Александр Маленков

Красные огурцы

1

Антон Опушкин жил размеренной жизнью дизайнера интерьеров, не помышляя о приключениях за рамками организованного туризма. Квартира‑студия, в которой он жил размеренной жизнью, являла собой образец минимализма — стиля, в который Антон любил погрузиться, уставая от капризов клиентов. Погружение обычно заключалось в том, что он садился на большой белый итальянский диван и включал большой белый корейский телевизор. Который, в свою очередь, сидел на белой шведской тумбочке, в окружении белых колонок. Также в студии имелись кухня, стол, барная стойка с ноутбуком и большим монитором, пуф и овчина на полу. Все это было белым. Антон сидел на диване и смотрел на телевизор, а телевизор сидел на тумбе и смотрел на Антона. И вокруг царила белая благодать.

Мама Антона хотела, чтобы он женился. Елена Петровна жила в соседнем доме и часто представляла, что она умрет, а Антон так и будет стариться один в своей белой квартире, и никто не будет его кормить, и от неправильного питания он заработает язву, ляжет на крашеные белые доски паркета и будет долго‑долго одиноко агонизировать. От этой картины она приходила в отчаяние, которое можно было побороть только одним способом — нажарить котлет, отнести их сыну и смотреть, как он их ест.

— Котик, тебе ведь уже тридцать два, — говорила Елена Петровна, провожая взглядом кусочек котлеты. — Что, невкусно?

— Вкусно, вкусно, — задумчиво отвечал котик.

— А тридцать два — это уже не двадцать. Скоро ты превратишься в пожилого дядьку, я к тому времени уже помру, и кому ты тогда будешь нужен?

— Ну, маа… — говорил Антон.

Он, в общем, был бы не прочь найти подходящую девушку и зажить размеренной жизнью с ней, но девушки, которых он встречал, каждый раз оказывались неподходящими. Антон смотрел на очередную Свету или Оксану, лежащую рядом на белом диване, и ловил себя на одном желании — чтобы она поскорее собрала вещи и ушла. Девушки не вписывались в продуманный интерьер его холостяцкой квартиры. Каждая из вещей тут стояла на своем месте, и стол, и монитор, и пуфик, ни убавить, ни прибавить, — гостью решительно некуда было девать.

Поэтому Антон просто наслаждался одиночеством, то есть ждал подходящую девушку, такую, которая не будет его раздражать и понравится маме. А понравиться маме было несложно, для этого требовалось два качества — московская прописка и умение готовить, которое мама подразумевала под словом «заботливая».

— Вот нашел бы ты заботливую девушку, я была бы спокойна… Но никаких иногородних, ты понял?

— Ой, маа… — отвечал Антон.

Мама знала, что говорила. Она сама была из Северодвинска и в свое время, лет сорок назад, приложила много сил, чтобы найти мужа в Москве и, преодолевая сопротивление будущей свекрови, обзавестись заветной московской пропиской. Эту эпопею она впоследствии называла «жизненный опыт» и использовала в качестве подтверждения свой правоты в дискуссиях с сыном. «Поверь моему жизненному опыту», — веско говорила Елена Петровна. Антон верил.

2

Работа дизайнера интерьеров давала неплохой заработок. Клиенты передавали Антона из рук в руки, особенно хорошо ему давались загородные дома. Секрет успеха состоял в том, чтобы перевести вкусы заказчиков на язык интерьера. Другие дизайнеры навязывали свой стиль, кипели идеями, советовали и горячились. Антон прежде всего смотрел, что за человек перед ним, как он одет, как разговаривает. Он впитывал заказчика с его вкусами, а потом рисовал на своем белом ноутбуке такой дизайн‑проект, что клиент восклицал: «Да! Я именно так себе и представлял!» После этого Антон старался полюбить этот интерьер, каким бы ужасным он ни казался.

Однако самыми трудными были случаи, когда у заказчика отсутствовал какой бы то ни было вкус — плохой или хороший, а описание дома мечты происходило в терминах «такой», «красивый» и «удобный». И все, что Антон предлагал по этим скудным ориентирам, натыкалось на уверенное «нет, давай что‑нибудь другое». Как назло, именно такие клиенты платили лучше всего, и, возясь с ними, Антон понимал, что работа у него не только приятная, но и тяжелая.

— Я очень устал, — гордо сообщал он маме по телефону, — тяжелый клиент попался.

— Бедный котик! — сочувствовала мама. — Ты покушал?

Как раз таким случаем был Володя, бизнесмен, мучительно строивший дом между Волоколамском и Клином. Из предложенных Антоном популярных концепций «деревенский», «модный», «богатый» ничего не подошло. Более тонкие варианты — баухауз, колониальный стиль, шведский дизайн — вызвали у Володи такой кислый взгляд, что Антон быстро назвал их «экспериментальными». Володя хотел чего‑то «особенного». И это было самое страшное слово, потому что, как показывала практика, чем более «особенный» дизайн хотел заказчик, тем меньше у него было понимания, чего же он хочет. Антону предлагалось играть в бесконечную игру «Угадай, чего я хочу, потому что сам я ни черта не знаю».

К счастью, на исходе третьей недели рисования проектов и размахивания интерьерными журналами к Володе с юга Франции вернулась жена.

— Антон, это Анжела, моя жена, — сказал Володя, сидя в плетеном кресле среди руин, которые в будущем обещали стать верандой. — Анжела, это наш дизайнер.

Анжела, крупная девушка в модном атласном комбинезоне, с пышными формами и пышными волосами, с интересом посмотрела на Антона и произнесла с некоторым нажимом:

— Анжелика. Меня зовут Анжелика.

Антон сказал:

— Добрый день.

— В общем так, — продолжил Володя. — У меня проблемы на работе, и я уже замотался с этим домом. Вот она, — он, не глядя на жену, ткнул в нее пальцем, — все тебе расскажет. Нарисуй, как она хочет, и покажи мне.

Сказав это, он с кряхтением поднялся с кресла и покинул руины, шаркая и вздыхая.

Анжелика была из той самой породы женщин, которых так опасалась Елена Петровна. Детство и юность, проведенные в рабочих кварталах Магнитогорска, сделали ее очень целеустремленной. И до девятнадцати лет Анжелика, тогда еще просто Жанна, стремилась только к одной цели — выйти замуж за хоккеиста клуба «Металлург». И как только крупнокалиберная блондинка, сама уверенно владевшая клюшкой и шайбой, достигла этой цели, ей на смену быстро пришла другая цель, куда более необычная для жительницы рабочих кварталов Магнитогорска. Дело в том, что Жанна нечаянно прочитала книгу. Это была «Анжелика» французских писателей Анн и Серж Талон. Образ маркизы ангелов произвел на нее сильнейшее впечатление и навсегда стал путеводной звездой Жанны. Первым делом она обнаружила массу несоответствий между своим новым мужем Сергеем Антохиным, подающим надежды нападающим, и Жоффреем де Пейраком, французским графом. Да, у него тоже был шрам, правда, не на щеке, а на лбу, и не от шпаги, а от шайбы. На этом сходство неожиданно заканчивалось и начинались неприятные отличия. Он наотрез отказался называть ее Анжеликой. В отличие от Жоффрея Сергей не обладал ни манерами, ни чудесным голосом, ни душевной красотой, заявленными в книге. Но самое грустное заключалось в том, что он не был сказочно богат и не владел родовым замком. Зато пил, матерился и не опускал за собой сиденье унитаза, чего уж точно не позволили бы себе граф де Пейрак де Моран д'Ирристрю даже под страхом гильотины. Анжелика быстро смекнула, что надо двигаться в сторону Франции, на Запад, пережила развод, несколько трудных лет в Москве и нашла Володю, который хоть и не был графом, но зато годился ей в отцы и владел строительным бизнесом. Эти свойства делали его значительно более похожим на Жофрея. Анжелика решила, что он вполне подходит в качестве ступеньки на пути к превращению себя в маркизу, и благодаря своей целеустремленности стала для Володи хорошей женой. Воспользовалась же она, сама того не подозревая, методом, известным в математике как метод последовательных приближений.

На самом деле Елене Петровне было совершенно нечего бояться. Анжелика уже обзавелась московской пропиской, и ее целью был замок во Франции, а не двушка на Красой Пресне. В Антоне Анжелика сразу разглядела отличный инструмент для своих задач. Она тянулась ко всему прекрасному, к не очень понятной, но такой манящей «душевной красоте», и живой настоящий дизайнер мог отшлифовать ту ее грань, которая отвечала за искусство и культуру. Расправив литые плечи, Анжелика подвинулась на краешек кресла, наклонилась к Антону и произнесла:

— Так вы художник?

— В некотором роде, — ответил Антон. Ему было приятно, что его назвали художником.

— Вы будете моим наставником!

— Наставником? — удивился Антон.

— Я немного рисую, — объяснила Анжелика и несколько раз взмахнула пышными ресницами с такой силой, что Антону показалось, будто подул ветер. — Я хочу стать лучше, чтобы вырваться из этого ужасного мира!

Анжелика сделала жест в сторону громады загородного дома, показывая, из какого именно мира она собиралась вырваться.

— Я одинокая, но не сломленная женщина, — быстро добавила она, почувствовав замешательство будущего наставника. — А вы, я вижу, человек благородный и не откажетесь протянуть руку помощи.

— А ваш муж… — начал было Антон.

— Он меня не понимает.

— А как же интерьер?

— Ты такой смешной! — Анжелика шлепнула Антона по коленке, расхохоталась и покинула веранду, покачивая атласными бедрами.

Анжелика всегда прибегала к этому приему, если разговор заходил в тупик, то говорила: «Ты такой смешной!» и уходила, давая возможность собеседнику наблюдать дивный контраст между ее узкой талией и широкими бедрами. Собеседник оставался в недоумении, с ощущением смехотворности своей логики перед великим женским началом.

«Какая интересная женщина!» — подумал Антон. С этой невинной мысли началось разрушение размеренной жизни дизайнера интерьеров Антона Опушкина, повлекшее позже события государственного масштаба.

3

Не теряя времени, Анжелика наведалась в художественный магазин и приобрела там этюдник, масляные краски, картон и обойму кисточек. Одну из пустующих комнат она назвала мастерской и принялась энергично переносить краски на грунтованный картон.

С появлением хозяйки отделка дома пошла бойчее. Она показала Антону альбом «Версаль. История роскоши» и сказала: «Что‑нибудь типа этого». И уже на следующий день по всем строительным рынкам Москвы и Подмосковья поскакали гонцы скупать лепнину, канделябры и золотую краску. Работа закипела, Антон проводил в Володином доме по десять часов в день. Из‑под пыльного целлофана и штукатурки начали проклевываться ростки чего‑то версальского.

Закипели и отношения с Анжеликой. Она, надев передник поверх пеньюара, приводила дизайнера в мастерскую, показывала перепачканный красками картон и с интонацией больного на обследовании спрашивала: «Ну как?» Антон честно отвечал, что никак, что Анжелике надо начинать с азов рисунка. Любая его реплика, содержащая слова «цвет», «свет» или «перспектива», встречала бурную реакцию начинающей художницы. «Ты открыл мне новый мир!» — восклицала Анжелика.

За несколько дней общения с ученицей Антон получил большую порцию восхищения своими художественными талантами, чем за всю предыдущую жизнь. Его называли гением, мастером, творцом и даже один раз маэстро. От такого обращения Антон совершенно размяк — ему начало казаться, что Анжелика действительно подает надежды. К тому же она очень волновала его как женщина, и Антон прилагал усилия, чтобы скрыть это, к восторгу Анжелики, читавшей эмоции мужчин как открытую книгу.

Как‑то в середине дня, проведя инспекцию купленных дубовых панелей для обшивки каминного зала и одобрив их, Антон снова оказался в мастерской. Радостный июньский свет заливал ее сквозь панорамные окна. В жарких лучах кружились пылинки ремонта; слегка вспотевшая Анжелика стояла в своем переднике подле этюдника и молча ждала реакции наставника на рисунок гипсового шара. Рисунок никуда не годился, тени лежали неправильно, и Антон принялся горячо объяснять законы светотени.

— Понимаешь, Анжелика, — начал он, — тень на шарообразной поверхности сгущается, сгущается, но не до конца, ближе к драпировке есть рефлекс…

Антон запнулся. Его художественное чутье подсказывало, что на самом деле ученица вполне преуспела в воплощении идеала шарообразной поверхности. Только не на картоне, а в самой себе. Грудь Анжелики выпирала из широкого выреза передника, и тени распределялись по груди так, как не нарисует ни один художник. Антон сглотнул и облизнулся, стараясь вспомнить, что именно он хотел сказать про рефлекс и драпировку. Анжелика знала этот взгляд — плод созрел. Она сделала шаг и впилась губами в свою жертву. Антон попятился, совершая вялые действия руками, как будто пытался одновременно обнять ученицу и оттолкнуть ее.

Как и всякий профессионал, он имел свои правила. Одно из них гласило — не заводить романов с клиентами. Но правило это было непостоянным. Когда попадалась симпатичная клиентка и роман с ней не грозил осложнениями, Антон выключал правило. А потом опять включал. Замужние клиентки были веским поводом оставаться принципиальным, и про Анжелику Антон сразу решил, что правило есть правило. Пятясь от ее поцелуя, он еще раз мысленно взвесил все за и против, вспомнил кислые мины охранников Володи и нашел в себе силы остановиться.

— Анжелика… — просипел он и, откашлявшись, начал снова: — Анжелика, мы не должны…

— Ах, я так и знала! — воскликнула Анжелика. — Я такая дура! Как я могла подумать, что понравлюсь такому мужчине, как ты!

— Дело не в этом! Ты замужем. Это было бы неправильно и непрофессионально…

Анжелика отступила и внимательно посмотрела на Антона. Сопротивление! Это то, что она любила больше всего. Антон в свою очередь смотрел на Анжелику. Женщина, с которой у него еще ничего не было, но вот‑вот могло бы быть, — его любимый тип женщин. Так они стояли и любовались друг другом, пока Антон не заметил, что Анжелика снова начала медленно приближаться.

— Анжелика, — произнес он, отступая, — ты красивая девушка. Возможно, в другой жизни мы могли бы быть счастливы вместе, но… Ты замужем, а я отношусь к этому серьезно.

— Что же делать? — деловито осведомилась Анжелика.

— Страдать, — ответил Антон, немного подумав. — Нам, творческим натурам, это полезно. Это облагораживает и позволяет выразить эмоции в творчестве.

«Евгеньич!» — раздался из глубин дома зычный голос прораба.

— Мне пора, — произнес Антон и выскользнул из мастерской, раздираемый противоречивым ощущением, что он дурак и молодец одновременно.

Мысль о благородстве страданий показалась Анжелике чрезвычайно освежающей. В этом было что‑то от лошадей, несущихся во весь опор, от молний, освещающих башни замка в полночь, и тому подобных образов, подаренных ей Анн и Сержем Галон. «Как это прекрасно! — подумала она, вытирая тряпкой взмокшие подмышки. — Страдать! А дизайнер еще интереснее, чем я думала». Запретная любовь под сводами недостроенной дачи — опыт, который ей явно стоило пережить, чтобы еще дальше продвинуться по пути между Жанной из Магнитогорска и Анжеликой из книжки.

Не имея привычки откладывать дела, она взяла телефон и отправила Антону сообщение такого содержания: «Антуан! Судьба распорядилась, чтобы мы были несчастны. Я страдаю. А ты?)))»

Получив это сообщение, Антон задумался. Анжелика открывалась ему с новой стороны. До сих пор он считал ее соблазнительной, но недалекой и избалованной женщиной. Теперь оказалось, что это сердце могло страдать. Возможно, как раз такая девушка могла бы составить его счастье — красивая и тонко чувствующая, называющая его «маэстро». Поразмыслив, он написал ответ: «Анжелика, я в смятении. И впервые за долгие годы мне снова хочется рисовать».

4

За две недели страсти этой переписки разгорелись, съехав от стиля романтической поэмы к стилю эротического романа.

«Я так хочу тебя!)))» — писала Анжелика.

«Я тоже, но нам нельзя!» — отвечал Антон.

«Я в ванной голая)))» — сообщала Анжелика.

«Как жаль, что я не могу быть рядом!» — восклицал Антон.

«Мой муж стоит на пути нашего счастья)))» — вспоминала Анжелика.

«Будем страдать», — напоминал Антон.

«Я страдаю))) а ты)?))»

«Безмерно».

Привычка Анжелики использовать смайлики вместо знаков препинания, вызванная явным непониманием смысла как первых, так и вторых, умиляла Антона. Смутное ощущение, что вот такая переписка как‑то специально называется, заставила Анжелику полезть в Интернет и обогатиться термином «эпистолярный». От этого она почувствовала себе еще более возвышенно и романтично. «Как все романтично, — думала она, — как все эпистолярно!» Муж Володя неожиданным образом тоже возвысился в ее глазах, превратившись из усталого и задерганного бизнесмена в препятствие на пути к счастью двух страдающих сердец. Что бы он ни делал — засыпал ли в кресле перед телевизором или жадно ужинал, уткнувшись в телефон, — все это теперь приобретало демонический окрас. «Тиран! — думала Анжелика, с некоторой нежностью глядя на мужа, выскакивающего из бани помочиться на забор. — Ссыт на забор, а сам в это время рушит чье‑то счастье».

Она бы очень удивилась, узнав, что ее муж Володя тоже живет тайными страстями, причем очень похожего свойства. Женившись на Анжелике два года назад, он думал, что берет в жены милую провинциалку, которая будет льстить его самолюбию своей красотой и скрашивать его будни своим очарованием. Он представлял, как повезет ее за границу, проведет по магазинам, покажет все чудеса мира, которые можно купить за деньги, а взамен получит благодарность и восторг. Восторг, который он в свои пятьдесят четыре года уже давно разучился испытывать, но который можно заново пережить, глядя на мир глазами юного существа. Володя представлял, как он входит с Анжеликой под руку на мероприятие и слышит завистливый шепот приятелей: «Петрович какую себе отхватил!» Представлял вечера у телевизора в обнимку с упругим телом Анжелики и весь тот уют, который только может создать женщина в жизни мужчины. А главное, Володя хотел, чтобы после свадьбы из его жизни навсегда ушла необходимость думать о женщинах. Вернее сказать, проститутках, которых он нанимал не столько из подлинного желания, сколько из чувства долга.

Этим мечтам не суждено было сбыться. Володя в своих фантазиях допустил одну ошибку. Он не подумал о том, что Анжелика будет где‑то рядом не только когда ему этого хочется, но постоянно. И окажется чем‑то совершенно противоположным идее спокойствия и уюта. Ее было много, и она все время чего‑то хотела. А главное неприятное открытие состояло в том, что Анжелика считала, что это она осчастливила старого козла, а не он ее. И ее обязанности жены исчерпываются самим фактом проживания под одной крышей и сексом. Дальше начинались права. Она требовала общения, кабриолет, вместе пить вино, инструктора по йоге, не храпеть, кулон в виде ее знака зодиака, кальян, орального секса и цветов.

Володя с тоской вспоминал о своей безмятежной холостяцкой жизни, и даже проститутки теперь казались милыми и альтруистичными девушками. Мысль о разводе грела и одновременно пугала его, как пугала и сама Анжелика. Было понятно, что если есть на свете женщина, которая превратит развод в кромешный ад, то это, конечно, его законная жена. Супружеская измена — хорошая, качественная измена жены с доказательствами — была бы отличным выходом, и Володя решил приложить все усилия, чтобы заставить жену изменить и зафиксировать это позорное событие.

Скромный дизайнер, появившийся в их недостроенном доме, поначалу не вызвал его интереса в качестве разрушителя семейной идиллии. Но заметив, что очередным сумасбродством Анжелики стало рисование, Володя воспрял духом. А проверив в очередной раз распечатку сообщений с телефона жены, он почувствовал, как на его голове режутся хорошие крепкие рога. Переписка ясно давала понять, что супруга неверна. После небольшой консультации с адвокатом Володя дождался приезда Антона и пригласил его в кабинет.

5

Сексуальная девушка, с которой еще не было секса, творила с Антоном чудеса. Сублимация, призванная воплощаться в творчестве, в этот раз почему‑то целиком употребила свою энергию на изменение сознания своего хозяина. Образ Анжелики затмил его горизонты. Ее кричащие наряды и уральский акцент больше не тревожили его эстетического чувства. Идеал как он есть, женщина, с которой хотелось прожить жизнь, любящая, готовая восхищаться и такая соблазнительная — Антон был счастлив. Он летал как на крыльях, как на крыльях приехал на работу и на них же впорхнул в кабинет Володи.

Хозяин наспех обставленного кабинета указал на один из двух новеньких стульев, несколько нарочито стоявших перед столом.

— Присядь, маэстро, — сказал он. Антон так привык к этому обращению от Анжелики, что совершенно не обратил внимания на саркастическую интонацию и даже решил, что «маэстро» стало его ласковым прозвищем в этой милой семье.

Антон сел, а Володя встал, прошаркал к двери и, распахнув ее, прокричал: «Жанка!» Голые гипсокартонные стены эхом отразили странное слово.

— Жанка! — еще раз крикнул Володя. — Поди‑ка на пару слов!

Он вернулся на место, грузно уселся в неудобное кожаное кресло в стиле рококо. Через минуту в кабинет вихрем влетела Анжелика в розовом спортивном костюме.

— Вова, блин! Сколько раз я просила не называть меня… — Она запнулась, увидев Антона, и мгновенно сменила образ.

— Антуан, простите мою несдержанность, не знала, что вы здесь. — Эпистолярный стиль как‑то сам собой установился в манере общения несчастных влюбленных.

— Садитесь, ребята, — добродушно сказал Володя.

Когда все расселись, он еще немного посмаковал этот долгожданный момент и приступил к делу.

— Антон, ты трахаешь мою жену.

В тишине, которая последовала за этой фразой, было слышно, как рабочие сверлят стены в гостиной, как на улице лает собака и как язык Антона отлипает от нёба, чтобы что‑то сказать.

— Владимир Петрович! — наконец воскликнул Антон. — С чего вы взяли?! Это неправда!

Владимир Петрович резко поднялся и двинулся на Антона, Антон подскочил, опрокинув стул, сделал шаг назад, но было поздно — тиран, мешавший счастью двух сердец, заключил его в объятия и похрюкивал от нахлынувших чувств. «Вот так же было с Анжеликой, — не к месту подумал Антон, — только сейчас мы не целуемся».

