисть и стал изучать ее с той же тщательностью, что и розу. — Хм… Непрерывная, свернутая на себя поверхность, — заговорил он наконец. — Пять полужестких ребер… Ну, словом… похоже на смешанный хроматический граф… Температура — примерно человеческого тела.

— Да-да, — подтвердил я. — Все верно. А теперь скажите, что это.

— То, что вы мне подсунули, может оказаться чем угодно: это же гомеоморфная поверхность! — рассмеялся Вааль. — Бесконечное множество вариантов! Это может быть, например, кружка с чаем. Или зверушка из вашей лаборатории. Не исключено также, что…

Я перебил его:

— Профессор, неужели вы не узнаете? Разве это не напоминает вам какую-нибудь часть вашего тела?

Ученый задумался, а затем отрицательно покачал головой:

— Доктор Грижас, давайте уже закончим с когнитивными гипотезами и перейдем к обсуждению, чем я могу помочь мальчикам.

Только ученый, полностью погруженный в абстрактные логоматические миры, мог увидеть и описать кисть руки как «непрерывную гомеоморфную, свернутую на себя поверхность», тогда как любой младенец, едва научившийся говорить, интуитивно сказал бы: «рука».

Личная вселенная профессора Вааля, соприкоснувшись с миром Теневых Чисел, сама стала Тенью. Понятный и привычный мир перестал для него существовать. Мечта о новом типе интеллекта сбылась. Но интеллект этот мог существовать в нашей Вселенной, лишь опираясь на костыли логоматических абстракций. Он был способен строить сколь угодно сложные модели мира, совершенно не понимая стоящей за ними простоты.

Нейронная карта отразила полную перестройку структуры мозга профессора Вааля. Зловещие цепочки Чисел, следуя логике Хеш-Монолита, безжалостно, слой за слоем перекраивали микрокосм гениального ученого.

У стажеров дела обстояли чуть лучше. Из осторожности Вааль никого не допускал к работе с Числами в полном объеме: каждому достался сравнительно небольшой фрагмент расчетов. Но и этого хватило. Теневые Числа, однажды вторгшись в человеческий мозг, не собирались его покидать. Едва я справился с «земно-водной лихорадкой», как все четверо снова слегли, на сей раз — с «марсианской щекоткой»: стены изолятора сотрясали приступы безумного хохота. Человеческий мозг, не понимая, что с ним происходит, как умел подавал сигналы бедствия.

После консилиума с лучшими врачами мне с тяжким сердцем пришлось распорядиться о подготовке к нейродеструкции.

— Да вы с ума сошли! — воскликнул профессор Вааль. — Это же варварство! Мои мальчики…

— Предложите что-нибудь другое, — с досадой бросил я. — «Ах, мои бедные мальчики!» Ведь если бы не ваш Монолит… — и тут с запозданием понял, что натворил.

До крови закусив губу, профессор снова замурлыкал какую-то мелодию. На невидящих глазах стояли слезы.

— Дайте мне три дня! — хрипло прошептал он. — Три… Пожалуйста!

Через двадцать два часа, когда деструкторы были собраны и настроены, я связался с Ваалем по внутренней связи:

— Здравствуйте, профе…

— Как мои мальчики? — перебил меня он.

— Неважно, я едва удерживаю их в метастабильном состоянии. У нас все готово к операции.

— Дайте мне еще немного времени!

— Время дорого.

— Пожалуйста, Альберт! Умоляю вас!..

Спустя еще семь часов профессор ввалился в мой кабинет, забыв пригнуться и приложившись лбом о верхнюю перекладину двери. Его лицо исхудало еще сильнее, глаза ввалились, в уголках рта залегли глубокие складки, но на губах играла победная усмешка:

— Эй! Эй, Альберт, где вы?!

— Да, я здесь, — отозвался я с дивана, где было задремал после бессонной ночи.

Он повернулся ко мне:

— Есть… Должно получиться! Понимаете… это как с музыкой. Я все делаю, напевая. У меня есть песня для еды, для одевания, для ванны — для всего. Но если меня прервать, теряю нить — не узнаю даже собственного тела. Самое простое, конкретное действие становится безумно сложным.

— Простое и — безумно сложное действие?

— Да, именно так! Линия, поверхность и сфера — что может быть проще?

— Не понимаю…

— Клюшка, поле и мяч: игра! Сложите три простейшие абстракции, добавьте человеческий фактор — и множество комбинаций станет столь сложным, что его не выразить даже Теневым Числом. Вытеснение!

— Так, значит, игра?

— Игра! И чем проще — тем лучше!

— Допустим. Но, профессор… в вашем мозге процесс зашел слишком далеко даже для нейродеструкции.

— Чепуха, я пойду до конца! Проклятое любопытство: хочется взглянуть в глаза Абсолютной Абстракции, а там — будь что будет. Клюшки, мячи и поле! Надеюсь, ваши стажеры сумеют все это оперативно соорудить здесь, на Церере? Дайте моим мальчикам клюшки в руки, и они сумеют за себя постоять! А Числа… Числа пусть катятся к…!!!

Так появился о’льф.

Профессор Вааль прожил еще пять очень странных лет. Напевая, он, казалось, бесцельно скитался на своем боте от планеты к планете. Многие его жалели. Некоторые — помогали. Кое-кто ненавидел, но никто не понимал.

Затем появилась система Безопасных Трасс: все необходимые для этого расчеты проделал профессор Вааль. Чуть позже возникла система непозиционного счисления, и теперь даже ребенок способен рассчитать курс корабля в пределах Солнечного Круга, а взрослый — до ближайших звезд. Основы этой системы также заложил Вааль. Он оставил след и в нейрофизиологии: то, что вы называете «о’льфом», в энциклопедии психогигиены обозначено как «прививка Вааля» — лучшая профилактика для всех, чьи умы сталкиваются с Абстракциями.

После этой истории мы встретились лишь однажды, здесь в «Приюте».

Его глаза вглядывались в Неведомое, лицо озарила счастливая улыбка:

— Звезды… Она полна звезд! — прошептал он и ушел.

Я оплакиваю его до сих пор. Жизнь человека, который, утратив целый мир, нашел в себе силы служить людям — всего лишь абстракциям в его глазах, — достойна лучшей памяти, чем турнир по о’льфу. Но о’льф все же лучше, чем ничего.

* * *

Угли в камине давно погасли, погрузив зал в полутьму. Новичок прислушался: может, док Грижас добавит что-то еще? Но тот молчал, как будто задремал в кресле. Наконец Новичку стало ясно: чаша горечи испита до дна. Кто-то из игроков подал знак, все вышли в холл, пошептались, и вскоре, включив внутреннюю связь, док услышал темпераментные вопли:

«Третий кратер: удар!»

«Ды-ши! Дыши! ДЫ-ШИ!!!»

«Е-е-есть!!!»

«Какие там микробусы ползают возле пятого кратера?! Поберегись, козявки! Удар!»

«От козявки слы… Ай!!! Осторожней, Новичка угробите!»

Док Грижас отключил связь, добавил в кружку горячего чая из термоса, щедро плеснул туда же «Кедровой Горькой», попробовал и улыбнулся. Жизнь шла своим чередом: медленными, неправильными, странными кружными путями пробираясь к истине…

А Новичок… Кажется, Новичок понял главное.

Если вдуматься, жизнь очень простая штука: мяч, клюшка, поле.

Вдох.

Удар!

Сверкающая звездочка Судьбы устремляется ввысь и скрывается за горизонтом.

И ты идешь вслед — в Будущее, чем бы оно ни оказалось.

Будущее — вот то, что есть у Человека и никогда не появится у машины.

Искусственного Будущего не бывает…

Андрей Лень. Стеклянная оболочка

Созвездие Кентавра. Желтый карлик спектрального класса G2V. Планета Терция. Беспилотный зонд погасил скорость и начал патрулирование, передавая видеосигнал на базу. Планета считалась перспективной для освоения — операторы, не отрываясь, следили за происходящим на мониторах, переговаривались вполголоса:

— Параметры атмосферы — норма, ядовитых примесей не обнаружено.

— Воздух просто сказочный! А вот и водичка: купайся — не хочу. Мне здесь нравится!

— Может, двинем вниз?

— Датчики биомассы зашкаливает. Кто там расплодился? Дай-ка увеличение…

— Оу! Ты тоже их видишь?!

— Они… такие же, как мы! Почти один в один, только конечности какие-то странные, будто недоразвитые! Это не глюк?

— Коллективных глюков не бывает. Это контакт! Летим туда, немедленно!

— Подожди, там еще что-то движется. Огромное. Оставляет дымовой след. Что на газоанализаторе?

— Какая-то синтетическая дрянь… Ауксин?! В такой концентрации… они сейчас погибнут!

— Уже.

— Вызывай центр. Контакт третьей степени, оранжевый код.

* * *

— Рота, подъем!

Голос сержанта — худший из будильников. На дневального ему наплевать. Матерый садист не упустит возможности лично вырвать вверенные ему жертвы из самоволки сладких снов. Сержант Както. Дурацкое имя. Омерзительная харя. Идиотская служба. Прекрасное начало дня. Короткие мысли проскакали, как блохи, и вместе со мной встали в строй.

— Доброе утро, детишки!

— Так точно, сэр!

— У папочки для вас подарок. С утра побежите кросс — двойную дистанцию!

— …

— Не надо громко думать, я вас хорошо слышу. В колонну по одному! Бегом — марш, зелень болотная! Рядовой Тулип, в строй встал, а проснуться забыл? Шевели отростками, быстро, быстро!

Рядовой Тулип — это я. Две недели назад был аспирант. Сейчас — солдат. Просто и быстро. Тотальная мобилизация. Впрочем, настоящими солдатами мы станем через месяц, после молотилки «Ускоренные курсы бойца». А пока мы, по классификации сержанта Както, «дефективные недоделки», «аморфная биомасса» и «сено, пропущенное через корову». Откуда он знает слово «аморфный»? Думаю, ему просто нравится ругаться незнакомыми словами.

Рота, бурча под нос всем известные, но непечатные слова, с грохотом ссыпается по лестнице в утренний холод. Главное — не споткнуться. Пробегут всей толпой и не заметят. Отстающих штрафуют жестко и без снисхождения. Никто не хочет проигрывать.

Двойной кросс — не добавочная порция десерта. Половина из нас еле-еле доползает до финиша. Последней пятерке личная награда от сержанта. Почетный титул — «дегенеративные тормоза» и дежурство по системе «все включено», с мытьем полов и сортира.

Принять душ, одеться. Потом завтрак и на занятия.

Сегодня оружейный класс.

Инструктор Требол разливается соловьем. У него пунктик: считает, что мы не просто должны убивать врагов, а обязаны делать это правильно. Каких врагов? Почему нас мобилизовали? Кто-нибудь нам наконец скажет?! Для Требола таких вопросов не существует; знай, гнет свое:

— Рукопашный бой и холодная сталь — штучки полезные. Но. От них можно уклониться, укрыться за броней или вовсе не почувствовать, если ты — Годзилла ростом с дом! Однако все живое боится огня. Поэтому мы вам дадим огненную дубину, которая не знает преград и комплекса неполноценности!

Инструктор достает из стойки устрашающего вида бандуру: длинная труба ствола, дисковый магазин, увесистый приклад. Кладет на стол перед собой и продолжает лекцию:

— Ваше основное оружие — полуавтоматический ампульный огнемет Гортена, также известный как «Бешеный огурец». Штатный боеприпас — сорокамиллиметровая ампула со сплошной стеклянной оболочкой в пластиковом поддоне, метаемая сжатым воздухом. Дальность прямого выстрела — девяносто пять метров. Скорострельность — шестьдесят выстрелов в минуту. Емкость магазина — десять патронов. Генератор давления — в прикладе, ресурс — двести выстрелов, потом к технику, на перезарядку. Содержимое ампулы — горючая жидкость с низкой температурой кипения, воспламеняющаяся на открытом воздухе. Когда стекло лопается, враг наслаждается видом огненного шара радиусом в полметра, пока не сгорит. Что неясно?

Вскидываю ладонь:

— Рядовой Тулип, сэр. Это оружие громоздкое и неудобное на вид. Почему выбрали именно его?

— Хороший вопрос, рядовой. — Требол криво улыбается. — Да, штуковина неуклюжа и, бывает, малоэффективна. Но, — инструктор начинает загибать пальцы, перепачканные оружейной смазкой, — во-первых, вы все прекрасно знаете, что на планете заканчиваются полезные ископаемые — где взять никель, хром, марганец и прочее? Во-вторых, кто будет крутить станки, вытачивая стволы, когда нас пугают энергетическим кризисом и лампочки горят вполнакала? В-третьих, по той же причине: как заряжать батареи лазеров, мазеров, бластеров и остальной дребедени? В-четвертых, откуда возьмутся боеприпасы, когда арсенал истощится? И, в-пятых, — он сжал кулак и потряс им перед моим носом, — кто научит вас, косоруких гражданских, выбивать десятку за месяц учебки? Так что это, — он любовно погладил приклад огнемета, — девушка вашей мечты: дешевый пластик и алюминий, сжатый воздух и стекло, нет горючего в ампуле — заряжай горохом, — рота захихикала, — и даже косорукий стрелок из вчерашних студентов попадет с пятидесяти шагов в ростовую мишень. Еще вопросы?

Белобрысый парень поднимает руку:

— Рядовой Астер, сэр. Если рядом с врагом будет стоять мой товарищ, что мне делать? Он же пострадает от огня!

Инструктор подходит к парню вплотную, смотрит тяжело и недобро:

— Запомни, … гуманист. На войне, на любой войне: увидел врага — стреляй. Рефлексии и муки совести — потом, если выживешь. — Требол молчит. Направляется к выходу, на ходу бросает: — Лирическая часть закончена. Пошли в тир, покажу «огурец» в действии, потом попробуете сами.

Отстрелялись к обеду. У меня выходит неплохо. Впрочем, с таким оружием это действительно не имеет значения.

Все перемещения по базе — строем. Бежим трусцой. Направляемся в столовую, на ходу выкрикивая речовки. Сержант говорит: для сплочения команды и поднятия боевого духа. Глупость редкостная. Запевалой сегодня Флидер:

Девки в нашем цветнике —

Все танцуют налегке.

Вопим, как хор дурных котов, повторяя каждую строчку:

Рок-н-ролл вокруг стола —

В чем их мама родила.

Посоветовать ему к психиатру сходить, что ли?

Покрути своей кормой —

Крошка, я хочу с тобой.

Боевой дух… поднимается. Точно.

Прекрасное время — полчаса после обеда. Никуда не дергаемся, никто на нас не орет. Расслабленно валяемся в тенечке, кто-то дремлет, кто-то негромко переговаривается. Я с разбега плюхаюсь на густой травяной ворс, мягкий, как диванные подушки. Рядом Астер — рассеянно улыбается, поглаживая и перебирая травинки.

— Нравится?

— Еще как! У моих родителей была такая, на лужайке, за домом. Можно сказать, рос вместе с ней.

— Тебя, наверное, стригли не так часто, как ее.

— Да уж, не то что теперь. — Астер машинально проводит рукой по короткому ежику. — Слушай, Тулип, а кем ты был до того, как сменил прическу?

— Аспирант на кафедре нейрофизиологии.

— В каком университете? Жардин или Гемюс?

— Гемюс.

— У старика фон Клее?!

— Мой научный руководитель. А ты откуда знаешь?

— Ха! Знаю ли я, — Астер уставился на меня, как девица на рок-звезду, — да у нас в Жардине, во время последней сессии, только и говорили о том, как к вам пробраться. Вы же изобрели мозговые ускорители!

— Вообще-то правильно — «стимуляторы аксонных связей», или сокращенно САС. Газетчики переврали название и раструбили повсюду.

— Но эти штуки правда работают?

— Ну, в общем — да. Увеличивают скорость проведения нервных импульсов на два порядка.

— Ого! На студентах испытывали?

— Ты что, обалдел? In vitro, конечно. На мышах успели только две серии тестов провести.

— И как?

— Неплохо: на стимуляторах подопытные проходили лабиринт в десять раз быстрее контрольной группы.

Астер присвистнул:

— Ничего себе! А дальше что?

— Дальше — мобилизация. Всех, кто призывного возраста, сгребли «под ружье». На кафедре осталось три с половиной профессора. Клее с расстройства подал в отставку.

— Здесь для тебя работы не будет. Если верить нашему сержанту, в армии думать вредно.

— Точно. А ты где учился в Жардине?

— Прикладная математика: программы и компьютерное «железо», спец на все руки, — Астер подмигнул, — еще немного лингвист, но это так, больше для души.

— Тяжело, наверное, без любимых игрушек?

— Уже во сне их вижу… с девчонками вперемежку.

— Я тут краем уха слышал: у Както терминал сдох. Может, пустит тебя поиграться, в смысле починить.

— Здорово, — Астер хихикнул, — давай еще тебе мышек наловим, и этот мир станет богаче ровно на две счастливые морды.

Сержанту наш смех — как осиное гнездо за пазуху, взвивается мгновенно:

— Хватит валяться, тюлени пережравшие, тут вам не пляж. Рота, в шеренгу становись! Смирно!

Мысленно расчленяя мучителя на субатомные элементы, замираем, предчувствуя недоброе. И точно, он командует:

— Прошло время обеда, наступило время любви, неистовой и горячей! Предмет любви — полоса препятствий. Любить будете по очереди, парами и группами, до вечера. Чемпионы получат увольнительную в город. Проигравших закопаем там, где свалятся. Вопросы есть? Напра-во! На полигон, бегом — марш!

Рози снится мне всю ночь,

Я смогу себе помочь.

Еще один куплет, и я ему врежу!

Густой слой грязи и лужи на дне траншеи. Барьеры высотой в два роста. Брусья, заботливо намазанные солидолом. Нагромождение бетонных глыб с торчащими кусками арматуры. Ямы, заполненные горящей нефтью. Лестницы из обрывков ржавых цепей и колючей проволоки. Полоса препятствий имени сержанта Както. Мы гробимся на ней третий час. Пот перемешивается с сажей, глиной и ржавчиной. Дивная боевая раскраска, отличный камуфляж. Кровоточащие царапины уже не в счет. Четверо выбывших: вывих с разрывом связок, глубокие порезы, перелом и ожоги. Сержант только ухмыляется:

— Пусть лучше оторвет руку здесь, чем голову в бою. Согласен, рядовой Тулип?

— Так точно, сэр! Солдат без головы не сможет носить каску — грубое нарушение формы одежды, сэр!

— Остришь, рядовой? А ну-ка еще разик прошелся на старт. Двигай псевдоподиями!

— Сэр, у меня не псевдо…

— Когда пройдешь полосу меньше чем за пятнадцать минут, тогда назову твои культяпки по-другому. А пока — шевели тем, что есть. Живо-живо! — гад щелкает кнопкой секундомера.

По дороге на ужин никто не поет.

В казарме перед отбоем вялое брожение. Рядом со мной, спасибо сержанту за сегодняшние зверства, освободилась койка. Астер перебирается на нее. Сил осталось — только до подушки добраться. Переговариваемся нехотя, вполголоса:

— День прошел, и фиг с ним!

— Что у нас завтра?

— Как обычно: до обеда — плац, после обеда — ад!

— Чего нас так гоняют?

— Я малость покопался в файлах Както. Ждут генеральский смотр на следующей неделе.

— Е-мое, это ж еще шесть дней минимум… я сдохну!

— Строевая и стрельбы еще туда-сюда, но эта долбаная полоса — убийство в чистом виде.

— Как там ребята, не слыхал?

— Двоих отправили в окружной госпиталь, здесь не починят.

— Не повезло. Вместо танцулек в увольнении — гипс и обожженная шкура.

— Ловко сержант придумал. Кнут и пряник творят чудеса: парней наизнанку выворачивает, а все равно: лезут на этот чертов аттракцион, как муравьи на сахар. — Астер хмыкнул. — Кстати, Тулип, ты, когда своих мышек в лаборатории мучил, что им для приманки в лабиринт подкладывал?

— …

— Эй, приятель, спишь, что ли?

— Тихо, есть мыслишка одна. Не спугни. Завтра поговорим. Оставайся со мной полы драить в спортзале.

— Договорились.

— Тогда отбой.

Восемь часов тишины, нарушаемой лишь храпом, сонным бормотанием, звоном ведер и хлюпаньем мокрой тряпки: трудится дежурная смена.

— Ну, что ты задумал? — Астер нетерпеливо теребит меня за рукав: занятия по рукопашному бою закончились, рота утопала в столовую, и мы остались одни в гулком зале. — Только не говори о повышении интеллекта Както. Не поверю в твою доброту, да и повышать там нечего!

Согласно хмыкаю:

— Нет, конечно. Я подумал вот о чем: аксонные связи обеспечивают не только высшую нервную деятельность. На них еще завязаны штучки попроще: рефлексы, координация движений, глазомер и скорость реакции.

— Ну и что?

— А то, что мои мышки так лихо проходили лабиринт не только потому, что стали лучше соображать. САС заставили их быстрее реагировать на раздражители, они увереннее ориентировались в пространстве, двигались шустрее, чем прежде.

В глазах Астера зажигается огонек понимания:

— То есть ты хочешь сказать, что полоса препятствий…

— Конечно! Стимуляторы — ключ к выживанию в этом заповеднике садизма.

— И где ты их возьмешь? Фон Клее вышлет посылкой?

— Меньше сарказма, больше доверия, дружище, смотри сюда, — я достаю из кармана плоскую коробочку и подбрасываю на ладони, — что скажешь на это?

— Это… то, что я думаю? О чем ты говорил? САС?! Можно посмотреть?

— САС, САС, не ори ты так… — раскрываю коробку и передаю ему.

Астер чуть ли не выхватывает ее и жадно разглядывает содержимое: в ячейках лежит дюжина шариков размером с горошину из армированного силикагеля. Материал почти прозрачный, с легкой опалесценцией. В глубине, на просвет, различима паутина проводников и темно-зеленые крапинки бескорпусных интегральных схем. Наружу выходят игольчатые контакты — три заостренных волоска. По-моему, внешне это больше всего похоже на заурядный набор булавок. Тем не менее приятель теряет дар речи. Легонько встряхиваю его:

— Астер, очнись!

— Насколько можно повысить тактовую частоту, если… — бормочет он, не отрывая взгляда от коробки.

— Совсем сбрендил? Я же говорил, это — не компьютерная приставка к мозгу. Внутри генератор вихревого поля, центральная шина — излучатель. В области его действия повышается электрическая проводимость аксонов.

— Прости, — приятель наконец очухался, — я действительно что-то… с эмоциями переборщил. У этих штуковин батарейка внутри?

— Нет, термопары, вот эти два контакта по бокам. Работают за счет разницы температур тела и окружающей среды, генератору энергии хватает. Включение-выключение: щелчок по корпусу.

— Понятно, значит, лишний раз стучать по ним нельзя. Управление?

— Никакое. Это же лабораторный макет, да и не силен я в автоматике.

— Можно поправить, я у себя как раз ваял и программировал субмикронные чипы, не проблема. А крепятся как?

— На выводах — зубчики, как у гарпуна, видишь?

— Ну.

— Вот на них и держатся.

— В смысле?

— Загоняются в кожу и там торчат, пока «с мясом» не вырвешь.

— Блин, садюга, как будто ничего другого нельзя было придумать. Мышки не жаловались? — Астер недовольно морщится.

— Там применялась другая модель. А то, что сейчас перед тобой… Как только опыты в пробирке дали первые положительные результаты, я начал проектировать и собирать эти макеты. Думал испытать на себе. Не мог дождаться, когда дадут добро перейти от мышей к чему-то посерьезнее. Но до призыва — так и не решился. Оставлять дома или на кафедре показалось жалко. Сам видишь, много места они не занимают. Сунул в карман, всего делов. Базовый комплект: шесть стимуляторов, второй — резервный.

— Хм, если эти штуки работают, ты — гений! Что собираешься с ними делать?

— Использую по назначению. Можешь поверить, я способен на большее, чем беготня по плацу под окрики сержанта! Мне нужен публичный демонстрационный опыт и поддержка, государственная или корпоративная. Генеральский смотр — отличная возможность. При очевидной перспективности прибора хватит получаса переговоров с кем-нибудь из крупных шишек. Дело так закрутится, не остановишь!

— Можешь рассчитывать на меня! — Вид у Астера боевой: так и пышет энтузиазмом.

— Тогда поможешь. При установке возможно нарушение нервной проводимости.

— Парализует?!

— Да. Но это обратимо, если немедленно удалить стимуляторы. Понятно?

— Не дурак. В успехе уверен?

— Процентов на девяносто.

— Неплохо. Тем более что шансы прожить неделю на этой безумной полосе не выше, чем пятьдесят на пятьдесят. — Астер улыбается. — Знаешь, Тулип, я тоже хочу заниматься тем, что у меня получается лучше всего. Так что, если тебе не жалко второго комплекта, или, скажем, для статистики — записывай меня в соучастники!

— Когда нафаршируешь САС своей электроникой, запишу в соавторы. Благодарю за поддержку, коллега, — я подмигиваю ему и отвешиваю церемонный поклон, — для начала раздобудем спирт.

— Выпить за наш успех?

— Нет, балда, кожу протереть перед проколом.

— Санитар в медчасти — старый знакомый, на соседних горшках сидели. Отольет пузырек без проблем.

— И еще вот что. Сам понимаешь, Както про эти игры знать не обязательно. Чтобы не засветиться раньше времени, давай из шкуры вон не лезть и рекордов не ставить.

— Заметано, по крайней мере до генеральской показухи. До тех пор включаем САС только для спасения своей жизни. А через неделю — врубаем на полную, пусть знают своих героев!

— Делаем! Глядишь, из мясорубки этой выберемся, не без пользы. — Я закрываю коробку и прячу ее в карман. — Кстати, герой, вот твоя швабра. Если хочешь успеть на обед, машем быстро, в темпе вальса: и раз, и два, и три!

Астер хохочет вместе со мной. Мы кружимся по залу, как два сумасшедших волчка. На мокром полу играют солнечные блики.

Над зеленым полем, замершим по команде «Смирно!», взошли золотые звезды. Генерал-майор Руббер Плант останавливается в десяти шагах перед строем, отдает честь. Молодчики в первых рядах застывают статуями. Я вместе со всеми преданно поедаю пламенным взором высокое начальство. Оркестр, сияя надраенной медью, исполняет государственный гимн. Знамена гордо развеваются, как им и положено. «К торжественному маршу!» — звенит в динамиках. Не зря нас гоняли до седьмого пота. Четко, как отрепетировано, ровные коробочки каре проходят перед трибуной. Чеканим шаг, вбивая в асфальт подошвы. Буц-буц, буц-буц — на два счета, пока не ушлепали на приличное расстояние, даже музыка с плаца еле доносится.

— Теперь переодеться в боевое и на полигон. Покажете генералу, как горят ваши тушки, придавленные грудой кирпичей. В казарму, бегом — марш! — радостно орет сержант.

— Похоже, сегодня у Както праздник, сияет как именинник, — пыхтит на бегу Астер.

— Если все сделаем как надо, тоже порадуемся, главное — не проморгать и встать в одну пару, — бурчу в ответ я.

— И по башке пощелкать не забудь!

— Смейся, смейся…

Для показательных учений полосу препятствий подновили: стало меньше ржавчины и похабных надписей. Закопченные стены и барьеры побелили, теперь они похожи не на обгорелые руины, а на кусочки рафинада. Как будто бы ребенок, играя, вытащил их из сахарницы и сложил угловатые домики. Потом плеснул в середину солярки и поджег. Интересно, сержант Както в детстве был таким же уродом, как сейчас? И во что любил играть, в солдатиков?

— Тулип, ты чего замечтался, мы следующие, — Астер толкает меня в бок.

— Все нормально. Пошли на исходную.

Проверить оружие. Порядок. Чуть ослабить ремень каски и уже привычным движением нащупать под ней горошины стимуляторов. Включить. Снова затянуть ремень. Старт. Мы срываемся с места.

Хруст гравия. Прыгаем через ров. По наклонному рельсу — на второй этаж. Оскал битого стекла. Качнулись, зацепились за стену. Есть. Плиты пола раскрошены. Сетка арматуры над дымными языками пламени. Быстрее, пока не поджарились. Проволока растяжки в дверном проеме: не задели, перескочили. Шахта — соскользнули по ржавому шесту. Кувырком в соседний зал. Теперь — наоборот: вверх по такой же железке. Черт, кто сюда солидола ляпнул?! Скорее на площадку. Поднимаются мишени первого рубежа. Огнеметы готовы. Шестьдесят выстрелов в минуту? Без пауз: десять мишеней — десять ампул — десять костров. По лестнице в подвал. Дальше — в открытую траншею. Грязи по колено. Выбираемся по раскисшему склону. Над землей сетка из колючей проволоки — не пробежать. Падаем. Извиваемся под ней, как два ужа. Высокие барьеры, три штуки подряд. Залезаем в паре. Я подсаживаю Астера. Он вытягивает меня. Внизу яма с водой. Скоты, ее раньше не было! Несет керосином. Могло быть хуже. По пояс в бурой жиже — на второй огневой рубеж. Выезжают, не останавливаясь, еще десять целей. Упреждение. Плавно потянуть спусковую скобу. Еще. Еще. Мишени — как факельное шествие. Выскакиваем из ямы. Бежим в лабиринте искореженных труб. Налево-направо-вперед, налево-направо-вперед… Ускориться по прямой. Четкий финиш: раз, два! Остолбеневший сержант стоит с открытым ртом. Секундомер в потной ладони. Нажать на кнопку. Минута и четырнадцать секунд. По каске — хлоп, отключаем стимуляторы. Все.

Застывший строй сломался, рассыпался. К нам подбегают. Кто-то треплет за плечо, кто-то кричит матерно и радостно, кто-то недоверчиво трет глаза и пытается ущипнуть — сначала себя, а потом нас. Както закрывает рот, снова открывает, словно рыба, выброшенная на берег. Хрипит:

— Каскадеры хреновы! … на …, вас …! … в …! … шапито …!

— Рады стараться, сэр!

От наблюдательного пункта к нам — звездная метель. Генерал впереди, свита торопится за ним. Стереотрубы, бинокли, камеры наблюдения: они отлично видели эту безумную гонку.

— Становись! — орет опомнившийся сержант.

Рота кое-как вытягивается в линию. Мы с Астером — по уши в грязи, довольные собой, украшаем середину строя. Руббер Плант подходит быстрым шагом. Отрывисто — сержанту:

— Последняя пара на полосе. Кто такие?

— Рядовой Астер, рядовой Тулип, сэр!

— Выйти из строя, орлы. — Генерал явно доволен. Сияет ярче своих погон.

Синхронно покачнувшись, делаем два шага вперед. Замираем столбиками.

— Порадовали, нечего сказать. Образцовые бойцы. Благодарю за службу!

— Служим Родине, сэр! — рявкаем от души.

— Кем были до призыва? Спортсмены?

— Никак нет, сэр. Аспиранты университета.

— Вот как? — Генерал явно не ждал такого ответа. Поворачивается к адъютанту, вполголоса: — Запросить личные дела. — Снова к нам: — Молодцы! Отличившимся — награда! Просьбы есть?

Переглядываюсь с Астером. Тот кивает.

— Разрешите полчаса аудиенции, сэр!

Похоже, что генералу уже давно не приходилось удивляться, по крайней мере не так часто. Переварив наши слова, он принимает решение:

— До приемной далеко. Я сейчас на заставу, — Плант кивает на штабную машину, — поедете со мной.

…Обратно нас подвозят прямо к казармам. Вылезаем довольные, только все еще грязные, как черти. Вокруг — ни души, только дежурный офицер запирает двери.

— Вы откуда, рядовые, из свинарника?

— Никак нет, сэр! С инспекции генерала Планта, сэр! — бодро рапортуем на два голоса.

— Пахал он на вас, что ли? Значит так: летите к себе, умываетесь, перепрыгиваете в парадную форму и — пулей! в клуб. Там, через пять минут, в кинозале общий сбор полка. Дорогу знаете?

Мы согласно киваем и мчимся наверх в полном недоумении.

Запыхавшись, прибегаем на место. Я здесь раньше не был: высокие потолки, ряды кресел заполнены солдатами — не отличишь от грядок с рассадой, аж в глазах зеленеет. Вот наша рота. Удачно сидят, с самого края. Пригнувшись, прошмыгиваем на свободные места. Народу собралось: гул стоит, как в трансформаторной будке. Сбоку от полотна экрана — трибуна с парой микрофонов. К ней выходит кто-то из больших чинов: внушительная фигура в белом кителе. Шум в зале стихает. Оратор выдерживает паузу, обводя собравшихся взглядом исподлобья, затем начинает говорить, медленно и увесисто роняя слова:

— Полковник Клавел. Начальник отдела пропаганды штаба округа. Можете не вставать, мы здесь не для того, чтобы упражняться в отдаче воинских приветствий. Многие из вас, особенно это касается новобранцев, понятия не имеют, зачем их оторвали от гражданских радостей и привезли сюда. Не буду ничего объяснять. Просто покажу вам видеозаписи, сделанные нашими разведчиками в системе Кентавра. Вы все поймете сами. — Полковник нажимает на кнопку, в зале гаснет свет, зажигается радужный луч проектора.

На экране появляется первая картинка. Прокатывается восхищенный вздох: планета позирует камере разведывательного зонда, словно красотка — курортному фотографу. Яркие краски миллионами оттенков переливаются между лазурью и бирюзой — небом и океаном. Мы подаемся вперед, стараясь оказаться поближе к волшебной стране: ощутить прохладу воды, почувствовать свежий ветер и ласку солнца на коже.

Камера замедляет полет, пока не останавливается совсем. Изображение поверхности становится крупнее, приближается… Я удивленно привстаю вместе с половиной зала — экран заполняют местные жители.

Похоже, что на планете процветает множество рас: с разными цветами и оттенками кожи, высокие и низкие, коренастые и худые, как проволока. Но совершенно ясно — они похожи на нас! За тридевять земель, в далеком космосе, нашлись братья и сестры! Мы аплодируем, радостно вопим, стучим по полу и уже готовы от избытка чувств повскакать с мест, но замираем, словно примороженные.

Кадр меняется. Перед нами монстры. Нелепые, двуногие громадины в диковинной одежде, они возвышаются, как скалы. Но скалы подвижные, агрессивные и безжалостные. При виде того, что они творят на экране, я цепенею от ужаса. Пропускаю через себя чужую боль и страдания. Как это можно терпеть? Не знаю. Чудовища разрывают жертв и режут их на части. Дробят и измельчают в фарш. Окунают в кипяток. Подвешивают за ноги под палящим солнцем. Кидают в огонь раскаленных печей. Смерть, словно обезумевший ливень, хлещет с экрана. Апофеоз: огромное сизое облако накрывает тысячи живых существ. Мгновение спустя — все мертвы. Их тела вповалку, в несколько слоев, валяются на огромном поле. Звука нет. Все происходит в молчании. От этого — еще страшнее и безнадежнее.

Не в силах выдержать этот кошмар, я складываюсь пополам, все плывет, сознание мутится. Тело — будто ватное, мыслей никаких. Все равно что умер.

Зажигается свет. Сидим оцепеневшие и растерянные, кроме тех, кто в обмороке — эти судорожно подергиваются на полу. Откуда-то спешат санитары, пробираются по рядам, поднимают бесчувственные тела, уносят.

— В который раз вижу, никак не привыкну. — Голос Клавела звучит глухо и яростно. — Вы все видели. Теперь у ада, — он показывает вверх, — есть новое имя: «планета Терция». Там живут твари, смысл существования которых — уничтожение жизни. Нашей жизни. Они огромны, невероятно сильны и изобретательны, сметают все на своем пути. Страшно? Вы не знаете главного! Терция привлекла внимание разведчиков не случайно. С нее стартовали космические корабли!