— Дорогой мой… — стонал Володя, гладя Антона по спине, — дорогой мой человек…

Наконец хозяин кабинета отстранился, смахнул слезу, двумя руками схватил Антонову ладонь и проникновенно произнес:

— Антон, Антоша… Ты любишь эту суку, не отпирайся, я читал ваши смс‑ки. Это прекрасно! Я тебе ее дарю. Забирай ее отсюда, вези куда хочешь, к чертовой матери, чтобы я больше никогда ее не видел! Понял?

Антон неуверенно кивнул.

— Теперь ты, — обратился Володя к почти уже бывшей супруге. — Жанна… Анжелика… Один черт — ты не представляешь, как ты меня достала! Я говорил с адвокатом, после доказанной измены я могу развестись с тобой без потерь. Но чтобы не выгонять тебя на улицу, я вручаю тебя этому дебилу. Чтобы он о тебе заботился, кормил и все такое… Ты понял? Не дай бог обидишь ее — повешу твою башку над камином вместо оленьей! Будьте счастливы, дети! Пошли вон отсюда!

Володя похлопал Антона по плечу, поцеловал окаменевшую Анжелику в макушку, уселся за стол и уткнулся в компьютер.

— Идите, идите, — помахал он новобрачным. — И ты, маэстро, кстати, чтобы завтра был на работе. Война войной, а обед по расписанию.

6

Тарахтела бетономешалка, солнце без особого успеха пыталось отражаться в грязных окнах недостроенного особняка, можно было даже подумать, что мир не рухнул. Анжелика пришла в себя только в машине. Антон почему‑то не заводил мотор, а сидел, разглядывая логотип «Volvo» на руле. По его напряженному лицу можно было подумать, что он обдумывает свою судьбу, или молится, или думает, как объяснить маме неожиданный поворот биографии, но лицо бывает обманчиво. Анжелика бы очень удивилась, узнав, что мозг Антона сейчас занимает всего одна мысль: «Сегодня будет секс с Анжеликой». Героиня этой фантазии, напротив, была предельно далека от игривых мыслей. Она начала понимать, какой огромный бросок назад на пути к мечте сейчас произошел. Слова, в которые облекалась эта мысль, были существительными. «Вещи, — думала Анжелика, — деньги, одежда, драгоценности».

— Вещи! — вскричала она и выскочила из машины.

Подбежав к воротам, она принялась давить на кнопку домофона.

— Да, дорогая? — послышался довольный голос Володи.

— Вещи! — задыхаясь, повторила Анжелика.

— Хрен тебе! — радостно ответил Володя.

— Одежда!

— Одежда? Одежда твоя мне не нужна. Сейчас, погоди.

Володя повесил трубку на том конце, а минут через пять через двухметровые железные ворота перелетела пара чемоданов. Анжелика яростно изучила их содержимое и, наконец, дала волю чувствам.

— Скотина! — кричала она, пиная ворота. — Старый козел! Жирный ублюдок!

Ворота отзывались глухим жалобным лязгом. Антон некоторое время любовался этой сценой, не переставая воображать, как сегодня вечером, нет, прямо сейчас, через какой‑то час он снимет с нее этот спортивный костюм… Он вышел из машины, уложил чемоданы в багажник между образцами лепнины, плитки и паркета и, взяв неистовую Анжелику под локоть, затолкал ее на переднее сиденье.

— Ну все‑все, — забормотал он, теперь уже вполне легитимно гладя ее тугую коленку, — поехали домой…

— Гад! Ничего ведь не было! Мы же даже не трахались!

По пути в Москву Анжелика еще некоторое время поупражнялась в ругательствах по адресу бывшего мужа, употребляя обороты совсем не эпистолярного жанра, немного смущая этим счастливого Антона. Потом она успокоилась и стала обдумывать свое положение. Энергия, которую Володя вложил в слово «достала», искренность, с которой он радовался, не оставляла сомнений в подлинности его чувств, а значит, и надежды помириться и вернуться. Как это часто бывало у книжной Анжелики, у нее в жизни явно начиналась новая глава. Начиналась она плохо, но в книжке потом всегда становилось хорошо, а значит, нужно взбодриться, не терять… как это там пишут… присутствия духа и жить дальше. Анжелика окинула мысленным взглядом свои текущие активы. Два чемодана барахла и влюбленный нищий дизайнер. «Гори оно все огнем», — подумала Анжелика. Наказали без вины, теперь можно и согрешить. В конце концов, она столько мечтала об этом, напридумывала себе целый эпистолярный роман…

— Сука, — сказала она уже спокойно, — говноед. Милый! А ведь теперь ничто не стоит на пути нашей любви?

— Ничего, Анжелика! — подтвердил Антон, давя на педаль газа.

— И мы будем счастливы?

— Не то слово!

— Не об этом ли мы мечтали?

— Об этом! Судьба улыбнулась нам!

Анжелика глубоко вздохнула и нежно привалилась к плечу художника. «Все‑таки он идиот, — подумала она. — Но хотя бы симпатичный».

Чем ближе подъезжали они к Москве, тем больше распалялся Антон. Уже в лифте они начали целоваться и сдирать друг с друга одежду, а дома, не дойдя до спальни, повалились на белый диван и занялись бурным двухминутным сексом. После чего каждый задумался о своем.

Анжелика оглядывала свое новое жилье, поражаясь его вопиющей пустоте. В сознании же Антона происходили куда более масштабные процессы. Королева его эротических фантазий последних недель стремительно превращалась из девушки, с которой у него не было секса, в девушку, с которой у него был секс. Вместе с этой метаморфозой рушился и романтический образ. Плюшевый спортивный костюм со стразами омерзительно безвкусно розовел на белом полу, а неприличные междометия, сопровождавшие Анжеликину страсть, лежали в ушах цементными пробками.

— Я бы сейчас выпила пива, — сказала Анжелика, — а ты бы сейчас чего хотел?

Больше всего Антон хотел сейчас, чтобы Анжелика ушла. Даже не ушла, а лопнула, как в мультфильме, и испарилась вместе с чемоданами и тяжелым запахом духов.

— Сходить в душ. И в отличие от пива… и всех прочих невыполнимых желаний эта мечта осуществима.

В ванной Антон постарался бороться с собой. Он напомнил себе о связи между настроением и уровнем тестостерона, который падает сразу после секса. Не без усилия попытался вызвать в памяти образ ученицы у мольберта в перепачканном краской переднике и вообще все то, что ему нравилось в Анжелике. И даже пробормотал что‑то вроде «стерпится‑слюбится, привычка свыше нам дана, замена счастию она». Из ванной он вышел в решимости не сдаваться так быстро и постараться полюбить то существо, которое досталось ему под видом девушки‑мечты. Но его ждал новый удар. Существо уже развило бурную деятельность в квартире — развесило на спинке белого дивана одежду разных цветов, расставило на подоконнике косметику и перетащило к нему пуфик. В телевизоре уже дергалась какая‑то омерзительная поп‑группа, а сама Анжелика что‑то ела у открытого холодильника.

— Что‑то жрать охота, — сообщила она.

— Там есть творожок и бананы…

Антон придерживался концепции здорового питания, и в его холодильнике редко бывали продукты, которые можно «жрать». Он с неодобрением смотрел на пуфик, переехавший без спроса на новое место.

— Любимый! — продолжила Анжелика с набитым ртом.

— Да, любимая.

— Нам надо поговорить.

— О чем, милая?

— Как жить будем?

— Ну так… Как люди живут. Работать, отдыхать, кино смотреть…

— И где мы будем отдыхать?

— Вот завтра приглашают на транс‑пати на заброшенной угольной шахте. — Антон взял со стола белый конверт с приглашением. — Это недалеко от Москвы, около Волоколамска. Дресс‑код — только белое.

— Надо купить что‑нибудь белое. Кстати, ты сколько зарабатываешь, любимый? О, банан!

— Ну, когда как, смотря какие заказы. Иногда три тысячи долларов, иногда десять…

— В месяц? — с удивлением уточнила Анжелика.

Антон считал, что он хорошо зарабатывает, и допускал, что другая девушка на месте Анжелики была бы приятно удивлена. Но на месте Анжелики была Анжелика, и та смесь умиления и разочарования, которая слышалась в ее удивлении, никак не делала его похожим на приятное.

— Ну да, — виновато подтвердил Антон.

— Плохо дело, милый, — подытожила Анжелика, — ой плохо. И мяса нет никакого… Но есть идея.

И с тоской закрыв холодильник, не оправдавший ее надежд, так же как и его хозяин, она изложила свою идею:

— Володя, старый козел, дарил мне подарки. Украшения, золото, ну ты понимаешь. Их надо забрать и продать.

— А он отдаст?

— Конечно нет.

— А как же ты их заберешь?

Анжелика выудила из чемодана косметичку и помахала ею.

— Вот здесь ключик от сейфа, и в нем кое‑что лежит.

— Ты хочешь забрать без спроса, милая?

— Да, дорогой.

— Но это же… воровство.

— Послушай, любимый, — с некоторым раздражением произнесла Анжелика, — сядь и послушай. Это чьи подарки?

— Твои.

— Можно украсть что‑то у самой себя?

— Нет.

— Значит, это не воровство, а что?

— А что? — тупо повторил Антон, полностью смытый этим логическим цунами.

— Откуда я знаю — что? Я женщина! Но подарки надо забрать. Это будет справедливо. Да?

Антон неуверенно кивнул.

— Не слышу, — с нажимом произнесла будущая маркиза ангелов, переходя на риторические приемы гопников магнитогорского района Двинчик.

— Да, — быстро согласился Антон.

— Так вот, у тебя ведь есть ключи от дома и всех дверей?

В компетенцию Антона входили не только ключи и замки от всех дверей дома, но и сами двери, дверные ручки и даже декоративные накладки на замочные скважины.

— Мы аккуратно зайдем, откроем сейф и для начала возьмем чемоданчик со свинкой…

— Свинкой?

— Это был его подарок на мой день рождения, — вздохнула Анжелика, — золотая свинка, инкрустированная брильянтами. На заказ делали… Я по гороскопу свинья.

— Ааа, — протянул Антон, как будто теперь для него многое разъяснилось, — ну теперь понятно…

— Что тебе понятно? Не слышу!

— Ничего… понятно, почему свинка. Потому что по гороскопу.

— Там еще кое‑что по мелочи — колечки, сережки, на первое время хватит.

— А ты не можешь сама это все?.. Я как‑то не умею влезать в дома, вскрывать сейфы…

— Во‑первых, я не разбираюсь в ключах. Во‑вторых, — Анжелика достала телефон и, покопавшись в нем, ткнула его в лицо Антону, — читай, что тут написано?

— Вожделею тебя и смайлики…

— Ниже.

— Твой рыцарь навеки.

— Это кто писал?

— Я.

— Ты мой рыцарь. Рыцарь не может отправить даму одну вскрывать сейф. За базар нужно отвечать.

7

На закате Антон припарковал машину в некотором отдалении от дома Володи. Для конспирации он надел спортивную куртку с капюшоном. Зайдя через калитку со стороны леса, там, где не было будки охраны, они с Анжеликой легко пробрались в дом. Володиной машины не было, очевидно, он уехал по делам, рабочие тоже ушли. Дом, привычный дом, был Анжелике родным, но уже немного чужим, как школа после выпускного. Голые стены, лестница, мебель в целлофане как бы говорили ей: «Мы тебя пока помним, но это больше не твое место». Она вздохнула и направилась на второй этаж в кабинет Володи, где за портьерой в стене пряталась ниша, а в ней сейф. Под диктовку своей возлюбленной Антон ввел код, открыл его и увидел коричневый чемоданчик‑дипломат.

— Бери, что смотришь, — сказала Анжелика.

Через пять минут они уже заводили машину. А еще через полтора часа Анжелика водрузила чемоданчик на стол и с мурлыканьем открыла его. Драгоценностей внутри не было. Взорам новобрачных предстало несколько слоев аккуратных пачек 500‑евровых купюр в банковских упаковках, на каждой из которой значилось «50 000».

— Это что? — удивился Антон.

— Это, Антон, деньги, — произнесла Анжелика.

— Ммм, а где свинка?

Анжелике на ум пришла фраза «деньги не пахнут», и она удивилась глупости этой фразы. Деньги пахли, и еще как! Они пахли бумагой и типографской краской, кожей чемоданчика, а если принюхаться, что Анжелика и проделала, можно было учуять запах моря, шампанского, трюфелей и даже вековую сырость старинного замка.

— Видимо, мы взяли другой чемодан. Но это лучше, чем свинка, — подытожила она. — Поверь мне, я в этом разбираюсь. Тут миллиона два евро. Это много свинок, целое стадо свинок!

— Но это же не твои деньги, верно?

— Теперь мои. — Анжелика захлопнула чемодан и посмотрела на Антона так, как будто он фашист, собирающийся отнять у нее младенца для фашистских опытов. — Мои! Должна же я после развода хоть что‑то получить?

— И это не воровство?

— Любимый, не кипишись. Нас никто не видел. Мы можем завтра же уехать в Монако, забыть про это убожество, — она обвела рукой минималистичный интерьер студии, — начать новую жизнь. Никто никогда не узнает. Ты понимаешь, как нам повезло?!

Но Антон не был готов разделить с Анжеликой трактовку этого события как везение. К тому же он слегка обиделся на убожество. То, что произошло два часа назад, являлось типичным воровством, кражей со взломом. И вместо Монако, пляжей и замков ему мерещились Воркута, тундра и барак.

— Это надо вернуть, — твердо сказал он.

— Любимый, тебе мозг надо вернуть, не знаю уж, где ты его оставил. Во‑первых, ты не сможешь этого сделать — Вован уже, наверное, дома. Во‑вторых, попробуй для начала отними.

Анжелика была крупной женщиной, но Антону никогда не приходило в голову оценивать ее физическую силу. Сейчас она стояла перед ним, как Родина‑мать — высокая, мощная, готовая к праведной битве. Стояла, сверкая глазами, грозно шевеля ноздрями и улыбаясь.

— Антон, — рассудительно сказала Анжелика. — Ты малахольный, хоть и художник. Твое дело — рисовать, писать стихи. А хозяйство, — она похлопала по чемоданчику, — предоставь уж мне. Так и будем жить. Согласен?

— Это преступление, — упрямо пробормотал художник. — Нас посадят в тюрьму. Тебе хорошо, ты сильная, знаешь тюремные слова — «не кипишись», «малахольный»… А мне в тюрьму нельзя.

Анжелика ничего не ответила, встала, подошла к Антону, внимательно, как хозяйка собаку, осмотрела его с головы до ног и заключила в свои тяжелые объятия. Объятия сопровождались поцелуем такой силы, что Антону показалось, будто Анжелика хочет его проглотить. Влечение к ней было еще свежо, поэтому дискуссия на морально‑этическую тему кончилась в спальне.

Обхватив Антона руками и ногами, Анжелика уснула богатырским сном. Но ему не спалось. Он крутил в голове эту ситуацию так и сяк, честно пытался примерять на себя образ безнаказанного похитителя, прожигающего жизнь в Монако, но совесть потомственного интеллигента неизменно возвращала его в Воркуту. Ему казалось, что он лежит в бараке на нарах, фонарь на вышке освещает холодным светом стену, а в объятиях его сжимает не Анжелика, а… Антон вскочил с кровати и побежал в ванную. Умывшись холодной водой и посмотрев на себя в зеркало, он понял, что будет дальше.

8

Через полтора часа Volvo в третий раз за этот долгий день остановилась возле дома Володи. Из машины вылез человек в спортивной куртке и капюшоне, надвинутом на лицо. В руках он сжимал чемоданчик‑дипломат. Неловкими прыжками добежав до задней калитки, он открыл ее ключом и вошел на участок.

Чемодан жег руки, и Антон боролся с желанием бросить его в любой комнате и бежать сломя голову. Планировка дома была его собственным произведением, поэтому он легко добрался в темноте до кабинета Володи и медленными шагами приблизился к портьере. В доме было тихо. Наверное, хозяин еще не возвращался. Оставалось ввести простой код, сунуть злосчастный чемодан обратно в сейф, возможно, взять другой, со свинкой, если таковой там окажется, и тем же маршрутом вернуться к машине. Совсем без добычи Антон показаться дома боялся. Он вообще заметил, что на смену сексуальному влечению к Анжелике пришло вовсе не равнодушие. Доминирующим чувством к ней стал страх. Эта женщина несомненно обладала властью над мужчинами. Какой же молодец Володя, как ловко все провернул! Понятно теперь, почему он плакал у меня на плече. По‑хорошему говоря, нужно было бы взять немного из чемоданчика в качестве приданого.

Антон зашел за портьеру, поставил чемодан на пол, включил фонарик и осветил им дверцу сейфа. Он уже занес палец, чтобы нажать цифры, которые на всякий случай твердил про себя всю ночную дорогу, как вдруг в глубине дома послышались шум и голоса. Обмирая от ужаса, Антон выключил фонарик, обхватил чемодан двумя руками и замер. Сердце колотилось так, как будто он только что пробежал три километра, жонглируя гантелями. «Только бы пронесло», — думал он.

Но не пронесло. Шаги и голоса приближались, дверь открылась, зажегся свет. В щелочку между портьерами открывался отличный вид на кабинет. Антон увидел Володю, его охранников, еще каких‑то людей в черных костюмах и кожаных куртках. Даже если бы в кабинет вошел детский хор, Антон все равно поседел бы от страха, а это были неприятного вида мужчины криминальной наружности.

— Аслан, ты такой нервный, — говорил Володя. — Неужели нельзя было подождать до завтра?..

— Как ты меня назвал? — с кавказским акцентом спросил невысокий человек с бородой.

Володя грузно подошел к столу и стал звенеть ключами.

— Ну вот, я же говорю — нервный… Никак я тебя не назвал, расслабься. — Володя издал что‑то вроде хихиканья, но никто из присутствовавших не поддержал веселья. — Деньги есть, все как договаривались.

— Я нервный? Значит, ты считаешь, Вова, что я нервный, да? Исмаил, скажи, я — нервный?

— Аслан, кончай, э? — ответил кто‑то, видимо Исмаил.

— Я кончай? Ты мне теперь говоришь кончай? Он должен был деньги когда вернуть? В четверг. Вова, сегодня четверг? Исмаил, у тебя телефон с календарем, посмотри, брат, какой сегодня четверг? Сегодня не четверг. И даже не пятница. Сегодня, — Аслан выругался, — вторник.

— Вот твои деньги, Аслан, — сказал Володя, ставя на стол чемоданчик, очень похожий на тот, что сейчас выскальзывал из потных ладоней Антона. — Не получилось в четверг, извини, брат.

— Ты мне не брат, — отрезал Аслан. — Ты в мечеть не ходишь. Пост не держишь. Свиней ешь. Свинья тебе и брат.

— Ладно, — примирительно произнес Володя, — я тебе не брат. Я пошутил. Ты — мой бизнес‑партнер.

— Вова, — медленно проговорил Аслан, — не надо шутить, когда денег должен.

— Открывай, проверяй, — сказал Володя.

Антону не было видно лица Аслана, когда тот щелкнул замочками и открыл чемоданчик. Но Володя просматривался отлично, и цвет, который приобрело его лицо, мог бы идеально гармонировать с белоснежным интерьером квартиры Антона.

— Это что? — тихо спросил Аслан.

— Ой, — сказал Володя, — это недоразумение, это, наверное, не тот…

— Это свинья?

— Это подарок…

— Ты мне свинью?

— Не тебе, это…

— Я понял, — произнес Аслан, — это шутка, да? Я говорил про не шутить? Ты мне в рамадан даришь свинью?!

Антону было хорошо видно, как Аслан выхватил пистолет, и очень хорошо, слишком хорошо слышно, как погремели три выстрела. Володя повалился на стол и с грохотом сполз на пол.

— Собака!!! — услышал Антон сквозь звон в ушах. — Смешно теперь, да? Сдохни тут как собака…

Потом, вспоминая события той ночи, Антон иногда спрашивал себя, что было бы, если бы он остался стоять за портьерой. Нашли бы его или нет? Но ответа на этот вопрос не было, потому что сразу после слова «собака» ноги сами вынесли Антона из‑за портьеры и понесли через кабинет, в холл, по лестнице, прочь, прочь из этого ужасного дома. Он слышал крики у себя за спиной, за ним бежали, но в темном доме, с недоделанными стенами и дверями, перегороженными строительными лесами, он оказался быстрее. Volvo сорвалась с места чуть ли не раньше, чем успела завестись. Не включая фар, Антон рванул по проселочным дорогам. И только минут через двадцать он понял, что погони нет, а коричневый чемоданчик лежит рядом на пассажирском сиденье.

9

Володя при жизни часто оказывался прав. Не ошибся он в своей последней оценке — Аслан Абреков был нервным человеком. Вспыльчивый от природы, он еще умел успокаиваться, когда жил и учился в Грозном, но переехав в Москву, пребывал в постоянном стрессе. Несдержанность и импульсивность принесли ему кличку Асланчик Бешеный, но как ни странно, пошла на пользу карьере. За несколько лет он вырос от рядового выбивателя долгов до предводителя криминальной группировки «Красноогуреченские» и даже числился заместителем главы района по физкультуре и спорту. Но стресс от этого только накапливался. Работать становилось все сложнее. Если раньше для получения долга достаточно было прийти к должнику и посмотреть ему в глаза, то теперь приходилось отвечать на вопросы. А знает ли он Бориса Евгеньевича из ФСБ? В курсе ли Аркадий Борисович из СКР? И уверен ли лично он, Аслан Зелимханович, что Сергей Иванович из ФСКН не расстроится, узнав, что его другу Виктору Тимуровичу отрубили палец. Аслан, человек действия, не мог удержать в голове все эти имена и аббревиатуры. Энергия требовала выхода, он срывался и потом дорого расплачивался за это. Он почти всегда жалел, что убил или покалечил человека. Последующие хлопоты — разговоры с главой района, взятки в полицию — приносили еще больший стресс и явно не стоили жизни тех ничтожных людей.

Во всем мире, и даже в Чечне, мужчины, замотанные на работе, могут расслабиться в кругу семьи. Но и здесь Аслану приходилось нервничать. Сусанна была армянкой. И за тот порыв десятилетней давности, когда юная стройная студентка Чеченского государственного педагогического института на праздновании Дня города посмотрела жгучим взглядом на юного студента Чеченского института бизнеса и управления, за тот порыв Аслану тоже приходилось расплачиваться. Его родители были недовольны, ее родители были недовольны. Но Аслану так хотелось жениться на Сусанне, что причину недовольства родственников он осознал лет через шесть. Когда Сусанна обогатила его тремя наследниками, а себя тридцатью килограммами живого веса. Но это были скорее плюсы. Минусом было то, что каноны армянского отношения жены к мужу сильно расходились с чеченскими. Ни о какой покорности мужу или сдержанности, так красивших чеченских девушек, в случае с Сусанной и речи не могло быть. К тому же она обладала невероятной проницательностью — Аслану не нужно было даже открывать рот, чтобы выдать себя. Она догадывалась обо всех проделках мужа по его походке и осанке. После каждого опоздания на семейный ужин, после каждой шалости на стороне, после каждого убийства она устраивала такие сцены, что Аслан задумывался — а тому ли в их семье досталась кличка Бешеный?

Женщины имели на него гипнотическое влияние. Он не боялся никого. Один раз, не доставая пистолета, Асланчик Бешеный разоружил целую бандитскую делегацию, приехавшую из соседнего Мочекаменска обсуждать территориальные вопросы. В другой раз он целый час, до приезда зоотехников, удерживал за рога племенного быка, когда тот после длительного воздержания увидел стадо коров, сломал забор и вырвался на свободу. Аслана боялись люди, звери и даже представители промежуточной фазы эволюции — его собственные охранники. А Аслан по кличке Бешеный боялся женщин. Он не просто не мог обидеть женщину, он не мог даже с ней спорить. Особенно если она была крупней его, а это было нетрудно при его росте в метр шестьдесят. Поэтому каждый раз, выезжая на дело, он заранее узнавал, не будет ли на стороне противника представителей этой диковинной расы — женщин.

К несчастью для Володи он был мужчиной. И пал жертвой недоразумения с перепутанными чемоданчиками. Аслан разволновался и теперь, как обычно, жалел о своей несдержанности. Тем более что из‑за занавески выскочил и убежал в неизвестном направлении свидетель. Охранники Аслана вернулись в кабинет с виноватым видом.

— Что? — спросил Аслан.

— Ничего, — мрачно ответил Исмаил и почесал бороду. — Ушел.

Охранники Володи стояли тут же, и все трое пребывали в душевном смятении. Во‑первых, им не удалось выполнить свои профессиональные обязанности, шеф был пристрелен на их глазах. Во‑вторых, ничто не мешало теперь охранникам Аслана пристрелить охранников Володи. И в‑третьих, даже если их отпустят, они оставались без работы.

— Так, — сказал Аслан, глядя на Диму, Алика и Юру. — А с вами что будем делать?

Он спросил это грозно, но лимит убийств на сегодня и так был превышен ровно на один труп. Сейчас Аслана больше волновало, что скажет Сусанна, которой он обещал вести себя хорошо.

— Мы это, — начал Дима, переглядываясь с напарниками, — никому не скажем.

— Это че за гомопед был, который убежал? — спросил Аслан.

— Это Антон. Дизайнер. Ремонт тут делает… — отчитался Дима.

— Что, прямо тут делал, да? За занавеской?

Дима не знал, что ответить, поэтому молчал, глядя в пол, как когда‑то в кабинете завуча.

— Аслан, — сказал Исмаил. — У него чемодан был. Такой же.

Некоторое время охранные силы с обеих сторон пытались осмыслить это совпадение. За окном лаяли собаки. Первую версию поспешил выдвинуть Алик:

— Может, это был чемодан с деньгами?

Аслан посмотрел на Алика.

— Слышь, Исмаил. Говорит, что, может, тот был с деньгами?

— Адрес знаешь? — спросил Исмаил Алика.

— Знаем‑знаем, в Москве живет, — закивали Дима, Алик и Юра.

— Аслан Зелимханович, мы вам найдем его, — сказал за всех Дима. — Вы не сомневайтесь, мы здравые пацаны. Может, еще какая работа найдется, да, ребят? — Ребята снова закивали. — А то куда мы теперь?..

— Люди всегда нужны, — сказал Аслан. — Надежные… Вы надежные ребята?

— Владимир Петрович не жаловался.

— А ты спроси, может, сейчас пожалуется? Аххх‑ха‑ха! — пошутил Аслан. — Ладно, разберемся. Поедем сейчас к этому… Как его зовут, говоришь?

— Антон.

— К Антону поедем.

10

Антон тем временем не собирался домой. Скорее, он собирался с мыслями, но испытывал трудности в этом деле. С чемоданом чужих денег, из‑за которых на его глазах убили человека, он сидел среди ночи в машине на обочине неизвестной дороги. Что же делать? Что же делать? Антон был законопослушным человеком. Соблазны нарушить закон ни разу не возникали на его жизненном пути. Он знал, что есть на свете преступники, так же как и то, что есть на свете полиция. Которая специально создана, чтобы охранять законопослушных граждан. В голове начал намечаться план. В сущности, он не совершил ничего плохого, просто взял не тот чемодан. Да! Девушка… Нет, жена, гражданская жена, так убедительнее, послала его забрать принадлежащий ей по закону чемодан. А он случайно стал свидетелем преступления. О чем и считает своим долгом доложить. Если честно все рассказать как было, полиция разберется дальше сама, для того она и есть.

Антон завел машину и поехал вперед в надежде встретить населенный пункт и отыскать в нем отделение. Проплутав около часа по подмосковным дорогам, он встретил рассвет в поселке городского типа Красные Огурцы и, прочесав его пустые улицы вдоль и поперек, увидел, наконец, двухэтажное здание административного типа, чем‑то похожее на отделение милиции, каким он себе его представлял. Интуиция не подвела Антона, на железной ограде висела табличка «Районный отдел полиции п. Красные Огурцы».

Ворота оказались заперты, но на них была коробочка с кнопкой и надписью «Вызов». Антон надавил на кнопку, репетируя про себя речь. Никто не отозвался. Он позвонил еще раз, и еще раз, пока минут через пять из коробочки не донеслось: «Слушаю!».

— Эээ, добрый вечер… Я хочу заявить о… нарушении. Я стал свидетелем…

— В девять утра приходите, — сказала коробочка.

— Но… Это срочно! Дежурный же должен быть?

— Я дежурный.

— Так вот, — оживился Антон, — я хочу сообщить…

— Гражданин, вам сказали, сейчас никого нет, в девять открываемся, — отрезал дежурный и отключился.

Антон постоял с вытянутым в сторону кнопки указательным пальцем, размышляя об услышанном. Дежурный есть. Но при этом никого нет. Как странно… А если чрезвычайное происшествие? Срочный вызов? Антон снова нажал на кнопку.

— Слушаю!

— У меня срочный вызов!

— По срочному звоните 51‑46‑18.

Антон достал телефон и набрал. С минуту послушал долгие гудки и снова нажал кнопку.

— Слу…

— Там никто не подходит!

— Гражданин, я же вам по‑русски объясняю. Сейчас ночь, там никто и не подойдет. В девять все придут. И нечего звонить!

— Так вы сами…

Дежурный отключился. Антон посмотрел на часы — было пять утра. Он вернулся в машину, поставил будильник на телефоне на без десяти девять, откинул спинку кресла и закрыл глаза.

Проборовшись с комарами, с солнцем и с неудобным креслом до половины девятого, Антон вылез из машины, сделал зарядку и стал ждать. Без пятнадцати девять к воротам подошел человек в форме и стал открывать их ключом.

— Доброе утро, — сказал Антон, подходя к полицейскому.

— Добренькое! — жизнерадостно отвечал тот.

— У меня срочное заявление!

— Ну что ж, срочное — это хорошо, — одобрил полицейский. — Приму вас первого. Проходите, ожидайте.

Антон последовал за стражем порядка внутрь здания. За стеклом приемной сидел дежурный.

— Привет ночной смене! — воскликнул прибывший сотрудник. — Как прошла ночь? Происшествия были?

— Никак нет, товарищ капитан, все спокойно, — отвечал дежурный.

Вот негодяй, подумал Антон, написать бы на него жалобу. Капитан пригласил Антона следовать за ним, усадил за стул перед кабинетом, отпер дверь, посмотрел на часы, сказал «Сейчас» и закрыл дверь. Антон сел на стул. На двери висела табличка «Оперуполномоченный капитан Иванов С. И.» Ровно в девять из‑за двери послышалось: «Войдите!»

В аккуратном кабинете за аккуратным столом сидел капитан Иванов и приветливо смотрел на посетителя.

— Садитесь, — сказал он, — рассказывайте.

— Я волнуюсь, — признался Антон, усаживаясь возле стола.

— Не надо волноваться. Вы в полиции, здесь вас защитят.

Приободренный, Антон набрал воздуха в легкие и честно рассказал всю свою историю. На протяжении рассказа капитан кивал, делал пометки в блокноте, но оставался совершенно спокоен.

— Вот такая история, — сказал Антон. — Я сразу к вам приехал, скрывать мне нечего. Если виноват, готов… Но я ведь не виноват, да? Меня же не арестуют?

— Гражданин Опушкин, виноват или не виноват, у нас решает суд. Пока что я считаю вас свидетелем. Правильно сделали, что приехали. Арестовывать вас никто не собирается. Спасибо за сигнал, как говорится.

— И вот еще, — спохватился Антон, — чемодан этот.

Он положил проклятый чемодан на стол.

— Откройте, — скомандовал капитан.

Антон подчинился. Несколько секунд Иванов, кивая, осматривал содержимое, потом аккуратно приподнял карандашом одну пачку, очевидно, чтобы убедиться, что и под ней тоже лежат деньги.

— Хорошо, — спокойно сказал он, — это мы отправим на экспертизу. Вот бланк заявления. Опишите все еще раз, можно не так подробно. А я пока оформлю прием улик.

С этими словами он протянул Антону листки бумаги и ручку, показал, как оформить заявление, и удалился. Примерно через полчаса он вернулся, прочитал Антоново сочинение, одобрил его и встал из‑за стола.

— Ну, Антон Евгеньевич, теперь я вас отпускаю. Больше ни о чем не волнуйтесь, спокойно поезжайте домой, а это все, — он постучал указательным пальцем по заявлению, — теперь наша забота. Вот мой мой телефон на всякий случай. Всего вам хорошего.

Капитан пожал Антону руку.

Выйдя на улицу, свидетель почувствовал огромное облегчение, как будто в животе разжался какой‑то кулак. «Как же хорошо жить!» — подумал Антон. Идиллическая местность была под стать его настроению — аккуратно подстриженный газон полицейского участка зеленел под голубым небом, березки шумели на ветерке, чистенькая «Газель» проехала по гладкому асфальту. Рыжий мальчик с удочкой шел на речку. А еще говорят, что от Москвы нельзя отъехать на двадцать километров, подумал Антон. Вот же, умеем, если захотим. И даже эстетическое чутье дизайнера не нашло к чему придраться в этом ландшафте. И капитан! Чудо, а не капитан. Приветливый, вежливый, просто лучезарный! А теперь домой и спать.

По дороге Антон остановился на заправке, выпил кофе с бутербродами, купил воды без газа и, уже мысленно пересказывая события прошедшей ночи, как далекое приключение, вырулил на Новорижское шоссе.

11

Эстетическое чутье Аслана тем утром тоже не сидело без дела. Приехав на квартиру к беглецу, он нашел там Анжелику и был сражен наповал.

Она не слышала, как Антон уходил, и встретила рассвет крепким здоровым сном, присущим ей от рождения. Анжелика даже нарочно иногда говорила: «Я дурно спала эту ночь», чтобы выглядеть более утонченной, но в глубине души не очень понимала, что это значит. Охранник‑перебежчик Дима звонил в дверь несколько минут, прежде чем она проснулась, сориентировалась и подошла к двери.

— Кто? — спросила Анжелика недовольным голосом.

— Это я, Дима, Анжелика Валерьевна. Владимир Петрович вам вещи передал, — сказал Дима и подмигнул Аслану, призывая нового босса оценить его находчивость.

Аслан достал пистолет. Исмаил зацокал языком и воздел глаза к потолку.

— Совсем озверел Владимир Петрович, в такую рань… Сколько время вообще? — пробормотала Анжелика сквозь зевок, отперла дверь и пошла в спальню. — Я сейчас, Дим, только оденусь. Поставь пока…

В белую студию ворвались семеро людей, одетых преимущественно в черное. Аслан, три его бойца и три бывших охранника Володи разбежались по помещению, щелкая затворами пистолетов в готовности предупредить или обезвредить любую опасность. Из спальни вышла Анжелика в халате, потянулась и так и осталась стоять с полувытянутыми руками.

— Руки можно опустить, — сказал Аслан, разглядывая крупную женщину в мужском халате, который едва доставал ей до колен.

— Это что? — спросила Анжелика, по очереди оглядывая каждого из гостей. — Это столько вещей мне привалило?

— Где он? — тихо спросил Исмаил.

— Кто он? И кто вообще ты? И что тут происходит, Дима? — К Анжелике начала возвращаться дневная энергичность.

— Тут такие дела, Анжелика Валерьевна… — начал Дима и растерянно посмотрел на Аслана.

— Где этот… дизайнер? — снова начал Исмаил.

Анжелика оглянулась по сторонам.

— Откуда я знаю, может, в туалете. Антуан! — крикнула она. — Ты там?

Охранник Аслана по имени Хасан подошел к двери в совмещенный санузел и резко распахнул ее. Потом осторожно заглянул внутрь.

— Пусто, — сообщил он.

— Что за цирк! — взвилась Анжелика. — Ввалились среди ночи, по белому ковру в ботинках, с волынами, как дети. Я звоню Вове!

— Нет больше Вовы, — сказал Аслан.

— Как это нету Вовы? — Анжелика вопросительно посмотрела на Диму. — В каком смысле?

Дима виновато закивал и развел руками в сторону Аслана.

— Вова ошибся, и его больше нет. Мертвый, — объяснил тот.

Нельзя сказать, что Анжелика была совсем не готова к такому повороту событий. Наблюдая за своим мужем, слушая его разговоры, знакомясь с его партнерами по бизнесу, она допускала, что однажды он может стать мертвым. Подобные неприятности случались с некоторыми мужьями ее подруг. Так что на осмысление этого факта у нее ушло секунды две, не больше.

— Значит, я теперь вдова. Это ты его убил?

Аслану не понравился ни сам вопрос, ни тон, которым он был задан. Таким тоном Сусанна спрашивала его: «А о детях ты подумал?» или «За что мне это?». То есть вопрос был риторический. И действительно, не дожидаясь ответа, Анжелика пошла в атаку:

— Убийца! Сделал из женщины вдову и теперь заявляешься к ней вот так! Думаешь, я тебя боюсь? Хочешь и меня убить? На, стреляй! — Она распахнула халат на груди, зная силу своего оружия. — Стреляй, что стоишь?

Аслан сделал шаг назад, его спутники тоже как‑то стушевались и попытались хотя бы сойти с ковра.

— Добивай вдову и сироту! На что я теперь буду жить?

— Вова был богатый человек, — сказал Аслан, как‑то незаметно для себя втягиваясь в дискуссию. — Правда, он мне должен.

Тут Анжелика поняла, что не все так плохо. Она теперь не просто вдова. Она теперь — богатая вдова. Дома, квартира в Москве, машины — все это теперь ее. Надо поговорить с юристами, оценить наследство. Интересно, было ли у Володи завещание? Еще долг какой‑то.

— Если ты убил его, то он тебе больше не должен, — сказала она, переходя на рассудительный тон.

— Не должен, — согласился Аслан. — Теперь ты мне должна.

— Расписка, договор?

Отношения Аслана с Володей носили честный криминальный характер. Володе нужен был подряд на строительство гостиницы, и Аслан за два миллиона евро взялся отговорить других участников тендера. Подряд Володя получил, но сделка была устной.

— Вот мой договор, — Аслан показал пистолет.

— И откуда я должна знать, что ты не врешь? Сколько он тебе должен?

Беседа переходила в деловое русло, Аслан попросил свою делегацию пойти позавтракать и быть на связи. Когда они ушли, он понял, что сейчас придется договариваться с этой большой красивой женщиной. Анжелика тоже поняла, что настает час дипломатии, поэтому переоделась и заварила чай. Она оглядела оппонента — коренастый кавказец с бешеными глазами и бородой такой густоты, что казалось, для ухода за ней нужно фрезеровочное оборудование. С такими темпераментными мужчинами она всегда находила общий язык.

— Я одинокая, но не сломленная женщина, — начала она. — А вы, я вижу, мужчина благородный…

Переговоры шли быстро и плодотворно. Целых двадцать минут Аслан держался, а потом накинулся на Анжелику и совершил второй за этот календарный день поступок, о котором не стоило знать Сусанне.

— Ну, ты горяч! — призналась Анжелика, обмахиваясь журналом «Архитектурный дайджест». — Люблю грузин!

— Я чеченец, — сказал Аслан, пытаясь отдышаться. В другой раз он бы обиделся, но эта баба высосала из него не только физические силы, но и моральные.

— Вижу, что не француз, — хихикнула Анжелика. — Как будем теперь вопрос с бедной вдовой решать, чеченец?

Лишенный своих и без того небольших способностей интриговать и хитрить, Аслан честно рассказал про ночное происшествие, чемоданчик со свинкой и человека за занавеской. Анжелика сопровождала его рассказ комментариями и восклицаниями: «Выстрелил три раза?! Ну ты шебутной! Так ему и надо, есть на свете справедливость!» Картина в итоге сложилась. Они лежали на низкой кровати в японском стиле, застеленной черным бельем. Голая Анжелика напряженно думала, уставившись в потолок, Аслан, так и не успевший толком раздеться, чувствовал, что еще немного — и он опять потеряет контроль.

— Предложение такое, — наконец сказала Анжелика. — Ты мне отдаешь половину этих денег как компенсацию за то, что убил моего любимого мужа, старого козла. Нельзя же просто так убить человека?

— Э‑эх! — попытался обобщить свой опыт в этом непростом этическом вопросе Аслан.

— Нельзя, не спорь. За это я говорю ментам, что ничего не знаю, это раз. Ты помогаешь мне разбираться с наследством — это два. Свинку возвращаешь — это три. И иногда, если будешь себя хорошо вести, мы можем вместе культурно отдыхать…

Тут Аслан снова было потерял контроль, но Анжелика крепко, очень крепко взяла его за плечи и спросила:

— Ты согласен, Асланчик?

— Да, да, согласен, на все согласен! — прокричал Аслан.

В двери зазвенели ключи.

— Черт, это наверное, Антуан! — воскликнула Анжелика, вскакивая и натягивая халат. — Застегнись. Ничего ему не говори.

Антон открыл дверь, женщина‑мечта накинулась на него с порога:

— Антуан! Это ужасно! К нам пришли какие‑то люди, они говорят страшные вещи! Ради бога, скажи, что произошло?

Антон увидел, как ночной знакомый, тот самый, которого называли Аслан, почему‑то вышел из его спальни.

— Не стреляйте! — воскликнул он. — Я не виноват!

— Я тебя не трону, — сказал Аслан. — Отдай чемодан и живи.

— Отдай ему чемодан, пусть забирает и уходит! — горячо заговорила Анжелика. — Деньги того не стоят!

— А у меня его нет…

Аслан с Анжеликой переглянулись.

— Я его сдал в полицию.

— Как в полицию?! — вскричала маркиза ангелов. — Ты что, совсем дебил?!

— А куда мне было его девать? Я не бандит, я нормальный человек. При мне было совершено убийство, и я пошел в полицию. Ты бы на моем месте поступила так же.

— Бляха‑муха, — с чувством произнесла Анжелика, — вот вы красавцы. Просто один другого краше!

— Слышь че, пассажир, — вступил в дискуссию Аслан, — мозги мне не парь. Где бабло?

— Да говорю же вам, в полиции, вот. — Антон достал из кармана квитанцию о приеме улик. Аслан изучил бумажку и что‑то сказал себе под нос по‑чеченски.

— Кажется, правда отнес. Что ты за человек такой, а? Это же два миллиона евро!

— Человек как человек, — обиделся Антон. — Вы вообще в людей стреляете.

Анжелика барабанила накладными ногтями по столу, Аслан переживал стресс.

— Я в этих ваших разборках принимать участия не желаю. У меня сегодня важное мероприятие, — Антон многозначительно помахал белым конвертом с приглашением на транс‑пати, — мне надо приготовиться, так что прошу вас уйти, — дрожащим голосом закончил он.

— Короче, так, дизайнер, — принял решение Аслан. — Мы сейчас поедем туда, в отделение, и ты как хочешь заберешь чемодан.

— Никуда я не поеду!

Аслан привычным движением достал свой любимый аргумент и передернул затвор.

12

В полдень два черных внедорожника въехали в поселок Красные Огурцы и притормозили в начале Нижней Партизанской улицы.

— Мне тут светиться нельзя, я буду в машине, — сказал Аслан. — Вам тоже. Ты, Хасан, вообще в розыске, я обещал главе, что ты в Ирак уехал воевать. Так что сидим здесь. Иди, инженер, мы тут сидим, за тобой следим.

— Я дизайнер, — буркнул Антон, вылезая на знакомую улицу.

В отделении опухшая женщина в сарафане, мужском пиджаке и сапогах втолковывала дежурному:

— А я говорю, что не уйду отсюда, пока вы его не посадите!

— Не можем мы его посадить, Михална, состава преступления нету, — устало отвечал дежурный из‑за стойки.

— С топором за мной бегал, забор порубил — это не преступление?

— Нет такой статьи в уголовном кодексе — порубить забор. Мало ли кто за кем бегал…

— Убить меня грозил, это, значит, не преступление?

— Вот убьет, тогда и приходи.

Разговор этот шел давно, и видно, не в первый раз.

— Извините, — вмешался Антон. — Мне бы к капитану Иванову.

— Вы что, не видите, мужчина, я разговариваю! — взвилась Михална.

— Я вам все сказал, гражданка Потапова. И вы сейчас мешаете работать. Что у вас, гражданин?

— Гражданка, гражданка, — огрызнулась жертва домашнего насилия. — Дармоеды!

— Мне бы к капитану Иванову, — робко повторил Антон. — По делу.

— Иванову? Так он уволился еще утром.

— Как уволился?

— Во, я и говорю! — обрадовалась гражданка Потапова. Она надежно укоренилась на стуле подле стойки дежурного и явно была настроена оставаться в этом безопасном месте до ареста своего мужа. — Дармоеды! Одно название — полиция…

— Но он мне нужен, — жалобно произнес Антон.

— Гражданин, Иванов утром написал рапорт. Нет его и не будет.

— А кто теперь ведет дело? Мы дело утром завели, я свидетель. Вот у меня и эта… квитанция…

Дежурный повертел бумажку в руках, полистал большую общую тетрадь.