Полковник снова включил проектор, и на экране мы увидели изображение гигантской ракеты. Рядом — туша чудовища в чем-то похожем на… скафандр.

— Вы понимаете, что это значит? — Клавел снова смотрит прямо на нас. — В любой момент к нам в гости могут явиться эти… — он ткнул в изображение инопланетного космонавта. — Дальше развивать мысль нужно? Нет! Наших ресурсов не хватает на то, чтобы ударить первыми. Мы уже давно ни с кем всерьез не воевали. Необходимо вспоминать. Необходимо вооружаться. Каждый, кто дорожит нашим миром, должен защитить его. Любой ценой. Поэтому мы здесь. Следуйте за вашими командирами и будьте готовы к бою. Всегда!

Вместе со всеми, как в тумане, выхожу из кинозала. Вот сержант Както. Тоже ошеломленный, он идет, пошатываясь, с перекошенным лицом. Однако, оказавшись на свежем воздухе, тут же командует построение. Перед рыхлым подобием шеренги объявляет:

— Плохие новости. Да. Жуткие твари. Вы в унынии? Я тоже. — Его голос твердеет. — Прописываю антидепрессант. — И, уже в своей обычной манере, как удар кирпича по пустому ведру: — Упор лежа принять!

Рефлекторное движение, и строй — уже горизонтально — зависает над плацем с опорой на четыре точки.

— Делай — раз! — Тела синхронно идут вниз и замирают, едва не касаясь асфальта. — Делай — два! — Теперь вверх. — Делай — раз!.. Команды «два» не было, крокодил ублюдочный! Держи пузо! Делай — два…

Просто чудный доктор. Настроение роты меняется с каждой секундой: парализующий страх перед чудовищами вытесняется горячей ненавистью к палачу с серебряным шевроном. Мы сопим, как стадо бегемотов, но продолжаем лечиться.

Сеанс эффективной психотерапии прерывается. К нам подскакивает взмыленный лейтенант с кожаной папкой:

— Сержант, рядовой Астер и рядовой Тулип должны немедленно явиться в штаб полка. С этого момента они поступают в распоряжение генерал-майора Планта. Вот приказ.

Както выхватывает листок из пальцев вестового. Просматривает по диагонали. Раздраженно командует:

— Астер, Тулип — встать. Из чернорабочих в яйцеголовые? Поздравляю! — Он кривится, сплевывает. — Проваливайте отращивать задницы. Не забывайте слушать радио. Передадим вам боевой привет, крысы тыловые. Свободны. — И, уже обращаясь к остальным: — Что глаза вылупили? Делай — раз!..

Уходим, не оборачиваясь. За спиной только сосредоточенное пыхтение и отрывистые команды сержанта. Больше мы Както не видели.

* * *

— Майор Тулип, — томный вздох, — через десять минут в конференц-зале собрание руководителей отделов, — пауза и стон, — я буду… ждать! — Интерком щелкает и умолкает, перестав источать страстно-тягучее контральто.

Я свертываю настенный экран с разноцветным лабиринтом схем и чертежей, набрасываю китель, застегиваюсь на уставные три пуговицы и выхожу в коридор. Астер уже поджидает меня, сидит на подоконнике и сияет, как начищенный самовар.

— На свидание торопишься, майор? — Он спрыгивает со своего насеста. — Возьми меня с собой, может, у нее есть подружка.

— Приятель, никогда не спрашивай: почему у меня на одну звездочку больше, ладно? Причина номер сто пять: я не меняю настройки связи так, что интерком начинает мурлыкать, как моя тетя Камилла со своим шестым, если не ошибаюсь, мужем.

— Тулип, не дуйся. Я думал, тебе понравится. Честное слово. — Астер обезоруживающе улыбается. — Только скажи, и я в момент все переделаю.

— Ладно, ерунда. Пошли на сборище, а то опоздаем.

Мы быстро идем по длинному коридору. Ряды плиток на полу синхронно отражают квадраты светильников. Мелькают безликие двери без табличек, меняются только номера: машинально отслеживаю их взглядом. Альма-матер. Если не знать, ни за что не догадаешься — так здесь все изменилось за последние два года.

С легкой руки генерала Планта разработка и изготовление аксонных стимуляторов стали стержнем национального оборонного проекта. «Зеленый свет» на всех уровнях. Офицерские звезды. Неограниченное финансирование. Любые ресурсы — только попроси. Базой стал университет Гемюс, главным образом из-за готовых нейрофизиологических лабораторий. Оборудование — бери и пользуйся. Сотрудников по списку вызвали из воинских частей. На остальных кафедрах — та же история: вернули химиков, физиков, технологов, электронщиков, программистов, биологов и так далее. На дверях прибавилось металла и замков. Окна, особенно те, что от пола до потолка, — заделали наглухо. Вместо сквера с фонтаном в центральном дворе — полоса препятствий, она же испытательный полигон. Вместо бассейна — стрелковый тир. Бывшие аспиранты, доценты и профессоры взяли под козырек и работают на военных — только искры летят. Кадры разведывательной хроники смотрят все. От занятий на полосе и в тире никто не отлынивает. Чудовищ нужно остановить. Любой ценой. Днем и ночью университет гудит, как улей. Новая вывеска на фасаде: «Гемюс Милитэр».

Астер прерывает воспоминания:

— Ты двери пересчитываешь, что ли? После совещания — айда со мной, пригодишься.

— Зачем?

— Мои ребята тянут локальную сеть в подвале северного крыла. Потеряли там пять кабинетов. Нумерация какая-то странная, идут подряд: 005, 006, а потом — сразу 012. Что у вас там раньше было, не в курсе?

— Вроде виварий биофака. Планировка везде одинаковая. Там комнаты не анфиладой случайно? В шестой нет сквозного прохода?

— Туда не пускают! Пост поставили, камер понатыкали — ограниченный доступ, только с разрешения командования!

— Странные дела, надо будет поспрашивать у биологов.

Коридор обрывается в просторном холле. Двери конференц-зала распахнуты, мы на месте.

Устраиваемся на свободные места за круглым столом. В середине — прозрачный блок проекционного экрана. Всех собравшихся украшают булавки САС — точно коллекция бабочек под стеклом. Шепчу об этом Астеру, тот прыскает от едва сдерживаемого смеха:

— Вон смотри: махаон прилетел, сейчас начнем.

Полковника Робле, в самом деле, капустницей не назовешь. Без пяти минут генерал, куратор всех военно-научных разработок университета, фактически — его ректор. Обласкан вниманием властей, осыпан правительственными наградами. Мог бы превратиться в вешалку для парадного мундира, но мои игрушки не дают ему обрастать мхом. Наладил работу так, что только успевай оттаскивать готовые заказы, а они все прибывают: оружие, средства защиты и спасения, техника, военная медицина, космос — наша контора нарасхват.

— Доклад от группы разработки САС. Майор Тулип, прошу!

Я включил экран, на нем появилась трехмерная модель стимулятора: все та же булавка с тремя контактами.

— Закончен проект с рабочим названием «Дубль-скин». Генератор на субмикронных чипах капитана Астера, — кивок в сторону приятеля, — в новом форм-факторе. — Изображение «булавочной головки» развернулось в полупрозрачный лист, внешние контакты исчезли. — Излучатель теперь не внедряется в кожу — это не острие, а пленка. Площадь стимулируемой зоны — без ограничений. Одновременно решена проблема градиента напряженности поля: аксонная проводимость ускоряется равномерно. — На экране появилась фигура солдата, обмотанная лентой САС, как бинтом. — Основа пленки газопроницаема. Наружное напыление: фотоактивное покрытие солнечных батарей. Конструкция эластична, устойчива к циклическим нагрузкам. Опытные образцы подготовлены.

— Есть данные полевых испытаний?

— Так точно, сэр. — Я включаю видеоролик. — Отделение спецназа в комбинезонах с пленочными САС на стандартных тестах показало результат в три раза лучший, чем контрольная группа.

— Хвалю, майор! Запускаем малую серию, сегодня же передайте документацию в отдел производства. В первую очередь обеспечьте новой моделью персонал «Гемюс», чтобы шевелились быстрее. — Робле довольно хмыкает. — Что там дальше, индивидуальная защита? Амапола, прошу!

— Слушаюсь, сэр. — Амапола, грузный краснолицый майор (до мобилизации он заведовал кафедрой материаловедения), поднимается с места. Тыча толстым пальцем в экран, приступает к докладу: — Завершен проект «Панцирь» — скафандр-моноблок. Матрица — силикоид, армирование — углеродное волокно. Устойчив к поражающим факторам известных типов огнестрельного и холодного оружия, может применяться в условиях экстремальных температур и вакуума. Система гравитационных подвесок позволяет перемещаться в выбранном направлении, ресурс автономной работы — до десяти часов. Управление встроенным вооружением, бортовой компьютер…

Уже не слушаю. Раскрываю блокнот, прикидываю схему стимуляторов для этого скафандра. Объем и энергообеспечение… ресурсы управления… монтировать на стадии отливки… Занятная может выйти игрушка, надо будет поймать Амаполу после совещания.

Через пару недель возвращаемся с Астером после тренировки на полосе препятствий.

— Классная шкурка получилась! — он хлопает меня по плечу. — Тридцать секунд на типовом маршруте! Ее бы нам два года назад.

— Дело не только в ней. Я почувствовал себя инвалидом, когда увидел, что здесь вытворяют ребята из спецназа. На старых стимуляторах!

— Ого, семена, посеянные колючкой-сержантом, принесли плоды? Тулип, не забывай, кто помогает этим ребятам быстро бегать и стрелять — мы с тобой! Мне младший братишка письмо прислал: его призвали недавно, так у ребят в казармах наши портреты над койками прилеплены. Как кинозвезды, честное слово!

— Правда? — Я оторопел. — Охренеть можно! Надеюсь, они их не целуют перед сном?

— Не бойся, висим исключительно как образец для подражания. Да, за полосу не переживай: я тут полюбезничал с базой данных личного состава, она теперь слушается меня, как любимая наложница. Хочешь, поправлю циферки и сделаю тебя чемпионом?

— Доиграешься ты когда-нибудь с закрытыми сетями, хакер-супермен! — Открываю свой шкафчик и начинаю разоблачаться.

— Не занудствуй, так веселее. — Астер оттягивает пленку комбинезона и громко щелкает ею по коже. — Просто чудо, как хороша. Закажу-ка я из нее выходной костюм — в самоволке от патрулей бегать.

Он поворачивается ко мне, удивленно присвистывает:

— Что за цацка на шнурочке?

— Первые САС, из учебки, помнишь?

— Конечно, забудешь такое!

— Решил из одного сделать талисман, на память.

— Сувениры, сантименты… стареешь, что ли, Тулип?

— Умнею, дружище, в отличие от некоторых. Кстати, совет: когда приспичит, не забудь костюмчик снять, а то девчонкам из «Клумбы» не понравится, что ты слишком торопишься. — Ныряю в душ под возмущенное фырканье приятеля.

Блаженство под теплым водопадом. Жаль, что недолгое. В клубах пара, под кафельным потолком, начинает резвиться эхо речитатива, знакомого до зубовного скрежета:

Я сейчас к тебе приду,

Приготовь свою…

Так и есть. Конец света. В раздевалке радостно скалится Флидер. Форма с иголочки, капитанские погоны и младший брат «Бешеного огурца» в кобуре на поясе.

— Какого черта ты тут делаешь, куплетист, растак твой баян? — Астер тоже услышал гнусавую речовку и в одном полотенце выскочил из душевой.

— Капитан Флидер, начальник отдела связи и пропаганды «Гемюс Милитэр», — нарочито громко щелкает каблуками наш бывший запевала.

— Ни фига ж себе, снова хором орать твою похабень? А ствол зачем таскаешь?

— Время военное, — Флидер бронзовеет, как памятник, — надо быть начеку!

— Тут монстров нет, по крайней мере раньше не водились. — Астер иронично оглядывает молодцеватого пропагандиста. — Ты где обосновался?

«Чтобы ненароком туда не забрести!» — мысленно добавляю я.

— Третий этаж, северное крыло. — («Блин, прямо над нами!») — Там отличная видеостудия и монитор во-о-т такой. — Он широко разводит руки: само радушие. — Будет полчасика, заходите, фильмец посмотрим, — он скабрезно подмигивает. — Вы сейчас куда? Если на совещание, пойдем вместе?

— Пойдем, — неохотно киваю я, — только, чур, по дороге песен не орать!

Сегодня за круглым столом — редкий гость, целый год его не было видно. Шеф биологов — майор Лотто. Он чуть ли не кричит, подпрыгивая и размахивая пробиркой:

— Уникальный вид Amanita Phalides! Успешные испытания! Этот гриб — сильнейший аллерген для терцианских монстров: при попадании его препаратов в дыхательные пути, в кровь или на слизистую — анафилактический шок, мгновенная потеря боеспособности; смерть от удушья наступает через две минуты. Споры гриба сохраняют способность к вегетации в течение года, в любых погодных условиях. Здесь, — он потряс стекляшкой, — лиофильная культура Amanita: панацея от тысяч чудовищ! Мы можем снаряжать этим порошком ампулы гранатометов, бомбы, боевые части ракет, что угодно! Победа! — Он замолкает, возбужденно дыша и вытирая выступивший пот.

Я встаю:

— Майор Тулип, группа САС. Как Amanita Phalides подействуют на нас с вами?

— Никак. Эти грибы и их споры для нашего биологического вида опасности не представляют.

— А для прочих обитателей Терции?

— По имеющимся данным, точно так же — без побочных эффектов.

Астер вскакивает, глаза лихорадочно блестят:

— Откуда сведения? Вы были там?

Полковник Робле осаживает моего увлекшегося друга:

— Во-первых, капитан, не забывайте представиться, прежде чем задать вопрос. Во-вторых, вам достаточно знать результаты исследований. То, как они получены, — не ваша забота.

— Прошу прощения, полковник. Капитан Астер, отдел электроники и информационных технологий. Разрешите вопрос майору Лотто.

— Разрешаю.

— Насколько я понял: использование Amanita приведет к гибели всего терцианского враждебного вида?

— Да, именно так. — Лотто гордо поднимает пробирку. — Это ключ к нашему спасению, вы не против выжить, Астер?

— Но, насколько я знаю, никто никогда не предпринимал попыток изучить чужаков. Неизвестны мотивы и логика их поступков. Если мы захотим, то сможем узнать больше, чем ординарный факт смертельного действия этих грибов. Уничтожая всех разом, не вступая в переговоры, не пытаясь понять…

— Капитан! — Голос Робле лязгает сталью. — Как старший офицер приказываю вам замолчать на одну минуту, вспомнить все, что вы знаете об этих чудовищах и их манере «общаться» с обитателями Терции, затем четко отвечать на мои вопросы. Вы поняли?!

— Так точно, сэр!

Словно в ледяной пустыне, таймер отщелкивает положенные секунды. Полковник с замороженным лицом буквально цедит сквозь зубы:

— Кто наши враги, капитан Астер?

Мой друг вытягивается по стойке «смирно»:

— Чужаки. Поголовно все, сэр!

— Что мы с ними сделаем?

— Уничтожим, сэр! Без сожаления и колебаний!

— Хорошо. — Робле чуть оттаял. — Меньше вопросов, капитан, больше пользы. — Он поднимается с места и объявляет, каждым словом подчеркивая важность момента: — По приказу командования с сегодняшнего дня в «Гемюс Милитэр» объявляется режим «экстра». Выход с территории закрыт, увольнительные отменяются, отделы работают автономно; связь между группами — только через администрацию университета. План действий и особые указания получите здесь. — Он достает пачку красных конвертов и раздает их офицерам. — По местам!

Все кипит. Я второй час кряду ищу ошибку в новой схеме управления скафандра. Панель сетевого диалога разворачивается внезапно, поверх всех окон монитора:

— Привет, Тулип! У меня новость на миллион!

Набираю в ответ:

— Астер, совсем сбрендил?! Все контакты под запретом. Сеть отключили. Как ты пролез, а главное — зачем нарываешься на неприятности?

— В нашей локалке я — царь и бог, с кем хочу, с тем и говорю. Знаешь, что прячут в подвальных лабораториях?!

— Даже если там выращивают философский камень, позвони через неделю, а? Робле требует повысить надежность системы до трех девяток, у меня весь отдел на ушах стоит!

— Там такое! Я взломал базу биологов, до сих пор в шоке!

— Астер, у тебя недосып перешел в навязчивый бред? Ляг поспи, и все пройдет!

— Я знаю, как туда попасть. Это надо увидеть своими глазами! Поможешь?

— Помогу, отведу тебя к психиатру, пока ты не стал ловить монстров у себя под кроватью. Не мешай работать и не нарывайся на неприятности!

— Как хочешь. — Панель сворачивается и пропадает.

Я рассеянно смотрю поверх монитора. Что это с ним? Решил поиграть в шпионов? Нашел время дурака валять! Пожимаю плечами и возвращаюсь к схеме.

— Срочно, на выход! — надрывается динамик.

Вскакиваю, спросонья налетаю на холодную глыбу «Панциря», подарочек от Амаполы, чтоб его… Одеваюсь, выхожу. Откуда-то несет гарью. Был пожар? Меня встречает незнакомый лейтенант с жетоном военной полиции:

— Майор Тулип, прошу со мной к полковнику Робле.

Ковровая дорожка. Створки тяжелых дверей. Полумрак кабинета. Горит только лампа во главе стола. Полковник, как сломанный метроном, неровно и не в такт ходит из угла в угол. Останавливаюсь в нерешительности. Робле тут же замирает, наставив на меня указательный палец:

— Идите сюда, майор, ближе к свету. Чем капитан Астер был занят последние три недели?

— Не могу знать, сэр. — Я замечаю, что вошедший следом лейтенант включил запись разговора. Чтобы не сбиться, отвечаю по уставу. — Согласно регламенту «экстра», я получал отчеты из его отдела. Это все.

— Он присылал личные письма, сообщения?

— Никак нет, сэр.

— За время вашей службы как часто вы разговаривали об инопланетной угрозе?

— Не больше, чем другие, сэр. Это неприятная тема и поэтому — не самая популярная.

— В каких отношениях вы и ваш друг находились с капитаном Флидером?

— Мы не искали с ним встреч, у нас не было общих интересов, сэр.

— После выступления майора Лотто Астер говорил с вами?

— Нет, сэр. По вашему приказу я немедленно проследовал в свой отдел и приступил к работе.

Полковник некоторое время неотрывно смотрит мне в глаза, потом раздраженно фыркает, устраивается за столом и машет рукой:

— Садитесь, Тулип. И потрудитесь объяснить: за каким чертом капитана Астера понесло среди ночи в студию отдела пропаганды?

— Не знаю, сэр. — Я опускаюсь на стул. — Флидер как-то приглашал нас, хвастался своей видеотекой. Не думаю, что Астера это заинтересовало.

— Как бы там ни было, он пришел. И не включил освещение. Флидеру невесть что померещилось: увидел силуэт, открыл огонь. Спалил все дотла вместе с вашим другом. Уверен в том, что поджарил терцианского монстра. Спрашивал, какой орден ему полагается за подвиг. Идиот! — Робле раздраженно хлопает по столешнице. — Смирительная рубашка и электрошок в дурдоме — вот что его ждет!

На секунду прижимаю ладони к лицу. Дурной сон?

— Простите сэр, Астер… — голос меня подводит.

Полковник бросает раздраженно:

— Да, капитан Астер мертв.

— Он успел что-нибудь… сказать, сэр?

— Уголь не может говорить! — Робле снова встает, я за ним. — Мне жаль вашего друга, Тулип. Нелепый несчастный случай. Не раскисайте! Вы — надежда нашей планеты. Плакать разрешаю после победы. А сейчас — мы атакуем! Командование запросило личные дела персонала. По моей рекомендации вы войдете в состав первой волны десанта на Терцию, командиром батальона. — Он протягивает мне руку, я машинально пожимаю ее. — Поздравляю, майор! Идите отдыхать. Утром получите предписание.

— Слушаюсь, сэр!

Еле добредаю до своей койки. Бедняга Астер. Каково это, сгореть заживо? Проваливаюсь в забытье, наполненное огненными кошмарами.

Военный совет:

— Переброска до Терции займет месяц. Маршевые двигатели погасить за полчаса до подхода к системе. Дальше, до орбиты, на малой тяге. Десантируется первый разведывательный батальон — оценивает обстановку, дает ориентиры. Время биологического удара — через час после высадки. Контейнер со спорами Amanita Phalides на высоте двадцати километров пройдет над экваториальной зоной планеты, распыляя содержимое. Вторая волна десанта — через сутки. Захватываются основные промышленные сооружения противника, линии связи, военные объекты и транспорт. Основная задача на этом этапе: подавление сопротивления выживших чудовищ. За ходом операции будет следить вся планета — мы обеспечим прямую трансляцию. Подробности и необходимые данные — в блоках памяти «Панцирей», ознакомитесь за время полета. Вопросов нет? — Командующий смотрит на часы. — Тогда по местам!

Сидим по скафандрам, как в кельях. Колпаки закрыты. Ждем старта. Вдруг — фраза, короткая, как удар сердца:

— Привет, Тулип!

Голос Астера. Хоть и внутри герметичной кабины, машинально оглядываюсь. Послышалось?

— Я сделал эту запись на случай, если тебе придется полететь на Терцию вместо меня. Мало ли что: перейду дорогу на красный свет или в лифте застряну. — Короткий смешок, Астер говорит негромко: — Ты не сказал тогда, чем заманивал в лабиринт своих мышей. Но какое искушение перед нами сейчас: целая планета, новый мир, желанный и жизненно необходимый. К тому же мы выступаем в роли благородных освободителей, спасаем наших братьев и сестер от кровожадных чудовищ! Вперед, подопытные! — Сарказм в голосе бьет через край. — Это ложь, Тулип. И злая шутка природы. На Терции действительно живут существа, внешне удивительно похожие на нас. Только это — пустая оболочка. Они способны мыслить не больше, чем твои ботинки. Те, кого мы называем монстрами, используют их: едят, делают из них одежду, строят дома и корабли, сжигают в печках. Чужаки, как доминирующий разумный вид, используют для выживания все возможные ресурсы. В этом они ничем не отличаются от нас, а мы приговорили их к смерти! — Он делает паузу, словно давая осмыслить сказанное, затем продолжает: — Информация ограниченного доступа. В «Гемюс» — знают только Робле и сектор отдела биологов, работающий по ксеноформам. Отсюда — закрытые лаборатории. Но для хакера на стимуляторах САС нет преград. — Смешок в микрофон. — Я прошел везде и все видел своими глазами. Препарированных чужаков и материалы исследований на единственную тему: как эффективнее их убивать. Наших «братьев», точно так же разрезанных на кусочки, с приложением рекомендаций по использованию биомассы новой планеты. Секретные планы десанта, захвата и колонизации. И, наконец, — живого терцианца! Мы даже общались! Его речь — безумная акустическая какофония, но я справился с программой-переводчиком. На уровне лингвиста-любителя, по-моему, неплохо…

Астер переводит дух и говорит дальше:

— Они разумны и способны к диалогу. Если нам тесно на нашей планете — это не повод их убивать. Я буду бороться. Мне удалось перенастроить термостат хранилища спор Amanita Phalides. Флот вторжения повезет с собой тщательно вскипяченный, безопасный грибной суп. Запишу и передам сообщение для Терции — предупреждение о нападении. В студии Флидера есть подходящая аппаратура, постараюсь привести туда чужака. Лучше, если его земляки увидят знакомое лицо.

На случай, если что-то сорвется, я подправил твое досье и обеспечил билет в межпланетный круиз. Все материалы — в памяти «Панциря»: фотографии, видеозаписи, отчеты, лингвистическая база. Изучай, сомневайся, проклинай, но постарайся понять и убедить остальных. Надеюсь, ты сможешь помочь и не допустишь бойни.

Удачи тебе, Тулип, и всем нам — тоже.

Щелчок, тишина. Включаются двигатели корабля. Старт. Полет будет долгим. По крайней мере для меня.

* * *

Первая волна десанта высаживается на ночной стороне планеты. Транспортная капсула раскрывается вдоль, как стручок. Пошел сброс. Внизу — россыпь светящихся точек. Огни приближаются, растут, сливаясь в сплошное сияние. Небо большого города редко бывает темным.

— Батальон… — взгляд на контрольную панель: полторы сотни зеленых индикаторов общего вызова, — слушай приказ: снижаемся до ста метров. Я спускаюсь на поверхность. Остальным — патрулирование с воздуха. Отслеживать маршрут, активных действий — не предпринимать. Заблокировать боевые модули. Ввод кода отмены — только по моей команде. Включить внешнюю трансляцию видеосигнала. На связи быть постоянно. Как поняли?

— Так точно, майор Тулип, сэр, — докладывают взводные, огоньки согласно мигают, — приказ принят.

Рой десантников перемещается на указанный уровень. Проваливаюсь ниже. Вибрация гравитационной подвески, падение замедляется до полной остановки. Прибыл. Не первооткрыватель, но первый, кто будет не воевать с «чудовищами», а говорить с ними. Надеюсь, меня услышат.

«Панцирь» я оставлю. Его оружие и броня не помогут мирным переговорам. Стимуляторы пригодились бы, но они намертво встроены в оболочку. Кроме одного. Вытягиваю за шнурок заветную горошину. На ладони поблескивает невзрачный шарик. С него все началось: он сделал нас сильными. Теперь мы готовы уничтожить чужой мир. Что посеешь… Сжимаю пальцы, до хруста. Щепотка кварцевых крошек рассыпается по панели.

Нацепляю видеокамеру, затем клипсу коммуникатора. Активирую программу-переводчик. Вот и все. Ничего лишнего.

Открываю колпак. Осталось только переступить через силикоидную скорлупу, и Терц… Нет. Теперь я знаю: давая имена нашим планетам, «мы» и «они», не сговариваясь, выбрали слово, смысл которого не меняется — для любого языка.

Освобождаюсь от скафандра и делаю шаг. На Землю.

Инна Диверс, Алексей Мельник. Революция Марвина

К словам учителя Марвин прислушивался одним ухом. Он сидел за последней партой и выводил стилусом на планшете то ли змею, то ли обыкновенную веревку. Линия перечеркнула записи по физике, но Марвин этого словно не заметил. Резкими штрихами он рисовал травинки. Несколько из них проткнули формулу давления твердого тела.

До уха донеслась фраза учителя о том, что «ро» в формуле — это плотность жидкости. Марвин удивленно вскинул брови и нарисовал лужу, в отражении которой висело яблоко.

Два года назад он, как и миллионы его сверстников, стал первоклассником. Поначалу Марвину даже нравилось ходить на уроки, слушать учителя и приносить домой хорошие оценки. Но затем интерес к всевозможным формулам, тестам и задачам стал угасать. Марвин боялся признаться в этом остальным детям, учителю и — сильнее всего — родителям.

— Так! И чем это мы тут занимаемся? А, Марвин? — металлический голос Марка Слотовича над самым ухом заставил мальчика вздрогнуть. — Ну-ка, дай мне сюда твою тетрадь.

По телу Марвина пробежала волна жара, когда планшет с формулами и рисунками попал к учителю. Тот раздраженно схватил его манипулятором и замер, на голове задрожала антенна, сильнее выдвинулись бинокуляры. Да, порой ученики рисовали на полях каракули и загогулины, но чтобы солнце, траву и лужу…

Позади учителя поднялся забияка Платон и, театрально скривившись, сообщил классу о рисунке. Кабинет взорвался смехом. Марк Слотович прикрикнул на ученика и повернулся к классу. Все разом затихли, но не отвернулись.

Выждав несколько секунд, учитель обратился к Марвину:

— Я буду вынужден сообщить твоим родителям. Пока еще не поздно что-либо предпринять. — Последовала пауза, в которой Марк Слотович окончательно собрался с мыслями и проговорил скорее самому себе: — Назвать сына в честь знаменитого ученого! А он такое вытворяет. Несчастные родители. И это при его высоком коэффициенте интеллекта… Марвин, ты хоть в курсе, какой у тебя сейчас IQ?

Класс снова засмеялся, но учитель пригрозил задирам дополнительными задачами на дом. Дети отвернулись от Марвина и стали недовольно перешептываться.

— Ну так что, какой у тебя коэффициент интеллекта?

— Сто сорок три, — мальчик опустил взгляд на парту.

— Да еще лет пятьсот назад твоего уровня IQ достигал далеко не каждый, а ты вот так бездарно тратишь время на уроке.

— Но мне и так все было понятно, — оправдывался Марвин.

— Ты посмотри-ка на Бора, — за соседней партой смиренно сидел худой мальчик в очках. — Его IQ даже выше твоего, но на уроках он ведет себя прилежно и запоминает все, что я говорю. Потому что главное в нашем мире — дисциплина. Интеллект и самоконтроль — двигатели научного прогресса.

— Я тоже запоминаю, — сказал Марвин и осекся. Учитель посмотрел на него строго, насколько это мог сделать робот. — Извините, Марк Слотович, я больше не буду отвлекаться.

— Вот и славненько, — развернулся тот на гусеницах и поехал к доске, — но твоим родителям я все равно сообщу, — сказал он вдогонку. — Главное — не упустить момент.

Остаток урока дети поворачивались к Марвину и хихикали, однако он сидел спокойно, прилежно списывая информацию с огромного планшета на стене. Но мысли его были далеко. В них яблоко нашло в отражении лужи ветку, с которой упало. Жаль, что Марк Слотович начисто стер рисунок. Зато дома Марвину никто не помешает нарисовать сразу два.

Прозвенел звонок. Не дождавшись разрешения учителя, ученики вскочили с мест и бросились кто куда. Некоторые обступили Марвина, чтобы взглянуть на рисунок, но ушли с досадой.

Марвин неспешно собрал вещи, в одиночестве вышел из школы и побрел домой. Родители каждое утро давали деньги на проезд, но он редко садился на автобус. Звонкие монеты в кармане, накопленные за неделю, просились наружу, и в центре города им точно найдется применение.

Портфель оттягивал плечи, словно в него положили старинные бумажные учебники, а не легкий планшет. Марвин лавировал в потоке людей и роботов, высматривая вдалеке магазин со сладостями. Толпа становилась гуще, вытесняла его к тротуару и будто нарочно подтолкнула к другому магазину.

Дверь раскрылась перед Марвином автоматически и впустила в лабиринт стеллажей. Он когда-то слышал о забавных книжечках с картинками и текстом к ним. Комиксами интересовались только роботы. Вот и здесь они сновали между полками.

— Чем могу помочь? — поинтересовалась робокасса, походившая на говорящий банкомат. — Могу посоветовать «Суперробота», «Бэтробота» или «Робота-паука».

— Я… — растерялся Марвин.

— Ну, или еще есть «Роботы Икс» и «Железный робот». Тебе что больше нравится?

— Я никогда не читал комиксы…

Робокасса посмотрела на странного покупателя и развела «руками».

— Тогда посоветую лично от себя «Робота-варвара», «Термиробота» или «Черепашек-роботов».

— А что-то кроме роботов есть?

— Где-то должно быть. Думаю, тебе надо в самый конец магазина. Там на полках хранятся комиксы, когда-то сделанные людьми. Только сомневаюсь, что они тебе будут по карману. Им не меньше четырехсот лет. С тех пор люди ничего нового не выпускали.

Марвин шмыгнул мимо андроида в виде пышногрудой брюнетки за ближайший стеллаж. Его взгляд привлек огромный зеленый робот на обложке: бицепсы и пресс с кубиками, отверстие на месте рта и взирающие на покупателей выпученные бинокуляры. Марвин хихикнул.

— Что смешного? — стоящий рядом робот с подозрением посмотрел на него. — Ты что, человек? И что же ты здесь забыл? Магазин научной литературы через дорогу.

Робот напоминал колесо со спицами, из центра которого выходили с каждой стороны по два манипулятора, а над самим колесом возвышалась на узкой трубе плоская голова с антенной.

— Нет, мне нужен комикс. — Марвин вспомнил об уроках и потупил взгляд.

— Никогда не видел, чтобы человек заинтересовался комиксом, — робот покачал головой. — Ну, бери тогда «Халка», раз уж обратил на него внимание. Я его лет сто назад прочитал, отличный комикс, не пожалеешь.

— Да нет, спасибо, я, пожалуй, возьму что-нибудь другое. А это что такое? — заметил Марвин комикс у робота в манипуляторе.

— Ха! Это уж точно не для таких маленьких, как ты, — все микросхемы попортишь. То есть я хотел сказать, нервов не напасешься. — Марвин подошел ближе, и робот показал обложку. — «Ходячие мертвецы», слышал?

— Нет, — мальчик ужаснулся, представив разгуливающие трупы.

Ему пояснили, что таких мертвецов называют зомби — это роботы, в программное обеспечение которых проник вирус. Им не помогла даже антивирусная защита, но вместо того, чтобы выйти из строя и валяться грудой металла, они продолжают функционировать. Зомби бродят целыми днями в поисках уцелевших роботов — при этом сами постепенно ржавеют и разваливаются, — а когда находят очередную жертву, то набрасываются и разбирают на шурупы. А кому удается сбежать, но с него сняли хоть одну деталь, то он со временем тоже превращается в зомби. Потому что вирус передается с машинным маслом.

— Круто. Я, пожалуй, возьму этот комикс.

— Еще бы. Только я, если что, предупреждал. — Робот посмотрел на мальчика, но тот не отказался от своих слов. — Тогда бери первый номер и пошли. Тебя, кстати, как зовут?

— Марвин, а тебя как?

— Фрейм.

Робокасса поместила комикс в специальное отверстие на корпусе, а затем выплюнула покупку Марвину в руки.

— С тебя одна робопюра и десять робонет.

— Черт, не хватает… — расстроился мальчик, пересчитав свои монеты.

— Только не пускай воду, я дам тебе денег, — сказал Фрейм. — Мне тем более со скидкой, как-никак двести лет здесь скупаюсь.

Попрощавшись с роботом, Марвин с воодушевлением заторопился домой. С обложки его приглашал в фантастический мир робот-шериф в ковбойской шляпе и с дробовиком. В отражении разбитых витрин наступали зомби, готовые вцепиться в него манипуляторами.

У подъезда Марвин забросил комикс в портфель и только потом приложил палец к идентификатору на замке, чтобы журнал с картинками не попал в объектив камеры. На кухне слышались взволнованные голоса родителей. Он снял обувь, попробовал пройти в комнату на цыпочках, но папа заметил его краем глаза.

— Сынок, подойди сюда.

Марвин послушался. Как нередко бывало после работы, родители сидели за чашечкой чая и смотрели по визору новости науки. Робот-ведущий в пиджаке и при галстуке рассказывал о строительстве коллайдера на Марсе и связанных с ним будущих открытиях.

— Марвин, — отец всегда старательно изображал строгого родителя, но сейчас он не притворялся, — звонил Марк Слотович, сказал, что ты… рисовал.

— Дай сюда планшет, — протянула руку мама.

— Он их все равно стер, — сказал Марвин, снимая портфель с плеч.

— Их? — переспросил отец. — Ты хочешь сказать, что нарисовал несколько объектов? Непостижимо.

Марвин потупил взгляд. Пока мама пыталась выудить рисунок из памяти устройства, отец внешне спокойно пил чай и посматривал на визор, словно сын просто пришел показать оценки. Внутри старший Савински задавался одним вопросом: неужели гены были не до конца нокаутированы во время эмбриогенеза?

— Что будем делать? — поинтересовался отец, отставив чашечку.

— Все зависит оттого, что я найду… О! Готово.

Родители надеялись увидеть всего лишь непонятные каракули, а вместо этого планшет показал чуть ли не целую картину.

— Без генной терапии здесь не обойтись, — отец поглядел Марвину в глаза. — И никому ни слова. Ты слышишь? Никому.

— Марвин! — крикнула мама, хотя сын находился рядом. — Как это понимать?

— Ну… — замялся он, не рискуя смотреть на родителей, — мне просто захотелось что-нибудь нарисовать. Я не знаю. Захотелось изобразить окружающий мир.

— Лучше бы ты изобразил его через формулы. — Отец перевел взгляд на жену: — Завтра же отведем его к врачу, с этим затягивать нельзя. Полное секвенирование генома, анализ мозговой активности, тесты с раздражителями… Пускай проверят его на известные изъяны делеции и дупликации. Может, заодно пару пунктов IQ себе накинет, когда перестанет думать о всякой чепухе.

Марвин стоял молча. Отчитывали его редко, но он давно усвоил, что в таких случаях лучше не говорить, а только кивать и соглашаться. Родители строили предположения о странных наклонностях сына, а Марвин гадал, что же приготовил ему комикс.

— Мы вынуждены прервать наши новости, — сообщил визор, и родители наконец-то замолкли. — Только что мы получили подтвержденные данные от ученых из астрономической обсерватории на Луне. Если вы сейчас стоите, то советую всем присесть. — Робот выдержал паузу и продолжил: — Недалеко от Солнечной системы была обнаружена блуждающая черная дыра. Она движется в нашу сторону. По предварительным оценкам, через пять лет пройдет сквозь облако Оорта и затем пролетит рядом с Землей. Ученые пока не берутся предсказать последствия.

* * *

Марвин смотрел на пустой экран планшета и думал над заданным вопросом учителя. Дисциплину «Упадок эпохи искусства» он любил за информацию о старом мире. В нем бы его рисунки, сделанные на уроках, впечатляли людей. Теперь же они вызывали у сверстников непонимание и агрессию, но Марвин продолжал «набивать руку», как говорил Фрейм. Он рисовал деревья, которые могли расти на Земле, если бы на ней изменился состав атмосферы. На экране его планшета меняли направление реки и клеточные процессы, зажигались новые звезды и шло время вспять. Он думал над словом «революция», услышанным на уроке истории, и не заметил, как гусеницы Марка Слотовича остановились возле него.

— Марвин, у тебя есть вопросы? — робот приблизил бинокуляры к лицу ученика, внимательно изучая мимику. Он беспокоился, как мог делать только робот-учитель — не придется ли в который раз сообщать родителям о рассеянности Марвина.

— Нет.

Марвин успел стереть наброски до контроля новых знаний. Больше он не попадался Слотовичу по глупости. А все нарисованное отправлял Фрейму на хранение.

— Тогда сформулируй три постулата эпохи прогрессорства и робототехники. — Учитель передал команду на экран, и там появились графы журнала с фамилией Марвина и клеточкой для оценки за урок. Курсор нетерпеливо мигал.

— Роботы — самое прогрессивное творение ума человека, служащее облегчению его жизни и содействию научно-технической эволюции. Роботы также занимаются литературой, живописью, музыкой, кинематографом и прочим, оставляя человеку дорогу логики и ясного ума, без энтропии искусства. Человек, являясь создателем роботов, не должен вмешиваться в их сферу деятельности, а должен посвящать жизнь науке. — Марвин, как и другие дети его возраста, обладал феноменальной памятью и понимал, что учитель не просто проверяет знания.

— Молодец. Теперь сформулируй основную догму отрицания искусства на основе трех постулатов. — Бинокуляры стали еще внимательнее следить за лицом Марвина. Ответ был знаком всем с детства.

— Искусство в любом своем проявлении нарушает развитие человечества, направляет его на достижение непродуктивных показателей, приводит к растрате человеческого ресурса и снижению коэффициента интеллекта, — выпалил Марвин, краснея. Щеки выдавали его ложь в любой ситуации, но Слотович воспринял эмоции человека как должное — волнение перед ответом у доски.

— Молодец. Ты справился с заданием, — учитель подъехал к экрану, и напротив фамилии Марвина появилась пятерка. Цифра смотрела на него укоризненно. Конечно, Марвину это казалось. Но сам он знал о лжи, потому вернулся за парту с понуренными плечами.

— Мутант, — прошептал сидевший сзади Платон. Прозвище закрепилось за Марвином два года назад. Так дети называли того, кто хотя бы раз попался на занятии искусством. Генетику в школе проходили третий год, и ученики давно знали, что известные гены, отвечающие за порывы к искусству, исключаются из генома каждого младенца. Развитие идет по строгой программе и без отклонений на вольные мысли. Дети растут в одинаковой среде, едят пищу соответственно возрасту, не превышают недельную норму сладостей. Каждый год школьники сдают кровь на анализ генома, и выявленные неправильные последовательности аминокислот сразу же корректируются.

После рисунка с яблоком, висящим над лужей, Марвина обследовали особо тщательно в закрытой лаборатории. К нему не пускали родителей, хотя именно они настояли на подробном анализе генома. После недельных тестов ему ввели профилактическую вакцину, но, вернувшись домой, Марвин снова взялся за рисование. Времени у него стало больше — родители ушли в работу с головой, а няньку — старого андроида — Марвин научился отключать сам. Он мог бы отключить любого учителя, зная ключевую комбинацию слов. Марвин выявлял ее в разговоре с роботом, но не хвастался перед другими — хитрость и коварство преследовались в обществе еще сильнее, чем атавистическая склонность к искусству.

Направляясь по коридору в галдящей толпе, он слышал перешептывания у себя за спиной. Но потом все забыли о нем и побежали к стене, на которой обычно вывешивались школьные газеты и объявления. Робот-уборщик уже пробирался сквозь толпу детей, чтобы очистить стену от приклеенного скотчем рисунка. Красно-синий портрет человека-паука заставил Марвина улыбнуться.

— Марвин, тебя вызывают к директору. — Марк Слотович бесшумно подкатил к нему и сообщил неприятное известие. Улыбка исчезла с лица, Марвин догадывался, о чем его будут спрашивать.

Директора никогда не было на месте с тех пор, как лучшие умы планеты стали искать защиту против черной дыры. Его заменял андроид — точная копия директорской головы на металлическом каркасе возвышалась над столом со встроенным сенсорным экраном. На нем светилось досье ученика школы «для детей с коэффициентом интеллекта от 130» Марвина Савински.

— Здравствуйте, профессор Марс, — тихо сказал он.

— Здравствуй, Марвин, — лицо андроида выглядело настоящим, но мальчик с первых дней жизни имел дело с роботом-няней и с ходу определял живое существо даже на экране визора.

— Садись, — директор протянул манипулятор, выезжающий из металлического корпуса-тела, и отодвинул стул для посетителя. — Разговор будет долгим.

Марвин подчинился, рюкзак поставил у ног. Из открытой сумки выглянул уголок альбомного листа, и пришлось его незаметно толкнуть ногой.

— Марвин, какой у тебя коэффициент интеллекта? — Директору это было известно, но он требовал, чтобы о своем уровне знал каждый ученик.

— Сто сорок три, — ни родители, ни учителя не баловали Марвина похвалами, особенно сейчас. Мама и папа пропадали на работе, редко ночевали дома, оставляя сына на няньку. Только не наука воспитывала ребенка, а книги и фильмы прошлых веков открывали в нем то, чего не давал ни один урок Марка Слотовича. Статистика одобряла его знания. За счет таких, как Марвин, средний уровень IQ ежегодно рос.

— Твой уровень очень высок, Марвин. Ты быстро осваиваешь новые массивы информации, используешь их с максимальной эффективностью на практике. Понимаю, тебе скучно сидеть на уроках и слушать то, что ты уже успел прочесть и запомнить, но таковы правила, Марвин. Развитие нашего общества строится на правилах, и мы обязаны пресекать нарушения на корню.

Марвину показалось, что манипулятор зажал его руку на случай побега из кабинета, но всего лишь показалось — директор только поменял слайд на «экране» своего стола. Теперь на нем выделялся человек-паук, словно в знак протеста против серости кабинета.

— Марвин, ты же знаешь, что это? Да? — профессор Марс смотрел на него с суровостью настоящего человека.

— Да, — лгать было практически невозможно — ген, отвечающий за вранье, притупляла ежегодная вакцинация. — Это герой комиксов. Старых комиксов.

— Почему тебя интересуют комиксы?

Марвин сглотнул.

— Мне интересно прошлое, профессор Марс. Я хочу написать научную работу о сравнении методов воспитания, применяемых в эпоху искусства и в эпоху робототехники и науки, — сказал Марвин и осекся. У него получилось соврать и даже не покраснеть. Невозможность этого события раскрепостила его, родила в голове такой взрыв, который возникает только при взрыве сверхновой. Потому Марвин продолжил говорить живо, как никогда: — Это будет полезно всем ученикам и будущим поколениям, профессор Марс. Я хочу доказать, что путь человека, увлеченного искусством, неизбежно приводит к коллапсированию личности. Искусство — это черная дыра, которая засасывает реальность человека. В будущем я надеюсь написать научный трактат на тему победы интеллекта над черной дырой искусства.

— Похвально, Марвин, — остановил его андроид. — Ты рассуждаешь не как девятилетний мальчик, а как вполне взрослый человек. И я скажу тебе как взрослому — если бы не твои превосходные гены, а также гены родителей — светил современной науки, то я бы без сомнения отчислил тебя из школы и направил на принудительную генную терапию.

Марвин ощутил жжение на щеках и потупил взгляд. Теперь он просто не мог солгать профессору — тот знал всё.

— Простите, я больше не буду вешать рисунки на стены.

— И на уроках будешь учиться.

— И на уроках буду учиться… — повторил Марвин, мысленно ожидая, что директор отпустит его домой и ничего не расскажет родителям. Те и так были разочарованы непослушанием сына. Они не могли найти на него управу из-за постоянной занятости, поскольку решали проблему, от которой зависела жизнь человечества.

— Скажи одно. Зачем ты это сделал?

В голове Марвина опять появилось то же новое слово «революция». Он чувствовал себя революционером, идущим против всех. Но он был всего лишь мальчиком и не мог изменить ничего. Только солгать в очередной раз вопреки генам:

— Я хотел спровоцировать их. Все сейчас заняты решением проблемы черной дыры, и шок мог вдохновить их на новые идеи.

— Ты сказал «вдохновить»? — Манипулятор протянулся к словарю с книжной полки, прикрытой жидким стеклом. Книга старого образца, созданная еще людьми с творческими навыками, легла перед Марвином на стол.

«ВДОХНОВЕНИЕ — степень творческого возбуждения, когда человек чувствует себя исторгнутым из области реальных впечатлений жизни и вовлеченным в круг отвлеченных переживаний».

Марвин прочел и не знал, что ответить на непоколебимую уверенность в своей правоте профессора. Он мог бы добавить слова Пушкина, поэта эпохи творческого романтизма, — «вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии», — но выдал бы себя еще сильнее. Марвин давно скачивал книги, написанные когда-то людьми для людей, читал их запоем, конечно, после выполнения всех уроков и нормативов. Эти книги наделяли его мозг особой силой. Он чувствовал, как она бегает по клеточкам тонкими нитями электрических разрядов и связывает совершенно разные в его привычном мире вещи.

— Простите, профессор Марс. Я озадачился поиском данных для научной работы и перечитал много книг, опровергающих теорию искусства. Борк Майнд писал об аномалиях творческого вдохновения и его побочных эффектах. — Марвин сам не понял, откуда его мозг почерпнул информацию в столь нужный момент, и едва сдержал улыбку.

— Да, я помню, о чем писал Майнд. Но тебе, девятилетнему мальчику, еще рано читать о пороках и психических расстройствах людей искусства. Тем более, эти изъяны давно искоренены в нашем обществе, и оно никогда уже не пойдет по прошлому суицидальному пути.

Марвину оставалось только кивнуть и надеяться на то, что профессор сочтет разговор оконченным. Марс решил добавить финальный аккорд:

— Марвин, сейчас не самое лучшее время для отката назад. Твои намерения ясны, но ум твой нужен человечеству. Ты должен идти по стопам родителей, учиться хорошо и не отвлекать их своим поведением от борьбы с космической угрозой. Я советую тебе записаться в группу инициаторов для младших классов. Они собираются после уроков и обсуждают проблему черной дыры. Я настаиваю, чтобы ты оставил рисование там, где ему место, — в прошлом.

Марвин едва не заплакал. Он вспомнил, как сжималось его сердце в день, когда папа нашел единственный рисунок на бумаге и порвал его. Когда во дворе сжигали книги, обнаруженные в подвале ветхого дома, а мальчишки выбирали эпитеты и обзывали ими друг друга. Марвин меньше испугался, когда ученые объявили о возможной гибели планеты.

— Хорошо, — выдавил он.

— Договорись, мальчик мой. Мы не будем отрывать твоих родителей от важной работы. Они пытаются спасти жизни миллионов людей.

* * *

— Признаюсь, это было нелегко, — сказал Фрейм, протягивая книгу.

Марвин взял ее так, словно от одного прикосновения бумага могла рассыпаться в пыль. На обложке сильно заросший человек в одежде из листьев шел по пляжу, оставляя следы, и прикрывался от жгучего солнца самодельным зонтом. На плече сидел красивый попугай, на заднем плане виднелись пальмы. Марвину не выдавали книги в библиотеках, и он поблагодарил робота. Читать в электронном варианте было опасно — родители в любой момент могли прошерстить память компьютера или планшета.

— Не знаю, чем тебе не угодил «Робинзон робот», — изрек Фрейм. — По-моему, читать о затерянном на астероиде роботе куда как интереснее, чем о человеке на необитаемом острове.

— Прости, но мне больше нравится читать о людях, — сказал Марвин, поколебался с секунду и добавил: — Да и писать у них получалось лучше.

— Вот, значит, как?

— Ну, мне так кажется, больше ведь не у кого спросить. Просто в тех книгах герои такие живые получаются, им сопереживаешь, проблемы поднимаются понятные мне, и стиль каждый раз своеобразный, в ваших книгах он какой-то грубый, что ли… в нем четко расписаны действия, нет образности.

— Понятно, понятно, мы не умеем писать, — обиделся Фрейм.

— Извини, просто я хочу сказать, что у вас это получается не так как у людей… — Марвин осекся, заметив, как бинокуляры друга раскрылись на максимум.

— Не так хорошо? Или просто не так?

Марвин замялся, но взял себя в руки и твердо ответил:

— Не так хорошо. Ты же и сам пробовал читать книги, написанные людьми, неужели не заметил, как сильно они отличаются?

— Заметил, — признался Фрейм. — Да, сильно отличаются — ваши книги скучные и непонятные.

Марвин улыбнулся. Конечно, робот не сумеет оценить глубину чувств автора: «На губах Челленджера играла ангельская улыбка, отчего щеки его вздулись яблочками; желчная гримаса исчезла с лица Саммерли, уступив место выражению благоговейного восторга». Фрейм так и не осилил «Затерянный мир» Артура Конан Дойля.

— В конце концов, никто никого не заставляет читать неинтересное, — сказал Марвин, и робот утих.

Недалеко в бурном потоке спешили по делам роботы, среди них терялись немногочисленные андроиды и совсем не попадались люди. Выходной близился к обеду, и Марвин ощутил одиночество. Родители вот уже четыре года пропадали на всевозможных конференциях и в лабораториях, пытаясь решить проблему черной дыры. Об этом говорили повсюду, но Марвин, как любой другой ребенок, просто не верил, что с ним может что-то случиться. Времени оставалось совсем немного, но он не сомневался — ученые найдут выход. Ведь среди них его мама и папа.

— Ладно, пойдем ко мне? Пока я буду обедать, ты можешь посмотреть какой-нибудь фильм, а потом я присоединюсь к тебе.

Фрейм часто бывал у Марвина и называл квартиры людей свалками. Он не мог понять, зачем держать у себя столько лишних вещей. Роботы хранят в боксе самое необходимое: запчасти, устройство для подзарядки, канистру с машинным маслом, ну и, конечно, визор с парой сотней каналов. Требуемый минимум для работы и проявления творческих способностей, пускай Марвин и считает, что конечный продукт выходит низкого качества. Фрейм еще два столетия назад отвел в боксе специальное место под стеллаж с комиксами и учился их рисовать.

Робот прямиком направился в детскую, а Марвин, оказавшись на кухне, включил визор. На экране возились ученые из главного исследовательского центра. Когда они только узнали о приближении черной дыры, то засыпали Совет предложениями о ядерных боеголовках, чтобы изменить траекторию объекта. Позже люди остыли, отбросили эмоции и прибегли к помощи интеллекта, генерируя просто фантастические идеи.

Группа британских ученых предложила собрать воедино облако Оорта и сделать из него еще одну черную дыру, которая засосет мелкую блуждающую. Но они не знали, что потом делать с новоявленной дырой, хотя уверяли, будто та не будет нести опасности. Даже наоборот — вращаясь по орбите, она сможет «подчищать» космические тела, стремящиеся пересечь границу Солнечной системы. Но идею Совет все равно отклонил, сославшись на то, что столь массивный объект со временем поменяет орбиты тел в системе. Тогда планеты и Солнце будут вращаться вокруг него.

Японские ученые предложили разработать специальную сферу и поместить в нее черную дыру, чтобы нейтрализовать силу притяжения силой отталкивания сферы. Русские же решили эту сферу «вывернуть наизнанку» и «надеть» на Землю с Луной, чтобы рядом проходящая черная дыра не смогла зацепить планету. Совет счел невозможным при нынешнем уровне знаний соорудить подобную защиту в короткие сроки.

Однажды против дыры предложили использовать роботов. Этот вариант до сих пор нравился Фрейму, и он расстроился, когда Совет отверг идею. Два года назад американцы придумали запустить к черной дыре около сотни роботов. Находясь на расстоянии, близком к горизонту событий, они бы специальным устройством разложили ее на газы. Устройство еще предстояло изобрести, а Фрейм был готов к полету хоть сейчас.

— Передачу смотришь? — вошел в комнату Марвин, после того как перекусил. — Мне пора делать домашнее задание. Мама и папа скоро будут звонить…

— Можно я еще побуду здесь? Никто пока не пришел.

— Хорошо. — Марвин уселся на кровати. — Поищи новости, может, расскажут что-то новое о Ковчегах.

Фрейм переключал каналы. Мультфильм «Робот в сапогах» — редкое развлечение в последние годы — сменила реклама розового корпуса со стразами. Даже известие о конце света не оставило мир без гламура для роботов. Через несколько каналов попался андроид, ведущий репортаж из специального дока на Луне.

Позади корреспондента кипела работа. Сотни роботов сновали по палубам, строя Ковчеги. Ни Марвин, ни Фрейм не догадывались, что крылось за этим древним названием. Они только знали, что человечество сможет покинуть Солнечную систему, избежать гибели. Фрейм всегда говорил, что звезды не такие уж и далекие, главное — запастись книгами, фильмами и комиксами, и тогда двести лет полета не покажутся длительным сроком.

Марвин понимал, что со временем на палубе Ковчега прошлая жизнь представится сном, забудутся день и ночь, изменчивость погоды и океан. Но другого выхода может и не оказаться.

Робот-корреспондент поведал о том, что тысячи Ковчегов уже готовы принять всех ученых и более половины роботов. Через год достроят остальные, и тогда все судна запустят с поверхности Луны. Черная дыра как раз приблизится к облаку Оорта. В невесомости Ковчеги соединят в один большой корабль. В длинном перечне полезных вещей, которые обязательно отправятся в полет, произведений искусства, разумеется, не было.

Марвин сглотнул ком в горле и подумал, что слишком легко человечество отвергло историю. Труды искателя закономерностей Леонардо да Винчи используют все ученые до сих пор. А ведь он был сторонником «познавательной живописи»… Размышления Марвина прервал зуд в ухе — имплантированный под кожу передатчик реагировал на импульсы дверного сканера.

Марвин слегка сдавил мочку уха и посмотрел на ладонь. На ней появился экран, и словно из окна другого мира показалась уставшая мама. Откуда-то сбоку послышался раздраженный голос отца. Родители стояли у входной двери и о чем-то спорили.

— Фрейм! Родители вернулись. Быстрее, я выпущу тебя через заднюю дверь! — Марвин посмотрел на робота извиняющимся взглядом.

— Да ладно, я все понимаю. — Фрейм направился в коридор и едва не уперся в живот, входящего в дом отца.

— Марвин! Вместо того чтобы прочесть наше сообщение и разогреть еду, ты торчишь здесь вместе с… роботом?!

Ответить было нечего. Фрейм разогнал колесо на полную мощность и, не попрощавшись с другом, выехал на улицу. Марвин попытался его догнать, но отец схватил за футболку.

— Мы еще не договорили, — строгий тон не предвещал мягкой беседы.

— Я не потерплю в своем доме это колесо!

— Он мой друг. — Марвин едва сдерживал слезы.

— Мало того что рисованием увлекся, так еще и с роботами дружишь! Что ты сделаешь завтра? Бросишь школу?

— Ну, милый, успокойся, — вмешалась мать. — В конце концов, это не смертельно. В отличие от черной дыры — вот куда тебе следует направить агрессию.

— Не смертельно? Ты только вдумайся — наш сын водится с рисовальщиком глупых комиксов!

— Папа, папа! Он не виноват!

— А кто постоянно мешает тебе заниматься? Почему ты отстаешь от моего графика? Думаешь, я не знаю о твоем тайнике?

Марвин обомлел и даже перестал плакать. Он мог бы сказать, что стремление к порядку погубило древних греков, но думал о другом. В тумбочке и под кроватью он прятал книги, написанные человеком, и фильмы, в которых когда-то снимались люди. Но больше всего Марвин дорожил рисунками и хранил их в шкафу на полке под свитерами и штанами. Они манили к себе. Он часто их доставал, рассматривал и садился рисовать что-то новое. На листах Ковчеги мчались сквозь звезды, планета готовилась принять новых обителей, пустовала Земля, оставленная на произвол судьбы. Черную дыру Марвин боялся рисовать, будто верил, что таким образом опасения сбудутся.

— Милый, давай не будем скандалить. Мы устали, обсудим все завтра на свежую голову, — мать изо всех сил защищала ребенка, но отец был неприступен.

— Ты же видела, чем он там увлекается вместо физики? Какой толк с этого рисования, красок, цвета…

— А как же «Слово о происхождении Света, новая теория о цветах…» Ломоносова! Он первым заговорил об электрической природе света! И все это… на примере мозаики!

— Я сейчас тебе покажу Ломоносова!

После отцовского крика Марвин побежал к себе в комнату. Сдерживая плач, он достал незаконченный рисунок и карандаши. На бумаге космос благодарно впитывал даримые ему цвета и с каждой секундой преображался, пока в коридоре сердился отец и заступалась за сына мать.

Дверь в комнату раскрылась. Марвин продолжил рисовать, сидя за столом. Он больше не прятался от родителей.

Отец подошел к нему решительно, но от увиденного попросту забыл, что хотел сказать, и выдал только нечленораздельные звуки.

— Ты… — выговорил он так, будто отрекся от сына, посрамившего имя основателя лаборатории искусственного интеллекта — Марвина Мински. Отец, тяжело дыша, выдрал рисунок из детских рук и уставился на него.

Необъятная глубина космоса, украшенная россыпью звезд и газовой туманностью розового оттенка, хранила планету с голубыми океанами и ее испещренный кратерами спутник. Две капли слез расплывались на бумаге, и отец увидел, что сын виновато перебирает карандаши.

— А что? Красиво, — сказала мать, прогнав тишину. — А почему у тебя такой странный белый карлик? Что это вокруг него?

Марвин посмотрел на родителей блестящими глазами, шмыгнул носом и выдавил обиженно:

— Это черная дыра.

— Так она у тебя белая, — удивился отец.

— Я боюсь черную дыру. — Марвин промокнул рукавом глаза. — Я нарисовал белую, потому что она не всасывает космические тела. И Землю тоже не может засосать. А свечение вокруг нее — частички когда-то погубленных планет. Теперь они вырываются наружу.

Марвин услышал резкий вздох и только успел заметить, как отец хлопнул себя по лбу, схватил рисунок и выбежал из квартиры. Жена бросилась за ним. Мальчик смотрел в окно, как родители вызывают такси, срочно уезжая в лабораторию.

* * *

Марвин впервые шел по школьному коридору и не боялся, что кто-то случайно заглянет в его рюкзак и увидит рисунки. Он нес показать их ученикам и знал, что смеяться они не станут. Сверстники и даже старшие школьники с недавних пор смотрели на него с интересом, без удивления и злобы, как раньше.

Марвин отправился не в класс, а в актовый зал, где его уже ждали заполненные кресла. Он сел в первом ряду с краю, рядом притормозил Фрейм, украсивший разноцветными ленточками спицы своего колеса. Поблизости следил за порядком Марк Слотович. Марвин гордо посмотрел на красную трибуну посреди сцены. Он знал, кто с минуты на минуту появится на ней, заговорит в микрофон и улыбнется ему.

Сперва к трибуне подошел профессор Марс — настоящий, не тот андроид, принимавший в кабинете посетителей. Он дождался, пока стихнут аплодисменты, и сказал:

— Доброго дня, земляне. Я рад видеть здесь, в нашей школе, всех учеников и их родителей, учителей и лаборантов, людей и роботов. Я рад, что Земля осталась нашим домом. Я рад, что нам удалось спасти планету. Но еще больше меня радует то, что сегодня на эту сцену выйдут люди, которые сумели побороть нависшую над человечеством угрозу. Встречайте физиков и астрофизиков, инженеров и астрономов. Их изобретения и расчеты превратили смертельную опасность — черную дыру — в друга нашей планеты — белую дыру. Аплодируем стоя!

Зал поднялся, когда на сцене появилось с десяток человек в белых костюмах с эмблемами Космического агентства по чрезвычайным ситуациям. Марвин тоже вскочил, но приветствовал только двоих — папу и маму. Они стояли и улыбались ему, всем людям в здании школы и на планете. За их спинами, на большом экране, превращенном в глубины космоса, распускались звезды и мирно манила голубыми океанами спасенная Земля.

— Я хочу сказать спасибо своему сыну Марвину. Он не просто один из лучших учеников школы. Он очень талантливый и — я не побоюсь этого слова — творческий мальчик. Его тяга к рисованию спасла нашу планету. — Отец Марвина подошел к микрофону и рассказал о том, как рисунок сына привел его к победе над ловушкой гравитации. — Теория Хокинга говорила об античастицах, которые покидают черную дыру. Ученые создали полярные частицы и, отражая энергию черной дыры, заставили ее гореть и испаряться. Несколько дней астрономы фиксировали необычное свечение белой дыры. Ее фотографировали, рисовали, ею восхищались, как раньше северным сиянием или радугой. Небольшой «огарок» размером с астероид просто промчался мимо Земли, унося пятилетние тревоги на край Вселенной.

Фото минимальной «планковской» черной дыры появилось на экране под бурные овации.

— Благодаря случаю с черной дырой и под давлением нескольких выдающихся ученых Совет пересмотрел отношение к искусству. — Отец нашел глаза Марвина среди зрителей.

В зале стало заметно тише. Многие не смогли поменять взгляды на искусство, к которому относились с пренебрежением совсем недавно.

— Сказать, что мы недооценивали эту культурную отрасль, — ничего не сказать, — продолжил старший Савински. — Переложив искусство на роботов, чтобы целиком и полностью посвятить себя науке, мы лишились возможности мечтать и воплощать мечты в реальность. Без умения мечтать нет настоящего прогресса.

На задних рядах раздались голоса.

— Я хочу сказать, что хоть мы и избавились от угрозы черной дыры, но наша жизнь в скором времени все равно изменится. Изменится в лучшую сторону. И я очень счастлив и горд, что толчком к этому послужил мой сын Марвин.

Редкие хлопки через секунды слились в поток оваций.

Марвин не стеснялся слез на глазах и наблюдал за другими детьми. Они догадывались, что жизнь на уцелевшей Земле потечет иначе под знаком белой дыры Марвина. Кто-то будет ждать открытия библиотек с художественной литературой и посвятит себя искусству. Кто-то будет ненавидеть книги и картины, останется технарем и создаст защиту для Земли на будущие века. Марвин просто улыбался, зная, что с понедельника в школьном расписании добавится новый предмет — «Основы безопасного искусства». Он знал — это только начало.

Эллина Каминская. Вечность тут

— Привет. Меня зовут Тмиш. Да, я знаю, дурацкое имя, но судьбу не выбирают. По крайней мере, Тмиш мне нравится больше, чем ИИ-КМ2193-61212. Что я еще могу о себе сказать? У меня умные зеленые глаза, цепкий ум и шикарные усы. В последнем у меня нет убежденности, но это слова Лизы, и я очень хочу ей верить. Сегодня шестой день полета, и мне осталось четыре прыжка.

Я остановил запись, высвободился из своего костюма и подлетел к иллюминатору. Бескрайний космос и одинокие искорки звезд — я мог любоваться ими вечность, думая о разных вещах. Например, о Земле и маме. Или о весне и сливках. Или даже о Лизе и о том, как мы с ней ходили гулять в парк. Лиза — мой диспетчер. Два раза в сутки, а также до и после прыжка я связываюсь с ней по гиперсвязи и «докладываюсь по обстановке». Остальное время я читаю книги, смотрю фильмы и думаю. Ну и сплю, конечно же. Иногда тут же, у иллюминатора. Хотя по правилам я должен спать в жилом отсеке своего маленького почтового корабля, пристегнутый ремнями к спальному месту. Но там, когда в дреме чуть приоткрываешь глаза, видишь металлическую переборку, а не россыпь чужих созвездий. Я иногда забавляюсь тем, что ищу в их очертаниях знакомые земные предметы и даю им названия. А после следующего прыжка они выстраиваются в другом порядке, и забаву можно начинать заново. Да, про это тоже надо записать. Не забыть бы после доклада.

Я залез в костюм, закрепил преобразователь голоса, устроился возле экрана и нажал кнопку вызова. На экране начала закручиваться в спиральку стилизованная галактика в ожидании установления связи. Я дернул ухом. Вот сколько уже летаю, а все равно всегда немного нервничаю во время докладов. Наконец вместо галактики появилось изображение Лизы в серебристой форме.

— Докладывает почтовый борт ПЗЛ-282, позывной «Ветер». Шестой день полета, два прыжка, обстановка без изменений, борт работает в штатном режиме. Системы жизнеобеспечения и контроля в норме, резервные системы функционируют исправно.

Лиза чуть заметно кивнула:

— Время очередного прыжка установлено?

— Сканирование определило ближайшую зону гиперперехода. Предположительно, наиболее благоприятные параметры будут определены в 21.00 земного стандартного времени.

— Доложите о самочувствии экипажа.

— Физиологическое и психическое состояние экипажа в норме, — ответил я и приветливо помахал хвостом. Официальная часть доклада окончилась. Лиза улыбнулась.

— Ну что, Тмиш, как ты там? Начал уже надиктовывать свои путевые заметки?

— Начать-то начал, но ты знаешь, думать гораздо проще, чем излагать свои мысли связно, особенно если знаешь, что это придется кому-то читать, — проворчал я. — Тем более что у меня как у единственного члена экипажа и без этого забот хватает.

Лиза наматывала на указательный палец светлый локон и с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться. Но я на нее не обижался — я и сам прекрасно знал, что временами на меня нельзя смотреть без улыбки.

— Тмиш, а ты представь, что ты все это рассказываешь мне. Как тогда в парке. У тебя очень хорошо получалось.

И Лиза снова мне улыбнулась. Я махнул лапой куда-то в сторону жилых отсеков, показывая все масштабы своих забот, и попытался улыбнуться в ответ. Правда, по своему, по-кошачьи. В результате у меня смешно встопорщились усы, и Лиза все-таки не выдержала и прыснула со смеху.

— Тише, мыши, Тмиш на крыше… — начала она нашу традиционную считалочку, которой мы обычно оканчивали сеанс связи.

— …Ну а звезды еще выше! — завершил я. — До следующего сеанса!

Я отключился от приборов, вылез из костюма и снова подплыл к иллюминатору. Надиктовывать заметки не хотелось. Да и размышлять особо тоже. Почему-то последнее время все мои мысли неизменно сводились к вопросу — где оканчиваюсь я и начинается моя реплика ? Или наоборот. Где оканчивается моя реплика и начинаюсь я? И опять в этом виновата Лиза. Она как-то заикнулась о том, что лично знала Микаэля Тихого, чью матрицу наложили на мой модифицированный мозг. Мне и раньше было интересно, с кого меня лепили. Я даже как-то не поленился и порыскал в поисках дополнительной информации о нем. Не той, что пишут в учебниках об истории гиперперелетов. В конце концов, там не прочтешь обо всех выходках четырежды женатого космолетчика, о его дебоширствах в барах на околоземной орбите или о том, что однажды он с товарищами угнал патрульный крейсер. Там можно найти стандартную сухую информацию о гениальном космопроходце и его подвигах. Согласно теории считается, что основой реплики служит интеллект и структура мышления. Но мне почему-то кажется, что реплика несет в себе также кусочки характера оригинала. Именно это и подметила Лиза во время последнего нашего похода в кафе между моими перелетами.

Тогда был жаркий день, и мы съели, наверное, порции по три мороженого. Лиза — с малиновым сиропом, а я — со взбитыми сливками. Мы тогда дурачились, перекидывались пластиковыми ложечками и салфетками, она смеялась над моими усами и преобразователем, измазанными сливками, а я отговаривался тем, что сливок много не бывает. (Сливки из баллончика — моя слабость. Уж не знаю почему.) Тогда Лиза и сказала, что я очень напоминаю ей Микаэля. Я начал было расспрашивать об их знакомстве, но Лиза сухо объяснила, что какое-то время назад они довольно тесно общались и именно благодаря ему она работает диспетчером. Я мысленно прикинул разницу в возрасте между шестидесятилетним Микаэлем и молоденькой Лизой и захотел уточнить характер их общения, но, увидев печальный взгляд Лизы в себя, передумал. Как будто ее глаза были бесконечным, затягивающим в себя гиперпрыжком к неведомым далям. В конце концов, хоть я и кот, но кино смотрю частенько, и жанр мелодрам мне не чужд. Не стоило ради банального любопытства бередить ее раны, чем бы они не вызваны. Это было бы подло с моей стороны. Ведь Лиза — мой единственный друг. Мы с ней познакомились еще в реабилитационно-обучающем центре, где она проходила практику, а я готовился стать космолетчиком. Вот с тех пор мы и общаемся.

Я прижался носом к иллюминатору и сразу же нашел в правом верхнем углу большого воздушного змея. А чуть левее звёзды причудливо складывались в фигуру девушки с развевающимися волосами. Я удрученно отлетел от иллюминатора — любимое занятие не отвлекало. Еще б чуть-чуть, и я нашел бы пухлую полосатую фигурку на четырех лапах и с торчащим хвостом, семенящую рядом с девушкой. Посмотрев на часы и прикинув, что до девяти еще много времени, я решил немного подремать, свернувшись калачиком прямо в рубке.

Тише, мыши…

Мне опять снилась мама. И опять снился момент репликации. У каждого разумного существа есть в жизни момент, который частенько потом его преследует в кошмарных снах. Вместе с моей репликой мне достался оптимизм и жизнерадостность, а также способность быстро забывать негативные эмоции. Но это я никогда не забуду.

…Тмиш на крыше…

Момент до и момент после.