— Во‑первых, не квитанция, а протокол. А во‑вторых, такого дела не зарегистрировано. Ничего по вашему протоколу не значится.

— Во‑во, — поддержала Михална. — Нету такого дела. Им вообще нету дела. Ты к ним с головой своей отрубленной под мышкой приходи, тогда они почешутся.

Антон вышел на улицу, пропустив в дверях мужчину в очках и расстегнутой рубахе. Нижняя Партизанская, прямая, как проспект, плыла в полуденном мареве. Вдалеке маячили две черные машины. Знакомый рыжий мальчик с удочками сидел на траве у ворот отделения и играл в телефон. «Вот дела», — подумал Антон. Капитан Иванов производил такое благоприятное впечатление. Он вспомнил про визитку и набрал указанный на ней номер. Абонент оказался временно заблокирован.

Антон вернулся в отделение и застал там продолжение скандала. Мужик в рубахе перегнулся через стойку и втолковывал дежурному:

— Ведьма она! Отравить меня хочет. Вы же меня знаете. Потапов я, Илья Гаврилович…

— Вот отравит, тогда приходите, — бесстрастно отвечал дежурный.

— Знает он тебя, как же, — комментировала Михална. — Ты бы с топором пришел, тебя бы вся деревня узнала, а так нет.

— Извините, а можно спросить? — сказал Антон.

— Ты понимаешь, — обратился мужик к Антону, — какое отношение?

— Мне только спросить… Извините, а можно узнать, где проживает капитан Иванов?

— Вот как вы думаете, — сказал дежурный, встав из‑за стойки и по‑хозяйски уперевшись в нее руками, — могу я вам сказать, где проживает сотрудник органов? Как вы сами думаете, граждане, когда задаете такой вопрос, а? Что я выдам вам всю секретную информацию? Где ракеты наши стоят, код от сейфа, что вам еще рассказать? Есть такое понятие — государственная тайна. Я понятно излагаю?

— Понятно, я просто спросил…

— Ну тогда, если у вас, конечно, больше нет вопросов, я попрошу вас не отвлекать органы.

Закончив свою саркастическую речь, дежурный сел и принялся копаться в толстой тетради. Михална достала конфету, развернула ее и положила в рот.

— Ракеты! А то мы не знаем, где ваши ракеты. Ракетчики твои из части каждый вечер по деревне шаромыжничают. Они тебе за полбанки и расскажут, и еще всю ракету принесут.

— Михална, пойдем домой, хватит позорить меня, — попросил Илья Гаврилович.

Антон снова вышел на улицу и посмотрел на бесполезную бумажку в своей руке. Мимо прошла чета Потаповых, тихо переругиваясь. Мальчик играл в телефон.

— Капитана ищете? — вдруг подал он голос, не отрываясь от телефона.

— Ты знаешь, где он живет?

— Пятьсот рублей, — сказал мальчик, поднимаясь. — Отведу.

Антон достал пятьсот рублей. Мальчик не спеша спрятал купюру, спрятал телефон, взял удочки и, махнув рукой, сказал:

— Идите за мной.

Они прошли десять шагов вдоль железного забора отделения, подошли к следующему участку за забором деревянным. Мальчик остановился.

— Вот, — сказал он.

— Что вот?

— В этом доме.

— Прямо возле отделения? Ты не врешь?

Мальчик смерил клиента недетским тяжелым взглядом и, не ответив, медленно побрел прочь. Без особой надежды Антон толкнул калитку, она открылась. Если лучезарный капитан оказался мошенником и присвоил деньги, а судя по всему, так оно и было, то он уже наверняка далеко. Серая изба капитана не выглядела даже на одну пачку из чемоданчика, чего ему тут оставаться? Уже небось в Рио‑де‑Жанейро или Анапе. Антон прошел по запущенному участку и постучал в дверь. Ответа ожидаемо не последовало, но изнутри доносился смутный шум. Он толкнул и эту дверь, она тоже открылась. Похоже, Иванов, если это был действительно его дом, не любил запираться.

13

Антон ожидал увидеть что угодно — пустой дом, родственников капитана, совсем посторонних граждан, но не это. Посреди большой комнаты за большим столом сидел сам оперуполномоченный Иванов С. И., смотрел телевизор и что‑то жевал. На столе блестела бутылка водки, таял шоколадный торт и, что самое удивительное, — лежал коричневый чемоданчик. Капитан глянул на вошедшего и продолжил смотреть телевизор, как будто Антон был мухой, залетевшей в окно.

Гость присел за стол и внимательно посмотрел на хозяина. Тот без сомнений был пьян. Антон покашлял.

— Будешь? — спросил капитан, поднимая полупустую бутылку.

— Нет. Спасибо, — произнес Антон. — Я насчет чемодана.

— Этого, что ли? — Иванов указал на чемоданчик.

— Этого, какого ж еще.

— Ну, понятно. — Капитан сделал одну ему известный вывод, налил себе в стакан, выпил, откусил от яблока и снова уставился в телевизор. В телевизоре кто‑то катался на коньках под песню «Арлекино».

— Это чужие деньги, — сказал Антон. — и их надо вернуть.

Капитан повернулся к Антону, посмотрел на него, прищурившись, потом закурил, полюбовался струйкой дыма и сказал:

— Допустим, у моего соседа была корова.

— Допустим, — за неимением лучшего допустил Антон.

— И допустим, он мне ее отдал. Держи, говорит, Серега, мою корову. И вот живет у меня эта корова. Я с ней вожусь, пасу ее, лечу… Понимаешь? Как тебя?..

— Антон.

— Вот, Антон. У меня кум в воинской части тоже Антон. Тебя как по отчеству?

— Евгеньевич.

— Не, тот Кузьмич. Антон Кузьмич. По военному делу пошел. Хороший мужик.

Капитан положил сигарету в пепельницу, вытер рот рукавом, отрезал кусок шоколадного торта, откусил и стал жевать, глядя на фигурное катание.

— Катаются, — сказал он после паузы. — Во дают!

Антону начал надоедать этот разговор.

— Так что насчет чемодана? — напомнил он, постаравшись придать голосу строгие нотки.

— Так ты дослушай вначале. Вот, допустим, живет у меня эта корова…

В это время в машине Аслан нервно посмотрел на часы.

— Полчаса прошло.

— Свалил твой инженер, — сказал Исмаил.

— Если свалил, найду и придавлю. Идите гляньте — че как. Только это… Вы там на «их разыскивает милиция» висите. Не запалитесь.

Исмаил с Хасаном вышли из машины. Исмаил поднял воротник кожаной куртки, а Хасан надел темные очки. Охранники посмотрели друг на друга.

— Ты в этих очках как террорист, брат, — поделился Исмаил.

— Так лучше? — Хасан снял очки.

— Нет. Так тоже как террорист. Лучше, когда бороду сбреешь.

— Ты думаешь, ты кто в этой черной куртке? Энрике Иглесиас? Все в майках, ты в куртке, как бандит.

— А как я без куртки? Там пушка. — Исмаил отвел полу куртки и показал кобуру. — А ты что? Не в куртке, да?

— Я в коричневой. Коричневый — не так подозрительно.

Исмаил выругался, снял куртку, вывернул ее наизнанку и снова надел.

— Так хорошо?

Хасан оглядел золотую подкладку куртки и остался доволен другом.

— Так хорошо. Как артист! А я сейчас…

Он подошел к обочине и стал рвать одуванчики.

— Идите, ну! — крикнул Аслан, открывая стекло.

— Сейчас! — Хасан подошел к машине с букетом. — Это чтобы не спалиться, Аслан. Ты сам сказал.

Аслан оглядел своих бойцов и почувствовал, что стресс снова надвигается. Он закрыл стекло и попытался взять себя в руки.

Антон тоже боролся с нетерпением, слушая затянувшуюся историю про соседскую корову. Капитан Иванов увлекся своей притчей, вылез из‑за стола и стал расхаживать по комнате.

— …и тут, допустим, сосед приходит через много‑много дней и говорит: «Где моя корова?» А теперь вопрос. Вот есть корова. — Иванов взял со стола чемодан и потряс им. — А чья она? Понятно, чья она была. Но чья она теперь? Прошло много времени…

Вместе с чемоданчиком он прошел вглубь дома и стал чем‑то шуршать и греметь. Антон насторожился. Из недр избы донеслось характерное журчание. Потом послышался звук спускаемой воды, капитан вернулся и, не выпуская чемодана из рук, продолжил свои аналогии:

— Собственность. Что такое вообще собственность? Вот сосед, допустим, говорит: «Верни корову, она не моя». А чья тогда? Он просит меня, его просит кто‑то еще, а того еще кто‑то. Замкнутый круг. Это твой чемодан?

— Товарищ капитан, все это очень интересно, но эти люди — они не станут шутить. Я вам вчера все про них рассказал. Они стоят тут в двух шагах, с оружием и ждут. Лучше я возьму его…

Иванов положил чемодан на стол и продолжал задумчиво расхаживать по комнате.

— С оружием. Тоже, кстати, вопрос. У одного оно есть, а у другого нет. Допустим, сосед говорит…

На этом пассаже он опять углубился в темные недра своего жилья и затих.

14

Хасан с Исмаилом подошли к отделению полиции, но внутрь идти побоялись. У ворот сидел рыжий мальчик.

— Ищите кого‑то? — спросил он, не отрывая глаз от телефона.

Хасан с Исмаилом переглянулись.

— Такой в спортивной куртке с капюшоном, — описал Исмаил. — Видел?

— Видел, — отвечал мальчик.

— Там внутри?

— Был внутри, но ушел.

— Куда, не знаешь?

— Пять тысяч рублей.

— Веди, — согласился Хасан.

Мальчик наконец поднял глаза от телефона, внимательно посмотрел на незнакомцев и одуванчики и сказал:

— Вначале деньги.

Хасан, ругнувшись, достал пятитысячную купюру. Мальчик встал, спрятал телефон, спрятал купюру, подхватил удочки и пошел вдоль забора. Через полминуты он остановился и указал на дом капитана Иванова.

— Здесь.

— Здесь?! За что пять тысяч?!

— За экономию времени, — ответил мальчик. — Обращайтесь.

В избе было тихо. Чемоданчик лежал на столе.

— Товарищ капитан! — позвал Антон.

Капитан не откликнулся. С улицы донеслись голоса. Антон выглянул в окошко и увидел, как по дорожке к дому идут знакомые бандиты. Он подскочил к столу и открыл чемоданчик. Тот был пуст. Антон кинулся в недра дома, распахнул одну дверь, другую и оказался на заднем крыльце. Метрах в ста, уже за забором, виднелась убегающая в сторону леса фигура капитана с мешком в руке. Антон бросился за ним как раз, когда Исмаил с Хасаном вошли в дом с другой стороны.

— Стой! — кричал Антон, перепрыгивая запущенные грядки, покрытые рваным целлофаном.

Он пробежал в открытую калитку и устремился к лесу. Капитан бежал небыстро, спотыкался, но не оглядывался. Расстояние между ними сокращалось. Антон обернулся и увидел на заднем крыльце двух людей. Они что‑то кричали, жестикулировали, один говорил по телефону. Капитан Иванов добежал до сарая, стоящего у кромки леса, и скрылся в нем. Сзади послышались выстрелы. Через минуту в темный дверной проем сарая ворвался и Антон. После яркого солнца он не сразу разглядел Иванова. Беглый страж порядка возился с какой‑то кучей, прикрытой мешковиной.

— Ты что, с ума сошел?! — завопил Антон. — Они стреляют!

— Ничего, — ответил капитан, — у нас тоже кое‑что тут припасено.

С этими словами он откинул мешковину. Под ней холодно блестели стволы и приклады. Иванов извлек из темноты сарая козлы, поставил их в дверном проеме и водрузил на них пулемет.

По открытому пространству между забором и лесом к сараю приближались два черных внедорожника, за ними бежали Исмаил и Хасан. Раздались выстрелы, на пол упала деревяшка.

— Пригнись, — сказал капитан, склоняясь над пулеметом.

В следующую секунду он открыл шквальный огонь длинными очередями. Снаружи послышались крики и ответные выстрелы. Антон кинулся в дальний угол сарая, упал на землю и заткнул уши.

Через несколько секунд пальба стихла. Еще через несколько секунд Антон открыл глаза. В ушах звенело, в сарае висел дым, пахло горячим железом и грибами. Капитан, прикрыв глаза ладонью, проводил визуальную рекогносцировку местности. Антон на четвереньках подполз к свету и тоже выглянул наружу. На поляне дымился перевернутый внедорожник, вокруг лежали тела убитых. Антон начал их считать и насчитал четыре. Вдали, оставляя пыльный след, уменьшался второй вражеский автомобиль.

Иванов закурил, облокотился на пулемет и созерцал поле боя, как будто это был костер, закат или водопад.

— Я знал, что понадобится, — задумчиво сказал он. — Кум, Антон Кузьмич, как интендантом стал в воинской части, так я за коллекцию принялся. Вдруг, думаю, война. У меня тут и НСВ, и АКМ, и СВД. Даже один ГП‑30 есть. Все списано, все по закону. НСВ — он чем хорош? Он хоть и старый, но скорострельность такая…

— Товарищ капитан, что вы наделали? — в ужасе произнес свидетель убийства Опушкин, на глазах превращаясь в соучастника массового убийства. — Они же нас теперь поубивают. А если не они, то нас посадят.

— Кто это нас посадит? — удивился Иванов.

— Ну кто, полиция…

— Кто? Наша полиция? Зачем им это нужно? Ты, Антон, образованный человек, но в этих вещах не разбираешься.

— Ну хорошо, но они — Аслан этот.

— Пусть сунутся. — Иванов погладил ветошью ствол крупнокалиберного пулемета НСВ.

— Господи, за что мне это?! — тоскливо воскликнул Антон. — Куда мне теперь?

— Оставайся, — предложил Иванов. — Мы теперь братья по оружию. Считай, вместе воевали, отражали вражескую атаку. Будешь у меня жить, вместе веселее. Деньги теперь есть.

— Ничего я не воевал! — возмутился Антон. — Не надо меня впутывать в этот геноцид! Я жертва обстоятельств.

— Ну смотри, как знаешь, — не стал спорить капитан, снял пулемет с козел и понес его в угол.

Антон судорожно размышлял, что же ему делать дальше. Домой возвращаться нельзя, там Аслан или его люди. К маме? Если они нашли его дома, то и у мамы найдут. Надо бежать, вот что. Жил до тридцати двух лет безмятежно, а теперь надо бежать. Но куда? За границу? Или отсидеться где‑нибудь, пока все не забудется?

Иванов поставил перед Антоном холщевый мешок. В нем лежали деньги из чемоданчика.

— Забирай половину, брат. У нас теперь все поровну.

У Антона не было сил спорить. Понимание того, что плохо, а что хорошо, стремительно исчезало. Если его честная попытка обратиться в милицию кончилась горой трупов, то что уж говорить о дважды украденных деньгах нечистого происхождения. Капитан взял корзинку, вытряс ее и стал перекладывать туда пачки евро.

— Вот, вроде половина, — сказал он, когда корзина наполнилась. — Погоди, мы это дело тряпочкой прикроем, вот так. Как будто с грибами.

Антон взял корзину. Деньги. Деньги — это хорошо. С деньгами можно исчезнуть. Сесть на какой‑нибудь поезд… Но не через поселок. О том, чтобы идти через поле боя, не могло быть и речи.

— А если я пойду через лес, то куда приду? — спросил он.

— Вот так, если прямо, километров через пять выйдешь к Ильичевским Заимкам.

Распрощавшись с капитаном Ивановым и с ужасом отвергнув предложенный самозарядный компактный пистолет Макарова, Антон вышел из сарая и углубился в лес.

15

Он не был в лесу давно. И лес производил странное впечатление. С одной стороны, он успокаивал. Невозмутимые деревья шумели о вечном, людские страсти были для них мелковаты. Вот так же по лесу ходили его предки, кто‑то с войны, кто‑то на войну, люди рождались и умирали, а лес стоял.

С другой стороны — чувствительную душу дизайнера интерьеров угнетал лесной беспорядок. Все вокруг было случайно и непродуманно — под ногами валялись ветки, шишки… Антон привык знать окружающую среду, названия и функции объектов, эту среду составляющих. В лесу все было непонятно. Кроме дубов, елок и сосен, он не мог идентифицировать ни одного дерева, а тем более куста. В голове был наготове список названий — осина, ясень, какой‑то даже можжевельник. И наверняка этот список соответствовал деревянным предметам вокруг. Но кто из них кто? Антону казалось, что он идет прямо. Но прошел час, за ним другой, а лес все не кончался. Он не спал предыдущую ночь, а последнее, что он съел, был бутерброд на бензоколонке рано утром. Телефон, в котором был компас, карта и часы, давно сел. Стоило сойти с проторенной дорожки, и природа в, казалось бы, цивилизованном и густо заселенном Подмосковье живо напомнила, кто здесь главный. И человек с корзиной денег ничего не мог ей противопоставить.

Антон заблудился намного раньше, чем признался себе в этом. Иногда ему казалось, что он уже шел здесь — какое‑нибудь поваленное дерево выглядело знакомым. Но проверить это было нельзя, деревья росли без штрих‑кодов и серийных номеров. Под ногами попадались ягоды и грибы без инструкции с неизвестным составом и сроком годности. В другой раз Антон бы начал волноваться, искать выход, но суточный лимит эмоций и инициативы был давно исчерпан. Он просто шел, а когда уставал, садился на пенек.

Аслан тоже устал. Он тоже не спал ночь, убил Вову, потерял деньги, двух своих лучших людей и двух новых — Диму и Алика. Аслан, подтверждая свою кличку, был в бешенстве и по дороге в местный стриптиз‑клуб «Нормалек», где у Красноогуреченских была штаб‑квартира, впал в истерику. Он матерился, рыдал и бился головой о переднюю панель «Мерседеса», рискуя привести в действие подушку безопасности.

За рулем сидел молодой Юра. Он был возбужден погоней, перестрелкой, кровью — всем тем, о чем он мечтал, когда хотел стать бандитом. Он уже думал, что этой мечте не суждено будет сбыться и вся жизнь так и пройдет в черном костюме с рацией, в разъездах со скучным Владимиром Петровичем, но жизнь сделала крутой поворот — теперь он один из легендарных красноогуреченских! И даже прошел боевое крещение. Однако новый шеф выглядел плоховато, и Юра попытался его утешить:

— Ну ладно, ладно, Аслан Зелимханович, что вы так… Ну, бывает, работа такая. Все будет хорошо.

Осознав, что его утешает малознакомый и совсем юный кент, Аслан постарался взять себя в руки.

— Я знаю, — сказал он, сморкаясь, — это все порожняк. Но ты понимаешь… как тебя зовут, брат?

— Юрой.

— Понимаешь, Юра, ничего не могу с собой поделать. Вот я сильный, ровный, уважаемый, да?

— Вы! Да вы же Асланчик Бешеный! Вас все боятся.

— Видишь. А иногда не могу сдержаться почему‑то. Знаешь, когда фильм про собаку смотришь и там хозяин умирает, начинаешь плакать, как женщина. Вот что мне эта собака? В гробу я ее видал! Все понимаешь, а плачешь. Так и тут. Понимаешь, что не надо реагировать. Но организм реагирует.

— Это эмоции, вызванные стрессом, — заметил Юра, который часто коротал ожидания своего бывшего шефа за чтением журналов.

— Стресс, да! Мне говорили. Этот стресс, я с ним не знаю что делать.

— Владимир Петрович, светлая память…

— Светлая, да, — отозвался Аслан.

— …он к психологу ходил, когда у него стресс был. Специальный такой психолог, для пацанов. Не западло к нему ходить. Владимир Петрович говорил, деньги нужны, чтобы решать проблемы. Если у меня психологическая проблема, говорил, я заплачу и не будет проблемы.

— Не западло, говоришь?

— Не, реальный психолог, ровный, к нему много наших ходит.

— Отвечаешь?

— Отвечаю.

Аслан поморщился при мысли о том, что кому‑то, пусть даже ровному и реальному, придется рассказывать о своем внутреннем мире. Откровенничать он умел только в молитве Аллаху, да и там разговоры в основном шли о бизнесе. Беседа с Юрой уже начинала тяготить.

— Ладно, подумаю, — сказал он. — Забудь пока.

Аслан вылез из машины, отпустил Юру и немного постоял перед дверью своего основательного дома, одного из самых больших в Красных Огурцах. Каждый раз, когда надо было войти домой и увидеть лица самых любимых людей, он немного преодолевал себя, как перед прыжком в холодную воду. Только одно небольшое усилие — и дальше все пойдет хорошо. Переход из уютной среды вымогательств и убийств в агрессивную атмосферу семьи давался в последнее время все труднее. Взяв себя в руки, он сложил на лице виноватую улыбку и открыл ворота.

Сусанна гремела посудой на кухне, из детской части дома доносились крики детей.

— Привет, — осторожно сказал Аслан, заходя на кухню, — вот и я…

Жена ожесточенно двигала кастрюлю по плите и не оборачивалась. Все восемьдесят килограммов ее тела испускали опасное напряжение, как неразорвавшаяся мина. Аслан осторожно чмокнул жену в потный валик затылка и сел за стол. Сусанна делала вид, что его нет.

— Эй, женщина! — полушутливо сказал Аслан. — Муж пришел. Обед давай.

— Муж?! — сдетонировала мина. — За что? Объясни мне, за что?!

Она обернулась, уткнула мощные руки в бока и впилась в мужа взглядом, как будто действительно ждала ответа.

— За что мне это? Объясни мне, что я сделала в жизни плохого, что Бог меня так наказывает? — Она мокрым шлепком прихлопнула лицо ладонью. — Господи! Когда же! Это! Кончится!

Дома все как обычно, подумал Аслан. Сусанна уже несколько лет существовала в режиме перманентного эмоционального взрыва. Этот взрыв вопреки законам физики был устойчивым явлением, со своей устойчивой логикой. В эпицентре находилась она, Сусанна, которая больше не может так жить. Катализатором этого феномена служил Аслан. Считалось, что он мучает Сусанну и испортил ей жизнь. Внутри взрыва Сусанне жилось не так плохо, жертва, которую она каждый день приносила, состоя в браке с Асланом, стала ее призванием, то есть дарила смысл и занимала время. Мучился же в основном сам Аслан.

— Что ты орешь? — привычно осведомился он.

— Что я ору? Тебя не было целые сутки! Где ты был?

— Работал…

— Знаю я твои работу! — Женщина‑взрыв тем не менее поставила перед мужем тарелку супа. — Убил кого‑нибудь?

— Сусанна…

— Или с очередной шлюхой?..

— Никого я убивал! И не было никаких шлюх.

— Поклянись!

— Клянусь.

— Поклянись детьми!

В этот раз детьми поклясться Аслан не мог по обоим пунктам обвинения. Он бы с удовольствием поклялся Сусанной или ее мамой, но дети… Аслан чувствовал, как на него снова надвигается стресс. Он машинально достал пистолет и передернул затвор.

— Ты что же, демон, мозгами со своими проститутками расплатился, а? — взвопила Сусанна. — Сколько раз говорила не доставать эту пакость в доме! Убери, пока я тебе в голову не воткнула.

Сусанна выглядела как женщина, которая действительно может результативно воспользоваться огнестрельным оружием как холодным. Аслан убрал пистолет, посмотрел на тарелку дымящегося хаша, стукнул кулаком по столу и встал из‑за стола.

16

Уже темнело, когда, пережив несколько приступов отчаяния и апатии, Антон увидел избушку. Она стояла на поляне и была настолько крупным представителем семейства избушек, что ей скорее подходило определение «избища» — двухэтажная, с пристройками и навесами. Но дымок из массивной трубы, желтый свет в окнах и чернеющий вокруг сказочный лес заставили Антона пробормотать «избушка». Лес увел его из обжитого двадцать первого века в дебри прошлого, сделал из него странника и теперь подсовывал ночлег.

Антон осторожно подошел к избушке, втянул носом запах жилища — дыма и еды. За ужин и постель он готов был предоставить себя на съедение ведьме, лешему и любому другому маргиналу, занимавшему эти хоромы.

— Хозяева! — крикнул он. — Есть кто дома?

Тяжелая дверь со скрипом раскрылась, но вместо ожидаемой Бабы яги на крыльцо вышла девушка в свитере поверх сарафана.

— Извините, — начал Антон, — я заблудился. Не подскажите, как мне пройти… куда‑нибудь?

— Куда‑нибудь? — хихикнула девушка. — Куда‑нибудь вы уже пришли. Дееед!

На крыльце появился аккуратный старичок в валенках и черно‑красной клетчатой рубашке, заправленной в спортивные штаны. На большом носу его сидели большие очки в толстой оправе.

— Ты кто, мил человек? Откуда и куда идешь? — нараспев проговорил дед, спускаясь с крыльца.

— Да вот, заблудился. Шел из Красных Огурцов в Ильичевские Заимки по лесу…

— А вы сами откуда? — спросила девушка.

— Из Москвы… — Антон смутился. Ему показалось, что в этих обстоятельствах быть москвичом как‑то не очень прилично.

— Да, занеслооо, — протянул дед. — До Заимок тут еще топать и топать. Да ты заходи!

— Мне неудобно, — бормотал Антон, заходя.

— Давай, давай, — ласково подгонял дед. — Накормим, напоим, спать уложим. Слава науке, не хуже, чем в гостинице.

Дом произвел на Антона совершенно завораживающее впечатление. Предметы деревенского быта соседствовали тут с неожиданными чудесами техники. Под потолком висели пучки трав, обдуваемые маленькими вентиляторами, что создавало в избе удивительную шумо‑обонятельную атмосферу. В гостиной, которую Антон, подумав, назвал про себя горницей, высилась гигантская печь, от нее по стенам змеились медные трубки, а над печной заслонкой Антон заметил набор датчиков со стрелками, вделанных в штукатурку. От кресла‑качалки тянулись провода, между окон висели коробки с мигающими индикаторами. Антон подумал, что если в наше время и есть колдуны, то их жилище должно выглядеть именно так.

Обитатели дома, дедушка по имени Степан Трофимович и его внучка Дуня, проявили такую активность, как будто последние десять лет только и ждали появления голодного и уставшего москвича. Дуня, отправив Антона умываться и удивляться сенсорной регулировке горячей и холодной воды, успела за пять минут полностью уставить стол тарелками со снедью. Возможно и даже наверняка это говорили голод и усталость, но Антону показалось, что он никогда еще не ел такой вкусной картошки с грибами, не пил такой чистой воды и не сидел на таком мягком диване. Хозяева много говорили, смеялись, обильно употребляя уменьшительно‑ласкательные суффиксы — «снимайте ботиночки, возьмите еще картошечки, сейчас принесу вилочку». Антон даже не отказался от «рюмочки водочки». Конечно, им тут скучно живется, изголодались по общению, думал он. Кошмар, если вдуматься, жить в такой дыре, а они ничего, веселые. В этом что‑то есть.

Дед рассказывал про свой дом, богато формулируя, особенно когда речь шла о технике и сельском хозяйстве. Видно было, что человек образованный.

— Вы кто про профессии? — спросил Антон.

— Я — изобретатель, — приосанившись, отвечал Степан Трофимович, как видно, любивший этот вопрос. — У меня пятьдесят четыре официальных патента! Электромеханика, электроника, просто механика. Работал в Москве, в НИИ машиностроения, потом на пенсию вышел, сюда переехал, но дела своего не бросаю! Тут все — моих рук дело. Полное самообеспечение — электричество, водоснабжение. У меня мастерская — загляденье. Да я покажу.

Пришлось посмотреть и мастерскую — отдельную постройку, тоже бревенчатую, солидную. Хороша была мастерская — столы, верстаки, батареи инструментов, понятных и непонятных. Круг интересов хозяина был весьма широк: тут были и тиски, и рубанки, и осциллографы, и токарный станок, и пробирки. Недремлющий дизайнерский мозг выдал Антону термин «стимпанк». Он давно мечтал оформить что‑нибудь в этом экстравагантном стиле.

— А вот моя гордость, дело всей жизни. — Дедушка откинул покрывало с чего‑то похожего на напольные весы с колесом. — Это прялка! Я назвал ее «Россия Великая». С гироскопической роторной тягой!

— Я не очень разбираюсь в прялках… Но выглядит впечатляюще.

Деревянная прялка с колесом, тросиками и шестеренками сияла лакированными боками в электрическом свете. Все плоскости ее были разрисованы цветами, конями и звездами, чем делали «Россию Великую» похожей на помесь орудия пыток и палехской шкатулки. Дав Антону полюбоваться, дед выключил свет и повел его обратно в дом.

— И знаешь, какая у меня мечта? Подарить прялку «Россия Великая» Якубовичу на «Поле чудес». Чтобы стояла у него в музее… Конечно, это чистое искусство, механические прялки сейчас никому не нужны. Но для тех, кто понимает… Леонардо да Винчи бы понял. Циолковский бы понял. Ну и Якубович, конечно, поймет, он ведь все понимает…

Антон припомнил усатое лицо Якубовича, который уже почти полвека крутит барабан, и внутренне согласился, что, наверное, после стольких лет на «Поле чудес» он уж действительно все понимает.

Дуня смеялась, когда Антон рассказывал о Москве, объяснял, что такое дизайн интерьеров и почему он в кроссовках. Ей был двадцать один год, и вся она была под стать дому — ловкая, здоровая, с ямочками на щеках. Если ее накрасить, да причесать, думал слегка захмелевший Антон, да приодеть…

От предложения «сходить в баньку» Антон никак не мог отказаться, хотя баню не любил. Во‑первых, давно надо было помыться, во‑вторых, дед с таким энтузиазмом тер ладоши, когда говорил о баньке, так красиво произносил «теплопроводность бруса», что Антон сказал: «Банька — отлично!»

И тут все прошло как в городской фантазии про деревню — березовые веники, хвойное масло, кадушки с ледяной водой. Дуня без церемоний суетилась в предбаннике в мокрой белой сорочке, чем смущала Антона и от этого очень мило смущалась сама.

Последним пунктом программы «русское гостеприимство экстра плюс» значилось распитие наливки после баньки у костра.

Антон, завернутый в плед, уже позабывший, кто он и как он сюда попал, смотрел то на мечущееся пламя костра, то на звезды, совершенно разомлев.

— Ты добрый человек, — задумчиво произнес дедушка. — Хороший. Я это сразу почувствовал.

— Я обычный, — вяло возразил Антон.

— Ты сам себя не знаешь, а я — я все чувствую. Я в глубь вещей могу смотреть.

— Ну, вам виднее. Раз вы говорите — значит, я добрый человек.

— Почему ты думаешь я сюда переехал? Здесь места особые. Еще после войны были секретные исследования, тут энергетическая аномалия, место силы. Тут у человека открываются такие способности, что он и не подозревал. Я когда тут поселился, у меня изобретения прямо поперли, один ресивер мой двухфазный сколько шуму наделал…

Дед замолчал, улетев мыслями куда‑то далеко, в мир ресиверов и энергий.

— В каждой жизни, Антон, должен быть высший смысл. Миссия у нас у каждого. А разглядеть ее только тут и можно.

Антон попытался, пользуясь случаем, разглядеть свою миссию. «Вот делаю я людям дома, а они потом в них живут. — подумал он. — Правда, потом опять ремонт затевают и все переделывают, так что только на фотографиях интерьеры и остаются. Как повар — создал шедевр, его съели и забыли. Вот такая миссия. Хотя больше похоже на обычную работу…» Больше ничего умного в усталую голову не приходило.

— А у вас какая миссия, Степан Трофимович?

— Так я ж и говорю — прялку Якубовичу подарить.

— Как‑то это несерьезно для миссии.

— Это так кажется, если не знать, как мир устроен. Но когда она у него в музее встанет, тогда путь мой на земле можно считать пройденным не зря. Это как замковый камень — сам по себе ничто, но всю конструкцию держит. Вот ты думаешь, у тебя какая миссия?

— Не знаю, — признался Антон. — Я просто живу, работаю…

— Хочешь узнать?

— Конечно хочу.

— Но это большое знание, и оно меняет человека. Да и не за один раз оно приходит, нужно несколько раз.

— Несколько раз чего?

— А это самое важное. Земля тут, я тебе говорил, особая. И все, что на ней ни произрастает, тоже особое. Но главное здесь знаешь что?

— Что?

— Грибы! Я долго тут по лесам ходил, изучал. Маленькие такие, черные невзрачные грибочки. Но если с ними подружиться, они тебя пропустят туда, где все ответы есть.

«Вот те раз, — подумал Антон, — а дед‑то наркоман. То‑то я смотрю, он какой‑то странный. Прялка, Якубович… Кто бы мог подумать! А еще говорят, наркомания молодеет…»

— Вот они, мои помощники, — ласково произнес дед, доставая из‑за пазухи сверток. — Ты готов, Антон, войти туда?

— Чего‑то я устал, Степан Трофимович, я пропущу.

— Ну смотри, когда будешь готов, сам почувствуешь. А я схожу, посмотрю, что там нового.

С этими словами он закинул в рот щепотку каких‑то ошметков из свертка и стал жевать с закрытыми глазами.

— Пойду я, пожалуй, — сказал Антон, вставая, — спать хочется.

— Я тоже скоро лягу, — пробормотал дедушка. — Ты очень добрый человек, Антон, ты сам этого не знаешь…

В голове шумело, и, едва добравшись до комнаты, которую ему отвели, Антон повалился на кровать и отключился. Последней его мыслью было «я — добрый человек».

17

Следующее утро тоже застало Аслана в отчаянной попытке расслабиться. Для этой цели он вызвал Юру и поехал к настоящему мужскому психотерапевту — Борису Александровичу Харченко по кличке Боря Психолог.

Как и многие его коллеги, Борис Александрович увлекся психологией, чтобы разобраться в себе. Так же как и у многих его коллег, психология была не первой его профессией. Но в отличие от подавляющего большинства коллег Борис Александрович пришел в психологию не из гуманитарной или технической сферы, а из тюрьмы. В тюрьме он провел полтора года в ожидании приговора по сфабрикованному делу о якобы нанесенных телесных повреждениях средней тяжести предпринимателю Козлову Н. И. Потерпевший имел связи в милиции. Бригада «Новогиреевских», членом которой работал тогда Борис Александрович, тоже имела связи в милиции. Дело развивалось неспешно, как шахматная партия по переписке. Стороны делали ходы, на доске возникали и пропадали фигуры адвокатов, милицейских чинов, криминальных авторитетов. Результатом стала ничья — дело закрыли, но подозреваемый Харченко Б. А. все же провел в следственном изоляторе порядочно времени, что и являлось изначальной целью мстительного предпринимателя Козлова Н. И.

В изоляторе было скучно и почему‑то нервно. Раньше Боре Самосвалу (именно так в то время звали Бориса Александровича) как‑то не приходилось нервничать, и от скуки он принялся себя анализировать. С непривычки быстро зайдя в тупик, он совсем уже было решил бросить это бесперспективное занятие, но наткнулся в тюремной библиотеке на брошюру «Эндогенный стресс — выход есть!» американского психолога Кауфмана. С интересом узнав из брошюры, что у всех его неопознанных и безымянных томлений есть названия вроде «тревожно‑фобические состояния» или «дисфория», Боря продолжил самообразование. За полтора года он перечитал всех популярных авторов‑психологов от Адлера до Ярошевского и вышел на свободу другим человеком.

Без отрыва от преступной деятельности он закончил вечернее отделение психфака МГУ, заработал новую кличку и стал потихоньку обрастать клиентурой. Криминальная среда оказалась неиссякаемым источником неврастеников, биполярников и депрессивных. Пацаны и психотерапевты до появления Бориса Александровича обитали в непересекающихся пространствах, и консультации стали приносить существенный доход. Он ушел из бригады и открыл кабинет — вначале в Текстильщиках, а потом переехал на Таганку. Сходить побакланить с Борей Психологом считалось не зазорным и даже модным. Он не проводил психотерапевтических бесед, он «решал вопросы».

Аслану сразу понравился кабинет — прокуренный тесный подвал без окон, тренажер‑бабочка, стойка с гантелями, плита, кухонный стол с парой стульев, тележка с напитками, на бетонных стенах плакаты с культуристами. Настоящая мужская берлога, настраивающая на задушевный разговор. Боря Психолог, в подтверждение своей бывшей кликухи Самосвал, был лыс и могуч. Татуировки выдавали в нем уважаемого человека, а майка и спортивные штаны приглашали к неформальному общению. Очки намекали на то, что общение будет еще и вдумчивым.

— О, кого я вижу, — радостно воскликнул Боря, возясь у плиты с чайником, — сам Асланчик Бешеный! Почет и уважение!

Он вытер ладони полотенцем и сильно пожал Аслану руку.

— Чайку?

— Нет, чайку не надо, — сказал Аслан, оглядываясь. — Хорошо тут у тебя, уютно.

— По пятьдесят?

— Это можно.

Аслан уселся на стул, Боря поставил на стол два стакана, бутылку «Столичной», деловито разлил.

— Ну, чтобы все было гладко. — Психотерапевт выпил, закурил, положил ногу на ногу и стал покачивать шлепанцем на заскорузлой стопе. — Рассказывай, Аслан, че как.

— Тут такое дело… Короче, стресс замучил. Я быченый стал, а это нехорошо. Работе мешает.

Пациент рассказал про то, как сгоряча положил Вову и потом был стресс, про то, как сгоряча посягнул на его вдову, про «затмение мозга» с криками и слезами в машине после перестрелки. «Приступы неконтролируемой ярости, — мысленно фиксировал Боря Психолог, — сексуальная агрессия, чувство вины, истероидные проявления». Ему приходилось все запоминать, потому что клиенты с подозрением относились к любым записям.

— Ну что ж, — сказал Боря, когда Аслан иссяк, — есть у тебя, Асланчик, кое‑какие проблемки, но мы их решим. Нам по жизни парят мозг шилохвостки и волчицы. Но есть у каждого мужчины одна самая главная женщина — его мама, согласен?

— Согласен, — тихо проговорил Аслан.

— Расскажи мне про свою маму, брат…

Антон проснулся в упоительной обстановке пахучего дерева, стеганого ватного одеяла, тикающих напольных часов и секунд тридцать нежился и потягивался, пока не вспомнил печальные обстоятельства, которые привели его сюда. Вот черт, подумал он, что же мне теперь делать? Надо было бежать или прятаться, но куда? Остаться бы здесь до конца лета. А что? Можно заплатить дедушке, как там его зовут… Только предупредить маму. По сравнению со смутным планом побега за границу, этот выглядел хотя бы понятным.

Одежда, которую он положил накануне на стул, исчезла вместе с нижним бельем. Завернувшись в одеяло, он прошел в столовую и увидел Дуню. При дневном свете она выглядела еще очаровательнее. Дуня месила тесто.

— Вы проснулись, — всполошилась она, — а я одежду вашу постирала, а принести забыла! Я мигом!

Через пять минут Дуня уже разливала чай, а одетый Антон сидел за столом и заигрывал с ней.

— А что, Дуняша, жених у тебя есть?

— Да откуда тут женихи, — моментально краснея, отвечала внучка, — да и некогда мне глупостями заниматься.

— Что ж ты, замуж не хочешь?

Дуня завела глаза к потолку и, протирая тарелку полотенцем, честно подумала несколько секунд над этим вопросом.

— Хочу, наверное.

— Ты невеста завидная, — продолжил Антон, уже чувствуя, что пора заканчивать этот пикантный разговор. — Моей маме бы очень понравилась.

— Вы что, сватаетесь ко мне? — прыснула Дуня.

Какую ахинею я несу, подумал Антон. Зачем я дразню это юное создание? Затем, что она меня смущает своими ямочками на румяных щеках, ответил он сам себе и поспешил сменить тему:

— А где дедушка? Мне поговорить с ним надо.

— Да в мастерской, наверное, или на дворе. Я его сегодня еще не видела, он не любит, когда я его беспокою по утрам.

Антон вышел на двор. Дедушка сидел на том же месте, где они вчера расстались, и, похоже, о чем‑то думал, закрыв глаза.

— Доброе утро, Степан Трофимович, — решительно начал Антон. — А мне с вами надо поговорить.

Вдоль ухоженной грядки рывками выхаживал петух, патриотичные березки усердно шелестели листвой, от потухшего костра тянуло дымком. Да, остаться здесь, среди этой идиллии, каждое утро смотреть, как Дуня месит тесто, по вечерам ходить в баню…

— Степан Трофимович, — позвал Антон, подойдя к дедушке.

Тут Антон заметил, что Степан Трофимович сидит не только в той же рубашке и валенках, что и вчера, но и в точно такой же позе на том же самом шезлонге. Казалось, что почтенный наркоман‑изобретатель так и не вставал со вчерашнего вечера. Антон легонько потряс его за плечо, и дедушка сполз набок. Он был совершенно и недвусмысленно мертв.

18

— Говорила я ему, — шмыгала носом Дуня, — грибы эти проклятые до добра не доведут. А он все — «портал», «портал»…

После первого шока, Дуниных криков и неумелой самодеятельной реанимации прошло полчаса. Рыдания перешли во всхлипывания, дедушка лежал на траве, накрытый простыней, Антон в растерянности стоял рядом.

— Знала, что этим кончится, — причитала Дуня. — Уж и на «скорой» его два раза увозили, да он упрямый.

— Господи, что же делать‑то? — пробормотал Антон.

— Дед говорил: «Как я помру — первым делом открой завещание». Открывать?

— Открывай…

Дуня сбегала в дом и вернулась с солидным конвертом. На лицевой стороне его значилось: «Открыть сразу после моей смерти». Она протянула завещание Антону:

— Откройте, мне боязно.

Антон вздохнул, открыл конверт, достал несколько страничек с рукописным текстом и принялся читать вслух. Вот что было написано в завещании:

«Я, Степан Трофимович Коробкин, находясь в здравом уме и твердой памяти, составил настоящую инструкцию по обращению с моим телом после моей смерти, а также по обращению с моей внучкой Авдотьей Андреевной Коробкиной. Читающий данную инструкцию принимает на себя обязанности моего энергетического наследника и должен исполнить все ее пункты в точности.

Инструкция

1. Вначале надлежит убедиться в том, что я мертв. Данная процедура подразумевает наружный осмотр моего тела и проверку пульса. В случае отсутствия пульса я должен быть признан мертвым. Запрещается проводить реанимационные мероприятия, в частности дефибрилляцию, искусственное дыхание, уколы адреналина и пр.

2. Запрещается вызывать врачей и милицию для освидетельствования.

3. Далее надлежит незамедлительно приступить к погребальной процедуре, а именно:

3.1. Переложить мое тело в погребальную ладью, которая стоит в большом сарае на колесной платформе.

3.2. Убедиться, что в ладье наличествует сопроводительный инвентарь (см. Приложение 1).

3.3. Выкатить колесную платформу с ладьей из сарая.

3.4. Транспортировать колесную платформу с ладьей и моим телом в ней к реке (см. Примечание 1).

3.5. Завезти платформу в воду до глубины около 0,5 м, спустить ладью путем отсоединения левого и правого фиксаторов на краях платформы.

3.6. Отпустить ладью по течению.

4. По окончании погребальной процедуры энергетический наследник должен принять на себя следующие обязательства:

4.1. Доставить прялку „Россия Великая“ ведущему программы „Поле чудес“ Якубовичу Л. А.

4.2. Позаботиться о моей внучке Коробкиной А. А., по возможности в кратчайшие сроки выдав ее замуж.

Приложение 1

Список сопроводительного инвентаря погребальной ладьи:

Одеяло — 1 шт.

Весла — 2 шт.

Бутылка воды — 1 шт.

Примечание 1

Колесная платформа для транспортировки погребальной ладьи сконструирована таким образом, что даже при максимальном весе тела (до 100 кг) транспортировка по ровной горизонтальной поверхности (в частности, по тропинке, ведущей к реке) легко выполняется физическими усилиями одного человека, применение гужевой или моторной тяги не требуется».

Документ заканчивался числом годичной давности и подписью. Антон дочитал его вслух до конца и с ужасом посмотрел на Дуню. Если утверждение о твердой памяти автора не вызывало сомнений, то пассаж о его здравом уме выглядел спорным.

— Все? — спросила она.

— Все.

— Ну, понятно в принципе. Я видела платформу и ладью в сарае, думаю, у нас получится.

— Дуня, так нельзя! Надо вызвать милицию, не знаю там, «скорую»… оформить все как полагается… Это какой‑то бред — ладья… И еще… Я ничего не хочу сказать, ты девушка красивая и все такое, но что значит «выдать замуж»?

— А то и значит, что раз это дедова последняя воля, значит так тому и быть.

— Послушай, Дуня… — Антон мучительно пытался собраться с мыслями. — Ты, твой дедушка… Вы — хорошие люди… Были… Некоторые из вас были…

Дуня всхлипнула.