До — колючая трава, шорохи, мамин шершавый язык. Высокие деревья, с которых так трудно слезть, дурачащиеся братья и сестры. Мир, который только предстоит познать, сильные лапы и ветер в шерстке.

После — волна знаний и эмоций, захлестнувшая до самых уголков подсознания, до самого кончика хвоста. Бессилие. Понимание своей несовершенности и ограниченности. Боль.

…ну а звезды еще выше.

Зато у меня появились звезды, хотя моего желания никто и не спрашивал. Из четырех моих братьев репликацию не пережил никто, а на сознание сестры реплика так и не наложилась. Я всегда буду помнить мамино жалобное мяуканье, когда меня наконец-то к ней пустили. Она меня узнала, но почувствовала во мне что-то чужое. Модифицированная кошка с гипертрофированным материнским инстинктом так и не смогла понять, что сделали с ее котенком. Она порывалась меня вылизывать, но я уворачивался и беззвучно плакал. Именно тогда я придумал дурацкую считалочку, которую мысленно повторял, как успокаивающую мантру. Маму я больше не видел. Просто не смог заставить себя навестить ее. А считалочка мне потом пригодилась.

Дальше был период адаптации, обучения и знакомство с Лизой. Я вырос во вполне себе самодовольную личность, не лишенную творческих задатков и виртуозно определяющую точки входа в гиперпрыжок и выхода из него.

Я тихонько дремал, рассматривая образы-картинки, проносящиеся в моей голове. Баллончик со сливками, которые так трудно выдавливать лапами, трансформировался в облака над Центром, а они уже закручивались в спираль Туманности Дельмы — моего самого любимого почтового маршрута. Только там есть рыбка, какой не сыщешь ни в одном другом уголке вселенной. Я вовсю сосредоточился на приятном воспоминании и, пожалуй, даже замурлыкал.

И в этот момент то, что принято называть шестым чувством, отчаянно начало мне сигнализировать. Это сложно объяснить. Как будто на мое внутреннее Я брызгают крутым кипятком. Я мгновенно подскочил. До девяти было еще много времени, но тем не менее, сверившись с приборами, я принял решение делать прыжок. Надо доверять своей интуиции. Я вот уже четыре года отлетал, а некоторые ловят Петлю в первый же месяц. Я припомнил посещение клиники при Центре для «петельных» пилотов-людей. Когда смотришь на взрослых мужчин, закаленных космосом, отлетавших миллионы световых лет, с сознанием младенца, который даже никогда не скажет первого слова и которому до самой смерти будут утирать слюни, поневоле начинаешь по-другому относиться к своей участи. Опять же — высшая цель, разделенная на двоих ноша со старшим братом Человеком и прочий пафос. Кот — единственное существо, чей разум способен пережить Петлю. Так что это была хорошая мотивация пересмотреть взгляды на жизнь. После той экскурсии депрессивных мяуканий в моей группе поубавилось, что не помешало нам полным составом традиционно помочиться на памятник ученому, разработавшему и внедрившему реплику.

— «Ветер» выходит на связь, прием, — я решил не тратить время на видеоконференцию. — Лиза, ты меня слышишь? У меня экстренный прыжок в квадрате Лис434. Показания приборов оптимальны, дальность — тройная. Точка выхода определена с погрешностью в три световые минуты. Мне повезло, вынырну в сотне световых до пункта назначения. Давай добро.

— Диспетчерский пункт дает добро на прыжок. Удачи, Тмиш!

Я отсоединился, подключил приборы, снял преобразователь, пристегнулся и начал вхождение в гиперпространство.

Это всегда было как в первый раз. Пространство запестрило радужными всполохами и завертелось вокруг меня в воронку. Воронка начала изгибаться, всполохи стали сменять друг друга все быстрее и быстрее. А потом… Очертания корабля, моего тела делались все прозрачнее и прозрачнее, пока наконец полностью не исчезли. Остался только свет. Нет, не так. Осталась игра тысячи светов. Здесь мы были равны — Искусственный Интеллект Кот Модифицированный и человек. Цвет и свет в их первозданном состоянии создавали и рушили невиданные миры, которые переливались друг в друга и проходили сквозь чистое сознание. Время потеряло свое значение. Секунда могла длиться неимоверно долго, а тысячи лет помещались в одну секунду. Цветные потоки света создавали коридоры, и мне необходимо было выбрать только один, чтобы силой воли и сознания направить туда корабль. То, что не мог сделать самый совершенный в мире компьютер. Но мог сделать умный, немного исправленный кот. И мой маленький корабль вынырнул за тысячи световых лет от точки отправления.

Я медленно приходил в себя. Пространство понемногу перестало дрожать, и в глазах пропали цветные пятна. Это был очень удачный прыжок. Довольно короткий — мне не успели надоесть цветные всполохи и вереница дымчатых образов. Та секунда, неизменно проходящая во время любого гиперпрыжка, могла казаться мне сколь угодно растянутой.

— Я «Ветер», прием. Докладываю. Почтовый борт ПЗЛ-282 удачно завершил прыжок в квадрат Натис658. Погрешность выхода составляет шесть процентов от расчетной, координаты местонахождения внесены в бортовой журнал, производится сканирование на точку входа в завершающий прыжок. Системы жизнеобеспечения и контроля в норме. Пилот в норме.

По большому счету, как только корабль материализовался в точке выходе, все данные системы мониторинга корабля стали известны диспетчеру, так что доклад в большей степени нужен был для того, чтобы понять состояние пилота.

— Молодчинка, Тмиш. Поздравляю с удачным прыжком. Окончишь полет раньше расчетного времени — будет больше времени отдохнуть на Протее. Привезешь мне местных камушков? — Лиза опять улыбалась, и я традиционно начал ворчать:

— Ну вот еще, как будто мне больше нечего делать, как засорять борт инопланетным песком… Камушки… Давай я лучше тебе рыбы местной привезу, что ли.

— Фу, Тмиш, ты же знаешь, я не люблю рыбу. Зато я собираю минералы. Ну, Тмиш, ну пожалуйста, а?..

— Ну… может, один какой привезу… — я прищурил глаза и сделал вид, что меня наконец-то уговорили. — Тебя родители не учили, что клянчить подарки — неприлично?

— Я со своим отцом познакомилась в день своего шестнадцатилетия. — Лиза погрустнела. — Поэтому не отличаюсь хорошими манерами.

Наверное, она заметила мой испуг. Мне вдруг стало очень стыдно, что я мог ее обидеть своим нетактичным высказыванием. Может быть, поэтому она тряхнула головой, откидывая с глаз челку, и весело мне подмигнула.

Я немного замялся, потом залез в ящик с бумагами и вытащил небольшой конверт. Покопавшись среди находившихся в нем бумажек, я вытащил немного обтрепавшуюся по углам фотографию и нерешительно развернул ее в сторону камеры. С фотографии на Лизу смотрела испуганными глазами крупная полосатая кошка.

— Это моя мама. Но я не видел ее с тех пор, как стал собой.

— Почему?.. — Лиза была удивлена.

— Потому что она совсем другая… Нас резко разделила пропасть… интеллекта. — Я не мог подобрать слов, чтобы объяснить ей, почему я не могу себя заставить повидаться с существом, которое меня выкормило и пело мне колыбельные.

Мне показалось, что Лиза меня не понимает — задумавшись, она смотрела куда-то в сторону.

— Я тоже не общаюсь со своим отцом. Сначала все было вроде неплохо, но потом я так и не смогла подавить в себе свои обиды.

Я еще раз посмотрел на фотокарточку. Усы, серые полоски, зеленые глаза. Как у меня.

— Я скучаю. Очень. Иногда мне даже она снится, — я убрал фото в конверт и положил на место. — Я обязательно ее навещу, как вернусь на Землю.

В течение следующего дня я так и не смог найти удачный момент и точку для прыжка. Меня отвлекали мысли о нашем последнем разговоре с Лизой. Я пытался отвлечься, то диктуя заметки, то рисуя на планшете очертания созвездий по ту сторону смотрового стекла, то подпевая басовитым мяуканьем популярным исполнителям. Заметки неизменно сводились либо к школьным выходкам в Центре, либо к детским воспоминаниям — о других мирах слова почему-то не складывались. Созвездия получались непонятными загогулинами, и лишь мой певческий талант мог дать фору некоторым рок-звездам. К концу дня я махнул хвостом на все и завалился в гамак читать книжку. Из всего списка на экране читалки рука почему-то выбрала «Современную историю гиперперелетов в лицах». И потом, в полудреме, перед моими глазами долго стояло лицо Микаэля Тихого, и я безуспешно пытался понять, кого оно мне напоминает. Лицо постепенно меняло свои очертания, у него появлялись длинные кошачьи усы и суживались в щелочку зрачки, и оно спрашивало меня басовитым мяуканьем: «Тмиш, а не проспал ли ты точку входа?» И грозило мне пальцем.

Окончилось все тем, что я продрых почти 12 часов, лихорадочно подскочив от сигнала напоминалки о докладе. В результате я докладывался, даже не позавтракав и не умывшись. Лиза тоже выглядела невыспавшейся, и мы договорились поболтать после обеда. Тем более мне как раз подвернулся удобный прыжок.

И лишь когда пространство привычно задрожало, начав истончаться, у меня что-то странно екнуло в районе сердца. Всполохи складывались в диковинные узоры и силуэты. А я выбирал туннель, в который направить свой кораблик.

О том, что я попал в Петлю, я даже сразу и не понял. Не было очевидцев рассказать, что же это такое — Петля. Вернее, очевидцы были, но сказать они ничего не могли. Всполохи выбранного туннеля не завертелись в чехарду, как обычно, а начали потихоньку блекнуть и вытягиваться в бесконечную нить. Истончились силуэты далеких миров и унеслись куда-то вдаль, как листья на ветру.

Я улыбнулся, встопорщив невидимые усы.

…(Жаль, не видит Лиза.)…

Мое сознание окружила белая пустота и несла меня в бесконечность. Петлю бы стоило назвать Белой петлей.

…(Это похоже на сливки? Нет, не похоже.)…

Рано или поздно это должно было произойти. Не всем же быть такими везунчиками, как Микаэль Тихий. Меня к этому и готовили.

…(Нет, я — не он. Я сам по себе, я особенный, и Лиза любит меня.)…

Я буду сейчас думать, думать, думать. У меня впереди целая вечность. Мне ничего больше не остается. Мое сознание увязло в ее белых сливках.

…Тише, мыши…

Я не знаю, сколько прошло времени. Как определить время там, где оно не имеет веса и даже смысла? И тогда я понял, почему человеческий разум не мог это выдержать.

…Тмиш на крыше…

Через пару сотен бесконечностей начинаешь ненавидеть свои воспоминания. Себя. Тот мир, который обрек на это. Вечность, как соль, разъедает мой разум.

…Ну а звезды еще выше…

А я не хотел ненавидеть прогулки в парке, Лизу и даже Микаэля. Все то, что у меня было хорошего за эти годы. Я хотел свернуться клубком и дремать, временами подергивая ухом.

…Тмиш глядит…

Я сейчас доскажу кодовую фразу, и реплика полностью сотрется из моего мозга. Только сознание обыкновенного кота способно пережить Петлю. Теперь я точно знаю, что сейчас я Человек.

…на Млечный Путь…

А вместе с ней сотрутся все воспоминания. Я умру? Нет, нет. Я буду жить в Центре, гулять в парке и ловить мышей. Жаль, не надиктую свои заметки. И не привезу Лизе обещанный камушек.

…Тише, мыши…

Кажется, пора.

…Вечность тут.

* * *

Приборы маленького почтового корабля с позывным «Ветер» отправили сигнал на диспетчерский пункт о выходе из гиперпространства, но экипаж корабля в лице единственного пилота на связь так и не вышел. Через некоторое время был отправлен спасательный катер с запасным пилотом на борту, который должен был привести почтовик в пункт назначения.

* * *

Лиза стояла на верхнем этаже здания космопорта и смотрела, как капли дождя стекают по стеклянной стене. Через поле от здания карантинного поста шли две фигурки, укутанные в плащи. Лиза зябко поежилась и отвернулась. В зале было пусто и почему-то очень громко тикали большие круглые часы под старину, висевшие на одной из стен. Худощавый мужчина в костюме и сотрудник космопорта в форме и с большой плетеной корзиной вошли в зал и направились прямо к ней.

— Вы, конечно же, понимаете, что только благодаря ходатайству вашего отца, помня о его неоценимом вкладе… — начал без приветствия первый мужчина. — Принято, что модификаты после Петли доживают в Центре, но по просьбе Микаэля Тихого мы сделали исключение.

Лиза сглотнула комок в горле и внимательно посмотрела на него. Мужчина в костюме осекся, махнул рукой и отступил чуть назад. Тогда Лиза достала из сумки баллончик сливок, выдавила немного себе на ладонь и подошла поближе к корзинке. Второй мужчина приоткрыл крышку, и из корзины высунулась сонная кошачья мордочка. Лиза протянула ладошку со сливками. Тмиш сначала неуверенно лизнул их, а потом, распробовав, дочиста вылизал шершавым языком. Она достала его из корзинки и прижала к себе. За окном шел дождь. На мгновение ей показалось, что он улыбается, смешно топорща усами. И она разревелась, впервые за последние две недели.

Внизу, у ворот космопорта, ее ждал под дождем чуть сгорбленный седой мужчина.

А она ревела и ревела и не могла остановиться.

А Тмиш счастливо мурлыкал ей песенку в унисон тикающим часам.

Наталья Харрис (Yagailo). Бэн

«Я возвращался с работы ночью домой 28 ноября 2009 года.

Ехал по автобану на Кулвермонт.

Неожиданно на дорогу прямо из тумана вышли трое: мужчина, женщина и собака, и мне пришлось резко затормозить, чтобы не сбить их.

Они прошли через автобан и исчезли.

Я был в шоке и не сразу двинулся с места.

Буквально через пару минут туман испарился, и я увидел в десяти метрах от меня метровый бордюр, лежащий поперек дороги.

Не знаю, как он там оказался.

Мне и раньше приходилось слышать о местных привидениях, спасающих водителей на этом автобане, и я думал, что это россказни, но теперь и сам убедился — это чистая правда.

Могу поклясться на Библии!»

Из интервью Дениса Вобера газете «День на бумаге»

Рождество…

Очаровательно улыбающаяся Лайза, ежедневно вещающая о капризах погоды, на этот раз не обманула, шторм пришел по расписанию — в ночь.

Эгон Майер стоял в темном кабинете, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на беснующийся ветер, злобно гнувший и трясший деревья в саду.

На фоне черно-зеленого, похожего на кусок старого кварца неба летали широкие полосы ледяного дождя и белого, острого, как песок, снега, бросающегося на окна и мечтающего ворваться внутрь, в натопленное камином тепло, чтобы вырвать из дома душу.

Шторм усиливался, черепица на крыше клацала, как волчьи зубы, завывало в трубах. Эгон не любил ветер, особенно такой, страшный и напористый, и ему было жутко одному в большом доме. Отойдя от окна, чьи защелки предательски дрожали, хозяин включил телевизор, где мальчики с ангельскими лицами пели рождественские гимны. Звук их сладких голосов заглушил завывания ветра и немного успокоил Эгона, напомнив Рождества, которые он когда-либо праздновал.

Сколько их было? Много, много десятков… На его бледном, покрытом глубокими морщинами лице появилась грустная усмешка. Из тех праздников, которые помнил Эгон, всего дважды он оставался один. Первый раз в госпитале, когда ему вырезали аппендицит, а второй раз… тут он поспешил задвинуть так некстати выплывшее воспоминание на задворки памяти. А вот теперь и третий раз.

Последний.

Дочь праздновала со своей семьей, с новым мужем, который Эгону категорически не нравился и который платил ему той же монетой. Правда, Зельда позаботилась о том, чтобы ее сварливый папаша не умер с голоду, и отправила ему все, что полагается иметь на рождественском столе добропорядочному господину на пенсии. А глинтвейн он варил отличный и сам.

Отвернувшись от окон, за которыми сражалось небесное воинство, Эгон уселся в кресло, вытянул в сторону камина усохшие ноги в толстых шерстяных носках и взял в руки фарфоровую кружку с горячим, ароматным напитком.

«Счастливого Рождества, старый хрен!» — поздравил себя господин Майер и отхлебнул изрядную порцию глинтвейна.

Раздался телефонный звонок, но Эгон не стал брать трубку. Пусть звонят, пока не надоест. Старик хотел довести одно важное дело до конца. Оно занимало в последнее время все его мысли и требовало развязки.

На последнем юбилее кто-то сравнил его с вековым дубом, корни которого питают традиции, а листья и плоды представляют счастливый итог длинной жизни. На самом деле реальный плод был только один — дочь Зельда, успешная женщина, сделавшая карьеру и занимавшая должность префекта.

Но тут имелось в виду нечто другое.

Господин Майер был одним из самых знаменитых управляющих, когда-либо существовавших на свете. Он успешно работал в разных отраслях по созданной им системе, преподающейся теперь в любом университете, где учат менеджменту, и написал об этом десяток книг, ставших бестселлерами. Но самое главное оставалось за кадром — способность к потрясающим, нестандартным решениям, которые невозможно повторить.

Увы, теперь все это в прошлом. Сейчас бывший суперменеджер так же успешно исполнял роль пенсионера.

Дело жизни принесло Эгону и славу, и деньги. Богатый особняк, который возвышался теперь темной громадой на фоне живой картины, рисуемой ветром-импрессионистом, был построен на гонорары фирм, вытащенных господином Майером с самого финансового дна.

Кроме того, он обладал солидным счетом в банке, коллекцией дорогих картин и шестнадцатью редкими «олдсмобилями», тихо сияющими в в гараже.

Он имел все, что мог пожелать человек.

Кроме счастья.

Счастье осталось там, в далеком сочельнике, после которого Эгон Майер превратился в физическую оболочку, продолжающую жить, работать, что-то говорить и иногда даже улыбаться.

Там осталась Тереза, и там остался Бэн, и еще неизвестно, кто сильнее разбил его сердце…

Эгон Майер резко выключил телевизор. Дом снова наполнился воем ветра и дребезжанием стекол. Казалось, еще немного, и шторм разнесет убежище в щепы, вытащит хилое стариковское тело наружу и будет мотать его, поднимая к небесам и бросая оземь…

Встав с кресла, Эгон направился вон из гостиной.

Он кружил по дому, как неприкаянный. Заходил во все комнаты своего огромного особняка, включал свет, обходил помещение, дотрагиваясь до каждого предмета, и выходил, заботливо щелкнув выключателем. Со стороны было бы странно видеть эти блуждающие огни, отмечающие передвижения хозяина дома.

Все вещи были на местах. В комнатах — чистота, прислуга провела генеральную уборку и появится только через пару дней.

Лучшее время, чтобы свершить задуманное.

Вернувшись в комнату, он разделся, стараясь не глядеть на свое отражение в большом старинном зеркале. Вот уже долгое время, как Эгон перестал ассоциировать себя с тем, что видел в зеркалах. Страшное несоответствие внутреннего и внешнего мира создавало постоянный душевный конфликт. Поэтому он договорился сам с собой, что отражение в зеркале — это не он.

Только облачившись в смокинг со всеми сопутствующими аксессуарами: бабочкой, шелковым платком в кармане и бриллиантовыми запонками, — Эгон наконец взглянул на отраженного в венецианском серебре высокого, внушающего уважение старца. Большая голова с выпуклым лбом, узкие льдистые глаза, впалые щеки, покрытые седой щетиной. Лицо в зеркале нахмурилось. Забыл побриться! А ведь для его замысла нужно выглядеть идеально.

Пришлось Эгону, завесившись полотенцем, бриться в ванной комнате. При этом он то и дело посматривал на часы — ровно в полночь все должно быть закончено.

В гостиной витало Рождество — свечи, кружевная скатерть, сервированный на одного стол, и только неугомонный ветер, воющий в трубах и заставляющий реветь огонь в камине, упорно ломился в окна и портил эту мирную картину.

С затаенной радостью Эгон подошел к своему любимцу — старинному кабинетному граммофону, всегда занимающему самое почетное место в его доме. Этот полированный, инкрустированный перламутром красавец был куплен его родителями сто лет назад. Сто лет! Подумав об этой цифре, Эгон усмехнулся снова. Время — лишь цифры. Его нет. Особенно когда в душе горит неугасимое клеймо вины. И никакие годы не в силах его загасить…

Снова зазвонил телефон. Судя по настойчивости, это Зельда. Не поверила, что он лег спать, как и положено всем старым развалинам.

Открыв ящик раструба, Эгон достал из бокового ящика пластинку, аккуратно провел по ней бархоткой и покрутил ручку граммофона. Дом огласился прекрасными звуками штраусовского «Голубого Дуная». Хозяин с легкой улыбкой сел к столу, поднял кружку с еще теплым, крепким глинтвейном, поприветствовав кого-то невидимого, затем, придвинув к себе две тарелки, одну с рождественским гусем, другую с сотней покрытых голубой глазурью таблеток, стал поглощать и то и другое, делая большие глотки из кружки — таблетки застревали в горле.

Скоро он уснет навсегда в любимом кресле, чтобы прекратить никому не нужную жизнь и встретиться наконец с теми, кого безуспешно искал в течение последних восемнадцати лет. С теми, кто не хотел с ним говорить, предпочитая каждый раз являться кому-то другому. Но Эгон понимал их обиду. Наверное, на месте Терезы и Бэна он поступил бы так же. Но как сказать им, что он раскаивается, что он их помнит и любит, как еще догнать их, ушедших навсегда?

С трудом встав из-за стола, Эгон добрался до кресла и сел, положив руки на широкие бархатные подлокотники. Медленно обвел глазами комнату, остановившись взглядом на письме дочери, оставленном на столе, потом закрыл глаза.

Нежные скрипки выводили звуки вальса, под который одинаково хорошо и жить, и любить, и умирать…

* * *

— Я же говорил, что за твоим папашей глаз да глаз нужен! У стариканов такого возраста всегда начинается маразм. Мало ли что он еще мог натворить. Мог бы и дом поджечь!

— Заткнись, не до тебя сейчас! — рявкнула на мужа встревоженная Зельда, устремляясь навстречу выходящему из реанимационной палаты доктору. — Что там?! Ну как он?

— Надеемся на лучшее, мисс, — сдержанно отвечал врач, — сами понимаете, возраст, сердце… Организм изношен, как будто ваш отец не вылезал из стрессов многие годы.

— Что вы, доктор, он последние годы только и занимался, что своими коллекциями, садом, читал, отдыхал…

— Ага, и прогулками к автобану увлекался, — вставил муж Зельды.

Та метнула на него гневный взгляд.

— Зачем к автобану? — удивился доктор.

— Представьте себе, охотился за привидениями.

— Дэниел!!! — Зельда не на шутку разъярилась.

— Молчу-молчу…

Доктор вернулся в палату, а женщина села на диванчик и погрузилась в невеселые мысли.

Если отец выживет, то остается два выхода: либо дом престарелых (один из лучших, конечно, сказала она себе), либо психиатрическая лечебница, о чем прозрачно намекал их семейный доктор еще тогда, когда речь шла о ежедневных походах отца к автобану. Ей было трудно жить на две семьи, которые вместе жить не хотели и не могли. Отец становился все старше, прибавлялось болячек, портился характер, а Дэниел терпеть не мог особняк, называя его «Титаником», и никогда не согласился бы там жить. Кроме того, работа префекта отнимала много сил, и мотаться каждый день по двести километров, чтобы забрать отца из полицейского участка, куда он неизменно попадал, пытаясь перейти автобан, Зельда была уже не в силах.

Нанятые ею сиделки сбегали через месяц, Эгон умел устроить любой из них «веселую жизнь». Никто не хотел с ним оставаться.

Решено!

Зельда встретилась глазами с мужем, и тот все понял. Полез в карман пиджака и передал жене расцвеченную всеми цветами радуги визитную карточку.

* * *

Эгон Майер вернулся домой из несостоявшегося путешествия к Терезе и Бэну.

Он лежал в своем любимом кресле и вяло удивлялся тому, как Зельда спасла его старую шкуру, почувствовав неладное и вытолкав сопротивляющегося мужа из-за праздничного стола в такую непогоду. Эгона мало интересовали подробности этой истории, как будто он и впрямь побывал на том свете.

Зельда, находившаяся с ним рядом, была настроена решительно. Не давая Эгону опомниться, она позвонила по номеру, указанному на визитке, и пригласила приехать господина Фельдмана — представителя «Долины Радости».

«Ха-ха-ха!» — думал Эгон Майер, глядя на большой экран телевизора, на котором мелькала креативная реклама «Долины Радости», снятая чуть ли не в Голливуде. Едва ползущие по беговым дорожкам, одетые в спортивные костюмы старики. Ну прямо как мартышки в цирке! Сидящие в джакузи и изображающие из себя обворожительных нимф старухи. Играющие на саксофоне старцы с выпадающими челюстями. Разъезжающие на мотокреслах древние ловеласы, выхватывающие друг у друга пачки памперсов!

«Как же я ненавижу эти обвисшие лица, тусклые глаза, искусственные зубы, блестящие в фальшивых улыбках! Эти идиотские канотье на трясущихся от старости головах, перья в редких волосах и якобы страстные поцелуи на этой выставке рухляди!»

Все эти мысли явственно читались на лице Эгона, и Зельда с тревогой смотрела на отца, ожидая какой-нибудь язвительной колкости в сторону представителя лучшего в округе дома престарелых. Но Эгон молчал, а господин Фельдман — лощеный мужчина в очках с золотой оправой — продолжал разливаться соловьем, комментируя видеоряд.

Ролик окончился. Повисла неловкая тишина. Эгон поджал губы.

— Вот видишь, папа, как там здорово. У тебя будет много новых друзей, отличный уход и море развлечений, — бодро сказала дочь.

— А далеко оттуда до автобана на Кулвермонт?

— Папа, — укоризненно сказала Зельда, — опять ты за свое!

— До автобана двенадцать километров, никакого шума и выхлопов! — поспешил заверить господин Фельдман. — Там отличная природа, лучшие врачи, вы можете принимать любые процедуры, у нас целый медицинский центр!

Эгон понимал надежду, светящуюся в глазах представителя: заполучить богатого клиента — цель любой такой «Долины Радости».

Видя, что господин Майер продолжает скептически ухмыляться, Фельдман выложил козырную карту:

— На базе «Долины Радости» расположился уникальный центр по разработке компьютерных программ и внедрению медицинской роботехники!

Зельда и Эгон непонимающе посмотрели на представителя дома престарелых, покрывшегося от гордости красными пятнами.

— Поясню. Каждому клиенту нашего «дома» выделяется личный медицинский робот, который ведет мониторинг жизненных процессов и помогает в быту. Почему робот? Кхм. Не все ладят с персоналом, возраст, знаете ли, характер у большинства клиентов с годами не улучшается… — Фельдман смутился, достал тщательно выглаженный клетчатый платок и промокнул лоб.

Эгон от такого заявления внезапно развеселился.

— А на горшок ваш робот клиентов тоже высаживает?

— Нет, но позвать сестру, если у клиента проблемы с пищеварением, может, — сухо ответил господин Фельдман, сверкнув очками.

— Я согласен! — сказал Эгон Майер, хлопнув рукой по бархату подлокотника. — Какая разница, где подохнуть, дома одному или в компании робота?

* * *

Зельда могла вздохнуть спокойно, отец будет под надежным присмотром, до автобана ему с его здоровьем не дойти. Она будет навещать отца так часто, как сможет, да и Дэниел прекратит шпынять ее за излишнее внимание к вредному папаше. Все складывалось как нельзя лучше.

В «Долину Радости» разрешалось брать с собой некоторые дорогие сердцу вещи. Разумеется, Эгон взял с собой тяжеленный граммофон, который двое рабочих едва затащили в машину. И свое любимое кресло. А еще он бережно держал в руках большую шкатулку.

Машина бежала среди пустых, однообразных, покрытых редкими языками снега полей, потом через лес — унылый, с толстым ковром серых листьев, среди голых, похожих на скелеты деревьев.

К дому престарелых вела добротная дорога, на которой машину Зельды остановила вежливая охрана у шлагбаума. Связавшись с господином Фельдманом, они пропустили приехавших на территорию «Долины Радости».

Эгон с брезгливостью проводил взглядом пару бегущих трусцой пожилых спортсменов и стал рассматривать довольно разумно устроенную территорию. По пути промелькнули теннисные корты, площадка для гольфа и даже японский сад камней. Ближе к центральному корпусу людей стало попадаться больше. Обитатели «Долины» выглядели довольными и беззаботными.

Зельду с Эгоном проводили в кабинет директора мистера Эпплтона. Тот полностью оправдывал свою фамилию румяным, круглым, как яблоко, лицом. Улыбаясь от уха до уха, он дал понять Эгону Майеру, что отлично осведомлен о его потрясающих умственных способностях, блестящем прошлом, сообщил, что является его поклонником, и даже процитировал пару строк из майеровской «Любви к деньгам».

Эгон сидел с каменным лицом. Но это не повлияло на ширину улыбки Эпплтона, которая была намертво приклеена к его лицу, как у персонажа рекламы «Happydent». Директор предложил дорогому клиенту апартаменты на выбор, в которых тот будет жить… «пока не надоест». Директор не сказал «пока не умрете», но смысл от этого не поменялся.

Эгон ткнул пальцем в первую же дверь на первом этаже — лифты ему не нравились.

Окончив формальности с директором и холодно поцеловав на прощание Зельду, он заперся, и до глубокой ночи из-за его двери раздавались тоскливые звуки граммофона.

На следующий день Эгона навестили трое: директор, мистер Фельдман и коротко стриженная дама средних лет по имени Меган, оказавшаяся этажной медсестрой. Они поздравили новичка с первым днем в «Долине Радости» и вручили направление в «Терру». Так назывался центр, в котором проведут медицинские и психологические исследования для создания его личного робота.

Они рассказали о великом деле, которое вершится в этих стенах, про медицинские исследования, проводимые совместо с «Террой», направленные на борьбу со старением, и выразили надежду, что благодарное человечество никогда не забудет мистера Майера, принимавшего участие в этих программах. Все трое радостно улыбались Эгону, словно лучшие друзья, но это не могло поколебать его неприязни, особенно к Эпплтону, который напоминал ему Луннолицего[6].

Потом они отправились с Меган на экскурсию по «Долине Радости», и та стала знакомить его с остальными обитателями, называя имена, которые он тут же забывал. Зачем? Ведь он не собирался оставаться здесь надолго. Только однажды его взгляд зацепился за плюгавого старикашку с громадными усами, шустро передвигающегося на мотоколяске. Тот показался Эгону странно знакомым, но он тут же выбросил старикашку из головы.

С возвращением к жизни у господина Майера вдруг снова появилась надежда, и он твердо решил найти способ добраться до автобана.

Но дежурно улыбающаяся Меган сказала, что никто не покидает стен дома престарелых. Жителям «Долины Радости» нет смысла выезжать за пределы территории, так как здесь есть все необходимое: и бутики, и кинотеатры, и концертный зал на пятьсот мест. Из чего он заключил, что выбраться отсюда будет нелегко.

Но разве это может быть проблемой для человека по имени Эгон Майер?!

Вечером Эгон решил прогуляться перед ужином. Надев куртку, вышел во двор, где мигали лампочками украшенные к Рождеству деревья. Вдали на освещенной аллее он увидел силуэт пожилого, согбенного человека, ведущего за руку ребенка. Эгон не очень удивился, судя по всему, кто-то привез к постояльцу внука, и они гуляли. Человек медленно приближался, то и дело поворачиваясь к малышу и что-то ему говоря.

Вдруг из темноты на аллею выступили двое мужчин в униформе охранников «Долины Радости», один из них взвалил на плечо ребенка, и, грубо толкая в спину едва держащегося на ногах бедолагу, охранники погнали его назад по аллее.

Эгон счел за благо вернуться.

Происшествие было непонятное и пугающее, поэтому он подошел к сидевшей за стойкой дежурной сестре и рассказал о том, что только что видел. Медсестра, казалось, не удивилась. Она подняла трубку и сказала кому-то несколько слов, потом с ласковой улыбкой сообщила:

— Не волнуйтесь, господин Майер, там все в порядке.

— Но…

— Счастливого Нового года! Разве вы не со всеми? — перебила его сестра. — В главном холле корпуса «А» сегодня большой праздничный вечер, идите, не пожалеете! — и она скрылась в подсобке.

Эгон и позабыл, что сегодня Новый год! Сначала он хотел спрятаться у себя в комнате, но потом передумал.

«Долина Радости» имела несколько корпусов, и корпус «А» располагался в старом сосновом бору. Его красивое здание в классическом стиле все сияло огнями, изнутри доносился гул голосов и музыка. Играл оркестр. Люди по одному и парами шли из других корпусов, чтобы присоединиться к празднику. В дверях Эгона кто-то крепко толкнул сзади, да так, что он от неожиданности сел… прямо на колени к тому самому усатому старикану, которого видел раньше.

— Саймон! — весело закричала высокая дама в мехах, обращаясь к водителю мотоколяски. — Опять ты со своими шутками! Зачем так пугать людей? — Она энергично выдернула Эгона из объятий басовито хохочущего прямо ему в ухо шутника. — Оливия! — она протянула для поцелуя руку в длинной бархатной перчатке.

Эгон узнал ее. Оливия Никади, знаменитая в прошлом модельер-дизайнер. Мадам и сейчас не изменяла своей оригинальности — в свете ламп ее волосы отливали ярко-синим цветом.

* * *

Эгон попал в царство разгульной старости, которое так ненавидел. Там был весь набор: вставные челюсти, блестки на трясущихся лысых головах, оголенные плечи престарелых прелестниц, покрытые пятнами, томные танцы с костылями. Проследив за его взглядом, Оливия сказала:

— Я и сама не верю, что мне уже восемьдесят пять. И никак не могу примириться с тем, что скоро пора сдавать в утиль платье, которое служило мне столько лет. — Она провела руками по своему телу, обняла ладонями плечи, поежилась. — Но не будем о грустном, правда, Саймон?

— Не будем! Лучше выпьем шампанского! — Саймон схватил бокал и поднес его к своим пушистым усам.

— Не могу отделаться от чувства, что я вас где-то видел… — сказал ему Эгон.

— Еще бы! Лет сорок назад моя физиономия не сходила со страниц газет и журналов.

— Вернее, из раздела криминальной хроники, — уточнила Оливия Никади с улыбкой.

— Не может быть! — воскликнул Эгон, вспомнив наконец это лицо. — Вам что, удалось-таки спрятать деньги после ограбления национального банка?

Саймон захохотал.

— Вовсе нет, они схватили меня через пару месяцев, когда я наслаждался жизнью на Гавайских островах вместе с красоткой Лили! И я честно отсидел свои двадцать восемь лет.

— А как вы тогда очутились в «Долине Радости»? Или отложили денег на старость? Ведь этот дом престарелых очень дорогой. — Эгон во всем любил ясность.

Саймон переглянулся с Оливией, потом ответил:

— У меня денег нет вообще. Я отдал себя на благо науки, пожизненно… а за это они содержат меня, кормят и лечат.

— Как это — на благо науки? — удивился Эгон. — Вместо подопытного кролика, что ли?

— Тут все такие, — сказала Оливия. — В том числе и вы. Неважно, заплачены деньги, как сделано вами и мной, или нет, как Саймоном или Делакруа, но все мы работаем на благо науки.

— Гес, между прочим, тоже, — вставил Саймон, наливая себе второй бокал шампанского.

— И Гес, конечно, — подтвердила Оливия.

— Я не понял. Что вы этим хотите сказать?!

Никади выразительно посмотрела на Эгона маленькими, темными, глубоко спрятанными в морщинах глазами. И ответила вопросом на вопрос:

— Вы уже были в «Терре»?