— Я не это хотел сказать! Это твое дело, как хоронить деда. Но я, в общем, посторонний человек. Я бы хотел помочь, но это как‑то незаконно, а у меня и так… Черт! Я даже не могу вызвать милицию…

— Вы уйдете, да?

— Не прямо сейчас, но да. Мне надо идти, — с трудом выговорил Антон. — Прости…

— А как же я?

— А ты… у тебя же есть тут кто‑то… — Антон огляделся. Вокруг недружелюбно густел лес. — У тебя что, совсем никого нет?

— Одна я теперь, — сказала Дуня. — Родители давно на самолете разбились, только дед у меня и был. Не бросай меня, Антон! Я одна пропаду.

— Нет, Дуня, не проси. У меня сердце разрывается. Но сама посуди, куда я тебя возьму? Мы чужие люди… И ты все же не ребенок, как‑нибудь справишься тут.

— Значит, не возьмешь?

— Нет, Дуня, прости.

Дуня шмыгнула носом и сказала, глядя в небо:

— Значит, ошибался дедушка, когда говорил, что ты добрый человек…

19

Аслан явился в подвальный кабинет Бори Психолога в состоянии стресса, а шестьдесят минут (и десять тысяч рублей) спустя покинул его умиротворенным и гармоничным, как йог. В сущности, его случай был довольно заурядным для такого специалиста, как Борис Александрович. Более того — типичным. Если бы не поток клиентов с немотивированной агрессией, на подвальный кабинет можно было бы вешать замок. Первый же прием из арсенала НЛП — перевод из актуального состояния (АС) к желаемому состоянию (ЖС) по методу изменения метафоры дал, хотя и не сразу, отличный результат. АС психотерапевт при помощи пациента определил как «бычку». В качестве ЖС был выбран «спокойняк». Борис Александрович попросил Аслана закрыть глаза, представить себе «спокойняк» и описать его. Аслан стал яростно жмуриться.

— Ну что там, брат, что видишь? — бархатным басом спрашивал терапевт.

— Вижу! — отвечал пациент. — Вижу спокойняк!

— Какой он?

— Не знаю, брат. Просто вижу его.

— Может быть, это берег моря?

— Почему берег?

— Не важно, не отвлекайся. Может быть, зеленый луг?

— Какой луг, слушай?

Борис Александрович вздохнул.

— Открой глаза, Аслан. Послушай. Нужно представить что‑то, что ассоциируется у тебя со спокойняком.

— Как это?

Вот именно поэтому Боря Психолог и брал вдвое больше среднего московского психотерапевта. Он начал приводить распространенные метафоры спокойствия, описанные в психологической литературе. Но ни лес, ни море, ни сад, ни даже горы не показались Аслану достаточно спокойными образами.

— Давай так, — предложил Боря, вытирая пот с шеи. — Я буду называть слова, а ты будешь говорить, что тебе кажется спокойным.

— Делай, — согласился Аслан.

— Вода.

— Нет.

— Кошка.

— Нет.

— Шашлык.

— Какой?

— Любой.

— Любой — нет.

— А какой — да?

— Никакой. Шашлык хорошо кушать, а ты хочешь спокойное слово. Нет, давай дальше.

— Снег.

— Нет.

— Солнце.

— Нет.

— Часы.

— Дворец!

— Что дворец, Аслан?

— Дворец хрустальный, — глядя в бетонный потолок, мечтательно произнес Аслан. — Красивый, спокойный…

— Закрывай глаза, брат, закрывай! Рассказывай.

Вот так не сразу, но все же удалось Боре расшевелить подсознание трудного клиента и выудить из него тайную фантазию о хрустальном дворце, метафору «спокойняка». Откуда она взялась там, из какой сказки? Месяцы классического психоанализа, возможно, могли бы дать ответ и на этот вопрос, но чем нравилось Боре НЛП, так это быстрым эффектом. Аслан, не открывая глаз, описал башни и стены, фонтаны и деревья, арки, минареты и окошки. Весь архитектурный и садово‑парковый ансамбль почему‑то оказался выполнен из прозрачнейшего хрусталя, имел голубоватый отлив и мелодично звенел. Аслан по мере описания метафоры ощутимо расслабился, откинулся на спинку стула, кулаки его разжались, в глубине бороды зашевелилась улыбка. Боря мысленно поздравил себя с профессиональной победой. Побродив вместе с клиентом по виртуальному дворцу, посидев у хрустальных фонтанов, полюбовавшись совершенно пустыми окрестностями с хрустальной башни, терапевт попросил пациента хорошенько запомнить эту ситуацию и разрешил ему открыть глаза.

— Как сам, братюня?

— Уах! — только и сказал Аслан.

— Теперь смотри короче. Как только кинет в бычку, морозишься, закрываешь глаза и начинаешь ходить по дворцу, водить жалом, как мы сейчас. Вспоминай в подробностях башни, фонтан, всю ботву. Сразу отпустит, отвечаю.

По правилам клиенту нужно было сейчас установить кинестетический якорь — какой‑нибудь физический объект, вызывающий правильные ассоциации и помогающий войти в ЖС. Боря любил использовать в качестве якорей мелкий спортивный инвентарь — шайбы, кистевые эспандеры, теннисные мячи. Он полез было в тумбочку, но вспомнил, что отдал последний якорь, кажется, это была шайба, одному видному положенцу из Балашихи с редким фоническим неврозом — хрематофобией, боязнью прикасаться к деньгам, сильно мешавшей его работе хранителя общака. Аслан пребывал сейчас в самом что ни на есть ЖС, и его надо было быстро заякорить. Боря огляделся в поисках подходящего объекта и нашел его.

— Держи, — сказал он, протягивая Аслану бейсбольную биту.

— Зачем это?

— Держи, держи. Нравится?

— Нормал бита.

— Почувствуй ее, брат. Видишь, какая она твердая, сильная и спокойная? Носи ее с собой. Когда захочешь войти в свой дворец, потрогай ее, четче получится. Мы назовем ее Бита Спокойствия.

Конечно, для якоря бита была излишне громоздким объектом, но ничего лучшего под руку не подвернулось. Сойдет, подумал Борис Александрович. Аслан повертел биту в руках, закрыл глаза и улыбнулся.

— Благодарю, — сдержанно произнес он, расплатился и вышел на улицу.

Так хорошо Аслану не было давно. Сердце билось медленно, шея стала мягкой. Он с наслаждением втянул носом миазмы Нижегородской улицы и подставил усталое лицо солнцу. Осторожная ревизия привычных раздражителей принесла приятный сюрприз — ни коллеги, ни конкуренты не вызвали в душе ненависти. Осмелев, Аслан подумал о самом страшном — жене и детях. В челюсти возникло напряжение. Он быстро сжал в руках Биту Спокойствия и зажмурился. Твердая деревянная лакированная тяжесть биты каким‑то чудом визуализировалась в хрустальном пейзаже, перед его внутренним взором из голубой дымки встали прозрачные башни и минареты. Челюсть обмякла. В последний раз так спокойно Аслану было три года назад, когда после стычки с каким‑то дохарями в ночном клубе он уже на добивосе сломал руку и приехавший врач вколол ему болеутоляющее. Наивысшее блаженство — это первый момент после боли. Как, должно быть, кайфовали его должники, когда после конструктивной беседы он разжимал тиски, зажавшие пальцы… Поеду домой, решил Аслан, помирюсь с Сусанной.

20

Ладья оказалась обыкновенной лодкой из ПВХ, аляповато разрисованной все теми же цветами и лучами. Причем, судя по тому, что Антон испачкался краской, разрисованной совсем недавно. От колесной платформы Антон тоже ожидал большего, учитывая масштабы изобретательского гения покойного. Это была довольно обычная тележка для лодки на четырех колесах. Погрузив тело дедушки в садовую тачку, Антон без особых усилий докатил ее до сарая, переложил усопшего в погребальную ладью и сверился с бумажкой. Сопроводительный инвентарь был на месте, согласно списку. Бутылка воды, одеяло — Степан Трофимович в своем загробном существовании определенно собирался обойтись без мещанских замашек викингов или индейцев, как будто его ждала не дорога в вечность, а поход за грибами.

Антон старался не думать о последствиях своего эмоционального порыва исполнить последнюю волю изобретателя. У этого поступка не было ни одной рациональной причины, он просто понял, что это тот самый случай, когда иначе поступить нельзя. Просто нельзя, если ты считаешь себя порядочным человеком. Да и просто человеком. К тому же будущее сейчас виделось ему таким туманным, что девушка и прялка вряд ли могли еще сильнее усложнить ситуацию. События в последние дни взяли моду случаться сами, не советуясь с Антоном. Оставалось повиноваться течению жизни.

Дедушкины расчеты пока были верны — платформу удалось вытолкать из сарая на тропинку, ведущую в лес.

— У вас тут река есть? — спросил Антон. — Что‑то я не видел, пока плутал.

— Значит, не нужна была тебе река, — объяснила Дуня. — Лес хотел тебя к нам привести и привел.

— А, значит, это лес хотел! Что‑то я не заметил. По‑моему, он хотел, чтобы я заблудился, лег спать на землю и проснулся с пневмонией. Ну, мне так показалось…

— Лес испытывал тебя.

— Испытывал… Ты ему передай, что у меня все порядке и совершенно не обязательно было тратить на меня время. У него наверняка и без меня куча дел — грибы, муравьи, фотосинтез, кислотно‑щелочной баланс почвы…

— Я бы не шутила про лес, когда по нему иду. Он все слышит.

Антон хотел отпустить еще какую‑нибудь едкость в адрес леса, но вдруг почувствовал, как будто все эти деревья, устремленные в небо, действительно смотрят на него и внимательно слушают. Кроны шумели как‑то неодобрительно, захотелось говорить шепотом.

— Так что, по этой тропинке, что ли? — спросил Антон тихо.

— По ней. Как раз дойдем до речки.

— Как называется речка‑то? — Антон навалился на тележку, она поддалась и покатилась почти сама, хрустя ветками.

— Черная называется.

Минут через пятнадцать лес расступился и они оказались на пологом берегу реки. Черная — шириной с Кутузовский проспект — сонно несла свои воды, раздвигая лес и не нарушая первозданной тишины. Только тропинка свидетельствовала о присутствии здесь человека, Антону показалось, что они не в Подмосковье, а где‑нибудь в Сибири. В торжественной тишине они подтолкнули колесную платформу к воде, она погрузилась по самые колеса и стала. Сверившись с инструкцией, Антон отсоединил фиксаторы, погребальная ладья соскользнула по полозьям в воду и торжественно закачалась. Дедушка, лежащий в лодке, закачался вместе с ней, жутковато кивая головой. Дуня и Антон в резиновых сапогах стояли в воде. Дуня посмотрела на Антона, он понял, что миссия энергетического наследника требует от него сказать что‑то важное и отпустить ладью по течению, как бы дико это ни выглядело глазами городского жителя средних лет без вредных привычек.

— Степан Трофимович мне сказал вчера, что я хороший человек, — начал он. — И думаю, он имел право судить, потому что сам был хорошим человеком. Он прожил свою жизнь не зря. Он был созидателем, что большая редкость в наше время. Он пришел в этот мир и сделал его чуть лучше. Сейчас он уходит. Но мир и мы с тобой, Дуня, его не забудем.

— Про энергетического наследника скажи, — шепотом подсказала Дуня.

— И я, — повышая голос, очевидно, чтобы лес хорошо расслышал, сказал Антон, — горжусь тем, что Степан Трофимович выбрал меня своим энергетическим наследником. Я обещаю исполнить его волю. Да будет так. Слава науке!

В некотором удивлении от собственной речи Антон сильно толкнул лодку, и она медленно поплыла вместе со своим колеблющимся отражением по зеркальному полотну реки. Дуня заплакала, Антон обнял ее и стал гладить по голове, стесняясь двух слезинок, катившихся по щекам.

К полудню стало припекать. Антон ковылял по дороге через поле, левую руку оттягивала корзинка с деньгами, на правое плечо давила прялка «Россия Великая». Дуня семенила рядом со старым саквояжем. Чем дальше отходили они от места силы, тем более нелепым казалось Антону все произошедшее. Неужели от того, что он поддался сентиментальному порыву, теперь нужно всерьез считать себя ответственным за эту прялку и за эту Дуню? Одно дело — эмоции на похоронах, а другое — обычная жизнь. Однако со стороны все выглядело именно так — прялка лежала на плече, а Дуня шла следом, глядя под ноги и не особо волнуясь, куда именно они идут. Она явно настроилась начать новую жизнь под крылом Антона и по этому поводу даже принарядилась и накрасилась, чем тут же развеяла свое обаяние невинной простой красоты. С синими веками, алыми губами, в мини‑юбке, белой блузке и туфлях на каблуках Дуня выглядела как ученица швейного техникума, готовая пуститься во все тяжкие на совместной дискотеке с токарно‑фрезеровочным техникумом. Не хватало только банки джин‑тоника и сигареты. Когда она вышла в таком виде из дома, Антон, все еще подавленный церемонией, попытался было сказать, что такой наряд как минимум не практичен для дальней дороги, а как максимум просто ужасен, но Дуня только пожала плечами.

По крайней мере так показалось тогда Антону. На самом деле это замечание произвело на Дуню большое впечатление. И как ни странно, впечатление положительное. Но она скрыла от Антона свои чувства, поскольку вообще скрывала очень и очень многое. Ведь пару месяцев назад, на Дунин день рождения, у нее с дедушкой произошел один разговор…

21

Был пасмурный апрельский вечер. Снаружи лес застыл в позе ожидания весны, снег уже сошел, а голая земля все ленилась стряхнуть холодное оцепенение. Тем уютнее было внутри, у глухо гудящей печки, за праздничным столом.

— Вот тебе и двадцать один… — сказал дедушка, разрезая черничный пирог. — Как время летит!

Дуня, сидевшая с ногами на диване, попыталась осмыслить эту дату, но поняла, что не испытывает никакого трепета по поводу двадцать первого дня рождения. По крайней мере год назад, когда изменилась первая цифра в двузначном числе лет, это было что‑то особенное. А сейчас… двадцать, двадцать один — какая разница, новый десяток уже разменян, а до следующего — еще полные карманы звенящих многообещающих лет. Поэтому она только вздохнула и подыграла деду:

— Да‑а‑а…

— Мама с папой звонили, поздравляли, тебе привет передавали.

Родители были в командировке на метеорологической станции за полярным кругом и не смогли приехать.

— Угу, — сказала Дуня, предчувствуя, что дедушка готовится к тому, что она про себя называла патерналистическо‑матримониальной словесной агрессией, то есть попыткам выдать ее за кого‑нибудь замуж путем логически‑эмоционального давления. Она не ошиблась.

— Невеста уже, того и гляди замуж! — начал дед, кладя кусок пирога на блюдце.

— Дед, опять со своим замужем!

— Да, опять! — пошел он в атаку. — Ты лучшие годы проводишь в полной изоляции. Меня это тревожит.

— Можно хотя бы в мой день рождения не устраивать мне психологического дискомфорта?!

Дуня закончила философский факультет, специализировалась на антропологии, писала диссертацию на тему «Социально‑когнитивные аспекты этологии приматов», поэтому любила четкие формулировки во всем, что касалось взаимоотношений особей, даже если речь шла всего лишь о людях.

— Настанет время, уж как‑нибудь выйду замуж. Дело нехитрое.

Но дедушка был изобретателем, инженером, он не одобрял гуманитарную стезю, избранную внучкой, он любил творить и создавать. Желательно что‑то осязаемое, но сегодня был готов удовлетвориться созданием психологического дискомфорта.

— Как же, нехитрое! Ты, конечно, у нас вундеркинд, но биохимия твоя для общения с людьми ну никак не поможет.

— Биохимия — нет. А этология, бихевиористическая теория и психология — помогут.

— Теории без практики не бывает! Тут опыт нужен, — наседал дедушка.

«А ведь хотела уехать на день рождения в Москву, — с досадой подумала Дуня. — К друзьям…» Под друзьями подразумевалась однокурсница Катя Анциферова, аспирантка с избытком веса, интеллекта и времени, с которой так приятно бывало обсудить гендерные поведенческие паттерны. Другой компанией Дуня как‑то не успела обзавестись и — тут дедушка был прав — большого опыта в общении с мужчинами не имела.

— У меня масса опыта! — возразила Дуня. — Я читала Фрейда, Юнга, Эриксона, Карнеги и Гиппенрейтер. Про людей мне все понятно. Тем более про мужчин. Они откликаются на простейшие стимулы.

Дедушка улыбнулся. Он считал упрямство фамильной чертой всех Коробкиных, именно оно, по его мнению, позволяло всем им добиваться успеха в столь разных науках. И именно оно, фамильное упрямство, не позволяло ни ему, ни Дуне закончить этот бесконечный спор.

— Смешная ты! Вот появится кто‑то, что конкретно ты будешь делать?

— Конкретно? Оцениваю, составляю план действий, веду его по матрице состояний. И через два дня он делает мне предложение.

— То есть влюбится в тебя?

Дуня фыркнула.

— А вот это как раз биохимия. Любовь — всего лишь сочетание гормонов — серотонин, эндорфины, дофамин, адреналин. Вызываются внешними раздражителями.

Теперь пришлось фыркнуть дедушке.

— Вот так значит, да? Любовь! Сочетание гормонов? Я всегда говорил, что вам на философском факультете только мозги засоряют. То есть Шекспир, Толстой, Пушкин потратили жизнь, весь свой гений, чтобы разгадать великую тайну любви, а у вас это, наверное, на первом курсе преподают? Запишите тему следующего семинара: «Любовь как сочетание гормонов».

— Ой, посмотрите на него, — рассмеялась Дуня, — в какие эмоциональные дебри завело. Дед, ты ж кроме «Науки и жизни» принципиально ничего не читаешь. И вдруг Шекспир. Ты когда его в последний раз открывал‑то? Когда за бабушкой ухаживал?

— Бабушка влюбилась в меня, когда я предложил наглядное гидродинамическое истолкование теоремы Остроградского‑Гаусса. — Дедушка снял очки и мечтательно уставился на потолок. — Шекспиром ее было не пронять. Вот это была романтика! Доказал — и влюбилась. А ваши умствования — сотрясание воздуха, ни доказать, ни опровергнуть.

— А я докажу!

— И как же ты, интересно, это докажешь?

— Хочешь поспорим? Вот первого встречного заставлю в себя влюбиться, да так, что он позовет меня замуж. Это будет достаточно убедительным доказательством?

Дедушка молча протер очки салфеточкой, которую всегда носил в кармане рубашки, посмотрел через них на печку, дабы убедиться в надлежащих светопроводящих и светопреломляющих свойствах очков, посадил их на нос, пожевал задумчиво губами и сказал:

— Это событие в конце твоего эксперимента будет необходимым и достаточным критерием доказательства.

— Вот и отлично!

Дуня и дедушка замолчали. Так далеко их спор не заходил еще ни разу. И они оба пытались сейчас осмыслить произошедшее. Зная друг друга хорошо, каждый понимал, что обратного пути нет. Первым сжалился дедушка.

— Хорошо. Мы как‑нибудь это обязательно устроим. А сейчас давай уже выпьем наливки.

— Мне понадобится твоя помощь, — буркнула Дуня.

— В чем?

— В эксперименте.

— Ради науки — что угодно! — Дед откупорил старую бутылку и разлил наливку по маленьким рюмкам.

В глубине души он надеялся, что Дуня не станет тратить свою юную энергию на странный эксперимент с каким‑то сказочным первым встречным, надеялся, но не очень сильно. Она с детства любила эксперименты и опыты, и он узнал этот азартный огонек в этих круглых васильковых глазах.

Прошло месяца два. Ни один индивид, формально подходящий под определение «первый встречный», не потревожил их жилища, и дедушка начал уже забывать о споре. Пока одним прекрасным июньским вечером, когда в доме стало влажно и он уже запустил свою дизельнодисперсную печку, в дверь не постучали.

И когда Степан Трофимович вышел на крыльцо и увидел у калитки неприкаянного молодого человека с корзинкой, а в глазах внучки огоньки, разгорающиеся в молнии, он понял — Дуня не забыла.

Первый встречный ушел мыть руки. Дуня в крайней степени возбуждения обратилась к деду:

— Ты помнишь, что обещал мне помогать?

— Дуня, может, не надо? Все же живой человек…

— Надо! Я сказала, что докажу, и я докажу. Ты будешь мне помогать?

Степан Трофимович вздохнул, но согласился.

Пожалуй, он недооценивал артистических способностей внучки. Язвительная и колючая Дуня напустила на себя такой простодушный вид, что первый встречный по имени Антон совершенно не сомневался, что перед ним деревенская девушка, бросившая подойник и соху, чтобы восхититься обаянием городского гостя.

Пока хозяин водил Антона в мастерскую, Дуня забежала к себе в комнату и вернулась с наброском плана эксперимента. Улучив секунду, она объяснила дедушке его задачу.

— Объект — типичный городской интеллигент, эмпатичный, нравственно полноценный, — торопливо говорила она. — В этом его слабость. Ты уже заработал авторитет в его глазах, теперь постарайся укрепить его самоощущение честного, доброго человека.

— Зачем?

— Завтра ты умрешь! — с восторгом прошептала Дуня.

— Что?!

— Мы инсценируем твою смерть, и я попрошу его взять меня с собой. Я — слабоумная сирота, родители погибли в авиакатастрофе, мне некуда идти. Совесть не позволяет ему бросить меня. Огромная эмоциональная встряска! Чувство долга! Сострадание!

Степан Трофимович смотрел на подпрыгивающую от возбуждения внучку и чувствовал, как ужас от услышанного постепенно затмевается научным азартом. Эксперимент! Он уже давно вышел на пенсию и страшно скучал по тем временам, когда от него зависело что‑то большее, чем техническое оснащение избы посреди леса. Он узнавал в Дуне себя. Он так хотел, чтобы у нее все получилось! И в то же время так хотел доказать, что прав!

— Я все понял, — сказал он. — Он устал. Мы распарим его в бане, напоим и уложим. А ночью все приготовим.

— Что приготовим?

— Кое‑что… Кое‑что… — Дедушка снял очки и принялся с мечтательной улыбкой протирать их тряпочкой.

Дуня, в свою очередь, узнала этот блуждающий взгляд — дедушка находился во власти новой идеи.