— Нет, иду на следующей неделе.

— Вот когда сходите, тогда и поговорим. А теперь позвольте вам представить господина Делакруа, вот он как раз идет сюда…

* * *

Эгон лежал в постели и смотрел на падающий за окнами снег. Зима развлекалась сверкающими искрами снежинок, пуская их с небес бесконечным потоком. За последнее время произошло много интересных событий, которые Эгон по своей привычке собирал воедино, чтобы создать более-менее цельную картину. Но пока у него ничего не получалось.

Он часто слушал свой граммофон, перебирал памятные вещи, хранящиеся в большой резной шкатулке черного дерева, и разглядывал панно, собранное им из газетных вырезок и фотографий.

Эгон с тоской смотрел в сторону города, где ждал его автобан, на котором водители неоднократно видели Терезу и Бэна, а ему так ни разу и не удалось их встретить. Многие годы он ходит к автобану, но они как будто специально избегали его.

Эгон вспомнил о посещении «Терры», куда его отвезла Меган на радужном мини-каре. Он был поражен масштабами центра. Казалось, что за его высокими заборами скрывается целый завод. Главный корпус «Терры» был представлен шестиэтажным зданием в виде усеченного конуса. Получив пропуска на входе, Эгон с медсестрой добрались до заветной двери, куда он зашел один, а Меган осталась ждать в коридоре.

Внутри он обнаружил просторный зал, заставленный аппаратурой, не похожей на обычные медицинские приборы, и трех человек в голубых халатах — двух мужчин и женщину, сидящих за столом, как члены какой-нибудь комиссии. У господина Майера даже заныло под ложечкой, как в далекие студенческие годы. Правда, члены комиссии были добры к старику, они всего лишь подвергли его трехчасовому допросу, предварительно опутав тело проводами с датчиками и отслеживая реакцию на мониторах. При этом троица обменивалась короткими фразами, смысла которых он так и не понял.

Оказалось, что это не все и ему придется прийти сюда еще раза три-четыре.

Опустошенный, измученный Эгон вернулся к себе и пролежал весь вечер, даже не выходя к ужину. Его навестила Оливия, принесла пирожное с фисташками и кофе, расспрашивала, как все прошло. Узнав подробности, заметила:

— Кроме тебя только Геса так мучили, видимо, это участь всех нестандартно мыслящих… Постарайся выдержать, может быть, они сделают тебе робота, да и отстанут.

Со слов Оливии Эгон узнал, что кроме первых интенсивных посещений «Терры» есть и плановые визиты — раз в два месяца. И существовала еще более неприятная перспектива попасть туда после нарушения контракта о медицинском роботе. Некоторые люди в силу характера или обстоятельств нарушают договор. Обычно после этого происшествия в доме престарелых их больше не встречают. Может быть, выгоняют, а может, наказывают, а может, даже и…

Пожилые люди, как дети ночью, любят рассказывать про это страшилки. Никто не знает точно, где правда, а где вымысел в этих историях, но умение держать язык за зубами — одна из самых востребованных добродетелей в «Долине Радости»…

Тут Эгон вспомнил старика с ребенком, которого утащили охранники.

— Очень опасно нарушать договор! — прокомментировала его рассказ Никади, оглянувшись по сторонам.

Оливия уже познакомила его с маленьким, тщедушным Делакруа и белобородым Гесом, походившим на Санта-Клауса. Один был в свое время ловким шпионом, работавшим на разведки трех стран, а второй — изобретателем, имевшим более пятидесяти патентов.

Все эти люди вряд ли могли встретиться в «прошлой» жизни, но теперь стали друзьями.

Наконец тесты завершились, сотни вопросов и хитроумных задач подошли к концу, и Эгону Майеру пообещали лучшего медицинского робота в мире. И всего через каких-то три недели.

Звонила Зельда, расспрашивала, как дела. Сетовала, что не может приехать, весь округ парализован из-за непрекращающегося снегопада. Эгон не стал ничего ей говорить, домой ему уже не хотелось, путь назад был отрезан, и прежде всего у него в душе.

* * *

Посещения «Терры» отразились на здоровье господина Майера не лучшим образом. Старика лихорадило, и Меган отвезла его в больницу, где он лежал под капельницей и бредил.

Эгону виделся рождественский вечер, свечи и праздничный стол. Елка, украшенная шарами и гирляндами. Тереза — нарядная, сервирующая стол, и тут же Бэн, который всегда любил быть в гуще событий. Зельда со своим молодым человеком о чем-то шептались, сидя у камина, хихикая и дуя друг другу в кружки с глинтвейном. Все были в сборе и весело настроены, смеялись и шутили, только хозяин дома раздраженно хмурился. Он забыл о своем обещании не думать дома о работе и продолжал напрягать извилины в поиске решения.

Это ему не удавалось.

И вся эта праздничная мишура и суета злили его больше и больше. Эгон наливался гневом, закипал как чайник, готовый плеваться кипятком.

Старик метался по кровати, как будто и впрямь попал в те далекие времена.

Почему он не сдержал своего обещания и не выбросил все из головы, когда садился за праздничный стол? Почему не вышел на улицу, чтобы покурить и остыть? Может быть, все повернулось бы иначе. О чем он тогда думал? Какую задачу решал? Пожалуй, он не сказал бы сейчас. Эгон не помнил, потому что это было неважно. Важно было другое — то, что он разъярился на Бэна, своего любимчика, без которого буквально не мог жить. Разозлился по какому-то пустячному поводу. Наорал на него и выпинал из дома.

В тот момент его охватило какое-то сладостное чувство разрушения. Эгон уже не мог остановиться, крича на весь дом, расшвыривая мебель и сдергивая со стола скатерть с бокалами и тарелками. Он вспомнил, как Бэн выскочил за дверь, словно ошпаренный, как Тереза, с упреком взглянув на Эгона полными слез глазами, выбежала за ним вслед. Как Зельда с молодым человеком вжались в диванчик, застыв на месте и широко открыв рты.

Старик метался по раскаленной простыне, выдергивая из рук гибкие змеи капельниц, чувствуя себя, как грешник в аду. Все, что он так долго держал в себе, вырывалось теперь на свободу, заставляя его тело корчиться в судорогах и заливать лицо горькими слезами.

Только он один был виноват в том, что Бэн выскочил на автобан и метался там между мчащимися автомобилями, водители которых торопились на рождественский ужин. Только он виноват в том, что Тереза побежала спасать Бэна и уже успела схватить на руки, когда обоих сбил грузовик, водитель которого тоже спешил домой к жене и детям…

…Он должен их найти!

Он выздоровеет и снова отправится к автобану, где уже больше сотни человек видели Терезу и Бэна, появляющихся то там, то сям, пересекающих дорогу и спасающих водителей от нечаянных аварий.

Он их найдет и скажет все, что накопилось за восемнадцать лет в его измученной душе.

* * *

Болезнь отступила, и Эгон вернулся к себе, бережно поддерживаемый с двух сторон Меган и Оливей.

Они усадили его в кресло.

— А у нас для вас, господин Майер, радостная новость! — сообщила Меган и выразительно посмотрела на Оливию.

— Уже ухожу! — заторопилась Оливия. Наклонившись к Эгону она шепнула: — Удачи, и не забывай друзей.

Внезапно Эгон заволновался. У него сильно застучало в висках, на лбу выступил пот. Он вопросительно взглянул на Меган — та уже набирала в шприц успокоительное. Вколов его в тощую стариковскую руку, она стала рассказывать, какая замечательная жизнь теперь его ожидает. Эгон был возбужден, как ребенок, первый раз идущий в школу.

Через пятнадцать минут Меган выглянула в коридор.

— Заносите!

Двое рабочих в униформе «Терры» вкатили большую коробку и зашуршали, распаковывая. Эгон не видел, что творилось за их широкими спинами. Но вот они забрали коробку и ушли. На полу осталось нечто, скрытое под алюминиевой накидкой.

Меган сняла ее.

— Знакомьтесь, господин Майер! Это ваш личный медицинский робот.

Эгон взглянул, и у него все поплыло перед глазами.

На полу сидел Бэн и улыбался…

* * *

Вот уже два часа старик сидел, крепко прижав к себе Бэна. Меган давно ушла, предварительно надев на шею Эгону медальон. Такой же медальон просвечивал сквозь белую волнистую шерстку на груди собаки.

Перед тем как уйти, Меган спросила:

— Господин Майер, вы хорошо помните, что сказано в подписанном вами договоре об эксплуатации робота? Все особые пункты?

— Разумеется. Большое спасибо! — Эгону не терпелось остаться с Бэном наедине.

— Ну хорошо! Если будут вопросы, звоните, — и, бросив цепкий взгляд на обоих, она удалилась.

Сходство робота с оригиналом потрясало. Это до мельчайших подробностей был пес Эгона. Бэн вертел хвостом, прыгал, преданно глядел в глаза и лаял, как настоящий. И он был теплый!

Эгон держал собаку, не в силах отпустить на пол. Шерсть Бэна намокла от слез хозяина, которые текли и никак не могли остановиться.

Но какие все-таки дурацкие условия поставила «Терра» перед владельцами роботов! «Нельзя выводить за пределы комнаты». А что, если Бэн захочет погулять, справить нужду? Ах, да! Роботы нужду не справляют.

Или это: «Никому не показывать робота, кроме специалистов «Терры», имеющих специальный допуск». А ведь первый человек, которому надо показать Бэна, это Зельда. Как бы она обрадовалась! Но увы, нельзя.

Почти месяц друзья не видели Эгона. Сначала он отвечал на звонки: «я занят» или «перезвоню позже», а потом и вовсе перестал брать трубку.

Эгон наслаждался обществом Бэна. Пес ходил за ним по пятам, смирно сидел рядом, пока хозяин читал свежие газеты, спал ночью у него в ногах, разве что только не вздыхал о чем-то своем, собачьем, как это делал настоящий Бэн. Казалось, что вернулись старые времена. Не хватало только Терезы.

Однажды Эгон пошел к дантисту и едва досидел до конца сеанса, все казалось, что Бэн скулит у двери. Назад он бежал по коридору рысцой, чтобы поскорее увидеть своего маленького друга.

Так и шли дни. Эгон уже забыл мучения, которым его подвергли, и теперь был благодарен специалистам «Терры» за то, что хорошо порылись у него в мозгах.

Однако Эгон уже начал скучать по друзьям. Уговорив себя, что Бэн лишь робот, вечером он отправился в «Альгамбру», ресторан корпуса «С», где любила собираться вся их компания.

* * *

За столиком, под зеленым абажуром, сидели только Оливия и Саймон, Гес не показывался последние три дня, впрочем, как и Делакруа.

Сегодня у посетителей ресторана настроение было невеселое.

Новости в «Долине Радости» разносились со скоростью света. Умер уже третий человек из корпуса «А».

Третий за неделю.

Общительная Оливия знала всех обитателей дома престарелых. Эти трое только что прошли какие-то внеочередные тесты в «Терре», так же как и двое, умершие неделей раньше. И еще одного отправили в психиатрическую лечебницу. Мистер Эпплтон всячески избегал скользкой темы, продолжая лучезарно улыбаться. Медсестры отмалчивались.

Для «Долины Радости» эта тема была очень болезненной.

Каждый человек сразу после рождения встает в очередь за смертью, но для живущих здесь эта очередь уже подходит к концу. И надо всякой головой дамокловым мечом висит грозное «Memento more».

И даже музыка не могла развеять гнетущее настроение.

Но Эгон не увидел здесь ничего особенного.

— Здесь же не детский сад, а дом престарелых. Все пришли сюда умирать, и никакой бег трусцой не поможет, — ворчливо добавил он, увидев входивших в ресторан двух бегунов, которые каждое утро пыхтя пробегали мимо его окон.

— В этом вы правы, старина, — сказал Саймон, уже изрядно поднабравшийся коньяка. — Только мне как-то не по себе. Имею внеочередное приглашение в «Терру» на п-послезавтра.

— Я буду молиться за вас, дорогой! — с чувством сказала Оливия, нежно погладив его скрюченные артритом пальцы. — Но так хотелось бы знать, что с умершими случилось на самом деле. Не опасно ли это и для нас? А вот и Делакруа! Может быть, хоть он что-то знает?

Похоже, что Делакруа действительно что-то знал. Обычно гладко прилизанные, его волосы стояли торчком.

— Дружище, ч-что случилось? Забыл надеть мочеп-приемник? — пьяный Саймон с трудом поднял голову от стола.

Но тот даже не заметил злой шутки, хотя в другое время вступил бы с ним в перепалку.

— Гес не появлялся? — спросил Делакруа скрипучим голосом.

— Не видели его с воскресенья, — ответила Оливия. — Ты уже слышал?

— Слышал про третью за неделю жертву их бурной деятельности. Могу обрадовать, что она не последняя. Хотел вам кое-что сообщить, но Саймон, как всегда, напился. Поэтому расскажу тебе и Эгону. Кстати, приветствую, давно не виделись. Нужно будет дождаться Геса, что-то он задерживается. Обещал быть к восьми, а уже десять. — Он побарабанил пальцами, поерзал, оглянулся.

— Давай уже, рассказывай, что за заговор открыл? Небось темные делишки Эпплтона? — спросил Эгон.

— Без него не обошлось, это точно. Но он так, пешка. А началось все несколько месяцев назад, когда в «Терру» зачастили военные. Мне хорошо видно ее центральные ворота из окна… в бинокль. Приезжали высокие чины и сошки помельче, и даже были два лимузина с абсолютно черными стеклами. И восемь фур. Вот, смотрите! — Делакруа вытащил из кармана и положил на стол пачку фотографий.

Правду говорят — шпионов бывших не бывает.

— Ну хорошо, они приезжали, но почему бы и нет? Может быть, им тоже роботы нужны?

— Поверьте моему тридцатипятилетнему опыту, Майер, появление военных означает только одно — они задумали какую-нибудь очередную бесчеловечную пакость.

— Боже, какой ужас! Может быть, Саймону не стоит ходить послезавтра в «Терру», сказаться больным? — Оливия с надеждой посмотрела на Делакруа.

Тот хмыкнул:

— Дорогая, вы такая наивная, как будто не знаете, что увильнуть не получится, сведения о его здоровье передает его личный, хм, друг.

Говорить напрямую о роботах избегали, чтобы ненароком не нарушить какой-нибудь из «особых» пунктов договора.

— Но это еще не все. Мне удалось во время планового посещения «Терры» провернуть один старый трюк. Я замкнул провода иглой на какой-то из их машин и, пока они возились, незаметно сделал несколько снимков прямо с экрана и бумаг, лежавших на столе. Я не очень разбираюсь в том, что снял, поэтому отдал фото Гесу. Мне удалось побывать в «Терре» еще раз, но я сумел записать только их разговоры. И эту запись я тоже отдал Гесу. Эх, было бы мне лет сорок…

— Мы и не знали, Делакруа, что вы заняты таким серьезным расследованием, — сказала Оливия.

— Просто не хотел поднимать панику. Теперь надо подождать, что скажет Гес.

Саймон мирно спал на столе, расплющив усы на скатерти.

— Я понимаю, — сказал Эгон, — что Гес — умный человек, изобретатель, математик и физик, но каким образом он сможет узнать, что в действительности творится за стенами «Терры» и каким образом это связано с постояльцами «Долины Радости»?

— Самое важное то, что Гес является основателем «Терры», поэтому знает больше остальных.

— Основателем «Терры»?! — переспросил ошарашенный Эгон.

— Да, но это было давно, и начинали они действительно как организация, желающая помочь человечеству. Затем произошел переворот, руководство захватил его ученик, талантливый мерзавец. Засадил учителя сначала в сумасшедший дом, а потом милостиво забрал в «Долину Радости». Разумеется, двери лаборатории для Геса закрыты, но там есть один человек, очень ему обязанный. Поэтому надеюсь, что дело прояснится.

Они ждали Геса до закрытия «Альгамбры» и, не дождавшись, разошлись по комнатам.

* * *

Эгону не спалось. Он бродил по комнате, посматривая в окно. Бэн следовал за ним по пятам. Началась оттепель, снег стал рыхлым, по дорожке брела какая-то фигура, спасаясь прогулкой от бессонницы. Эгон немного подумал и тоже принялся надевать куртку.

На улице было необыкновенно, ненормально тепло. Эгон расстегнулся и, заложив руки за спину, медленно пошел по аллее. Где и столкнулся с Гесом.

— На ловца и зверь бежит! — сказал тот, протягивая руку.

— Я мог бы сказать о вас то же самое, — ответил Эгон, крепко пожав его большую ладонь. — Мы вас в ресторане заждались. Делакруа нам все рассказал.

— Вот и отлично, значит, начну без предисловий. Вкратце. «Терра» занимается вовсе не медицинскими исследованиями — это побочное использование потенциала. «Друзья» имеют двойное назначение. Одно из них — здоровье хозяина. Второе — эксперимент над ним. Я закурю, не против?

— Зачем им это?

— А вот это уже получится целая лекция, — усмехнулся Гес. — Если есть свободное время — расскажу.

Эгон хмыкнул:

— Смешно… Все время, что у меня есть, — ваше.

Гес начал рассказ:

— Вы, разумеется, слышали о шахматных поединках между компьютером и человеком. Поначалу человек даже мог победить, но с тех пор технологии ушли далеко вперед. Вы знаете, что война постепенно перемещается в компьютерное пространство, идет война разработок, программ, роботизация. Военные мечтают создать супермозг, подобный человеческому, но не в способности математических и прочих расчетов, об этом говорить смешно, а в использовании иррациональных, нелогичных, интуитивных путей. Человеческий интеллект — не машина, он имеет в арсенале странные и нелепые с точки зрения кристаллизованной логики инструменты. И способен при наличии миллионов вводных данных, среди которых оппозиция Марса к Венере или качество съеденного на завтрак хлеба, сделать мгновенный интуитивный расчет и за секунду найти решение, которое компьютер будет искать месяцами.

Короче говоря, военные создают суперкомпьютер, способный на нестандартные решения. А для этого ему нужны человеческие мозги. Желательно нестандартно мыслящих людей. Но в принципе подойдут любые нормальные. Для этого и «друзья», которые, с одной стороны, поддерживают жизнь хозяина, а с другой — незаметно пользуются его мозгом, во сне включая хозяина в удаленный эксперимент «Терры».

Но все бы ничего, если бы около месяца назад они не запустили новую программу. Необычайно эффективную, но, я бы сказал, смертельно опасную. Заключается она в том, что в мозг вводят некое вещество, содержащее нанокапсулы. Теперь они могут воочию увидеть «ход мыслей» человека, капсулы оставляют яркий след по пути нейронов, но в результате эксперимента выжигаются, или, скорее, вымораживаются, большие участки мозга, что в лучшем случае вызовет сумасшествие, а в худшем — смерть. И этот результат мы уже увидели.

Исследователям «Терры» ничего не грозит. Кто будет волноваться о стариках, даже крепких? На то она и старость. А вот тем, кому грозит последний эксперимент, от этого не легче…

— Что мы можем сделать? — задал Эгон естественный вопрос.

— Очевидно, немногое. — Гес закашлялся и выбросил окурок. — Мы не супермены, и, скажем, уничтожить «Терру» нам не под силу, а вот сделать их деятельность достоянием гласности мы можем. Вот только времени в обрез. В самое ближайшее время все мы получим приглашение на внеочередные тесты.

— Саймон уже получил…

— Я знаю. Видел списки. Следующий — Делакруа. Потом я. Потом Оливия. Последний — вы. Поэтому именно вы должны передать все документы своей дочери, которая приедет в ближайшие выходные. Сделать это надо тайно. Делакруа назовет адрес назначения. — Гес улыбнулся, разгладил белую бороду. — Послезавтра в это же время встретимся здесь. Никому ничего не говорите. Не стоит их волновать. Отвертеться от тестов не удастся, разве что землетрясение начнется. Пусть лучше остаются в неведении. Пусть проведут эти последние дни спокойно…

* * *

На следующий день Эгон позвонил дочери. Она удивилась и обрадовалась, стала расспрашивать о самочувствии. Эгон сказал, что самочувствие «не очень», и попросил приехать в выходные.

— Разумеется, папа, обязательно приеду. Будь молодцом!

— Буду, — ответил он и положил трубку.

Эгон хотел попрощаться с Саймоном, но вечером тот в ресторане не появился. После того как он вчера напился, этажная сестра посадила его под домашний арест.

— Мы вообще его теперь не увидим, — кисло сказал Делакруа, который сегодня тоже получил приглашение из «Терры». Поэтому на душе у него было тяжко, и ушел он пораньше.

А Эгон с Оливией сидели до самого закрытия, и та живописно рассказывала ему закулисные истории большой моды.

— Может, пора мемуары писать? — спросила Никади, выпуская колечки дыма.

Эгон промолчал.

* * *

Следующей ночью Эгон встретился с Гесом на той же аллее. Гес вручил ему тяжелый конверт, и они пошли, разговаривая, в сторону сада камней, где Эгон еще не бывал.

Постепенно их разговор перешел на тему медицинских роботов. Эгон спросил, каким образом их создают, и Гес ответил, что все технические детали ему не известны, но кое-что он знает.

В стенах «Терры» есть уникальное оборудование, способное считывать продуцируемые мозгом картины и делать их видимыми. Картины возникают в ответ на видеозвукоароматический ряд и выводят на поверхность наиболее яркий образ. Как правило, он связан с какими-нибудь сильными длительными эмоциями. Так что медицинский робот — полностью есть плод нашего подсознания. И поэтому мы связаны с ним нераздельно. Этот плод обрел форму и напичкан электроникой, но все же есть в нем нечто тонкое, похожее на душу. Она как бы искусственная, но при длительном общении с хозяином начинает самостоятельное развитие. Это «Терре» ни к чему, и она корректирует роботов при помощи программ, загружаемых ежедневно по утрам.

Первые десять минут робот передает накопленную за прошлый день информацию, а следующие десять закачивает обновления корректирующей программы, которая приводит его в исходное состояние. С роботом можно наладить личный контакт, поскольку это наше творение, так сказать, квинтэссенция наших чувств и мыслей. Но вот только управляемое извне. Высшая задача — перетянуть управление на себя, тогда можно воспользоваться всеми способностями робота, а заложено в них действительно многое…

Осмотрев сад камней и ничего в нем не поняв, поскольку не являлись японцами, они отправились по домам.

При расставании Гес сказал:

— Прощайте, Эгон Майер. Когда-то я мечтал познакомиться с вами, и могу сказать, что это было замечательное, хоть и короткое, знакомство.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Эгон устроился в любимом кресле и долго задумчиво смотрел на Бэна, смирно сидящего перед ним.

* * *

Услышанное от Геса обрело законченный вид и родило идею. Утром Эгон выждал десять минут и снял Бэна с металлического коврика, куда тот отправлялся «на зарядку» (так объяснила Меган, когда Эгон решил, что Бэн сломался, потому что стоит, не двигаясь и ни на что не реагируя). И через десять минут вернул его обратно.

Вечером позвонила Оливия. Она громко рыдала в трубку, не в силах сказать ни слова, но Эгон уже знал, что произошло.

— Крепитесь, дорогая, он был хорошим другом.

— Похороны послезавтра, приходите, я прошу вас. Он был такой милый! Как я теперь буду жить без своего Саймона? — раздались новые рыдания, и она бросила трубку.

Эгон сел в кресло, постучал по коленке. Бэн был тут как тут, запрыгнул легко, улегся, забавно сложив лапы.

— Ну что, дружище, пора нам подумать, как добраться до автобана. Не собираюсь подохнуть, не доведя дело до конца. Эгон Майер всегда добивается своего. А с тобой Терезу мы обязательно найдем!

Бэн посмотрел на хозяина и стукнул хвостом по паркету.

* * *

Саймона похоронили на кладбище «Долины Радости». Он был одинок, поэтому его пришли проводить только Оливия и Эгон. Гес ожидаемо не появился, Делакруа тоже. У них с Саймоном была мучительная дружба-сражение. Они встречались только затем, чтобы обменяться колкостями, и звонили друг другу, чтобы сказать гадость. Но это была только видимость. Жить друг без друга они не могли. И, может быть, Делакруа просто не хотел видеть своего друга мертвым.

* * *

Все последние дни Эгон пунктуально снимал Бэна с коврика и пристально наблюдал за его поведением. Пока изменений заметно не было. Ничего, говорящего о том, что душа Бэна ожила. Эгон крепко надеялся, что это произойдет. Времени оставалось все меньше, а без помощи пса из «Долины Радости» не выбраться.

— Господин Майер, к вам приехала дочь. — Меган, стоявшая в дверях, излучала радость. — Пройдите в вашу комнату для приема гостей. Что вам принести, чай, кофе?

— Кофе с коньяком и пару бисквитных пирожных из «Альгамбры».

— Хорошо.

Следуя договору, гостей принимали только в отдельной комнате.

Зельда уже была там. Эгон вошел и поставил на стол черную шкатулку.

После объятий и поцелуев оба уселись в кресла.

— А ты выглядишь неплохо, папа, посвежел, добавил пару килограммов.

— Из ресторанов не вылезаю, — сказал Эгон добродушно. — Давно не виделись. Как работа, как Дэниел?

— Все хорошо и с работой, и с Дэниелом. Вот решили завести ребеночка. — Она улыбнулась.

— Пора уже, давно пора. Доченька, я тут приготовил кое-что для тебя, вот, посмотри. — Эгон открыл шкатулку.

Удивленная непривычным тоном отца, Зельда заглянула внутрь.

— Здесь вырезки из газет. Свидетельства очевидцев, интервью — в общем, все, что связано с твоей матерью и Бэном. А здесь письмо от меня, которое ты откроешь, когда приедешь домой. Постарайся, чтобы никто его не видел или случайно не прочел. Это важно.

Он умолк — Меган принесла кофе и пирожные. Как только она ушла, Эгон продолжил:

— Постарайся выполнить все, о чем я написал. Это будет лучшее проявление твоей любви.

Потом они стали перебирать фотографии, вспоминая лучшие моменты своей жизни.

Быстро опустились ранние сумерки, и Зельда засобиралась.

Эгон открыл шкатулку, еще раз окинул взглядом содержимое.

— А это я оставлю себе. — Он что-то достал с самого дна и положил в карман пиджака. — Ну, давай прощаться! — он крепко обнял дочь, расцеловал в обе щеки.

— Я скоро приеду снова, папа, — сказала Зельда. — К Пасхе, обязательно!

— Конечно! — Эгон ободряюще улыбнулся. — Только позвони мне сразу, как доедешь домой, и скажи, поняла ли ты то, что я написал.

— Хорошо, папа.

Эгон вернулся к себе задумчивый, грустный.

— Ну что, Бэн, полдела мы уже сделали. Теперь ждем звонка, — сказал он псу, положившему морду на его шлепанец.

Зельда позвонила поздно ночью, голос ее дрожал.

— Я сейчас за тобой поеду, к утру буду уже там.

— Нет! — жестко сказал Эгон. — Я не вернусь. Не для того уезжал. Просто сделай то, о чем я попросил, и больше ничего не надо. Прощай! — Он положил трубку.

Зельда поняла и больше не звонила.

Мрачный как туча Эгон сел в кресло.

— Так будет лучше, так будет лучше для всех, — сказал он в пустоту, и тут его взгляд упал на граммофон, который Эгон не заводил уже больше месяца.

С трудом перемещая внезапно отяжелевшие ноги, старик подошел к нему и стал перебирать пластинки. Ему хотелось плакать, и он желал бы отвлечься, успокоить душу музыкой.

Но вот пластинка, которая не покидала конверта долгие годы. Тускло блеснуло золотом «Ridi, pagliaccio»[7], и великий Карузо запел песню, от которой у Эгона всегда бежали мурашки по коже. Пластинка была старая, затертая, половину звуков заменяло шипение, но Майер помнил каждую ноту. По щекам покатились слезы. Внезапно в музыку вторгся какой-то посторонний, диссонансный, тоскливый звук.

Эгон в недоумении оглянулся.

Бэн выл, подняв морду к потолку.

Он всегда выл, когда слышал эту арию.

План Эгона сработал!

* * *

Делакруа был уже в «Терре» — Гес оказался прав. Теперь и он получил приглашение и сидел безвылазно у себя в комнате, приводя в порядок бумаги.

Оливия с самого утра звонила, рыдала, кричала в трубку, что не пойдет в эту чертову «Терру», как бы ее ни уговаривали. Она была в истерике, а потом выбежала на улицу и, обратив лицо к окнам мистера Эпплтона, закричала: «Убийцы! Убийцы!»

Выскочили медсестры с охранниками, схватили ее, потащили в корпус. Никади была невменяема, она вырывалась, визжала, кусалась и царапалась.

Эгон смотрел из окна на происходящее, вцепившись руками в подоконник.

Похоже, что бедняжка Оливия все же избежала «Терры».

С сумасшедшими они не работают.

Через минуту двор опустел, и только синело на асфальте яркое пятно парика.

* * *

А вечером следующего дня Эгон получил свою «черную метку» из рук улыбающейся Меган.

— Господин Майер, я зайду за вами в девять утра после завтрака, и постарайтесь не есть ничего тяжелее овсянки, — сказала медсестра, избегая его взгляда.

Эгон закрыл за ней дверь и повернулся к Бэну:

— Терпеть не могу овсянку. Поэтому завтракать не буду. Скажи мне, Бэн, — обратился он к псу, доставая из кармана бережно хранимый в течение восемнадцати лет ошейник, — ты сможешь найти дорогу к автобану?

Бэн тявкнул и радостно помахал хвостом.

Виталий Войцик. Пиши, человек!

На небольшой поляне, поросшей бурьяном и полынью, доживал свой век старый покосившийся дом. Высокие деревья бросали на него зловещие тени, а северный ветер с упорством трепал прохудившуюся крышу. И лишь тусклый огонек в сером грязном окне трепетным светом вдыхал жизнь в это ветхое жилище. В нем среди пыли и векового беспорядка за невысоким деревянным столом сидел человек. Он грузно склонялся над обшарпанной столешницей, на которой усердно коптила масляная лампа. Тлеющий фитиль то разгорался, озаряя всю комнату и высвобождая из темного плена ее скудное убранство: небольшую скамейку у входа, печь в углу и запылившуюся кровать, — то затухал, возвращая тьме ее владения. Рядом в старом кресле примостился пес. Его большая вытянутая черно-белая морда была устремлена на покрытое трещинами окно.

За окном господствовала ночь. Звезды и луна изредка появлялись из-за косматых туч, робко заглядывая в одиноко стоящий дом. Человек держал в руке длинное перо, готовясь оставить чернильный след на лежавшей перед ним бумаге.

— Хочется выть на луну? — спросил он, обернувшись к собеседнику.

— Нет, — ответил пес и тут же (словно его застукали за чем-то непристойным) отвел взгляд от окна. — Луна давно не цепляет наших душ.

— Знаем, — усмехнулся человек. — Не зря вы произошли от волков.

— Так же как человек от обезьяны. — Пес не подал виду, что заметил эту усмешку. — Пиши!

— Чего писать-то? Ты все молчишь.

— Сейчас начну.

Лохматый пес вытянул спину, изогнул ее, распрямив лапы, и затем поудобней устроился в кресле.

— Когда-то я был маленьким щенком и гулял со своими братьями, не боясь человека. — Его черная шерсть успела потерять свой блеск, а из глаз исчез щенячий восторг.

— Ты и сейчас меня не очень-то боишься!

— Я — нет, но есть другие собаки. Они тебя найдут. Так давай же поспешим. Я должен закончить свою историю. Первую и последнюю книгу, написанную псом…

* * *

Шел сто пятьдесят шестой год, когда Вольф появился на свет.

* * *

— Позволь! Но какой год ты имеешь в виду? Собачий или человечий?

— Обычный. Тот самый, в котором триста шестьдесят пять дней, двенадцать месяцев и четыре сезона. Но только от рождества Феликса. Первой собаки разумной!

— Ее создал человек, если мне не изменяет память…

— Природа! Человек лишь помог. Пожалуй, это лучшее, что он сумел создать.

— Возможно, ты и прав…

— Пиши!

* * *

К тому времени собаки окончательно освободились от власти людей. Грей — вожак племени — говорил, что господство человека наносило урон не только псам, но и всему живому на Земле. И однажды произошла катастрофа, которую и устроили люди. Была разрушена планета, и только собаки сумели очистить Землю от мусора, что оставили после себя люди. Грей рассказывал, что его было несметное количество: ни одной чистой реки, ни одного нетронутого леса, ни одной невзорванной горы. Но дело спорится, когда идея чиста. Собаки бережно хранили уцелевшие участки земли, нежно заботились о каждом кустике, что пережил столетнюю зиму, о каждом деревце, что не сломалось под напором неистового ветра, каждой речушке, что, оттаяв, вновь несла свои чистые воды.

* * *

— А куда делся человек?

* * *

Человек одичал. Превратился в животное. Достигнув технологических высот, он начисто потерял связь с природой. После катастрофы он лишился всего, что его окружало, и начал исчезать в новом, диком для себя мире так же стремительно, как когда-то исчезали другие животные в мире, созданном людьми.

* * *

— А что же псы?

— Теперь и о псах…

* * *

Мир, некогда принадлежавший людям, стал колыбелью разумных псов — новых хозяев земли. Они же решили восстановить былое величие природы и никогда не допустить повторения страшной катастрофы. Для этого они зареклись не повторять путь человека. Решили псы беречься от людей, которые изредка да появлялись в этих краях. Старейшины говорили, что люди те — бездомные странники без роду и племени. И сторониться стоит их, ибо зло несут они в своих руках. И не смел ни один пес ослушаться старейшин, трепет в душе храня. И так было до тех пор, пока не родился Вольф.

Вместе с Вольфом на свет появились еще трое щенков. Все были серо-голубого цвета. Соседи твердили, что в отца. А вот Вольф оказался даже не в мать (та была рыжей красоткой) — угольная шерсть, белые грудь, лапы и морда, голубые сверкающие глаза, обведенные тонкой черной маской.

Рос Вольф щенком сильным и любознательным.

* * *

— Значит, сильным и любознательным? — улыбнулся человек.

— Именно так! Пиши!

* * *

Он любил гулять и часто убегал, чем доставлял немало хлопот своим родителям. Не меньше их его неподобающим поведением интересовался и Грей — старейшина всего собачьего племени. Он часто отчитывал молодого пса, раз за разом пугая его встречей с людьми.

— До сих пор они бродят по белому свету и, встретив псов, всегда стараются обманом втереться им в доверие. Мы не умеем лгать и хитрить, поэтому так легко попадаемся на их уловки. Когда-то они использовали нас, теперь хотят того же, ибо понимают, что не выжить им без нас. Но мы больше не должны помогать людям. Добром для псов дружба с человеком еще никогда не заканчивалась, — наставлял Грей маленького Вольфа. Но тот лишь отводил уши, предвкушая очередной поход в запретные земли.

— Но ведь люди подарили нам разум. Разве это не так? — возражал он старому псу.

— Они всего лишь научили нас разговаривать, да и то лишь для того, чтобы было проще с нами управляться!

Но сколько Грей ни пугал озорного щенка, интерес у того только нарастал. И однажды он обнаружил старый человеческий город. Небольшое поселение, когда-то принадлежавшее людям. Несколько десятков разрушенных строений, сгоревшие сараи, поросшие густой травой дороги. Вольф радостно бегал по каменным развалинам, некогда служившими людям домом, и жадно обнюхивал оставшуюся утварь. В голове в тот момент возникали странные образы. Ему казалось все знакомым и родным, словно он побывал на развалинах собственной памяти.