Она действительно прочитала всю возможную научную литературу об эмоциональной сфере человека, всю философскую, а заодно и художественную, благо ни о чем другом писатели не писали. В теории все получалось просто. Если отбросить романтику, любовь возникала у мужчин по пяти причинам: сострадание (нисходящая любовь, как у Толстого), самолюбование (наблюдение себя в другом, как у Маркеса), эгоизм (прагматическая любовь, описанная греками), ревность (как у Мопассана) и, наконец, банальное вожделение. Таков был анализ. Синтезом Дуня, поразмыслив, решила считать метод, объединяющий все эти подходы: вначале разжалобить объект, потом восхищаться им, потом стать ему полезной, а потом заставить ревновать. Миссию вызова плотского желания она, мельком глянув в зеркало, решила доверить своей спортивной фигуре, голубым глазам и мини‑юбке, купленной на распродаже под психологическим давлением продавщицы.

Так долго копившиеся знания ликовали — наконец‑то теория увенчается практикой! Наконец‑то она докажет всем — и деду, и всем этим портретам, висевшим в аудиториях, и своему научному руководителю, и — главное! — самой себе, что не зря. Не зря она выбрала эту абстрактную науку, не зря зубрила определения. Совершив объезд по запутанным тропинкам философии, она с триумфом выйдет на большую дорогу прикладной науки. Разбираться в машинах? Бери выше! Разобраться в человечьей душе, уметь ее настраивать и чинить — вот это дело!

Уже на этапе бани Дуня поняла, что последний пункт синтетического метода будет самым простым: Антон поглядывал на нее прищурившись и склонив голову — верный признак вожделения. Через час он шатающейся походкой вошел в дом и затих в своей комнате.

Убедившись, что гость спит, она вышла во двор к деду. В сырой темноте метался костер. Ветерок холодил влажный после бани загривок. Дуня поежилась и запахнула кофту. Дед опять съел свои дурацкие грибы и теперь, как могло показаться стороннему наблюдателю, сам пребывал в растительном состоянии. Но она не была сторонним наблюдателем и знала, что дед находится сейчас в самой что ни на есть деятельной и творческой фазе.

— Дед! — позвала она шепотом. — Ты жив?

— Пока жив, — откликнулся дед. — Но… — он бодро вскочил с шезлонга, — надо готовиться к погребению. Я все продумал!

Он прошелся вокруг костра, разминая пальцы и щелкая суставами, как будто готовился сесть за рояль.

— Неси бумагу и ручку, я буду в мастерской.

Грибы заставляли дедушку искать сложных путей. Он брал привычную вещь, делал как бы эволюционный шаг назад, смотрел на нее свежим грибным взглядом и спрашивал себя — а так ли эта вещь удобна, как кажется? Не пропустили ли мы интересный поворот на пути? Так появились на свет ножевилколожка — ложка с зубчиками и острым краем, зеркальные ставни, воровавшие для помещения дополнительный солнечный свет, и молоток на резиновой ручке, который хоть и лихо забивал любые гвозди, но крайне неприятно вибрировал.

Дед решил устроить себе похороны в духе викингов, с погребальной ладьей и костром. Против костра Дуня решительно восстала, но признала, что лодка — самый простой способ избавиться от тела, не повредив его. Закапываться живьем или вызывать «скорую помощь» было бы рискованно.

Всю ночь они писали завещание, мастерили ладью и каталку, которую дед, поправляя очки, просил называть платформой.

Утром Дуня постирала одежду Антона и приготовила завтрак, начав таким образом растить в нем прагматичную любовь. Объект эксперимента вел себя податливо и даже, к собственному удивлению, завел речь о женихах и свадьбах.

Дедушка так убедительно изобразил мертвого, что Дуня без усилий разрыдалась, возбуждая в объекте нисходящую любовь. А тонкий маневр с моральными обязательствами так называемого «хорошего человека», ловко посеянными в его подсознание накануне, вынудил Антона вопреки собственной (как ему казалось!) воле взять Дуню с собой.

Она боялась, что похороны возбудят в Антоне инстинкт смерти мортидо, который, если верить Фрейду, всегда спорит с либидо и таким образом притупит вожделение Антона. Но провоцирующий наряд, тщательно продуманный в соответствии с современными стандартами сексапильности, к счастью, сработал как надо. Антон аж крякнул, увидев Дуню при мини‑юбке и макияже. «Это либидо взяло верх над мортидо», — удовлетворенно решила она.

22

Красные туфельки на каблуках тормозили колонну, и от медленной ходьбы прялка казалась еще тяжелее, Дуня еще глупее, а общая ситуация — такой безнадежной, что лучше даже и не думать. Поэтому Антон с нарастающим раздражением думал о данном обещании. Что за допотопные фантазии — выдать замуж? Как это вообще — выдать замуж? Сейчас уже никого никуда не выдают. Люди сами решают этот вопрос.

— Дуня, — сказал он, когда раздражение дошло до краев и стало проситься наружу, — надеюсь, ты не думаешь, что я действительно буду искать тебе жениха?

— Думаю. Ты обещал.

«А сейчас, коллеги, мы наблюдаем зарождение внутреннего протеста самца против потери подсознательно уже присвоенной самки», — доложила Дуня воображаемому ученому совету.

— Прекрасно! А как ты себе это представляешь? Как в сказке? За первого встречного? Или мы пойдем в брачное агентство? Или я должен водить тебя по гостям, по дискотекам, пока ты не встретишь?..

Дуня промолчала.

— Или мы вначале с прялкой разберемся? Тоже задачка на сообразительность. Как ты себе это представляешь, я приеду в Останкино, скажу: «Где здесь Якубович? Мне ему прялку подарить надо!» Так, что ли?

— Да что ты все — «как ты думаешь, как ты представляешь?» — перевела Дуня коммуникацию в русло нисходящей любви. — Это твое дело думать и представлять. Ты вон какой умный и добрый, уж как‑нибудь найдешь способ. Я только знаю, что жизнь дедушки только тогда обретет смысл, когда…

— Знаю, — перебил Антон, — когда мы доставим чертову прялку Якубовичу. Спасибо еще, что не на могилу Кастанеды!

— Кого?

— Да так… Он не мог ее из пенопласта сделать? В ней весу килограмм пятнадцать!

— Ну ты ведь не бросишь ее? — изобразила Дуня волнение. — Это очень важно. Лучше меня брось!

— Какая ты смелая стала — брось. Только что собиралась пропасть одна, а теперь прялка важнее.

— Антон, — сказала Дуня, помолчав.

— Что?

— Раз уж решил быть добрым, так не ругайся.

— Решил, решил, ладно.

«Что за манера у этой семейки — ловить меня на слове? — думал Антон. — Вдруг решили, что я добрый, меня в этом убедили, а теперь сели на шею. Добрый — не добрый… Что дальше? Под девизом „Антон добрый“ можно попросить у него квартиру? Внутренние органы? Он же добрый…»

Странная пара шагала по пыльной дороге с целеустремленностью, совершенно не соответствовавшей ясности цели. Цель была туманна. Например, добраться до железной дороги, сесть на поезд и уехать куда‑нибудь подальше. Например, в Минск или на Байкал. Туда, где можно спокойно отсидеться несколько месяцев, а там…

— Антон, а мы куда идем?

— В город.

— А что будем в городе делать?

— Дизайном интерьеров займемся, — мрачно ответил Антон.

— Понятно.

— Шутка. Сядем на поезд и уедем. Мне здесь нельзя оставаться.

— Почему?

— Да так. Потом расскажу.

— А что у тебя корзинке?

— Деньги, Дуняша. Миллион евро.

— Шутка?

— Шутка. Это точно. Чья‑то злая шутка…

Дуня замолчала, но хватило ее ненадолго и она опять спросила:

— А дизайнером трудно быть?

— По‑разному, от человека зависит. Кто хорошо свое дело знает, тому не трудно. Это к любому роду деятельности применимо. Попробуй сформулировать свой вопрос иначе.

— Как иначе?

— Подумай вначале, что именно ты хочешь услышать в ответ. Чтобы задать правильный вопрос, нужно знать большую часть ответа.

— Здорово… Чтобы задать вопрос… Это ты сам придумал? — восхищенно спросила Дуня, подбрасывая дровишек в разгоравшийся костер самолюбования объекта.

— Это жизнь придумала.

— Ну вот, ты видишь дом… — начала Дуня. Антону показалось, что он слышит, как от напряжения поскрипывают ее юные мозговые извилины.

— Так‑так, — иронически подбодрил он ее, — продолжай.

— …и ты все про него знаешь?

— Не все, конечно, но куда больше, чем те, кто не изучал архитектуру.

— Вот дом, — Дуня указала красным ногтем на вычурное здание недавно возведенной дачи местного депутата, видневшееся за полем на холме. — Я вижу обычный дом с колоннами, а ты?

Антон всмотрелся в даль. По виду типичный дом отдыха, переделанный из старой усадьбы. Подумав немного, он понял, что действительно может с ходу сделать кое‑какие предположения.

— А я вижу дворянскую усадьбу середины девятнадцатого века, в стиле русского классицизма, толково вписанную в ландшафт. С парадного крыльца открывается вид, на нем принимали гостей. Внутри будет прихожая, а за ней большой зал. По бокам флигели с гостевыми комнатами. Если пройти насквозь, выйдешь в сад. Скорее всего, после революции усадьба была разрушена и запущена, потом из нее сделали дом отдыха, восстановили кривыми руками, в семидесятых годах провели канализацию, в девяностых остатки декора прошлого века сгинули под напором евроремонта. Я могу так долго говорить, но сомневаюсь, что тебе это интересно.

— Очень интересно! — горячо возразила Дуня, усугубляя нарциссизм ничего не угадавшего архитектора. — Ты что, был там?

— Дитя мое, — снисходительно ответил Антон, — чтобы что‑то знать про предмет, не обязательно с ним знакомиться. Вот ты, например, хоть в чем‑нибудь наверняка разбираешься?

— Ну, в грибах…

— Прекрасно! Когда ты видишь белый гриб, ты сразу можешь кое‑что о нем сказать, хотя не встречала его раньше.

— Но я много других встречала.

— Ну вот, а я много усадеб перевидал. И некоторые даже сам построил.

— Много?

На самом деле Антон участвовал в проектировке и строительстве всего пары объектов, которые можно было бы с натяжкой назвать усадьбами. И все они строились с нуля в отчаянных попытках стилизации. Но Антон решил не углубляться в детали и сказал:

— Достаточно, чтобы разбираться в них не хуже, чем ты в грибах.

— Ты такой умный… — восхищенно выдохнула Дуня.

— Нет, я не очень умный, — сказал Антон тоном уставшего философа, который за неимением достойного собеседника разговаривает с самим собой. — Есть люди поумнее меня. И вообще ум — это вопрос образования, то есть, попросту говоря, прочитанных и понятых книг.

— Я тоже читаю книги! — радостно воскликнула Дуня.

— И что же, интересно, ты читаешь?

В последнее время Дуня сражалась с «Бытием и временем» Хайдеггера, надеясь, что он повлияет на нее таким же решительным образом, как и на всю философскую традицию ХХ века. Но искоса глянув на Антона, вышагивающего рядом, она сказала:

— Ну всякое… Вот Куприн у нас стоит, я его читала.

— «Яму», надо полагать?

— «Яму» тоже.

— Рановато тебе это. Да и вообще Куприн — не лучший из русских писателей. Первый среди вторых, — вынес диагноз Антон, слышавший когда‑то такую формулировку и посчитавший ее достойной заменой чтению этого автора.

— А кто твой любимый писатель?

Больше всего Антон любил Ильфа и Петрова, но планка его авторитета забралась уже так высоко, что пришлось сказать «Сартр».

— А что он написал? — не унималась Дуня.

— «Посторонний». Только не спрашивай про что это.

Она с трудом подавила усмешку. Несмотря на литературную кашу в голове Антона, вопрос «про что?» применительно к экзистенциалистам, с обывательской точки зрения, действительно не имел смысла.

— Почему? — воскликнула Дуня и сделала большие глаза.

— Потому что такие книги не бывают про что‑то. Про жизнь. И вообще мне нужно подумать, так что предлагаю немного помолчать.

Дуня послушно замолкла. Она получала профессиональное наслаждение от этой ситуации, но раздражение, звучавшее в репликах объекта, было совсем не той эмоцией, которой она ждала. Пожалуй что настало время переключаться на заботу и вытягивать любовь за ее прагматичные отростки.

23

Облака прикрыли распоясавшееся солнце, по обеим сторонам дороги разливались поля чего‑то злакового, что Антон, любивший порядок, решил считать пшеницей. В пшенице стрекотало что‑то, что с куда большей уверенностью можно было считать кузнечиками. Сзади послышалось тарахтение, их догонял трактор.

— До города далеко, уважаемый? — крикнул Антон водителю, лихому парню в телогрейке на голое тело и бейсболке набекрень, когда трактор поравнялся с ними.

— Километров пятнадцать! — крикнул в ответ уважаемый тракторист. — Подвезти?

— Вот спасибо! — сказала Дуня, взбираясь на сиденье. — А то мы уж умаялись.

— Двести рублей, — сухо ответил тракторист.

— Поехали, — сказал Антон.

Они быстро проехали пшеницу и через пару километров окунулись в кукурузу. Справа и слева тянулись зеленые поля, пока еще короткие стебли густо торчали из земли и видно было далеко. Трактор трясло, он шел не сильно быстрее пешехода. Дуня открыла саквояж, проворно расстелила на коленях тряпочку, смастерила бутерброд с сыром и сунула его под нос Антону.

— Ешь, Антон! — перекрикивая грохот мотора, скомандовала она.

Потом из саквояжа очень кстати возник бутерброд с колбасой, огурец и бутылка компота.

— У тебя там что, одна еда? — спросил Антон с набитым ртом.

— А кто ж тебя покормит? Тебе силы нужны.

Дорога вырвалась из поля, пошла вдоль леска, стали попадаться домишки, сгустившиеся в деревеньку. Перед поворотом, возле бревенчатого дома с ветхим забором, тракторист внезапно остановил машину.

— У меня тут дела, — объявил он. — На полчаса, не больше.

— Вообще‑то нам нужно в город, — попытался возразить Антон.

— Не убежит ваш город. Сказано — на полчаса.

Бесцеремонный владелец транспорта спрыгнул на траву и, тяжело топая резиновыми сапогами, ушел в дом. Трактор остался работать на холостом ходу, противно грохоча.

— Тоже мне, лимузин‑сервис, — пробормотал Антон, слезая и помогая слезть Дуне.

— Мы колодец проехали, — сказала Дуня, — я пойду воды наберу.

— Я с тобой схожу. Я же за тебя теперь отвечаю, как выясняется.

— А трактор?

— Да что с ним будет? — Антон взял корзинку и пошел впереди.

Дуня сделал вид, что замешкалась, и отбила деду оптимистичное смс‑сообщение: «Все по плану. Готовься к свадьбе». Ей в голову пришла очередная коварная мысль.

— Антон, а Антон! — Она догнала его и возбужденно подергала за капюшон. — Может за него?

— Что за него?

— За него замуж, за тракториста?

Антон остановился.

— Дуня, ты сейчас серьезно?

Дуня смотрела на него своими огромными васильковыми глазами, и, глядя в эти глаза, Антон понял, что надо раз и навсегда перестать уточнять, серьезно или не серьезно.

— Ты готова выйти замуж за какого‑то… гопника, даже не зная, кто он, что он? Дуня, это серьезное дело!

— Ну ладно, я просто спросила…

— То есть если бы я согласился, ты бы пошла за него, да? Так?

— Ты же решаешь.

— Ничего я не решаю!

Дуня насупилась и пошла вперед.

— Сам говорил, что не хочешь этим заниматься. Выдал бы меня сейчас и отвязался. Сам не знаешь, чего хочешь.

— За тракториста не пойдешь! — твердо сказал Антон.

— А за кого тогда?

— За баяниста!

«Сработало!» — подумала Дуня.

У колодца суетилась энергично‑немощная бабушка. Она силилась поднять коромысло с двумя ведрами.

— Бабуля, давайте я помогу! — воскликнул Антон, подбегая.

— Ты что, неместный? — недоверчиво спросила бабушка, но все же высунулась из‑под коромысла и пропустила Антона.

— Неместный… А что, местные не помогают?

— Была коптилка да свеча — теперь лампа Ильича, — загадочно отвечала бабушка.

«Какая у меня жизнь пошла исконно‑русская», — думал Антон, не без напряжения шагая под тяжестью ведер. То прялка, то коромысло, еще корзинка эта. Стоит отъехать от Москвы — и как в машине времени… Сколько же весят эти ведра? Килограмм по десять… Как она их таскает?

Дуня набрала воды в пластиковую бутылку и шла рядом.

— Ездют тут на машинах своих, — рассуждала бабушка, — а что ездют? Кто их сюда зовет? Повесила вчерась тряпку на забор — сегодня нету тряпки.

— Да кому нужна тряпка? — подал голос Антон. — Далеко идти‑то еще, мамаша?

— Ехал бы далече, да болят плечи… Хорошую тряпку сейчас не купишь, вот они и повадились.

— А что, женихи у вас дома есть? — спросил Антон и подмигнул Дуне.

— Наши женихи на том свете козлов пасут. Смотри не расплескай воду‑то, приезжий.

Наконец бабушка остановилась возле открытой калитки, на которой висела серая тряпка.

— Сюда заходи, помощничек, вот за мной.

— Вон и тряпка ваша. Обратно повесили, наверное, — предположил Антон.

— Видать совесть заела, — согласилась бабушка.

Процессия вошла на запущенный участок, и Антон увидел мрачноватую женщину, которая наполняла лейку из крана, торчавшего из земли. Из лужи возле крана пили гуси и куры.

— Сюда вот, солдатик, возле крантика ставь.

— Так у вас же есть вода! На фиг еще из колодца таскать?! — воскликнул Антон, стаскивая я с плеча коромысло.

— Часом с квасом, порой с водой, — объяснила парадоксальная бабушка.

Мрачная женщина, не обращая внимания на гостей, удалилась с лейкой в сторону грядок. Бабушка склонилась над сетчатым загоном для птицы.

— До свиданья, — сказал Антон и развернулся, чтобы уходить.

— Постой, солдатик. Это тебе за то, что помог. — Бабушка подошла и стала совать Антону вялого гусенка.

— Что это? Спасибо, бабуля… но мне не надо, куда я его дену?

— Возьми, возьми, заслужил. Он все равно больной, завтра помрет, нам не нужен, а тебе пригодится.

Кое‑как отбившись от щедрого дара, Антон с Дуней вышли на улицу. «Хмыль под ворота, суконна борода», — донеслось им вслед.

— Жалко гусенка, — сказала Дуня.

— Странная картина мира у него сложится в этой семейке за его короткую жизнь.

— Почему странная? Обычная.

Антон задумчиво посмотрел на Дуню, которой бабушка не показалась странной. Видимо, дело во мне, подумал он, я слишком нормален для сельской жизни.

Вскоре они вернулись к тому месту, где должен был стоять трактор. Трактор исчез.

— А где же трактор? — тупо спросил Антон. — Он же тут стоял! Уехал, что ли?

Дуне очень захотелось ответить, что железный конь пришел на смену крестьянской лошадке, а ему на смену пришло Великое Ничто. «Бесчувственно Великое Ничто, Земля и небо — свод немого храма», — подумал она, оглядывая как раз присутствовавшие небо и землю, но вслух сказала:

— Выходит, уехал.

— Там же прялка! И вещи твои!

— Да ты не переживай, дядя Антон, найдется прялка.

— Как она найдется?

— Вот ты прямо все хочешь знать, — рассмеялась Дуня.

— Да, хочу! Я хочу, чтобы трактор, который я нанимаю за двести рублей, не останавливался на полчасика неизвестно где. А потом не исчезал! Чтобы меня не заставляли таскать воду из колодца туда, где есть кран! Вот такой я странный человек!

— Хочешь огурчика?

Тут на крыльце бревенчатого дома появился ошалевший тракторист. Дверь за ним захлопнулась. Он развернулся и принялся стучать:

— Наташка, тварь! Кепку верни!

Дверь распахнулась, женская рука вышвырнула бейсболку.

— Подавись ты, гнида! Что б тебя леший забрал!

— Вот тварь, Наташка! Я всей душой… — бормотал тракторист, топая сапогами по дорожке и напяливая бейсболку на ходу.

Он вышел из калитки и уставился на то место, где оставил трактор. Потом перевел взгляд на своих клиентов.

— Не понял. А где?.. — Он обнял руками воздух, изображая своего железного коня.

— Не знаю, — холодно ответил Антон. — Мы полагали, вы уехали.

— Куда я уехал?! Я сказал, буду через полчаса, сказал — сторожите. Где трактор, але?!

— Мы не нанимались сторожить ваш трактор, — сурово ответил Антон. — Мы отошли за водой. А когда вернулись, его не было. Более того, в тракторе…

— Ты что, мужик! Ты куда девал его?!

— Я вам еще раз говорю…

— Ты знаешь, сколько он стоит вообще?!

Тракторист присел на корточки, обхватил голову руками и затейливо выругался.

— Возможно, кто‑то взял, — предположил Антон. — Надо поспрашивать…

— Слышь, — сказал тракторист, — плати за трактор.

— Что, простите?

— Мужик, это колхозный трактор, меня председатель посадит! У меня и так условный срок! Давай бабки!

— А то что?

Тракторист неуловимым движением выудил из‑за голенища нож.

— А то порежу и тебя, и бабу твою.

— Тихо, тихо. — Антон стал отходить, пытаясь загородить собой Дуню. — Не нервничай, брат. Давай спокойно обсудим.

— Давай, — легко согласился тракторист. — Трактор стоит пять миллионов рублей.

— Что‑то дороговато.

— А ты думал! Японский!

— Какой японский, на нем «Беларусь» было написано!

— Тем более.

— Но у меня нету столько денег, — соврал Антон.

— Да? — Продавец, казалось, был не готов к такому повороту торга. — А сколько есть?

Антон достал бумажник и вынул из него все, что было.

— Вот, десять, одиннадцать пятьсот рублей.

— Дядя Антон, это ж такие деньжищи! — воскликнула Дуня.

— У него нож, Дуня. Нож — это аргумент. Считай, что нас грабят.

— Ничего не грабят, — обиделся тракторист. — Какую машину отдаю — это ж зверь, а не трактор, даже зимой заводится.

— Так его же нету! — возмутился Антон.

— Да, это верно. Давай тогда десять тысяч.

Сговорчивый тракторист взял две пятерки, повеселел и даже пожал Антону руку.

— Ну, бывай, турист! — С этим напутствием он проворно затопал обратно в дом. — Наташка, открывай, гуляем!