Эта прогулка надолго запала в его щенячье сердце, и, несмотря на запреты, он снова и снова возвращался в это удивительное место.

Прошло время, и Вольф немало возмужал. Он перестал быть маленьким щенком, которому каждый норовит дать совет и всякий пытается учить уму-разуму. Он перестал слушать родителей и даже осмеливался спорить с Греем. Ему порядком надоели нравоучения, и он никак не мог взять в толк, почему же этот заброшенный город так опасен. И почему псы как огня боятся всего, что связано с человеком. Так, однажды он притащил из развалин странный квадратный предмет, который состоял из множества тоненьких листков. Грей, завидев диковинную вещицу, тут же вздыбился, как если б неподалеку в небе сверкнула молния. Словно Вольф принес опасную проказу. Старый пес взревел, бросился на книгу (именно так называли люди эти странные шкатулки, в которых хранили свои знания) и острыми клыками разорвал ее в клочья.

— Никогда! Слышишь? Никогда не прикасайся к ним! — брюзжал слюной Грей. — Именно с книг все и начинается!

— Что же начинается? — чуть заикаясь, спросил Вольф.

— Все знания ведут к одному и тому же. К разрушениям. Вот и нас создали, чтобы мы помогли им в этом. Но мы должны быть рядом с природой. А любые знания нас отдаляют от нее.

Вольф лишь виновато опустил голову и ушел, но на следующий день он уже мчался в город в надежде найти еще одну книгу. И он ее нашел. Листая страницу за страницей, он вглядывался в неизвестные символы в попытках понять их значение. Он с отчаянным упорством принялся их изучать, но все его старания были напрасны. И вот однажды случилось то, что навсегда изменило его жизнь (и помогло научиться читать). Он встретил человека!

* * *

— Ведь он этого очень желал, не правда ли?

— Он очень хотел прочесть эти книги, а человек ему помог… — многозначительно ответил пес.

— И все же…

— И все же действительно желал. И одновременно боялся…

Вольф как раз сидел на обрушившейся стене. Перед ним лежала толстая книга, открытая на первой странице. Он редко доходил до второй…

— Ты хочешь научиться читать? — спросил высокий человек, который выглядывал из-за соседней стены.

Вольф в испуге спрыгнул на землю, отбежал назад и зарычал.

— Не бойся! — ласково сказал человек. — Я всего лишь хочу тебе помочь.

— Не подходи! Укушу! — раздалось сквозь протяжное «р-р-р-р-р».

— Я стою на месте, — спокойно ответил человек и подобрал упавшую книгу. — «Город», Клиффорд Саймак! Хм… Ты выбрал правильную книгу.

— Ты умеешь читать? — удивленно спросил пес, поднимая черные брови.

— Умею, — улыбнувшись, ответил человек. — Это намного проще, чем ты думаешь!

Вольф в тот же момент почувствовал, что человек совсем не опасен, и осторожно приблизился.

— Откуда ты взялся? — поспешил спросить он.

— Откуда берутся все люди. Пришел издалека. Мы ждем, когда псы смогут вновь стать нашими друзьями.

— Что значит «вновь»? — удивлялся пес.

— Когда-то собаки были самыми верными друзьями человека, они помогали ему в трудную минуту.

— Я слышал другое! — недовольно прорычал Вольф. Он вспомнил то, о чем его предупреждал Грей.

— И что же слышал ты?

— Слышал, что люди использовали собак в своих экспериментах, отправляли в космос, ставили на нас опыты, в результате последнего и появились разумные псы. Теперь нас не заставить служить вам. Служить… Так говорил Грей.

— Грей? — изумленно переспросил человек.

— Грей — наш старейшина!

— Так вот в чем дело, — пробормотал человек. — И все остальные псы слушают его?

— Еще как! — присвистнул Вольф. — Мы ему доверяем, ведь он защищает нас.

— И от кого же он вас защищает? — спросил человек.

Вольф призадумался. Ведь он до сих пор не знал, почему нельзя уходить далеко от дома, почему развалины города так опасны и чем же страшен сам человек. Кроме того, что люди много врут, ничего-то и не было известно. Псы гораздо сильнее людей, и ему ли бояться одинокого странника?

— Предупреждает, чтобы мы не оказались в вашей власти, как это было с нашими предками.

— Ну вот и ладненько! — воскликнул человек. — Мы можем быть полезны друг другу. Я научу тебя читать, а ты мне расскажешь о своем племени.

— Не знаю… — недоверчиво ответил Вольф. — А что ты хочешь узнать о нашем племени?

— Устроим обмен: я расскажу тебе легенды людей, которые записаны в этих книгах, а ты расскажешь собачьи истории: о ваших предках, о людях… Идет?

Вольф изо всех сил боролся с огромным соблазном. Он понимал, что этот человек куда умнее его самого, а стало быть, и хитрее («Хитрость и есть главный показатель интеллекта!» — так говорил Грей), но желание научиться читать все же взяло верх.

— Согласен, — неуверенно прорычал Вольф.

— Ну, тогда до́лжно нам познакомиться! Меня зовут Пол! — довольно произнес человек.

— Вольф! — ответил пес.

И Пол прочитал Вольфу удивительную историю о другом мире, в котором такие же умные псы сидят перед ярким огнем, пылающим в очагах, и под звуки северного ветра рассказывают предания о людях. В тот же день изумленному Вольфу снились невероятные сны, где он гулял с человеком, весело вилял хвостом и чувствовал себя самым счастливым псом на свете. Рядом с невысоким мужчиной с густой седой бородой он не ощущал ни малейшей опасности и тревоги. Словно этот человек был ему роднее собственных родителей, пусть и называл Вольфа странным именем Джеки.

* * *

— Невероятно! — присвистнул человек. — И кто же этот седой старик?

— Не знаю, — задумчиво вглядываясь в темное окно, произнес пес. — Но тогда он появился впервые.

— А после?

— Пиши!

* * *

С тех пор Вольфу часто снился этот незнакомец, и пес с каждым разом убеждался, что человек совсем не опасен. Его мысли подтверждали и участившиеся прогулки в разрушенный город. Там он встречал Пола. Человек обычно усаживался на невысокий валун и медленно читал книги. Пес всегда устраивался рядом и, навострив уши, внимательно слушал удивительные истории. Он заглядывал в ветхие пожелтевшие страницы и уже мог понимать некоторые буквы и даже слова. Он внимательно следил за текстом, но, как ни старался, не мог поспеть за человеком. И тогда, окончательно сбившись, он устраивался поудобней и, убаюканный размеренным голосом Пола и чарующей тишиной дикого леса, опускал голову человеку на колени. Вольф и вовсе позабыл о том, что тот может быть опасен.

Так проходил день за днем. Вольф каждый раз с большим нетерпением ждал новой встречи с Полом. Он все чаще ловил себя на мысли, что не только волшебные истории, прочитанные человеком, заставляют его мчаться со всех лап в заброшенный город. Ему доставляло немыслимое, даже пугающее удовольствие находиться рядом с Полом. Тот не только умел читать, но и сам держал в голове кучу историй, знал ответ на любой вопрос и никогда не поучал его. Не то что старый Грей, который, к слову, уже что-то заподозрил. Каждый день наблюдая за возвращающимся с продолжительных прогулок Вольфом, за его блестящими глазами и возбужденной речью, старый вожак чуял неладное.

Вольф все чаще, как только разговор заходил о людях, вступался за них. Он настойчиво пытался выяснить у своего старейшины, почему же псы не могут дружить с человеком?

— Ведь можно забыть старые обиды теперь, когда мы встали на одну ступень с ними.

— Так думаешь только ты — люди же всегда будут относиться к нам как к рабам. Они всегда будут смотреть на нас сверху вниз. И те редкие людишки, которые появляются в наших краях, всего лишь хотят обмануть нас. Они не могут обойтись без собак, вот и приходят, чтобы ложью заставить служить себе, как это было много веков назад.

Вольфу никак не удавалось переубедить Грея, которого поддерживали и остальные псы. Каждый раз он получал достойный отпор от своих соплеменников и, непонятый, уходил спать в свою хижину. Мать с отцом все чаще выражали недовольство его вольнодумством, а братья и вовсе перестали обращать на него внимание. Единственный черный пес становился изгоем. Он все больше времени проводил с человеком, который всегда встречал его с искренней радостью.

Вольф и Пол не только читали книги, но и изучали буквы. Человек всегда имел с собой книгу с пустыми страницами и перо, которое могло оставлять черный след на бумаге. Пол вырисовывал буквы, складывая их в слова, из которых составлял предложения. Вольф безумно хотел научиться писать, но, как он ни старался, перо никак не держалось в его лапах.

— Природа сыграла с нами злую шутку, — огорчался Вольф. Тогда у него и появилась мечта. И осуществить ее мог только человек. Вольф стал проводить с Полом еще больше времени.

* * *

Пес неожиданно замолчал и принялся вслушиваться в беспокойные завывания за окном. Усиливался ветер, и ветви деревьев теперь отчаянно гнулись и настойчиво царапали грязное стекло.

— И что было дальше? — поторопил его человек.

— Дальше… — пес выдержал многозначительную паузу. То ли он вспоминал, что же произошло потом, то ли пребывал в совсем других думах. Спустя несколько мгновений он продолжил.

* * *

Вскоре Вольф и вовсе потерял осторожность, смирившись, что его перестали замечать в собственном племени. Иногда он думал о том, стоит ли дружба с человеком этих жертв? Ведь порой ему так недоставало обычного общения со своими сородичами, но те обходили его стороной и фыркали на каждое высказывание о человеке. Но замечать его перестали не все. Грей был начеку. Подозрения, которые копились в нем, вскоре стали терзать его разум. Он больше не мог спокойно наблюдать за тем, как молодой пес куда-то бесследно исчезал.

Однажды Грей решился проследить за Вольфом. Тот всегда бегал через реку, в которой путал свои следы, но в последний раз он не удосужился подняться немного вверх по течению, чтобы другие псы не смогли найти его запах. Он решил, что ему нечего теперь бояться, и, перебежав реку, спокойно сошел на другом берегу напротив места входа.

Грей без труда разыскал следы незадачливого юнца и, прячась в траве, вышел к заброшенному городу. Он крадучись приближался, пока не увидел, как среди развалин преспокойно сидит человек, а рядом с ним лежит, положив голову на лапы, Вольф. Уши молодого пса радостно подергивались, когда он ловил каждое произнесенное человеком слово. «Не может быть!» — выругался про себя Грей. Он едва сдержался, чтобы не наброситься на ненавистного человека. Однако в этот раз решил отступить. «Это будет уроком для всех! — думал он. — Они увидят, насколько хитер человек, коль заставил Вольфа отречься от собственного племени». Грей развернулся и тихонько побрел назад. В этот момент человек услышал треск переломанной тростинки, а лежавший рядом пес вскинул голову, почуяв знакомый запах. Но спустя секунду всякий шум прекратился, а ветер развеял следы вожака.

Когда Вольф вернулся домой, его встречала вся стая. Мать и отец недовольно ворчали, стыдливо отводили глаза и вертели головами, взывая к совести Вольфа.

— И зачем только мы решились тебя воспитывать? — сокрушались они. Тогда-то Вольф и узнал, что был приемышем. — Вот она, благодарность за нашу доброту…

— Подвел ты своих родителей, добропорядочных псов! — отчитывал его и Грей.

Другие псы лишь бросали презрительные взгляды. Вольф понуро склонил голову, стыдливо пряча глаза. Он уже понимал, что им стало известно о его дружбе с человеком.

— Больше ты не пойдешь за реку! — твердо заявил вожак. — А с человеком мы разберемся сами. Надо бы его прогнать подальше от наших мест. Завтра вместо своего обманутого щенка он увидит грозную стаю. И ему не удастся нас обхитрить.

Псы радостно залаяли, виляя хвостами. Их глаза горели, как у стаи волков, предвкушавших славную охоту. Вольф опустил хвост и побрел к своей хижине. Он с сожалением думал о том, что ему больше не придется свидеться с Полом. А ведь еще так много книг, которых можно прочитать. Но самое главное, он не сможет осуществить свою мечту…

Последняя мысль яркой вспышкой пронзила его разум. Он вскинул голову, обернулся на свое семейство, которое вместе со всеми смаковало завтрашний поход. Они совсем забыли про него. Нужно было спешить…

На улице уже вечерело, и он не знал, найдет ли Пола на том же самом месте. Он бежал со всех лап, высунув язык и тяжело дыша. Когда он достиг развалин, человека там не оказалось.

— Пол! — закричал Вольф. — Пол! Ты где?

Пес бегал, внюхиваясь в каждый камень, каждую травинку в надежде найти следы человека, но все оказывалось напрасно. Запах терялся сразу же за периметром города. Словно человек никуда и не уходил. И когда Вольф совсем было отчаялся его найти, из-за высокой стены, как в день их знакомства, появился Пол. В округлившихся глазах читалось недоумение.

— Что тебя привело сюда в столь поздний час? — спросил он.

— Нам нужно бежать! — Вольф тут же бросился в его сторону. — Они придут сюда. Они хотят проучить тебя. И я не знаю, что у них на уме.

— Спокойно, Вольф! Все будет хорошо… Я тебе сейчас все объясню…

— Не время! — крикнул Вольф. И устремился в лес, в противоположную от своего дома сторону. — Не забудь чистую книгу и перо!

Человек кинулся следом. Они бежали что есть мочи, не останавливаясь, несмотря по сторонам и не говоря ни слова. Человек с трудом поспевал за псом и бежал все медленнее, когда они наткнулись на старую хижину.

Вольф остановился.

— Они догонят нас! Рано или поздно! — говорил он. — Но мы должны успеть!

— Что успеть? — удивлялся Пол, который, тяжело дыша, уселся на крыльцо покосившегося дома. — Может, объяснишь мне наконец?

— Остальные псы уже пустились по нашему следу! — затараторил Вольф. — Ты медленно бегаешь, и нам не уйти от погони. Как только мы закончим, ты побежишь дальше, а я их задержу! — твердо заявил Вольф.

— Этого не понадобится, — поспешил заверить его Пол. Но Вольф его не слушал.

— Мы во что бы то ни стало должны успеть.

— Так что ты хочешь успеть? — нетерпеливо вопрошал человек.

— Написать книгу! — воскликнул Вольф.

— Книгу? — удивился человек.

Они уже входили в дом.

— Книгу, написанную псом. Но без человека это невозможно. Ты мне поможешь?

— Помогу, — неуверенно ответил Пол.

— Тогда пиши!

* * *

Пес замер. Уставился в окно.

— И чем же закончится твоя история, Вольф? — с интересом спросил человек.

— Похоже, она уже закончилась, Пол, — обреченно ответил пес и, спрыгнув с кресла, подбежал к окну. Закинув передние лапы на ветхий подоконник, он принялся вглядываться в темную даль. Его треугольные уши уже различали зловещий шорох, а влажный нос ловил знакомые запахи — где-то за черной чащей леса к ним крались псы.

— Уходи, Пол! — крикнул он. — На этом месте нам придется разойтись.

Вольф не смотрел на человека, его сердце и без того болело от неминуемого расставания.

— Вольф, все в порядке! — попытался успокоить его Пол. — Я давно хотел тебе рассказать…

— Не время… Тебе надо спешить!

— Никуда мне не надо! — неожиданно твердо заявил Пол. — И тебе тоже! Если хочешь остаться с человеком, то оставайся.

— Но псы нас вот-вот догонят! Они не отпустят тебя просто так, и я не смогу защитить…

— Никого не придется защищать, — человек оставался непреклонен. — Грей тебе все врал. Как и другим псам…

Вольф от удивления раскрыл пасть.

— Собаки не могут врать! — возразил он своему другу.

— Оказывается, могут…

В этот момент за окном раздался лай. Собаки уже готовы были вбежать в дом и схватить хитрого человека, как вдруг перед ними вспыхнул яркий свет. Псы, зажмурив глаза и поджав хвосты, с визгом принялись пятиться.

— Что происходит? — Вольф в недоумении бросался то к светлому окну, то обратно в глубь комнаты.

— Пришли люди, — спокойно ответил человек.

— Откуда они здесь взялись? — не понимал пес.

— Они всегда здесь были… Прости, Вольф, но я тебе не все рассказал… Пойдем на улицу, теперь там безопасно.

Едва ступив за порог и выглянув на освещенную поляну, они увидели выстроившихся в ряд псов во главе с Греем, а напротив нескольких людей. Они держали в руках странные длинные палки, одним концом направленные в сторону собак, а на длинных поводках сидели такие же псы и без устали лаяли.

Вольф выходил осторожно. Он дрожал и всем телом прижимался к Полу, от которого исходила непоколебимая уверенность. Вольф чувствовал: он знает, что тут происходит.

— Джеки! — Сквозь громкий лай и отчаянный рык раздался знакомый голос. Вольф не знал, кому он принадлежал, но был уверен, что много раз его слышал.

— Джеки, ну иди же ко мне! — радостно повторял этот ласковый хриплый голос, теряющийся в ярком свете. Наконец на его фоне появилась темная фигура, которая затем превратилась в невысокого старика с густой седой бородой. Того самого, что так часто приходил к нему во снах. И это имя… Похоже, Вольф когда-то отзывался на него.

Молодой пес сделал неуверенный шаг навстречу этому незнакомцу. Он с трудом удерживал себя от того, чтобы броситься к нему в объятия. И от этого ему становилось страшно.

— Они тебя обманывают! — прорычал Грей, жмурясь от яркого света.

— Феликс! Зачем ты это делаешь? — неожиданно обратился к нему человек.

— Феликс?.. — удивленно зашептали псы.

— Зачем ты придумал всю эту легенду с катастрофой и исчезновением людей? Зачем настроил псов против нас?

— Вы сами настроили нас против себя! — ответил Грей.

— Почему он назвал его Феликсом? — спросил Вольф у стоявшего рядом Пола.

— Потому что его так и зовут. Он и есть первый разумный пес!

У Вольфа готова была отпасть нижняя челюсть.

— Вы ставите над нами эксперименты, а потом удивляетесь? — продолжал пес, которого люди называли Феликсом.

— Но мы всего лишь хотели вам помочь!

— Так же, как и им? — усмехнулся старый вожак, кивая в сторону лающих собак. — Мы не хотим носить ошейник. Мы не желаем ходить на привязи.

— И незачем! — пытался убедить его седовласый старик. — Мы просто хотим стать друзьями.

— С друзьями так не поступают! — заявил Грей и повернулся к своей стае. — Нам нужно возвращаться.

Псы, которые еще мгновение назад, раскрыв пасти в недоумении, наблюдали за непонятным разговором, безропотно подчинились. И неспешно побрели в чащу родного леса.

— Вольф, разве ты не с нами? — спросил Грей, стоя на границе леса, наполовину скрытый черной тенью.

Молодой пес в растерянности смотрел то на Пола, который научил его читать, то на незнакомого старика, который появлялся в самых его ярких снах, то на Грея, который, как и он сам, был разумным псом.

— Твое место с нами, — заметив его смятение, сказал Пол.

— Но они моя родня, — неуверенно пробормотал Вольф.

— Собаки должны жить с человеком, иначе это уже не собаки, — улыбнулся старик из снов.

— Они обманывают тебя! — прорычал Грей.

— Надеюсь, Феликс, ты когда-нибудь расскажешь своей стае, как все было на самом деле! — крикнул ему Пол.

— На самом деле было не лучше, чем в моих рассказах. Разве не вы держали нас в клетках? Разве не вы кололи нам лекарства?..

— Мы сделали вас умней!

— Мы действительно стали умней! — злорадствовал Грей-Феликс. — И теперь никогда не будем вам служить.

Он еще раз вопросительно взглянул на Вольфа и, получив вместо ответа отведенный в сторону взгляд, скрылся в темноте.

Молодой пес еще немного посомневался, а затем, не в силах более сдерживать своих желаний, побежал к приземистому старику с пышной седой бородой. Вольф, сам того не ожидая, едва не запрыгнул ему на шею. И когда старик начал чесать его за ухом, пес от восторга заскулил.

— Похоже, профессор, эксперимент удался! — довольно констатировал Пол.

— Удался! — радостно соглашался профессор.

— И что же теперь будет? — спрашивал Вольф, когда шел с людьми прочь от старого дома и темного леса, где он когда-то жил.

— Без людей псы, несомненно, превратятся в волков, — уверенно заявил старик.

— Даже обладая высоким интеллектом, — подтвердил слова профессора Пол. — А ты — наш друг! Как и положено любому псу. И если захочешь, сможешь дописать свою книгу.

Он потряс темным переплетом и весело подмигнул.

* * *

— Ничего не понимаю.

Дик Робертс сидел в мягком кресле и в недоумении вертел в руках уже изрядно помятый листок бумаги. Под печатным текстом красовался штамп министерства.

— Разве они не понимают, что этих денег едва ли хватит на год работы? — в сердцах возмущался он.

— Не знаю, о чем там думают, но в дальнейшем финансировании отказано, — с сожалением, граничащим с отчаянием, отвечал высокий мужчина, что устало присел на стул и подпер рукой лоб. Пол Джейсон был возмущен и расстроен не меньше своего коллеги. Они находились в небольшой квартирке на десятом этаже старого кирпичного дома.

— Нам не хватает совсем немного, чтобы исправить ошибку и добиться положительных результатов, — продолжал сокрушаться Дик, который был намного старше Пола. Пожалуй, он годился в отцы тридцатилетнему рослому парню, который, несмотря на свой возраст, был уже хорошо известен в научных кругах. — Никому не нравится, что псы с усиленным интеллектом становятся абсолютно непослушными и неуправляемыми. А ведь мы работаем над разумом собак, чтобы они смогли нам помогать. И что же вместо этого? Вражда! Ничего не понимаю! Неужели мы не на тех сделали ставку?

— А может, не стоило их отпускать на волю? — осторожно предположил Пол.

— Оставить в клетках? — изумился Дик. — Разве тогда они станут нам партнерами и друзьями?

Пол лишь пожал плечами.

— Нет. Они должны добровольно принять нашу дружбу. Только тогда мы сможем говорить об успехе эксперимента. Вспомни взгляд Феликса, когда мы его запирали в клетке? И как он обрадовался, когда мы отпустили его на волю.

— Но из тех щенят, которых мы отправили вместе с ним, никто так и не захотел общаться с нами. Может, надо было, как и профессор Чан, работать с обезьянами?

— Ну, как чернорабочие, макаки, безусловно, перспективней! — Привычный юмор профессора сегодня был не к месту. Пол не изобразил даже подобия улыбки. — Но мы-то хотим создать помощников, а не рабов…

— Похоже, министерство не разделяет наших желаний…

— Это так, но я уверен, что мы близки к разгадке. — Седобородый старик в бессилии откинулся на мягкую спинку.

— Теперь поздно об этом говорить, — тяжело вздохнул Пол. — Наш проект обречен.

— Мы должны сделать еще одну попытку! — Дик Роберт выпрямился и подался вперед. — У нас осталось немного денег, чтобы ввести в проект еще один объект.

— Боюсь, что одного будет мало! — Пол не разделял внезапного энтузиазма старшего коллеги.

— Возможно, и мало, но разве мы должны останавливаться, когда успех так близок?

— Пойди, объясни это в министерстве…

— Никому ничего объяснять не надо! Думаю, у меня найдется хороший кандидат, который поможет доказать этим скрягам, что наш проект вовсе не бесперспективен.

— Еще один бездомный щенок?

— Нет, не бездомный. Джеки, ко мне! — При этих словах Дик наклонился и протянул руку. Тут же из коридора в комнату, переваливаясь на маленьких мохнатых лапках, вбежал крошечный щенок сибирской хаски. Сверху его покрывала угольная шерсть, а грудь, лапы и часть мордочки, были белоснежно белыми. Возбужденно виляя хвостом, он подбежал к седому мужчине и уткнулся влажным носом в хозяйскую ладонь. Получив обещанную порцию ласк и почесываний, он радостно визгнул и принялся лизаться.

— Ты хочешь использовать своего щенка? — От удивления Пол выпрямился на стуле.

— До этого мы работали только с собаками, никогда не знавшими человеческой ласки. Может быть, нам стоит сменить подопытный материал?

— Ну не знаю, — пожал плечами Пол. — Твой пес — тебе и решать…

— Уже решил! — тут же ответил Дик и обратился к щенку: — Тебе не будет больно. Обещаю!

Маленький комочек шерсти, конечно же, ничего не понял и лишь доверчиво взглянул из-под черных ободков на своего хозяина. Голубые глаза щенка радостно светились. Он знал, что этот большой человек не даст его в обиду.

Светлана Колесник. Цикл жизни

Сигнал будильника. Старт. Синхронизация личного времени с общесистемным. Порожденная операция мануального отключения выполнена успешно. Открываю глаза. Полумрак. Плотно зашторенные окна. Первичная настройка видеопотока. Яркость. Контрастность. Инкрементальная подстройка системы с минимальным шагом сдвига входных параметров.

— Саша, вставай. Завтрак на столе, покорми кота. Я не успеваю, с утра в профком вызвали, а потом еще одну лекцию в «окно» втиснули…

Идентификация голоса. Анна. Жена. Подтверждено. Подключение подходящей гаммы чувств на основании сохраненной в журнале аудита истории эмоциональных моделей. Ночь. Объятья. Любовь. Нежность. Системным переменным присвоены положительные значения. Лениво улыбаюсь, потягиваюсь — так не хочется вылезать из-под теплого одеяла.

Выбор локации — старенький двуспальный диван в однокомнатной квартире на Вернадского или твердая узкая кушетка в рабочей комнате лаборатории института? Ожидание выбора_

Неожиданный входящий аудиопоток. Кот орет. Операция выбора локации прервана, переход к точке входа в функцию — кормление домашних животных. Встать, поворот направо, шаг чуть под углом, чтобы не стукнуться коленом об тумбочку в коридоре, пять шагов вперед, три — вправо. Спросонья шаркаю на кухню. Аня еще не ушла, прихорашивается у зеркала — сплетает в тугую косу длинные, черные как смоль волосы. В воздухе витает первая волна аромата ее любимых духов. Агрессивно захватывающий, увлекающий запах. Останавливаюсь, чтобы поцеловать любимую. Операция приостановлена_ Системное уведомление: приоритет объекта «кот» — установлен на максимуме. Орет нестерпимо.

— Сейчас, Мурчик… кхм-кхм… — хриплю, — сейчас.

Оповещение по системе — необходима настройка речевой функции. Вспомогательный параметр для удачного разрешения процедуры голосовой отладки — вода. Но под рукой оказывается термочашка с горячим кофе, что оставила мне Аня. Запах волнующий. Делаю глоток — обжигающе терпкий, без сахара, как я люблю.

Фатальная ошибка в системе — пакет с кошачьим кормом пуст. Вывод экстренного сообщения из ресурсной базы:

— Аня?! Ты же вчера ходила в магазин, чего не купила киске «Вискас»?

Жена забегает на кухню, обнимает меня, ласково чмокает в шею, губы, нос. Стандартная процедура — порождение ответного синхронизированного потока.

— Придется тебе поделиться с киской завтраком, — взглядом показывает на тарелку, из которой кот, лукаво щурясь, ворует сосиску.

— Ладно.

Соглашаюсь. Форсирование операции принятия пищи утром. Скорее сажусь за стол, а то мне ничего не достанется.

— Увидимся в лаборатории.

Запуск таймера обратного отсчета времени. До начала рабочего дня — тридцать семь минут сорок секунд. Надо торопиться. Наскоро доедаю омлет, делюсь с котом еще одной сосиской, он довольно чавкает под столом. Выпиваю залпом подостывший кофе. Старт параллельных потоков: зубная щетка, электробритва. Свитер, джинсы. Функция поиска пары носков — вернула отрицательный результат. Повторный запуск.

Фоновая проверка инвентаря пользователя: ключи, флеш-карты памяти, кошелек, паспорт, пропускной чип. Единый отклик системы по запрашиваемым параметрам — ОК. Выбегаю в промозглое январское утро.

— Доброе утро, Александр Иванович.

Идентификация голоса. Леночка. Секретарь. Подтверждено. Подключение подходящей гаммы чувств на основании сохраненной истории эмоциональных моделей. Корпоративный праздник, шампанское, цитрусовый аромат, шампанское, фоновый поток — громкая музыка, смех, запах хвои. Поцелуй, шампанское, поцелуй, поцелуй — приложение выполнило недопустимую операцию и будет закрыто. Стыдно? Чертовски. Скрытая системная ошибка.

— Доброго дня, Лена.

Опускаю глаза, системный параметр «цвет кожи щек» по умолчанию установить в нейтрал. Ошибка, нет прав доступа. Повторная попытка блокирования красного тона — результат успешный. Вешаю куртку в шкаф, забираю со стола рабочий пад, надеваю за ухо «петельку» беспроводного канала связи и выхожу за дверь.

— Сашка, чего опаздываешь? Быстро дуй к нам в первый бокс!

Идентификация голоса абонента. Леха Щеглов, «сэнэс». Дополнительная операция — загрузка системных констант по объекту. Окончание института, десять лет совместной работы в лаборатории над проектом «Алгоритмизация человеческой жизни», должностная иерархия — подчиненный, внерабочие отношения — друг.

— Уже бегу…

Фоновая компоновка готовых к выполнению функций: анализ результатов работы подопытного образца Ник-0, принятие ситуационных решений по образцу Ник-0. Общение с сыном…

Принудительное заполнение стека ассоциативной информацией. Загрузка приватного мем-кластера из хранилища_ Сын. Никита. Рост один метр двадцать пять сантиметров. Худощавый. Глаза серые, волосы русые. Все говорят — похож на отца. Дата начала жизни 12 октября 2020 года. Дата конца жизни 28 января 2027 года… Ему еще не было семи…

А сейчас ему десять лет. Рост почти полтора метра. Стройный…

Если бы не Анна, я бы никогда не решился создать «Его». Воссоздать, запрограммировать и оживить… Благо, робототехника вышла на такой уровень, что внешнее сходство с прототипом достигается успешно, а вот вложить в искусственную оболочку «правильные» мозги — это и есть моя задача… Доктор Александр Иванович Дронов. Желаете сменить фамилию на Франкентштейн? Да/нет? Ожидание ответа_

После смерти Ника Анна была сама не своя. Нелепость какая. И зимняя резина, и детское кресло, и все меры безопасности. Но нет… Никто не застрахован от скользкой трассы, сильного снегопада и пьяного водителя на встречной полосе. Ей повезло и не повезло в один и тот же миг… Исключающие друг друга связи. Жизнь и смерть. Она выжила, а он…

— Привет, чемпион, как дела?

Белый пластик голых стен. Никаких острых углов или тяжелых предметов. Модульная мебель. Анна ругается, что у нас тут психушка какая-то, а не современная киберлаборатория. Леха с ней спорит, что именно так выглядели любые исследовательские помещения в первых фантастических фильмах двадцатого века. Old School.

Потрепав русые, сухие, как солома, волосы Ника, сажусь с ним рядом на скамью. Современного робота по физическим характеристикам никак не отличить от человека. Это называют «дружелюбный интерфейс робототехники»: внешность, температура тела, искусственно воспроизводимые секреты желез, даже блеск в глазах… Разве что некоторая «осторожность» в движениях и абсолютно правильное, прямолинейное мышление. Другое дело — искусственный интеллект, способность алгоритмизированного разума обрабатывать любую ветвь мысли без неразрешимых исключений. Уверен, что кто-то «свыше» всю жизнь умышленно вел меня к разработкам в этой лаборатории. Таков был план! А потом случилась авария… Не хочу верить, что меня так жестоко подстегнули к успеху. Но иначе не было бы у нас больше Никиты… У меня не было бы Анны, а у нее не было бы меня. Разбитое и не склеенное семейное счастье рассыпалось в пыль…

На паде Ника запущен сложный тест «999 головоломок и задач», пройден на девяносто девять процентов.

— Сейчас, пап, не отвлекай, — уворачиваясь от моих объятий, он возвращается к работе.

Леха нависает над столом, сложив руки на груди. Кажется, ставшие с возрастом совсем необъятными формы его фигуры еще больше раздуваются под белым лабораторным халатом. Он кивает мне: «Давай отойдем».

— Слушаю, что у нас тут? — спрашиваю, а сам на рабочем паде запускаю эмуляцию прошедшей ночи.

— А вот что, — с довольной улыбкой Леха скидывает мне отчет. Запуск алгоритма расчета по входным параметрам, сравнительный перебор результатов, вывод общего решения в разрезе временного отрезка — сутки. Генерация прогноза в разрезе временного отрезка — месяц, год…

Удивленно хмыкаю. Это прорыв. Леха хлопает меня по плечу.

— Да, сам видишь. Самообучаемые системы намного гибче и успешнее, чем наши с тобой закостенелые мозги, друг.

— То есть считаешь, что для достижения лучших результатов нужно брать входные данные для хранилища не из памяти взрослого человека, а запускать систему моделирования и наполнения базы с детства? Какой возраст оптимален, уже рассчитал?

— А то. Как раз с семи лет можно и начинать. Пошаговое порционное заполнение, постепенное увеличение нагрузочного коэффициента. За три года прогресс, как говорят, налицо. — Он смотрит на сосредоточенного Ника. Тот насупил брови, облизывает губы, а пальцы так и порхают над падом, составляя единое целое из, казалось бы, несовместимых разрозненных элементов сложнейшей головоломки. — Временная память стабильно растет, постоянная память зафиксирована. Ник с каждым днем показывает все лучшие и лучшие результаты. Он безошибочно проходит IQ-тест уже на десять минут быстрее меня. Фиксируемая скорость ответных реакций и-нейронов имеет постоянный коэффициент роста. Никакого регресса.

— А может, это временный эффект, за которым последует «стадия затишья»?

— Не думаю.

— Ну не может же он вырасти исключительным гением?

— Знаешь ли, при таких первоначальных условиях, как вы с Анной, почему бы и нет?

— А при любых других… более-менее стандартных?

— Надо пробовать, но результат все равно должен быть на порядок выше. Знаешь, я бы поработал с еще одним образцом. Ник-1, возможно…

— То есть считаешь, не стоит больше экспериментировать над алгоритмизацией жизненных процессов взрослого человека, слишком много вторичных связей и «хлам» в хранилище… надо попробовать «растить» ИИ?

— Угу, как фиалки… — усмехается Леха.

— Что?

— Знаешь, как разводят фиалки?

— Понятия не имею.

— Отщепляют здоровый молодой, но уже сформировавшийся листок от растения, кладут в питательную среду, то бишь воду, и потом он пускает корни. Вскоре вот вам новый красивый цветок.

— Ну, ясно, а потом пересаживаешь его в новый горшок.

— Да, над горшками придется поразмыслить. — Леха ехидно улыбается.

— И ты предлагаешь вот так расщеплять Ника?

Нас прерывают:

— Привет, как у вас тут дела, мальчики?

Входящий поток — сообщение от Ани. Защищенная операция с переменной Ник-0 — принятие решения о разглашении результатов. Ответ — «Ложь». Пока промолчу.

— Все замечательно, — отвечаю, — заходи к нам в первый бокс.

Делаю сигнал Лехе, что пока этот разговор только между нами, как тут же в дверь вбегает Аня. Останавливается, делает глубокий вдох. Выдох. Осторожно, словно к драгоценному сокровищу, подсаживается к Нику. У нее на лице блаженство, щеки окрасил легкий румянец. Только бесцветные губы и глубокие морщинки в уголках глаз и на лбу выдают то, как изменила ее красоту смерть сына. Сейчас в глазах Анны горит счастье. Мнимое, не настоящее — ведь Никита умер три года назад… Но мы больше никогда не вспоминаем об этом, слепая любовь матери делает искусственную жизнь реальностью. Это ее новый смысл жизни. Наш…

Ник уже закончил тест и любуется результатами. Проекции загадочных цветных фигур вертятся в воздухе над его падом.

— Папа, а когда у меня будут брать анализы?

Защищенная операция с переменой Ник-0 — принятие решения о разглашении результатов. Ответ — «Ложь».

— А что? — настороженно спрашиваю я. Леха машет рукой, мол — «пока, увидимся позже», и уходит.

— Я бы хотел в цирк сходить, — продолжает Никита. — В сети видел, что к нам приезжает канадский Cirque du Soleil. Вот бы их вживую посмотреть.

Уровень эмоционального фона — применить шаблон «раздражение». Ассоциативная связь. Загрузка мем-кластера из хранилища. Сериализация мыслеобразов. Черт, здесь не обошлось без Анны. Явно она ему ссылку подкинула. Сама мне на днях намекала, что хочет с Ником сходить. Но это слишком рано, небезопасно рано выходить с подопытным экземпляром на улицу. Постановка задачи — выстроить структурированный ответ без альтернативного выхода.

— Ну, сынок. Ты ведь сам отлично знаешь. Анализы у нас раз в месяц. Сегодня десятое число, ждать нам еще двадцать один день. Затем проверка приживаемости клеток. Если результат положительный, то можно говорить о динамике в процессе достижения устойчивости реакции твоей иммунной системы против вируса. В таком случае, вероятно, поход в цирк возможен, но если предыдущее утверждение ложно — нужно провести следующий цикл, начиная с точки вакцинации. Так что единственное подходящее решение — это посмотреть 3D-показ здесь, в зале для конференций института. Обещаю полный эффект присутствия и попкорн…

— Если — то… Если — то… — бурчит Ник, затем внезапно переходит на крик: — Надоело! Я хочу жить как все, а не по заложенной вами программе.

Ветвь решающих правил алгоритмизации: зафиксировать отличный коэффициент иррациональной составляющей эмоциональной модели экземпляра. Сохранить в мем-кластер временной отрезок длительностью полчаса.

— Но, дорогой, папа уже тебе все объяснил, — начинает кудахтать Анна. — Твоя иммунная система пострадала, и мы ищем специальную вакцину, чтобы…

Переход к альтернативной ветви алгоритма. Вынужденная ложь. Сообщать подопытным экземплярам о том, что они всего лишь ИИ, — приводит к фатальной ошибке. Странно, что люди так легко верят в божественное сотворение или в теорию Дарвина. А добиться похожей безропотной веры в создателя у ИИ пока не удалось. Загружаемые в искусственный мозг параметры человеческого мышления рушатся, если убрать этот первый кирпичик, делающий жизнь настоящей. Парадокс.

Легенда о вирусе удерживает Ника в лаборатории. Так наши попытки объяснить производимые над ним тесты и опыты воспринимаются ИИ рационально. Но это не может длиться вечно. Сегодняшний всплеск тому доказательство. Надеюсь, мне удастся разрешить эту проблему и определить порог устойчивости к «правде».

Запуск процедуры эмпирического прогнозирования. Возможное развитие: переполнение стека, несинхронизированные функции, неразрешенные операции, неконтролируемые процессы, отказ всех систем. Достижение критической точки через тридцать пять секунд. Запуск таймера обратного отсчета времени.

— Мама, я хочу домой, хочу жить с вами, ходить в школу. Гулять на улице, а не строго в периметре внутреннего двора. Мне надоело общаться с друзьями только по сети!

— Я понимаю, все понимаю, родной. Но надо еще потерпеть…

— Сколько?!

— Не знаю…

— Зато я знаю. Знаю, зачем вы ставите опыты надо мной — вам это просто нравится, вы это специально делаете!

Анна плачет. Она не делает различий между требованиями, выставляемыми рациональным сознанием ИИ, и страданиями ребенка.

Расчет альтернативного решения. Возможна стабилизация системы — вывод из уравнения одной переменной. Вероятность успешного завершения конфликтной процедуры — пятьдесят три процента. Процедура эмпирического прогнозирования завершилась успешно.

— Если ты не прекратишь — то никогда отсюда вообще не выйдешь! — заявляю громко и решительно. Ник в ярости сбрасывает со стола всю технику и забивается в угол. Анна осторожно, словно к дикому зверьку, подходит к нему, протягивая руку. Он отпихивает ее ногой.

Достаточно! Я вытаскиваю Анну за дверь. Уходим в мой кабинет, садимся на диван, там Анна прижимается ко мне и тихо плачет.

— Ничего не получается, — шепчет. — Почему ничего не получается?!

Вопрос некорректен. Временная диаграмма прохождения учебных тестов фиксирует положительную динамику роста в развитии ИИ. Но такое произносить нельзя. Команда речевой функции — mute on.

— За что мне все это, Господи… Саш, я не могу так больше. НЕ-МО-ГУ! — растягивая слова, всхлипывает она.

Перебор сета готовых ответов: «Мы справимся», «Нужно подождать», «Я найду решение», «Скоро все переменится»_ Операция прервана.

— Ник прав. Если — то… Если — то… Я тоже все вижу. По твоим глазам. Это очень легко прочитать… Ты мыслишь операциями, функциями, константами и динамическими переменными!

Прогнозируемая ответная реакция на входной поток данных с типом «правда» вернула команду «отключить внешний звук». Не успеваю…

— Ты не живешь — ты действуешь по программе. Ты, человек алгоритмизировавший жизнь, — ты сам стал роботом, понимаешь? Не человек — искусственный интеллект.

Ошибка, ошибка в системе. Обращение к загрузочному кластеру памяти. Входящий запрос со строковым параметром. Вопрос: «Кто ты? Человек?» Отказано в доступе. Запуск параллельного алгоритма, фоновая пустышка расчета уравнения Дирака в представлении кватернионов. Запрос — максимальный объем динамической памяти предоставить этому процессу. Подтверждено. Мастер-режим шестнадцатеричных команд. Чтение результирующей выборки на вопрос «Кто?». Двоичная система. 0. Деление на ноль. Ошибка… Ошибка параллельного процесса… Отказ системы, недостаточно памяти… Stack overflow… Error…

Тишина. Долгая, мучительная. Мертвая…

О том, что я есть, не знает никто. Никто — кроме Анны.

Я есть. И я все вижу, все слышу — следовательно, существую. Я есть.

Тесная комнатушка с низким потолком на минус первом этаже лаборатории. Все заставлено компьютерными блоками, мониторами. Один шаг — ты в кресле, другой — на узенькой кушетке. Стены опутаны трубками системы охлаждения, будто живу в клубке со змеями. В самом дальнем углу за перегородкой из пустых коробок — туалет, душевая кабина. Пакеты «биотоплива», как я называю быстрорастворимую пищу, Анна привозит раз в неделю. Так и видимся, вживую. Час за семь дней. Четыре часа в месяц. Сорок восемь в год… Смеемся, она изменяет ИИ Александра Дронова с первоисточником. Ревниво замечаю: но в остальное время-то все наоборот!

Я сам поставил над собой такой эксперимент, не спросив у них разрешения. Виноват? Да. Но не раскаиваюсь. Поздно. От того, пройду ли я его, зависит многое. В этом смысл будущего существования. Нашего будущего…

Подвал. Отсюда я могу контролировать все. Наблюдать, подключившись к камерам слежения. Контролировать… Наблюдать… Я спрут, затаившийся в логове. До поры до времени. Выжидаю, слежу… Глубоко сижу, далеко гляжу… Привык уже, за три года.

Обращаюсь по личной связи:

— Ань, зачем ты так? Вырубила мой незаменимый «Экземпляр номер два», мне теперь последние два часа восстанавливать вручную. Базу поднимать, индексы и связи перестраивать.

— Саша, сил моих больше нет. Устала, очень.

Молчим.

— Ты думаешь, это я ему говорила? Это я к тебе обращалась! Или ты меня тоже не слышишь?

— Да слышу я все. Погоди немного. Мой ИИ отлично справляется с поставленной задачей, да и у Никитки удивительные результаты. Мне сегодня Леха показал построенный прогноз. Вот первый цикл всех проверок пройдем, и тогда его домой забрать можно будет — тебе как-никак веселее будет.

— Слышала я все, о чем вы с Лехой говорили. Этого Никиту я домой заберу, а ты здесь нового выращивать будешь… из черенка, да?

— Да послушай ты. Скоро все изменится. Когда тестовая поведенческая модель взрослого и детского ИИ будет полностью отлажена, я сразу с докладом на кафедру и потом… ух! Ты представляешь, что начнется?! Первый работоспособный ИИ в мире — полностью алгоритмизированный и структурированный мозг человека. Если все это увидят — то заказы, госзаказы, секретные, открытые — любые! Если нашу технологию запустят в производство — жизнь кардинально изменится. Для всех. Для всего человечества!

— Если — то. Старт. Переход по условию. Операция. Обратный цикл. Выход. Ты себя сам слышишь?

— Анюта, ну не надо так. Я ведь твой муж, я-то человек…

— Ты уверен?

Она встает, выключает в комнате свет и уходит, оставляя на диване кабинета доктора А. И. Дронова безжизненное тело «Экземпляра номер два» в зависшем состоянии.

Я один в кромешной темноте минус первого этажа. Мониторы перешли в режим ожидания, глядят на меня настороженным красными зрачкам. Привычным фоном гудят кулера, работают компьютеры, высчитывают сотни тысяч ситуационных алгоритмов жизненных циклов. Мой. Анны. Никиты. Лехи. А я не могу найти один-единственный ответ на самый простой, по сути дела, вопрос: «Все еще человек ли я?»

Из личного дневника Александра Дронова:

20/01/2017 — Сегодня инициализировали первый подопытный образец. «Экземпляр ноль». Робот-оболочка прибыл вчера вечером. Как-то непривычно находиться плечом к плечу с двойником. Зову его — Зиро, а Леха называет Саб-Зиро. Посмеялся над этим, когда услышал. Кажется, в прошлой жизни это было, когда мы, еще студентами, с ночи напролет в МК[8] резались на приставках.

Заполнял базу загрузочных данных в течение года. Брал за основу данные Ани и Никиты. Ну и свои, конечно же. Много работал дома. По ночам. Потом переехал в подвал института. Обустроил себе «конуру» тут, потому что «терпеть выводок техники» в однокомнатной квартире Анька не хотела. Мем-кластеры памяти, эмоциональные модели, ситуационные решения. Вроде все вложил. Посмотрим, как моя нулевая копия будет работать…

21/01/2017 — На удивление стабильный экземпляр получился. Ошибки памяти и потерянные решения возникают крайне редко. Отлично. Аня вообще-то не верит, что у нас все получилось. А вот и зря! Завтра попробую вложить ему приоритетную задачу — разработку алгоритмизированного ИИ. Справится он лучше меня или нет? Интересно, черт возьми…

23/01/2017 — Нулевой экземпляр умер — да здравствует Первый экземпляр! С трудностями нужно справляться исключительно с помощью положительного настроения души и сердца. И с легкой головой… Недопустимая операция привела к полному обрушению базы знаний «Экземпляра Зиро». Он взял за основу, что ИИ программируется человеком. Человек — Бог. Но Бог не является Человеком. Решил проверить или опровергнуть эту гипотезу на личном примере. Упс… Ничего. Ошибки исправим, построим обходные ветви алгоритма и вперед, за работу, товарищ Первый. Саб-Зиро теперь никчемная кукла, валяется в подвале лаборатории. Заменил его новым роботом-оболочкой, чтобы все с чистого листа начать. Забавно, теперь у меня два клона!

28/01/2017 — Аня предлагает взять недельку отпуска. Съездить с Ником куда-то за город. Отдохнуть. Разве она не понимает, что сейчас не время?!

02/02/2017 — Синхронизировал все базы, установил последние обновления в электронный мозг «Экземпляра номер один». С Аней вчера чуть до развода не договорились. Решено, поедем к родственникам в Никуличи, это под Рязанью. Экземпляр-1 перевел работать в подвал, оставлю его на недельку вместо себя. Ввел системную легенду: «Анна уехала с Никитой к родителям, а я остаюсь работать». Вот и посмотрим, как он тут самостоятельно будет трудиться. Интересно, кто-то заметит подмену?

…04/04/2017 — Эта запись будет последней в твоем дневнике, любимый. Знаешь, бывают такие моменты, когда судьба словно испытывает тебя. Заводит в тупик, из которого не найти выхода. Никак. А голос свыше лукаво усмехается, спрашивает: как действовать будешь? А из такого сможешь выбраться?! И тут главное — не растеряться, собрать волю в кулак и ответить. Так ответить, чтобы ясно стало — ты справишься с чем угодно! Кажется, сейчас именно такая ситуация. Труднее не бывает. Не было и уже, наверное, не будет. Выхода не вижу. Ничего не вижу. Ослепла от горя. Я хочу дать тебе, да главное — себе, дать одно обещание. Я выберусь, справлюсь. Продолжу твое дело. Иначе зачем все это было?.. Твоя жизнь не останется бесследно потерянной. И пусть мне смертельно тяжело сейчас… потеряв и Ника… и тебя… Я смогу! Долго не могла понять — почему Господь оставил мне жизнь, забрав вас двоих… Но сейчас осознала: я пойду на все, чтобы твою теорию воплотить в жизнь. В этом смысл жизни для меня.

И да, подмены никто, кроме меня, не заметил. Прощай…

Алекс де Клемешье. Скотина

Внизу собралось, похоже, если и не все население города, то подавляющее его большинство. Стало быть, судьба девочки волнует многих. Тем непонятнее их давешнее бездействие.

Вертолет, снижаясь, заурчал в иной тональности, и я недовольно поморщился — к другим планетам, блин, летаем, а придумать, как сделать обычные двигатели бесшумными, не можем!

Человечек, смешной неуместным офисным костюмом, преодолев потоки воздуха, гонимые вертушкой, сунулся в кабину:

— Михаил Евгеньевич, вам туда!

— Здравствуйте! — подчеркнуто вежливо ответил я.

— А мы здоровались! — отмахнулся человечек. — Это я вам сегодня звонил. Вас ждут!

А то я не вижу, что ждут! И где именно ждут.

Мне кажется, я даже узнавал эту окраину. Если не считать посадочной поляны, то никакой заметной границы между городом и лесом не было — вот здесь, слева, дикие заросли паутины, а там, в сотне метров справа, — корпуса нефтеперерабатывающего комплекса. Пространство же между заполнено горожанами. Но как-то… неоднородно заполнено. Ближе к корпусам — большая плотная толпа. Ну как — большая? Человек двести, может быть. Для Пенелопы весьма приличное количество. А ближе к вертолету, в десятке шагов от толпы, — отдельная группа. Центром ее был Матвей Ильич, крупный плечистый мужчина, фактически исполняющий функции мэра. Возвышаясь над сопровождающими, уперев руки в бедра и расставив ноги, он походил на памятник: стоял крепко, не покачивался, не переминался, вообще не шевелился и оттого казался таким незыблемым, таким монументальным… как корпуса цехов за его спиной. Поза, взгляд, суровые морщины — все это вызывало ощущение надежности, вселяло уверенность: вот стоит человек, покоритель планеты, хозяин всего и вся на ней, стоит настолько прочно, что уже как бы не сам находится на поверхности, а поверхность прикручена к его подошвам здоровенными болтами, и только поэтому планета еще цела и благополучна… А демократичная куртяшка на его плечах как бы намекает, что и тебе, обычному среднестатистическому, все по плечу.

Прям хоть сейчас на плакат! Люди такие образы любят, люди к таким тянутся. Вот и эти, сопровождающие, тянулись к Матвею Ильичу — в прямом смысле. Словно подсолнухи, повернув лица к светилу, ловили они его взгляд, его непроизнесенные слова. И, не осознавая того, портили плакат элементами услужливости и подобострастия.

По упруго пружинящей паутинке (чем они ее обрабатывают? или удобряют?) я пробежался до основной группы встречающих, пожал протянутые руки.

— Вот, Мишаня, — Матвей Ильич широким жестом обвел поляну, — думаю, из города она вышла здесь.

Я старательно огляделся.

— И?

— А нападение случилось там, за холмами, километрах в десяти.

— А почему меня привезли сюда? Почему не сразу на место?

— Я думал, тебе понадобится поговорить с ее матерью…

— Мать была свидетелем нападения?

— Нет, но…

— Тогда вы просто потратили мое время. А что еще хуже — ее время.

Сопровождающие мэра недовольно зашептались, а гул толпы горожан за их спинами, наоборот, стих: похоже, здесь было не принято перебивать высокое начальство, а тем более — подвергать критике верность решений и действий. Ничего, проглотят как-нибудь. Будь я на месте Матвея Ильича — а я действительно мог бы сейчас быть на его месте, — я бы всю эту толпу направил в паутину, за холмы — прочесывать местность. Наверняка бы уже хоть что-то нашли.

— Ладно, проехали. А сам свидетель где?

— Отсыпается. Стресс, понимаешь, шоковое состояние. Медики его накачали чем-то. Говорят, через пару часов оклемается. Но ты не волнуйся, место он точно указал!

— Ну, тогда полетели!

— С тобой полетят Сергей и твой тезка…

Я, уже сделав несколько шагов обратно к вертолету, резко остановился. На свете не так много ситуаций, способных довести меня до бешенства, — и это была одна из них.

— А ты? — обернувшись, спросил я.

Теперь заткнулись — кто испуганно, кто заинтересованно — даже приближенные мэра. Видимо, «тыкать» Матвею Ильичу здесь не позволялось. Впрочем, называть себя Мишаней я ему тоже разрешения не давал, так что мы, можно сказать, квиты.

— Мишань, — будто подслушав мои мысли, виновато развел руками мэр, — у нас через час плановый запуск второй энергоустановки, там уже процесс пошел…

— Ух ты! Это, наверное, очень важное мероприятие. Может, мне тоже стоит остаться, поприсутствовать?

— Ты не язви! Слушай, ну какой я тебе в лесу помощник? А здесь без меня вряд ли обойдутся. Ребят я выделил, понимаешь, толковых, шустрых…

— Сразу нет!

— Да почему? — искренне удивился мэр.

— Ребят ты мне выделил исходя из чего? Они что — двадцать километров по паутине смогут пробежать? Или оружие в руках держат крепче других? Или следопыты профессиональные? Вряд ли. Просто при запуске установки они тебе меньше всего нужны. Угадал? Канцелярские работники какие-нибудь, нет? Лаборанты? Изволь, я продемонстрирую. Который из вас Сергей?

Хмурый тщедушный молодец выглянул из-за монументальной спины мэра, вяло шевельнул кистью.

— Готовы идти со мной в паутину? Тогда напомните, сколько в квадрате, который нам предстоит исследовать, рек?

— Рек? — изумленно переспросил Сергей.

— Рек, речушек, ручьев — всего того, что придется переходить вброд и использовать как ориентиры.

— Э-э-э-э… четыре!

— Правильно, ни одной! Теперь вопрос тезке… Тезка, вы где?

Еще меня крайне раздражает, когда при знакомстве оппонента рекомендуют, добавляя местоимение «твой» — твой земляк, твой ровесник, твой однокашник. Будто бы одинаковые ярлычки навешивают, будто бы сразу — в одно лукошко. Ну в самом-то деле, какая разница, что вот этого тоже зовут Михаилом? Я обрадоваться должен? Родство почувствовать, общность какую-то?

— Тезка, поведайте нам, чем скотина отличается от прочей фауны Пенелопы?

— Размерами! — мгновенно среагировал мужчина, на которого я, честно говоря, даже не смотрел.

Смотреть было интереснее на Матвея. Пристально эдак смотреть, с немым укором.

— Ух ты! — помолчав, выговорил я в сторону тезки. — Размерами! Экая наблюдательность! Еще версии будут? Вопрос ко всем присутствующим! Кроме, разумеется, Матвея Ильича: судя по его виду, он-то прекрасно знает и про реки, и про главное отличие скотины, но это нас не спасает, потому что он более необходим здесь, а не в паутине. Итак?

Я развернулся к толпе, которая вновь загудела. А вот это интересно! Уж не знаю, как я в этом гуле смог что-то расслышать, но таки расслышал.

— Повторите! — попросил я.

— Ориентация туловища. Длинная ось параллельна земле. Но вас, наверное, интересует другое отличие…

— Достаточно. Как вас зовут?

— Грязев. Владимир Петрович Грязев.

— Пойдете?

— Пойду.

— Матвей Ильич! Со мной летит Владимир Петрович.

— Мишань, вообще-то это наш главный инженер! — развел могучими руками мэр, давая понять, что Грязева мне не видать.

— Ух ты! — будто бы и не заметив жеста, обрадовался я. — Мне сегодня сказочно везет! Раз это главный — стало быть, где-то есть и запасной… Ну, в смысле, заместитель какой-нибудь. А то и не один. Грязев, пойдемте скорее, пока Матвей Ильич не придумал еще пару проблем, из-за которых девочка так и не будет найдена.

Мэр, на первых моих словах раскрывший рот для категоричных возражений, на последних побагровел и рот закрыл. Я счел это молчаливым согласием и быстренько затолкал главного инженера в вертушку.

— Оружие! — спохватился он, когда вертолет уже стал подниматься. — Я же не забрал у этих…

— Не волнуйтесь, оружия у меня достаточно, — ответил я, пристально разглядывая выбранного попутчика. Видимо, слишком пристально, потому что тот явно смутился, суетливо пробежался пальцами по пуговицам рубашки, нервно вздохнул.

— Следопыт-то из меня… — начал он и с досадой махнул рукой. — Я как-то все больше с техникой…

Я хмыкнул и промолчал. Ну не говорить же ему, в самом-то деле, что мне плевать на его способности?! Мне и своих достаточно. И напарник мне нужен даже не столько для подстраховки, сколько для того, чтобы время от времени поддакивать. В конце концов — вопросы. Не могу же я свои идиотские вопросы адресовать самому себе?!

А выбрал я его вовсе не из-за гипотетических способностей или навыков. Просто интересным показалось: главный инженер, верхушка, так сказать, здешней иерархии — а стоит не среди приближенных мэра, а так сказать, вместе с народом. Значит, либо Матвей Ильич ему не нравится, либо — что, скорее всего, ближе к истине — он не нравится Матвею Ильичу. И то и другое меня вполне устраивало. С детства не люблю агитплакаты.

И про длинную ось он здорово подметил! Размеры скотин — это слишком на поверхности, это даже ребенок сразу сообразит. Горизонтальное расположение тела — вроде бы тоже очевидный отличительный признак, но для подобного вывода нужно было хотя бы в справочник залезть: а вдруг на Пенелопе скотины — не единственные существа с такой осью?

Вот на Земле, скажем, противоположная ситуация: человек, жираф, морской конек — а много ли еще вы назовете животных, сориентированных в пространстве вертикально? Стоящие на задних лапках пудели и сурикаты не в счет.

Здешние боги, отвечающие за разнообразие видов, вообще фантазией не отличались. Вся растительность Пенелопы — серо-бурая водоросль, обитающая и на море, и на суше. Тончайшие и длиннющие нитеобразные листья, растущие пучками прямо из корневища, устилали поверхность планеты практически полностью, сплетаясь в единый замысловатый ковер. Планета-то и именем своим этому обязана: помните, Пенелопа в ожидании Одиссея всё чего-то ткала? Ну вот и перестаралась.

Там, где благоприятных факторов хватало, а места было недостаточно, растение начинало развиваться в вертикальной плоскости: ковер вспучивался, бугрился, покрывался столбообразными «наростами» высотой до нескольких метров — и появлялся лес. В зависимости от почвы, рельефа, освещенности, влажности и возраста листья водоросли приобретали разные качества: ковер мог обладать свойствами густой травы, утоптанной тропинки, жесткого кустарника, песка, болота, снежного сугроба и так далее. Но более всего он напоминал мелкую сеть или паутину. До сих пор время от времени кто-нибудь из нас застревал так, что без посторонней помощи и не выпутаться. Зато и с фотосинтезом у водоросли все было в порядке, и в пищу она годилась — можно было приготовить блюдо типа тушеного шпината или использовать в овощном салате, и матрасы мы сеном набивали — загляденье!

Так и повелось: все, что ниже колена, мы называли травой или паутинкой, а заросли приличной высоты, с многочисленными «стволами» и «кронами», аллеями, галереями, завалами, — лесом или паутиной.

— Подлетаем! — обернулся к нам пилот.

— Погодите! — встрепенулся я. — Вы говорили, что этот ваш… свидетель… ну, он издалека видел нападение. Откуда именно?

— Вот с этого холма.

— Мы можем опуститься на холм?

— Нежелательно! Еще один взлет тучу горючки сожрет, а пешком вам до места далековато будет.

— А надо! — я миролюбиво улыбнулся. — Очень-очень надо! Можете даже не садиться, просто зависните в паре метров.

Пилот чертыхнулся, но недовольство никак не отразилось на его профессиональных способностях: завис он не в паре метров, а буквально у поверхности. Воспользовавшись такой щедростью, я все же выпрыгнул наружу, огляделся. Далеко-о-о-о сзади на горизонте мерещилось нечто темное — комплекс, конечно же. Между ним и холмом, на котором я стоял, — десять километров дикой природы: ни дорог, ни построек, сплошные рощицы да ложбинки.

— Куда ж ты шла-то, девонька моя? — прошептал я себе под нос и продолжил осмотр.

Пройдя у подножия холма слева, ребенок попадал на свободное от зарослей пространство — так сказать, луг стометрового диаметра. Ребенок почти пересек луг, когда его сверху заметил… кстати, что свидетель делал на холме? Ага, вон мачта-ячейка. Стало быть, свидетель тут связь налаживал. Итак, свидетель видит сверху идущую вдаль девочку. Куда? Куда она идет? Наверное, свидетель недоумевает так же, как и я сейчас, и задает себе точно такой же вопрос. Прямо по курсу — опушка леса, дальше — непролазные заросли. Что могло там понадобиться шестилетней девчушке??? Что заставило пройти десяток километров бездорожья? Додумать свидетель не успевает, потому как в этот момент на ребенка набрасываются скотины.

Стоп! Как именно набрасываются? Откуда — спереди, из зарослей? Нет, даже отсюда я вижу деформированную паутинку слева и справа от места нападения. Взяли в клещи и атаковали с двух… нет, с трех сторон — одна из скотин зашла со спины. Скорость атаки бешеная — «трава» взрыта, вспахана, содрана до грунта в месте старта каждой твари, прыжки — многометровые. Один миг — и вот они! Проскочив добрую половину луга, скотины… Скотины делают что?

Что про это говорит свидетель? А свидетель — мужик! Настоящий. Поняв, что с такого расстояния он нападающих пристрелить не сможет, свидетель мчится вниз по склону. Лавирует между «деревьями», ныряет в сросшуюся «кронами» аллею, на несколько секунд теряя из виду место происшествия. Когда он выбирается на открытое пространство — луг уже пуст. Совершенно. Нет ни девочки, ни животных.

Я оценил склон холма. Ну, наверное, все-таки не несколько секунд, а побольше минуты — даже если лететь строго по прямой, наплевав на мешающую растительность. Итак — что можно успеть за минуту? Растерзать и проглотить без остатка? Сцапать и утащить в заросли? Свидетель, хоть и настоящий мужик — но мужик впечатлительный, с богатым воображением. Он уверен в первом и потому в состоянии шока, и потому ему что-то там вкололи медики.

Я склоняюсь ко второму. И на то есть несколько весьма серьезных причин.

Обернувшись к высунувшемуся из вертолета напарнику, я спросил:

— Грязев, куда она шла?

Пока главный инженер тщетно боролся со следами недоумения на лице — ничего-ничего, пусть тоже подумает! — я вернулся на место, захлопнул люк, дал отмашку пилоту.

Я уже упоминал о бесталанной матушке-природе Пенелопы. Или о гениальной — это как посмотреть. С флорой все элементарно, с фауной — едва-едва сложнее. Фактически у всех живых существ на планете был один-единственный предок. То ли эволюционный путь на сей момент был еще слишком короток, и виды не успели «разбежаться» друг от друга, то ли еще по какой причине — но животные отличались здесь… ну да, размерами, как и сказал мой наблюдательный тезка. Больше всего среднестатистический обитатель Пенелопы напоминал летучую мышь с хоботком вместо рыльца. Эдакое двуногое прямоходящее перепончатокрылое сосущее. Я бы сказал — кровососущее, но тут не все так просто. Самые крохотные местные «нетопыри», размером с комара, сосали сок паутины. Те, что покрупнее, сосали действительно кровь — тех, что размером с зайца. «Зайцы» хоботком засасывали крохотных. В водоемах обитали такие же существа, только крылья их чуть больше напоминали плавники, а ножки выполняли не опорную, а хватательную функцию. Даже расцветка у всех примерно одинакова. Бывает, встретишь какого-нибудь… размером с кулак — и не понять, то ли это детеныш «зайца», то ли вполне взрослая «птица». Разумеется, у каждого вида было длинное и по традиции латинское название, но мы обходились земными ассоциациями: мелкое и летает — мошка́, мелкое и плавает — малёк и так далее. Хотя, по сути, тут не было ни рыб, ни птиц, ни насекомых — скорее, породы собак. От тойтерьера до мастиффа.

Особняком стояла скотина. Скотина — зверюга страшная. Помесь комара и вепря. Или нет — помесь комара и саблезубого тигра. Или еще точнее — помесь комара, вепря и саблезубого тигра. Только размером с нормандскую корову. Крылья у скотины были, но практически атрофировавшиеся — передвигалась она в горизонтальном положении, на четырех конечностях, в отличие от своих прочих родственников. Когтищи на лапах — как у тираннозавра, только, насколько мне было известно, не для растерзания добычи, а из-за специфики передвижения по паутине пешим ходом. Летать скотина не могла, но по вертикальному склону забраться или с места, из «болота», прыгнуть метров на дцать — это она легко.

Поначалу мы ловили скотин — с целью изучения, разумеется. Но быстренько это дело прекратили, потому что свирепое создание в клочья разрывало любые путы, а в металлической клетке забивало себя насмерть, пытаясь размолотить лбом прутья. В естественной же окружающей среде скотины были слишком осторожны, чтобы попадаться на глаза, и потому до сих пор изучены мало.

И вот на как минимум трех таких монстров понесся в атаку наш свидетель. Честное слово: восторженный трепет!

К слову: скотины никогда до сегодняшнего дня не нападали на людей.

— А с чего вы взяли, что она куда-то шла? — напомнил о себе Владимир Петрович.

Я невежливо вылупился на него:

— А как же иначе?

— Да заблудилась просто!

— Да как??? Чтобы заблудиться в лесу, нужно как минимум выйти из города. А зачем она вышла? По грибы, по ягоды? Тут же нет ни хрена подобного!

— Ну, может, птенца какого-нибудь увидела, решила поймать, побежала…

— И отмахала десять километров по прямой. Ну-ну…

Грязев помолчал, потом будто нехотя выговорил:

— Знаете, как бывает… Сделал всего пару шагов в сторону — и нет тропинки… — Я хотел возразить, что тропинки тут никогда и не было, но сообразил, что напарник мой не о том говорит. — И кажется, будто вот она, вот здесь, за этим кустом!.. или за следующим, или вот за тем…

— Долго вас искали?

— А? А… два дня. Я маленький совсем был, глупый. Хорошо, что в тех местах хищников отродясь не водилось.

— Да, хорошо. — Я поглядел в иллюминатор — мы уже садились на лугу. — Ладно, «Машенька» так «Машенька».

— Вообще-то она Валя. В честь Валентины Терешковой. Ну, вы понимаете: первая женщина, полетевшая в космос, — и первая девочка, родившаяся в космосе.

— Да, понимаю. Символично. Но я не об этом. Сказки любите? Так вот тут у нас — «Машенька и медведь». Или «Три медведя». Шла-шла девочка, птенцов собирала, заблудилась… и как-то напакостила мишкам. А они вернулись домой и рассердились.

— Каким образом она могла напакостить скотинам?

— А вот сейчас и узнаем! — Я спрыгнул на паутинку, но тут же сунулся обратно, позвал пилота: — Скажите, а в первый раз сюда вы прилетали? Все осмотрели — и ничего?

— Следов лап много — и старых, и новых. А Валиных — совсем не видно.

— Это неудивительно: паутинка упругая, а девочка маленькая, легкая… А вот в те заросли заглядывали? Которые прямо по курсу?

— А зачем? — Пилот пожал плечами. — Там вообще ничего не примято.

— Ух ты! Вообще не примято! — Я уважительно покачал головой. — Ну надо же!.. Так, Грязев, выгружайте арсенал. Отсюда играем дровосеков.

— Каких дровосеков?

— Я сейчас отлучусь на пару минут, а когда вернусь — вы зададите этот же вопрос. А пока учите роль, репетируйте.

Главному инженеру, видимо, очень хотелось покрутить пальцем у виска, но он и так чувствовал себя нелепо и не хотел усугублять ситуацию испорченными отношениями. Весьма разумно, на мой взгляд.

В этих лесах и на лугах пахло совсем не как на Земле, и даже ветер здесь был непохожим. Но запах дикого зверя и тут невозможно было спутать с каким-либо другим. И дело даже не в собственно запахе — атмосфера такая… дикая. Сразу хочется тревожиться и остерегаться. Даже абсолютно точно зная, что крупнее и опаснее скотины на Пенелопе животного нет, а скотина ни разу не нападала на человека. До сего дня.

Я шел к первой отметине, оставленной когтями скотины, шел и думал: «Ладно, маленькая. Ладно, глупая. Заблудилась в трех… ладно, соснах. А повернуть голову и увидеть стены корпусов, вышки? Они же на десятки метров выше любого «дерева»! А услышать непрекращающийся гул насосов? Да, она маленькая и глупая, но не слепая и не глухая! Нет, девонька моя, ты не блуждала, ты явно куда-то шла! Куда???»

Поскольку нападение случилось одновременно с трех сторон, логичным было предположить, что ребенок угодил в засаду. Значит, его поджидали. Значит, где-то прятались. Конечно, цвет скотины — под стать окружающей местности, и все же скотина — зверь слишком крупный, чтобы можно было его не заметить на открытом пространстве. Вот место, так сказать, стартового рывка — будто плуг прошелся взад-вперед. Вокруг… а вокруг — обычная паутинка. Какой бы упругой она ни была, а после даже получасового пребывания на ней туши в семь-восемь центнеров сомнется как миленькая! Ни ложбинки, ни кустика, чтобы замаскироваться. Самые обычные следы. Шел себе зверь, шел по своим делам, ни от кого не скрывался — и вдруг рванул на беззащитного ребенка! Возможно? Возможно. А теперь вспомним, что монстров было аж три штуки. На расстоянии доброй сотни метров друг от друга. И всем троим вдруг позарез понадобилось бросить свои дела, чтобы пообедать Валюхой. Ну бред же? Бред.

Я пробежался до второй отметины. М-да… Ладно, предположим, что Валя совсем идиотка: комплекса нефтедобывающего она не заметила — могла и парочку скотин за стога сена принять. Но они-то чем нюхали??? Чем смотрели? Сто метров! Чистое поле! Почему дали перейти и лишь потом набросились? Что-то произошло? Кто-то скомандовал «фас»? Девка, ты куда шла, а?

Я вновь посмотрел на заросли в диаметрально противоположной стороне луга. А заодно зацепил взглядом вертушку и напарника. Пилот заглушил двигатель, но из кабины так и не вылез — видимо, внутри ощущал себя в безопасности. А вот главный инженер был каким-то… напряженным, одним словом. Стоило его как-то успокоить, занять чем-нибудь. И я поспешил вернуться.

— Ну как? — с надеждой спросил он издалека.

— Неправильный вопрос! — возмутился я. — Мы же договаривались!

Грязев поморщился, затем раздул щеки, затем махнул рукой:

— Ладно. Какие дровосеки?

— Вот! — довольный, я поднял вверх указательный палец. — А могли бы и догадаться, Грязев! Одна очень добрая женщина отправила свою дочку через лес к бабушке. С пирожками.

— Красная Шапочка, что ли?

— Точно! Если опустить все подробности, там волк проглотил некоторое количество людей, а потом пришли дровосеки, вспороли волку брюхо и выпустили наружу всех родственников.

— Вам смешно?

Честно говоря, заросли меня интересовали гораздо больше, нежели выяснение отношений с главным инженером, но я таки счел нужным ответить, хотя глядел мимо собеседника:

— Отнюдь. Мне не смешно, но стало повеселее, потому что теперь я абсолютно точно знаю, что девочку здесь не убивали.

— Откуда?

— Погодите, Грязев, не мешайте!

— Михаил Евгеньевич, я серьезно! — Напарник все заметнее нервничал. — Откуда вы знаете, что ее не убили? Что с ней стало? Где она?

— Тихо-тихо-тихо! — Я наконец посмотрел на него. — Я не сказал, что знаю, где она и в каком состоянии. Я знаю только, что здесь ее не убивали. Увы, это не значит, что она все еще жива, хотя я на это надеюсь… и постараюсь найти ее… если вы мне поможете. М-м-м-м?

— Как?

— Грязев, вот представьте…

— А можно без этих ваших?..

— Нельзя! — отрезал я и подумал было обидеться, но тут напарник выкинул фортель:

— Михаил, если в течение часа я не сообщу о результатах, начнется «охота на волков»!

— Ух ты!

Неожиданно, прямо скажем. Хотя, если подумать…

— Матвей Ильич?

— Угу… — Грязев отвернулся. — Я был против!

— Не сомневаюсь. Поэтому пошли со мной?

— Вы знали что-то, чего не знал я, чего не знали мы. Мне стало любопытно, на чем строится ваша уверенность. А вы мне сказки рассказываете…

Ах, Матвей Ильич! Ах, чертяка! Неожиданно, но предположить было можно. Человек с плаката привел свой народ к цели — планета обживается, нефть качается, земные яблони цветут, демографический всплеск достигнут, работа и быт отлажены. Что еще требуется? Человек с плаката больше не нужен, полководец превращается в чиновника в кабинете — заслуженного и раздражающего, числящегося и несущественного. Как часто в истории Земли именно в такие моменты придумывались революции, войны, «обнаруживался» внешний враг или враги народа?

Ах, как кстати пришлось мэру это нападение! Если бы не следы, я бы теперь мог запросто решить, что исчезновение Вали инсценировано, свидетель липовый, и так далее, и тому подобное. Собрать народ, сплотить очередной целью, повести толпу на травлю лютых хищников… И тут, видимо, кто-то из приближенных вспоминает, что формально на планете есть специалист, отвечающий за экологию. Правда, в последнее время специалист совсем сбрендил, ушел в леса, живет один… Ну так тем лучше! Вытащим его из лесов, отправим туда, где сами ничего толком не нашли, — пусть и он не найдет, а это развяжет нам руки…

Прелесть какая.

— Но полчаса у нас еще есть? — задумчиво спросил я. — Тогда… Тогда представьте: вы прогуливаетесь или шагаете по своим делам — и вдруг видите, как ребенок, сам того не ведая, идет к обрыву. Ваши действия?

— Окликну.

— Ребенок глухой. Или иностранец — не понимает русского.

— Подам знак.

— Слепой.

— Издеваетесь?

— Ладно, зрячий, просто смотрит в другую сторону.

— Брошусь к нему, попытаюсь остановить.

— Вот!

— Вы серьезно?

— Это самое логичное объяснение.

— Постойте, Михаил! Я — человек, существо разумное, но здесь же…

— А здесь — просто очень умный зверь. Сомневаетесь? Дельфины помогают тонущим, лошади вытаскивают хозяев из пропасти, собаки откапывают попавших под завалы, волки вскармливают своим молоком потерянных младенцев — честно-честно, я в книжке читал! С картинками.

— Дельфины могут с равным успехом толкать тонущего прочь от берега, только об этом уже никто не расскажет. Собак специально натаскивают на поиск и спасение. А уж скольких загрызли волки… — Грязев махнул рукой — похоже, он потихоньку разочаровывался во мне. — Михаил, чтобы остановить массовый отстрел скотин, нужно представить серьезные доказательства. Лучше всего — целую и невредимую Валю.

— Чтобы предположить, где сейчас искать Валю, нужно ответить на два вопроса. — Я демонстративно выставил вверх два указательных пальца, приподнял правую руку чуть выше. — Первый — куда шла девочка? — Опустил правую, приподнял левую руку. — Второй — почему ее туда не пустили? Владимир Петрович, неужели вы не видите, что путь ее прямолинеен, как… как… как у бильярдного шара?! Заблудившийся ходит кругами.

— Не думаете же вы, что ее действительно кто-то сюда отправил?

— Может, никто и не отправил, но у путешествия явно была цель. И она — там, за зарослями. Далеко ли, близко ли — пока непонятно, но в заросли ей заходить было нельзя.

— Ну да. Обрыв?

— Фигурально выражаясь, — пожал я плечами и сделал шажок в интересующем направлении.

Обрыв или нет, но теперь, по логике вещей, кто-нибудь должен был остановить и меня. Я сделал еще шаг, прислушался. Еще шаг. Тихо.

На Пенелопе нет певчих птиц, здешние звери крайне скупы на звуки, тут не шелестит листва, не скрипят стволы деревьев…

Зато тут клацают предохранители автоматических ружей, черт бы их побрал! Рассерженный донельзя, я оглянулся на Грязева.

— Ну, елки-палки!

— Извините…

— Да ладно. Если уж звук садящегося вертолета так бесит меня — представляю, как он не нравится местным тварям!

Уже не осторожничая, я таки пересек опушку леса, раздвинул паутину. Ни обрыва, ни берлоги, ни ясельной группы детского сада, ни кладбища — ничего. На первый взгляд, разумеется. Но на второй у меня времени не было.

— Хорошо, будем считать, что не обрыв, а колонна танков.

— О господи! — застонал сзади главный инженер.

— Чего это вы? — с подозрением оглянулся я вновь.

— Каких танков?

— Фашистских, — не моргнув глазом, ответил я. — Или союзных. Стратегических, сверхдальней разведки. Грязев, вы чуете разницу между постоянной опасностью и сиюминутной? Обрыв — это опасность постоянная, пропасть всегда на своем месте, и нерадивые придурки вроде меня с Валей так и норовят в нее сверзиться. Значит, нужно дежурить и спасать постоянно. А колонна танков прошла — и все. Валю туда пускать было нельзя, а меня уже можно.

— А еще можно сожрать одного вторгшегося чужака и, например, перенести свое драгоценное гнездо туда, где второй искать не станет!

— Да что вы все!.. — взорвался я. — Блин, ну как сожрать, как? Вы хоть у одного животного тут видели пасть? Чем глотать вашу Красную Шапочку, если глотки нет? У скотин есть когти, клыки, бивни, рога, еще какая-то жуткая хрень, но вместо рта у них — хо-бо-ток! Я вообще склонен считать их вегетарианцами…

Грязев поперхнулся.

— Ой, да прекратите! — я в раздражении махнул на него рукой и, высоко вздымая колени, выбрался из зарослей. — Вы же наверняка читали справочники, и мои отчеты в том числе. В содержимом желудков исследованных скотин были найдены преимущественно растительные волокна, в найденных кучках их выделений животные белки практически отсутствовали. Да, это не гарантия, что они не хищники, слишком мало материала, но… Вы знаете, почему их назвали скотинами? Да потому что на коров похожи! Жвачный, блин, неодомашненный скот.

— А клыки?

— Прошу заметить — невероятно острые! Как серпы. Такими травку резать — милое дело. — Я постучал каблуком по упругой паутинке. — Попробуйте-ка отковырнуть, раскрошить и втянуть через отверстие, диаметром с… со ствол — кстати, опустите уже! — вашего ружья. Тут мясорубка нужна, блендер, сенокосилка, блин! А вас парочка бивней смущает… Хорошо, допустим, что звери все же нападают на Валю, пускают в ход клыки, рога и прочую амуницию. Да здесь все должно быть залито кровью! Уж простите такую буквальность… А сожрать… Единственный способ, которым девочка могла быть… употреблена скотинами, — высасывание. Ну что вы на меня смотрите? Сами заставляете быть жестоким и циничным. Да, допустим, воткнули в нее аж три хоботка — и высосали, как коктейль через соломинку. А кости тоже высосали? А одежду, обувь? Где это все?

— Ее могли оглушить и перенести в укромное место, где после и расправиться.

— Ага, подхватили на ручки, взвалили на спину… Повторяю: это не львы какие-нибудь, чтобы в зубах переносить добычу поближе к логову.

— Что же, по-вашему, она сама отсюда ушла?

— Ну наконец-то! — раздув щеки, выдохнул я. — Если вы должны доложить о моих выводах — самое время это сделать.

— Видите ли, Михаил, — медленно начал Грязев, покусал губу, опустился на баул со снаряжением и посмотрел на меня снизу вверх. — Я, наверное, неправильно выразился, или вы как-то не так меня услышали. Я никому ничего не должен. Тем более — докладывать. Я пошел не потому, что меня к вам приставили, а потому, что сам захотел вместе с вами разобраться в ситуации. Если бы мы нашли убедительные доказательства того, что местная живность не убивала ребенка, — я бы сообщил об этом в город. Остановило бы это травлю или нет — не знаю, но я бы попытался… Сейчас же я вижу, что вся ваша убежденность основана на косвенных фактах. Я не верю, что скотины не причастны к исчезновению Вали. Я не верю, что ушла она сама и добровольно. И — уж простите! — я не верю, что эти монстры — травоядные.

Монолог главного инженера я оценил. Черт его знает, где они сейчас обучаются, но в наше время инженеры так не разговаривали. Может, он ко мне и не приставлен, но и не так прост, как хотел показаться в самом начале, когда пыхтел, мямлил и теребил пуговки на рубашке. А может, это какие-то мои тараканы — паранойя аль ишшо чего. Так или иначе, сказал-то он все верно — доказательств не было.

— Ладно, — помолчав, резюмировал я — не столько сказанное, сколько свои мысли. — Пойдемте добывать улики. В виде целого и невредимого ребенка. И это… извините, если обидел.

Грязев отмахнулся, поднялся, повесил ружье на одно плечо, на другое взвалил баул.

— Куда идем?

— Давайте рассуждать! Когда Красной Шапочке встретился волк… да не надо, блин, так морщиться! Мне по сказкам лучше интуируется. Лучше скажите это сами: что сделал волк, когда встретил девочку?

— Ну, спросил, куда она идет…

— Умный волк! Меня это тоже больше всего интересует с самого начала. Но дальше, дальше!

— Когда она сказала, что идет к бабушке, он показал ей длинную дорогу, а сам побежал по короткой.

— Вот! Отлично! Бабушка жила за лесом — в какой стороне? — я завертелся на месте.

— В смысле? — не понял меня Грязев, но тоже заозирался.

— Валя шла из города — оттуда. Поселок находится гораздо западнее выбранного ею маршрута. Километрах в шестидесяти от города. Да, она ребенок, она могла не рассчитать своих сил — она просто не представляет, что такое шестьдесят километров по диким лесам. Допустим, она все же пошла зачем-то в поселок — но почему на север, а не на запад?

Мы замолчали в задумчивости. И… вот честное слово — никогда не слышал, как тикают часы, в наше время они все электронные, в виде циферок в уголке любого экранчика. Механические я видел в музеях, и некоторые из них шли, но прислушаться я как-то не додумывался. А тут вдруг всем телом почувствовал — тикают часики-то, тикают! Сколько там осталось до минуты, когда доблестный мэр даст команду?

— На Пенелопе есть и еще одно поселение, — вдруг сказал Владимир Петрович и многозначительно на меня посмотрел, я аж чуть не вздрогнул.

— Да ладно! — поняв, что он имеет в виду, засомневался я. — Вы про мое логово, что ли? Ну да, оно как раз на севере, но… откуда ребенок мог обо мне узнать? И жилище мое — сегодня оно здесь, завтра там…

— А вдруг?

О, какой простор для фантазии! Бедный ребенок узнал, что Матвей Ильич планирует устроить на Пенелопе экологическую катастрофу — сжечь всю паутину, например. Мама с папой Вале не поверили, а остальным она сказать побоялась — вдруг они сторонники планирующихся козней? И тогда крохотная девочка решает сама найти сумасшедшего эколога, живущего в паутине где-то на севере… Героический бред. В жизни так не бывает.

— Идем на восток! — твердо выговорил я.

— Почему? — с готовностью поинтересовался Грязев.

— Вы сами сказали — ей показали длинную дорогу. Сзади город — он близко. Слева поселок, прямо — ну, примерно где-то там мое жилище. Стало быть, ее повернули на восток, где нет ни одной живой души.

— И мы пойдем туда только потому, что так написано в сказке? — с ужасом в глазах уточнил Владимир Петрович. — Вы рискнете жизнью ребенка, потому что не нашли следов и верите в сказки?

Я цинично пожал в ответ плечами:

— Хуже не будет. А что касается следов — так их полно в восточном направлении. В западном гораздо меньше, а на север — нам еще пилот сказал, что там вообще ничего не примято. В конце концов, доверьтесь моей интуиции!

Грязев помотал головой, вздохнул и зашагал за мной.

Тик-так, тик-так… Вот ведь чертяка! Время-то какое выбрал — на закате! Он же еще и факелы народу наверняка раздаст! Темнеет, опасность щекочет нервы, благородная цель зовет на подвиг, пламя факелов рвется в неистовой злобе, древний, дремучий инстинкт охотника просыпается где-то внутри… Ну как не любить такого мэра, а? Аттракцион «Все тридцать три удовольствия»!

— Грязев, расскажите мне о Вале! Вы ведь ее знали?

— Разумеется, знал. Что именно вас интересует?

— Все что угодно. Да хоть начиная с рождения — как так получилось, что она родилась в полете? Например, когда летели мы, был строжайший запрет: сексом заниматься — пожалуйста, а беременеть извольте только по прибытии.

— И у нас так было. — Грязев вздохнул. — Там непонятная какая-то история. Поговаривали, что Валин отец — капитан звездолета. Вроде как, узнав, что Валина мать беременна, решил, что не оставит ее на Пенелопе, заберет с собой обратно на Землю. Вполне достаточный повод разрешить не делать аборт — она же вроде как уже не переселенка, а почти член экипажа.

— И не забрал.

— Угу.

— Тяжко ей, наверное, пришлось?

— Ну, на звездолете-то мы все за нее переживали — первые роды в дальнем космосе, все такое… А как Валюшка родилась — так будто праздник у всех! Очень мы ее любили. Каждое утро главная новость — что научилась делать Валюха: ну, там, головку держать, первое слово, первый шажочек… Души в ней не чаяли! Ходить научилась — так только и шастала по соседям: у одних завтракает, у других обедает, у третьих играется, у четвертых спит.

— Сын полка, дочь звездолета… А что мать с отцом?

— Ну что… Отец — капитан он или просто кто-то из команды — весь в делах, мать — Татьяна — больше среди экипажа пропадала.

— Ух ты! Вот это номер!

— Да ладно, дело житейское, мы ее не осуждали. Ей семейную жизнь надо было налаживать, а нам все одно заняться нечем, а тут такое солнышко — Валюшка! Нам только в радость было с нею повозиться.

— Это я уже понял.

Луг давно уже остался позади, приходилось продираться сквозь клочковатые липкие заросли, и разговаривать стало не слишком удобно, но воображение мое уже разыгралось.

— Хорошо, вот прилетели вы, выяснилось, что мать с дочерью обратно не возвращаются, — и как?

— Да, вот тут Татьяне пришлось действительно тяжко.

— Личная драма, разрыв с любимым, новое место, обязанности, а тут еще и ребенок на шее…

— Ну, вы утрируете, конечно, но суть верна. Помогали, чем могли — и по работе, и по дому, и с Валюшкой посидеть…

— Да понял я, понял!

Как-то неожиданно мы оказались в тупике — со всех сторон отвесные стены паутины. Оставив главного инженера внизу, я забрался наверх, собирался помочь залезть и ему, но тут сообразил, что ребенку такую стену не одолеть. Значит, девочка здесь не проходила. Значит, нужно немного вернуться и найти более легкий путь.

— Грязев, я, пока карабкался туда-сюда, усиленно интуировал. Давайте я вам расскажу о дальнейшей Валиной жизни, а вы меня поправите, ежели что не так.

— Ну, попробуйте.

— Молодая женщина, обнадеженная перспективами стать хранительницей семейного очага, оказывается брошенной матерью-одиночкой. Перед полетом были шансы создать семью уже здесь, на месте, с кем-то из переселенцев, но теперь… Пока она крутила роман с членом экипажа, ее соседи перезнакомились, может быть — переженились. Теперь достойных кандидатов в мужья практически не осталось. Вот вы — женаты? Женаты. Как и подавляющее большинство населения города. А оставшиеся холостяки либо не устраивают… как ее?.. Татьяну, либо не готовы воспитывать чужого ребенка. Я, конечно, упрощаю, но по сути прав. Да?

Грязев из-за спины неохотно буркнул что-то — кажется, утвердительное.

— Какое-то время Татьяне помогают — если и не все, то многие. Но потом собственные заботы лишают свободного времени. И вот вечерами, возвращаясь с работы, все ее знакомые по парам расходятся по домам, а ее пара, ее крест — Валюха, чудесный ребенок, который, увы, мужика не заменит.

— Михаил, это весьма грубо и примитивно. На самом деле…

— На самом деле все было нежнее и сложнее — я не сомневаюсь! Но однажды Татьяне пришла в голову мысль, что причина ее теперешней неустроенности — родная дочь.

— Да бросьте! Сейчас вы скажете, что Таня выгнала дочь из дома!

— Не скажу.

Сумерки. Черт бы их побрал! Светило опустилось уже так низко, что периодически скрывалось на «стволами», погружая нас в густую вечернюю тень. Еще чуть-чуть — и Матвей Ильич отдаст приказ, и зарычат вертолеты, заклацают затворы, затрещат выстрелы…

— Не скажу… — задумчиво повторил я. — Татьяна продолжала растить дочь, и ей помогали в этом самые преданные знакомые. Но потом… Потом, обустроившись на Пенелопе, переселенцы завели собственных детей. Так? Казалось бы, все замечательно, у Валюхи теперь появятся друзья, будет с кем поиграть… Но нет! Слишком велика разница в возрасте. Девчонке в школу пора идти, а эти только ползать учатся. И теперь вся любовь, вся забота, все уси-пуси достаются не Вале, а им. Они напроказничают — родители только умиляются. А напроказничает Валя — и… Что?

— Ну, в чем-то вы правы. Татьяна в последнее время стала… нервной.

— Ругалась?

— На Валюшку? Всякое бывало, врать не стану.

— Била?

— Нет, что вы!

— Впрочем, это как раз неважно.

Мы выбрались из зарослей на полянку. На Пенелопе, как и на Земле, закаты имели красноватый отсвет, и потому полянка выглядела… зловеще, что ли? Да еще следы скотин повсюду…

— Била или нет — не так важно. Важно, что девочка стала чувствовать себя… ну, может, и не виноватой, но лишней. Ее не любят дома, ее больше не зовут завтракать и играть соседи — как это было на звездолете. Она одна. И она видит разницу между собой и другими детьми. Они мелкие — мал мала меньше. Мальки, мошка́, птенцы и зайки, а она…

— Скотина! — с ужасом выдохнул Владимир Петрович.

— А теперь скажите честно: во время воспитательных бесед матери с дочерью, когда Валюшка была в чем-то виновата, не звучало ли упомянутое слово?

— Я… я не знаю…

— А предположить можно? Понимаете, для нас, землян, это слово в ругательном контексте обладает иным смыслом. Когда я говорю, что капитан вашего звездолета — скотина, я имею в виду, что он повел себя как свинья. Когда я говорю, что Матвей Ильич — скотина, я имею в виду, что он — бычара, вожак стада с раздутым авторитетом и самомнением. А когда мать говорит дочери: «Ты маленькая дрянь, неблагодарная скотина!» — что должна думать девочка? Для нее, растущей на Пенелопе, слово «скотина» ассоциируется лишь с одним животным.

— Это бред! Вы сейчас голословно обвиняете Татьяну и всех нас…

— Не так уж и голословно. Вы все еще считаете, что Валя случайно заблудилась, ее оглушили и, бесчувственную, уволокли? Тогда смотрите: вот за тем кустом она пописала. А здесь, в двух шагах от вас, сполоснула руки водой из бутылки. О чем это говорит? Первое, — я выставил один указательный палец, — раз ее отпускают в кустики — она не без сознания и не пленница, потому что как объяснить животным-конвоирам, что тебе приспичило? Второе, — я поднял другой указательный палец, — ребенок, увлекшийся ловлей птенца на окраине города и заблудившийся в лесу, не берет с собой запас питьевой воды. Грязев, признайте это. Во-первых, свяжитесь с городом, сообщите, что скотины не убивали девочку — пусть отменяют карательную операцию. Во-вторых, признайте: самое логичное — то, что девочка сама ушла из дома. И шла она не в поселок и не в мою берлогу. Она шла к своим, к скотинам, туда, где наконец-то не будет одна.

Я молча смотрел, как дрожали пальцы Грязева, когда он нажимал кнопки коммуникатора. Его и самого потряхивало изрядно. Не удивительно: если бы мне сказали, что я своим бездействием довел ребенка до такого состояния, позволил ситуации докатиться до подобного исхода, — я бы удавился, наверное. Главный инженер зацепил мой взгляд, отвернулся — ему было невыносимо стыдно, и я не стал мучить, отвернулся и сам, пошел искать продолжение следов, да так и застыл.

— Михаил!

— Тссс!

— Михаил, это важно!

— Заткнитесь, Грязев! — шепотом приказал я, но он не унимался.

— Михаил, они все равно летят! Они не остановят охоту!

Ух ты! Собственно, а чего ты ждал? Ты же сам для себя решил, что травля диких зверей, якобы растерзавших девочку, — всего лишь повод! Мэру нужно дело, занятие, способное сплотить толпу. Девочка жива? Прекрасно! Но эти хищники не перестали быть опасными, да и выглядят так устрашающе… Ату хищников!

Я не эколог в прямом смысле этой должности. Я строитель. После разведки и экспертной комиссии, установившей, что Пенелопа идеальна для жизни человека, сюда отправили звездолет с техникой, материалами и рабочими ресурсами. Мы возвели жилища, химическую лабораторию, нефтедобывающий комплекс и нефтеперерабатывающий заводик. Природные ископаемые Пенелопы не могли заинтересовать Землю, но были жизненно необходимы тем, кто здесь обоснуется. Нефть — это и топливо для энергоустановок, и горючее для транспорта, и синтетические каучуки, и пластмассы — то, без чего невозможно дальнейшее обустройство на планете. Здешняя нефть доступнее — Пенелопа горячее Земли, и процесс литогенеза происходит на меньших глубинах. То есть копнул ковшом экскаватора — и уже практически добрался до месторождения. Органика на Пенелопе иная, и свойства у нефти несколько отличаются от земного аналога. К примеру, на сей момент химическая лаборатория уже выпускала несколько лекарственных форм на основе паутины и нефти — форм уникальных. Земля была бы рада получить такой нежданный подарок от колонизируемой планеты.

Десять лет назад я прибыл на Пенелопу с еще двумя сотнями строителей, изучил местность и определил район, в котором можно было возвести город и комплекс, не навредив экологии региона уже в первые дни колонизации. Затем было два года изматывающей работы, работы до седьмого пота, до кровавых ладоней… После нашего доклада о готовности с Земли стартовал второй звездолет, с первыми переселенцами — с Матвеем Ильичом, Владимиром Петровичем, Татьяной и прочими. Мне было предложено остаться в городе в качестве коменданта — дожидаться потенциальных жителей, обустраивать их, руководить на первых порах. Вот почему я упоминал, что фактически мог бы сейчас быть на месте Матвея Ильича. Но таинственная новая планета влекла меня больше руководящей должности. Я и еще несколько десятков человек ушли из города и по праву первопоселенцев выбрали себе уголок покомфортнее — подальше от комплекса, поближе к природе. В поселке у нас тоже была химическая лаборатория, в поселке мы пытались изучить местные формы жизни, климат и так далее. Здесь было лучше, чем в городе, но и тут мне однажды стало скучно. Некомфортно. Одиноко. И я ушел — в леса, в паутину. Возможно, мы с Валей чем-то похожи?

Тварь размером даже не с корову, а как минимум с носорога сидела напротив меня. Сидела по-собачьи, на задних лапах. Хоботок подрагивал; в глазах метались многочисленные красные отражения садящегося светила; передние конечности, в которых все еще можно было узнать крылья, напряжены, когти растопырены.

Грязев наконец увидел скотину, издал горлом булькающий звук и заткнулся — я даже дыхание его перестал слышать.

Глаза в глаза. Десяток метров. Этой стремительной зверюге хватит секунды, чтобы одним махом срезать и меня, и главного инженера, застывшего за моей спиной, — уж я-то видел, как такие когти вспарывают, взрезают синтетические путы.

Глаза в глаза. Ни поднять ружье, ни сбежать я попросту не успевал.

Я больше года жил в лесах, в своей берлоге. Я изучал повадки представителей местной фауны, накапливал информацию, писал отчеты, изредка занося их в поселок. Я перезнакомился и с «зайцами», и с «птицами», они даже перестали меня бояться — там, в шестидесяти километрах отсюда. Единственное животное, которое ни разу не дало шанса даже приблизиться, — скотина. А теперь представитель этого вида пришел сам, сел напротив — и я не знаю, что мне делать. Располагай я временем и возможностью, я бы с радостью воспользовался таким подарком — я бы прикормил, дал привыкнуть к своему обществу, я бы каждый день приходил на эту поляну и сидел. Пока скотина не определила бы во мне если и не друга, то вполне безопасного соседа. Но сейчас возможности не было — сейчас откуда-то из-за спины вылетали вертолеты, полные людей, ощетинившихся стволами и праведным гневом, ведомых предводителем и целью. Пока невидимые и неслышимые, эти вертолеты таки приближались, а я не могу повернуться к скотине спиной, отнять коммуникатор у Грязева и скомандовать, добиться, развернуть любой ценой. Не могу отвернуться, потому что — глаза в глаза.

Тварь сама пришла на помощь: издав подобие вздоха, она шумно пошевелилась — зазвенели когти, брякнули друг о друга клыки.

— М-м-му… — задушенно протрубила скотина и подняла лапу.

Пошевелив в воздухе когтями, она вдруг резко ударила себя в грудь.

— Де! — вырвалось из недр груди.

Коготь опустился к мягкому брюху, оттянул шкуру:

— Ть… — отпущенной резинкой шлепнула упругая шкура.

Тварь задрала лапу выше, коготь переместился к наростам гребня:

— С-с-с-с-со-о-о-о… — тонко запели-заскрежетали щетины.

Еще один удар в грудь:

— Н!

Поведение обескураживало, ритуал наводил ужас — даже на меня, честно-честно. Что она хочет сделать? К чему она готовится?

Скотина повторила последовательность жестов. Замерла. Еще раз — и снова замерла. Она что-то показывает? Грудь, брюхо, спина, грудь. Да черт его знает! Может, это бессмысленно так же, как виляние хвостом у собаки — просто собачья эмоция, никакой информационной нагрузки! А если сообщение? Если скотина показывает, что Валя у нее в животе?

Господи, что за бред???

— Де! — била себя тварь.

— Ть… — чпокала кожа брюха.

— С-с-со-о-о-о… — шелестели чешуйки.

— Н! — утробно гудело внутри.

Деть. Сон.

У скотин нет пасти, речь им недоступна — в том понимании, которое мы вкладываем в термин. Но когда мы хотим сымитировать летящего жука, мы жужжим ртом, поскольку крыльев не имеем.

Деть. Сон.

— Ребенок спит? — робко спросил я.

— М-м-му! — коротко протрубил хоботок.

Скотина поднялась и, оглядываясь, пошла в сумерки.

Твою мать! Они еще и разумны… Нет, я и раньше нисколько не сомневался в сообразительности скотин, но даже в самых смелых мечтах не мог представить их за той гранью, которая разделяет умных животных и разумных существ!

Оставив ружье на поляне, я шагнул следом. Надежно укрытое от глаз паутинной галереей, расположилось на ночлег целое семейство. Впрочем, почему только на ночлег? Возможно, это место было их постоянным убежищем. Домом. У входа нас ждала еще одна взрослая особь, в дальнем конце галереи маячила, тревожно перетаптываясь с ноги на ногу, другая. Вглядываясь до рези в глазах в густой полумрак, я видел мягкие, пушистые кроватки-гнезда, в которых спали детеныши. Большие «кровати» взрослых скотин пустовали.

Слева направо, от одной стены галереи до другой, был растянут гамак. Сперва я не поверил глазам — но это действительно был гамак! Сплетенный из паутины, корявенький, но легко узнаваемый. В гамаке умиротворенно посапывала девочка. Под гамаком… Я едва не рассмеялся, настолько нелепым показался мне предмет, стоящий внизу, — аккуратно сымитированный из местных водорослей ночной горшок. Видимо, скотины посчитали его непременным атрибутом спальни человеческого детеныша.

Итак, пока мы обживали планету, они изучали нас. Не так грубо, как мы, не вылавливая и не препарируя, они уже научились имитировать нашу речь — не просто имитировать, но и передавать с ее помощью элементарную информацию. Они знают, как некоторые из нас предпочитают спать. Они даже с нашей физиологией знакомы. А мы? Что знаем мы, кроме того факта, что оказаться в запертой клетке для них смерти подобно?

Мне стало душно, голова разламывалась, а мое недавнее желание расхохотаться можно было расценивать как предвестник нервного срыва. Я попятился, выбрался наружу, вдохнул полной грудью. Не забыть спросить у них, от чего же они спасли Валю там, на опушке?..

Из-за горизонта донесся едва слышный рокот. Господи, если ты есть, пусть вертолеты сегодня не долетят, пусть не отыщут ни это место, ни другие дома! Пусть коммуникатор, выпавший из рук Грязева и подхваченный мной, не перестанет передавать сигнал! Пусть горло мое, задушенное спазмом, выдавит из себя хоть пару звуков приказа: «Не стрелять!»

Если есть на свете справедливость — пусть все так и будет…

Уважаемый читатель!

Дочитав книгу до конца, Вы, наверное, уже можете сказать — понравилась она Вам или нет. Мы будем признательны за любые комментарии к этому сборнику, которые Вы можете оставить в наших сообществах:

http://vkontakte.ru/fantaclub

http://www.facebook.com/groups/225605400869784/

Если данная книга попала Вам в руки бесплатно, то Вы можете отблагодарить ее авторов и издателей, оплатив электронную копию в нашем интернет-магазине http://shop.fantaversum.ru/.

Кстати, там же можно приобрести и бумажную версию.

Покупка книги — это мощный стимул для писателя творить дальше, ощутимое доказательство его востребованности. Поэтому сам факт Вашей поддержки несравним с той суммой, которую Вы заплатите за книгу.

Редакция издательства «Фантаверсум»

Примечания

1

Скайбо (SkyBo, от староангл. Sky Boys (ирон., перен.) — Дети Неба) — самоназвание Homo Universum; местообитание — Солнечная система (за исключением планеты Земля-Вода); численность — не установлена; язык — солинг (Solar Lingua); уровень технологического развития — Тип 2 по шкале Кардашова; уровень культурного развития — Тип ХI-2-CH (Chaos) по шкале Хантингтона — Коротаева // Книга редких и исчезающих видов, лист 16122011. Режим доступа: uuu.sun.mr/IUCN_Red_List_ Homo_Universum/.

2

ВТВ — ВирТэВэ, Вирт, Виртуальное Теле-Видение.

3

Вследствие особой, антропоориентированной природы биоты скайбо пользуются не метрической, а антропометрической системой линейных измерений. К примеру, модулор (М, М2, М3) примерно соответствует росту скайбо с вытянутой вверх рукой, около 2,66 м.

4

Пращур Гик, Парад Планет — фольклорный персонаж и праздник, которых условно можно считать Дедом Морозом и Новым годом у скайбо, хотя ничего общего с последними они не имеют.

5

ВНИМАНИЕ! Перед проведением когнитивной инъекции прочтите это предупреждение! Теневые Числа запрещены к вычислению, обсуждению и распространению. Представленное здесь первое Теневое Число сравнительно безопасно, но требует наличия сертификата реципиента уровня не ниже Logo-Math-XII и может проводиться только под медицинским наблюдением. Ответственность за возможные последствия инъекции Теневого Числа несет сам реципиент:

49310835970285019002757776723907649572849077721502086320807501840979262788509765886455780201366007328679544734112831735367831201557535981978545054811571939345877330038009932619505876452502382040811018988504261517657994170425088903702911901587003047943282607382146954157033022798755768189560162403006411151690087287983819425827167456477481668434792846458092913153186007001004335318936319343912948604450370991980047709462921558180711169153031876288477878354157593289109329544735088188246549506000501900627470530538116427829426747485349652574536815117065502819055526562213531463104210086628679711444670636692198258615811125155565048134207686732340765505485910826956266693066236799702104812396562518006818323653959348395675357557532461902348106470098775302795618689292538069330520423814996994545694577413833568990600587083218127048611336820265159051663518740290181976939376778529287221095504129257925738186605845015055250274994771883129310457698090915304613359419030258813205932277444385255046677902451869706262778889197958042306575061566983469561779787965920164405193996071698111261519561027628323398257914233217269614437443810564855293488763492103098870287874532331325321226786332837027925099749969488775936915917644588032718384740235933020374888506755706587919461134193230781485443645437511320709860639074641756412163504238800296780855867037038750941076982118376549920520436825585464228850242996332268536912464855000755916640247292407164507253196744999529448434741902107729606820558130923626837987951966199798285525887161096136561780745661592488660889816456854172136292084665627913147846679155096515431011353858620819687583688359557789391454539356819960988085404765907358972898983425047128918416265878968218538087956279039978629449397605467534821256750121517082737107646270712467532102483678159400087505452543537

6

Лунолицый — персонаж одноименного рассказа Джека Лондона, человек, с лица которого не сходила улыбка.

7

«Ridi, pagliacci» — «Смейся паяц», ария из оперы Леонкавалло «Паяцы»

8

МК — Mortal Kombat.

Content

Коэффициент интеллекта

А. Силенгинский Предисловие (от редактора и составителя)

Люди…

Иван Наумов. Шымдыршы

Александр Сальников. Камышовая швея

Полина Кормщикова. Внутри

1. Начало

2. Пользователь

3. Учитель

4. Бессознание

5. Врач

6. Двое

7. Смерть

Сергей Игнатьев. Пятый лишний

Алексей Яшкин. Дилемма заключенного

Горхур. Жизнь по частям

Максим Тихомиров. Межсезонье

…и не только

И. А. Даль. Бесконечно простой разум

0. Новичок

1. Растворимый гений

2. Человек из прошлого века

3. Абстракция высшего порядка

Андрей Лень. Стеклянная оболочка

Инна Диверс, Алексей Мельник. Революция Марвина

Эллина Каминская. Вечность тут

Наталья Харрис (Yagailo). Бэн

Виталий Войцик. Пиши, человек!

Светлана Колесник. Цикл жизни

Алекс де Клемешье. Скотина

Примечания