Антон уже начал входить в роль миллионера в бегах, и расставание с десятью тысячами его не очень расстроило. Еще легко отделались, подумал он. Подхватив корзинку, он махнул Дуне и зашагал по дороге.

— Это ж какие деньжищи, — бормотала Дуня, стараясь не отставать. — За какую‑то развалину… — Но внутри она ликовала. Только что на ее глазах Великое Ничто было продано и куплено за десять тысяч рублей. Это ли не кризис рационализма в философии? Надо будет обязательно рассказать Кате Анциферовой!

Не успели они зайти за поворот, как их взорам предстал злосчастный продукт белорусского автопрома. Трактор мирно стоял, завалившись передним колесом в канаву, мотор был выключен, ключи торчали в зажигании, прялка и саквояж лежали на месте. Пришлось возвращаться.

Антон поднялся на крыльцо и постучался. Дверь открыла полная женщина в ночной рубашке.

— Можно позвать… нашего друга? Это насчет трактора.

— Эй, как тебя… Раздолбай Иванович! — крикнула хозяйка, почесав шею.

В дверном проеме показался взъерошенный тракторист. Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

— Чего еще?

— Там трактор твой нашелся! За поворотом стоит. Кто‑то покататься решил, наверное.

— Деньги возвращай! — тоненьким голосом потребовала Дуня.

— Да на хрен он мне нужен? Купил — забирай.

— А как же колхоз, председатель?..

— Да пошли они все! — Ветреный тракторист открыл дверь. — Да, там это… стартер барахлит, не сразу схватывает.

— А документы? Документы‑то на него есть?

— Справка из психдиспансера! — хохотнул Раздолбай Иванович и захлопнул дверь.

24

Эмоциональное равновесие, также как и обычное, бывает устойчивым и неустойчивым. Страдания Сусанны, как ни странно, имели свойства устойчивого эмоционального равновесия. Иногда она выходила из привычного горестного состояния, но неизменно возвращалась в него, как шар, лежащий в лунке, поколебавшись, снова обретает покой.

Аслан, вернувшись домой под вечер, застал жену на веранде в шезлонге, читающей книгу «Армянское дерево». Романы о страданиях помогали Сусанне сохранять эмоциональное равновесие. Особенно о страданиях армянского народа.

— Сусик, — решительно начал Аслан, — давай помиримся. Смотри, я купил тебе сережки.

Сусанне не понравилось это предложение. Она мрачно посмотрела на мужа. Облитый красными лучами вечернего солнца, с коробочкой из ювелирного магазина в одной руке и бейсбольной битой в другой, он выглядел живописной аллегорией кнута и пряника.

— Что ты опять натворил? — спросила она басом.

— Что я натворил? Купил жене подарок!

— Аслан, скажи правду сразу. За что ты хочешь откупиться?

— Почему откупиться? Просто так купил, клянусь!

— Все ясно, — сказала Сусанна, захлопывая книгу, — тебя сажают в тюрьму. Дожили. И как я одна буду, ты подумал? О детях ты подумал?

Аслан закрыл глаза и сжал биту в надежде увидеть хрустальный дворец. Сусанна истолковала этот жест по‑своему.

— Хочешь ударить меня, да? Ударить? Мать своих детей? Бей, паразит!

Она поднялась с шезлонга, однако, вместо того чтобы подставить спину или голову, ухватилась за биту и попыталась отобрать ее у мужа. Хрустальный дворец, уже начавший было вырисовываться из тумана, задрожал перед мысленным взором Аслана.

— Стой! — завопил он. — Стой, женщина! Подожди! Умоляю, да!

Аслан раньше никогда ее ни о чем не умолял. Сусанна замерла, и муж, воспользовавшись паузой, произнес один из самых длинных монологов, которые ей доводилось от него слышать:

— Сусик! Не трогай биту, пожалуйста, очень прошу. Я жил неправильно. Я расстраивал тебя, ты кричала, ругалась. Но теперь все будет по‑другому. Я буду спокойный, меня научил один человек. Мы будем в кино ходить, с детьми играть, хочешь, твою мать в гости позовем. То есть не твою мать, я хотел сказать, а маму твою. Сусик, я хочу, чтобы ты была счастливой со мной, давай больше не ссориться. Давай?

Эта речь вывела Сусанну из эмоционального равновесия на какую‑то новую неизведанную территорию. Там было неуютно, законы жизни без ссор были неясны, ориентиры размыты. Но муж стоял такой трогательный, такой маленький, с незнакомым просящим выражением бородатого лица, что отказать ему не поворачивался язык.

— Ну, хорошо, — произнесла она неуверенно, хотела что‑то добавить, но махнула рукой и ушла в дом.

Аслан остался стоять на веранде. Он поговорил с женой, с Сусанной и не пришел в ярость! Такого не случалось уже много лет. От радости он поцеловал бейсбольную биту.

Сусанна ходила по дому и не могла понять, почему ей так тревожно. Вроде бы произошло то, чего она добивалась, муж исправился. И даже подарил серьги, надо, кстати, их забрать. Сусанна снова вышла на веранду, Аслан стоял на той же точке с закрытыми глазами и гладил биту. Она молча отобрала у него коробочку, перевязанную лентой, и вернулась в дом. Наркотики, подумала она. Точно! С чего бы еще он был такой странный? Эта мысль почему‑то вызвала в ней радость. Злоба, привычная как домашние тапочки злоба, уютно закипела в крови. Муж‑наркоман возвращал ее в привычную картину мира. А если нет? Если он трезвый? Заботливый порядочный муж в эту картину не вписывался. Раньше он мотал ей нервы, но ее внутренний мир, устойчивый, осмысленный внутренний мир оставался ее владением, неприступным для паразита‑мужа. Теперь он ухитрился влезть туда своими волосатыми руками и все сломать. Он покусился на самое святое — на ее право страдать. Лишил ее жизнь смысла. Хотя, если воспринимать это как атаку в их семейной войне, то чем это не повод разозлиться и восстановить душевную гармонию. Получался замкнутый круг. Раздираемая этими противоречивыми чувствами, она бродила по комнатам, не зная, куда себя девать.

Аслан тоже бродил по балконам своего дворца и представлял, как сейчас они всей семьей сядут за стол и будут разговаривать, смеяться… В кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя главы администрации: «Борщ Константин». Дворец блеснул алмазными шпилями и растаял.

Вести трактор оказалось не сложнее автомобиля. Антон быстро освоился и даже был горд собой, как всякий мужчина, покоривший новую машину. Он поглядывал то на дорогу, то на Дуню, то на корзинку с миллионом. Прялка подпрыгивала на ухабах, Дуня взвизгивала. День перевалил за середину, и они остановились пообедать.

Дуня больше не мучала Антона подобострастными расспросами и перешла от слов к делу. Она расстелила на травке вышитую салфетку, сервировала ее черным хлебом, ветчиной, сыром, маринованными грибочками, помидорами и солеными огурчиками. «Сиди, Антон, я все сама сделаю», — приговаривала она. Ловко, думал Антон, давно бы так. Вот это ее истинное призвание, глядишь — и составит счастье какого‑нибудь неприхотливого приземленного типа. По настоянию Дуни он сполоснул руки — она поливала из бутылки, а потом сама насухо вытерла платочком.

Антон ел с аппетитом, Дуня не отрываясь смотрела, как он отправляет в рот помидоры и огурцы, и, кажется, даже следила, тщательно ли он пережевывает. Этим избытком внимания к процессу его питания она напоминала маму.

— Дуня, я очень ценю твою заботу, но мне трудно есть, когда ты так смотришь. И кстати, съешь что‑нибудь сама.

Дуня смутилась, взяла кусочек хлеба и стала жевать, делая вид, что смотрит в другую сторону. Хотя на самом деле фиксировала все его хватательные и жевательные движения. «Да, любят женщины смотреть, как я ем, — подумал Антон. — Уж такие они существа…»

За обедом он услышал отдаленный гул электрички и рассудил, что, если двинуться на этот гул, можно оказаться в каком‑нибудь населенном пункте, где есть железная дорога. Как именно воспользоваться этим достижением цивилизации, он пока не знал, момент принятия решения хотелось оттянуть. Антон лег на траву. Повинуясь инстинкту горожанина на природе, он даже выдернул из земли какой‑то колосок, сунул его в рот и принялся глядеть в небо. Вот ведь надо было попасть в такой переплет, чтобы получить эту маленькую порцию простых радостей — пикник на обочине, невинная голубизна вечности над головой, родной запах русского чернозема, пение… Кто это чирикает?.. Черт их разберет, будем считать, что птиц. Пение птиц… Казалось даже, что небо и поля играют грустную мелодию на… Как называется такая дудочка, которая свистит так тоненько? Будем считать, что свирель. Или флейта. Нет, свирель больше подходит. Небо и поля играют грустную мелодию на свирели. Почему я не делаю этого чаще? Я ведь постоянно мотаюсь по Подмосковью, но каждый вечер спешу добраться до квартиры. Некогда остановиться, а ведь только в такие моменты и замечаешь… Антон запнулся, он не знал, что именно он замечает в такие моменты. В качестве кандидатур замусоренный мозг оперативно предложил «скоротечность бытия», «что жизнь проходит мимо» и «как мало нужно для счастья». Но какой‑то другой Антон, внутренний рассудительный рациональный Антон, который последние пару дней находился в состоянии перманентного ужаса от происходящего, сказал: «Только в такие моменты и замечаешь, что тебя ищут бандиты, а ты с чужим миллионом евро лежишь на траве и жуешь травинку. Ты нормальный человек?»

Мелодия погасла, Антон поднялся и засобирался. Они забрались на трактор и вскоре выехали на асфальтовую дорогу. Небо затянулось облаками, жара, как и обещали по радио, лишь только пробовала свои силы. Справа стоял лес, слева лежало поле — все тот же скромный набор ландшафтов средней полосы. Антон крутил огромный руль, Дуня волновалась:

— Тебе не холодно, Антон? Накинул бы олимпийку.

— Сама смотри не простынь, — отвечал подобревший после обеда Антон.

«Началось», — удовлетворенно думала Дуня.

25

На обочине стояли несколько человек в белом. Завидев трактор, они принялись неистово махать руками. Подъехав поближе, Антон понял, что это не врачи, а просто модная молодежь. А остановившись, и вовсе опознал в молодежи своих приятелей — Кирилла и Барби. Кирилл, всегда возбужденный наследник какого‑то нефтегазового деятеля из правительства, посвятил свою жизнь организации выдающихся музыкально‑танцевальных мероприятий, а Варя, всегда спокойная, была рядом и предпочитала, чтобы ее называли Барби. Их белоснежные одежды не оставляли сомнений в том, что где‑то рядом проходит та самая «White party Солнцестояние», приглашение на которое осталось грустить у Антона дома на столе.

— Кирилл! — воскликнул Антон. — Привет!

— Антоха! Здорово, брат! Где ты взял трактор?

Антон хотел было придумать остроумный ответ, но Кирилл тут же перешел к делу:

— Трактор — это бомба! Мы, прикинь, застряли, в лесу — каша! Мы как раз думали поймать кого‑нибудь, Леха как раз сказал — вот бы трактор тормознуть — а тут ты!

— Трактор — чума, — подтвердил лысый Леха в белом балахоне.

Дуня пыталась сообразить, как ей правильно себя вести. Социум не был учтен в ее схеме, но так даже интереснее. Опосредованная оценка, игра на тщеславии — если не очень уверенный в себе самец (она покосилась на Антона, с растерянной улыбкой ковырявшего руль) получает одобрение группы в своем выборе самки, ее статус в его глазах взлетает до небес. Даже если раньше он не был так уж уверен в своем выборе. Нужно переключаться на группу, решила Дуня. Оставалось определить систему ценностей, которую исповедовала группа. Поверхностный наблюдатель мог бы предположить, что самым главным в жизни эта небольшая компания считает стиральный порошок с отбеливателем. Но Дуня смотрела в самую глубь человеческой психологии, поэтому сформулировала для себя ценности группы как экстравагантность, яркость, оригинальность. А что может быть оригинальнее для этих богемных мужчин, для их эмансипированных спутниц, чем патриархальная женщина, хранительница очага, заботливая и покорная?

— Ты вовремя, в девять начинаем, хотя погода что‑то портится, ну да хрен с ней, — возбужденно продолжал Кирилл.

— Да я, собственно… — начал Антон.

— А я ему говорю, — неожиданно вступила в беседу Дуня, — надень куртку, холодно становится, а он ни в какую!

— Это Дуня, — сказал Антон, поморщившись.

В глазах Кирилла мелькнуло умиление (или Антону так показалось?), мысль о том, что эти взбитые сливки московской богемы могут принять Дуню за его девушку, была неприятной. Ему захотелось как‑то деликатно обозначить дистанцию между собой и этим лесным чудом в мини‑юбке, например закричать: «Это не со мной! Это не я!» — или хотя бы намекнуть на несерьезность их тандема, мол, этот так, случайный каприз, артист в поисках экстравагантных источников вдохновения расширяет антропологические границы восприятия…

— Хэй, всем привет! — Дуня замахала рукой с интенсивностью провожающего пароход. — А чего вы все так вырядились? Запачкаетесь же!

— Привет, красавица! — сказал Кирилл, с улыбкой оглядывая Дуню. — Я Кирилл.

— Вы — друзья Антона? Прикол!

Дуня неестественно расхохоталась, друзья Антона озадаченно переглянулись. И пока Антон лихорадочно соображал, как исправить неловкость, Дуня продолжила атаку:

— Нет, правда, а чем вы стираете белое?

— Дуня, успокойся… — прошипел Антон.

— А я ничем не стираю, я выбрасываю, — захихикал Леша в балахоне.

— Да вы что! — поразилась Дуня. — Отдайте лучше мне!

— Так, короче, — деловито начал Антон, пнув Дуню. — Трос есть?

— Ай, чего ты пинаешься!

— Да вот, — Кирилл показал уже приготовленный трос.

Антон газанул, трактор с рычанием испустил струю сизого дыма, спасательная операция началась. Помочь Кириллу было приятно. Антон когда‑то консультировал его по поводу ремонта, и с тех пор они остались приятелями. Кирилл присылал ему приглашения на свои феерические мероприятия, и когда у Антона было настроение впечатлить кого‑то своим богемным образом жизни, он сам звонил Кириллу и напрашивался в гости.

Антон попросил друзей не рисковать белыми одеждами и начал сам прицеплять трос к трактору, всем своим видом давая понять, что его способности дизайнера простираются далеко за пределы ремонта и вообще не знают границ ни в городе, ни в лесу. Впечатление опять испортила Дуня:

— Антон, осторожнее! Не поранься!

Антон залихватски хмыкнул, вложив в этот звук концепцию полной невозможности пораниться.

— Дуня! — раздраженно сказал он и прищемил палец крюком. — Черт!

— Не суй в рот грязный палец! — вскричала Дуня, не забыв и о своем заботливом амплуа, напрыгнула на Антона и попыталась вытащить ядовитый палец из его рта.

— Вот из‑за тебя! Ты можешь спокойно посидеть пять минут?

— Надо промыть! Покажи!

Антон закатил глаза к небу.

— Да там ничего нет, просто прищемил чуток, сейчас поедем.

— Лучше и правда промыть, — подала голос Барби. — У меня где‑то пластырь был…

— У меня есть, есть пластырь! — обрадовалась Дуня и полезла в свой саквояж.

После некоторой неловкой борьбы Антон сдался и дал настойчивой сироте оказать себе ненужную первую помощь. Наконец трос был прицеплен, трактор взревел и внедорожник выкарабкался из лужи.

— Я с тобой прокачусь, — возбужденно сказал Кирилл, — когда еще по лесу на тракторе!..

— Давай залезай!

Колонна тронулась, Антон сурово оглядывал раздолбанную колею и жестами показывал ребятам в BMW на особо коварные лужи.

— Скушай бутерброд, Антоша, — сказала Дуня, тыкая ему в нос очередным порождением своего кулинарного энтузиазма.

— Какая вы заботливая, — смеясь, произнес Кирилл.

— Я — женщина, вот и все, — загадочно отвечала Дуня.

Антон смолчал, мысленно проклиная тропинку, которая привела его в дом изобретателя Коробкина.

26

Заброшенная лет десять назад угольная шахта «Беломухинская» давно волновала воображение Кирилла. Идеальный локейшен для трансового опен‑эйра — индустриальный колорит, близко от Москвы. В этом году удалось все подгадать как раз к летнему солнцестоянию — и получить разрешение властей, и договориться с наркополицией, чтобы они не совались на праздник, вовремя приготовить площадку, разослать приглашения. Стиль вечеринки сам собой продиктовался временем и названием места. Какой еще дресс‑код может быть на «Беломухинской»? Ну конечно белый цвет! Светлая подмосковная ночь, черные развалины шахты, и толпа людей в белом.

Из всех оставшихся построек относительно неаварийной признали только административный корпус, там устроили несколько вип‑зон, с пустыря возле склада растащили мусор, застелили его досками, поставили сцену. Кирилл принципиально не считал свои вечеринки средством заработка. Расходы покрывались папой, который был страшно рад, что сын слез с героина и нашел себе в жизни занятие. Конечно, можно было бы продавать билеты, но Кирилл считал себя выше презренного бизнес‑подхода. Приглашения получали только друзья, друзья друзей и их приятели. Таким образом публика подбиралась неслучайная и с каждым разом все больше людей жаждали подружиться с организатором. Диджеи, даже заграничные, выстраивались в очередь, чтобы выступать у Кирилла.

К сожалению, российский сезон опен‑эйров был короток и непредсказуем с точки зрения погоды. Вот и сейчас, несмотря на безоблачное утро, к вечеру сгустились тучи…

Когда белое воинство было наконец доставлено на шахту, благодарности приняты, руки пожаты, пожелания хорошо повеселиться произнесены и сопровождены многозначительным подмигиванием, Антон с Дуней остались одни. Дуня взяла олимпийку, которая все это время отдыхала в корзинке, расправила ее, стряхнула с нее пыль и требовательно произнесла:

— Надень.

— Дуня! — Антон дал волю долго сдерживаемым чувствам. — Что на тебя нашло, а? Ты что за цирк устроила?

— Какой цирк, Антон?

— Лезешь к незнакомым людям с дурацкими вопросами — как вы стираете? Потом этот вот — с пластырем, бутербродами… Что ты скачешь вокруг меня, как наседка? Ты понимаешь, как это по‑идиотски выглядит? Антон, скушай, Антон, оденься… Это мои друзья, а ты вырядилась как ложкомойка, как какая‑то пэтэушница, виснешь на мне!

— Я хотела как лучше, — произнесла Дуня, и васильковые глаза заблестели.

— Не надо как лучше. Надо как я прошу.

— Другой бы рад был, что о нем заботятся.

— Вот о другом и будешь заботиться. А я не просил!

Дуня шмыгнула носом. Как настоящий ученый, она была готова к любому ходу эксперимента. Конечно, ей казалось, что все идет хорошо, что в объекте уже закипает нужный гормональный бульон — он ведь так смотрел на нее и даже волновался, что Дуне холодно! Но пусть, пусть она ошибалась, все ошибаются, она была готова к провалу эксперимента, это прекрасный материал для анализа! Не была она готова только к одному — к этой жгучей обиде, которую почему‑то сейчас испытывала, и особенно к этим позорно неконтролируемым слезам, к этим спазмам… Да что ж это такое?! Нужно держаться!

— Я просил только об одном, — яростно прошептал Антон, — сидеть тихо. А ты лезешь со своими бутербродами и позоришь меня перед друзьями!

— Ах, так! Ну и пожалуйста! — сквозь слезы прокричала Дуня.

С этими словами она развернулась и пошла в сторону сцены, где уже сгущалась и шумела белая толпа. Ну и пожалуйста! Ну и не очень‑то хотелось! Тоже мне, принц на белом тракторе!

Антон догнал ее и схватил за плечо:

— Куда ты собралась? Нам ехать надо!

— Я устала и хочу веселиться, — парадоксально возразила Дуня. — Ты сто раз бывал на таких вечеринках, а я никогда.

Из сумерек вынырнул Кирилл.

— Вот браслеты для вип‑лаунджа.

— Для чего? — заинтересовалась Дуня, украдкой утерев глаза.

— Ну, для випа, там еда, напитки, можно поваляться… Надень на руку. — Он сам надел бумажное колечко на Дунино запястье, склеил концы и многозначительно добавил: — Если еще какие капризы — обращайтесь, все есть.

— Спасибо, — устало сказал Антон, — обратимся.

— А можно я с вами пойду? — звенящем от смелости голосом спросила Дуня. — Покажете мне, где этот вип.

Кирилл вопросительно посмотрел на Антона.

— Идите, — сказал Антон, — я потом.

Он опустился на сиденье трактора, уткнул голову в кулаки и попытался сосредоточиться. Вот прялка, ее надо отвезти Якубовичу. Вот корзинка с миллионом евро, из‑за которой его ищут, — ее надо хотя бы не потерять. Вот трактор без документов, его можно бросить в любой момент. Вон там ночная дискотека под открытым небом, на которую он хотел попасть, думал, что не попал, а теперь все равно здесь. «Что я сделал не так? — подумал Антон. — В какой именно момент моя жизнь превратилась в этот абсурд?» Да, как же, не будем забывать Дуню! — девочку, с которой он знаком всего сутки. Вот она где‑то там в толпе, считает его то ли своим папой, то ли женихом. Надо взять и принять какое‑нибудь правильное решение, как‑то вырваться из этого потока…

Со стороны танцпола грянули первые ритмичные басы, толпа разразилась одобряющим криком. Ровно в эту же секунду на нос Антону упала первая капля дождя. Жизнь снова заставляла его действовать, не оставляя выбора. Он спрыгнул на землю, натянул олимпийку, надел капюшон и пошел в сторону музыки.

27

В путеводителях часто используется термин «скрытая жемчужина», применительно к небольшим, но интересным местам. Скрытые жемчужины мира могут похвастаться пейзажами или историческими объектами, редкими промыслами или экзотическими мероприятиями вроде фестиваля сосисок в венгерском городе Бекешчаба или чемпионата по метанию карликов во французском Амбьен‑Сюр‑Бюже. Поселок городского типа Красные Огурцы вместе с прилегающим к нему районом мог по праву именоваться финансовой скрытой жемчужиной Подмосковья. Лесистый край, пересеченный речкой Черная, большая часть которого не так давно принадлежала Чернореченскому природному заказнику, не был обезображен ядовитым производством, не был перепахан сельским хозяйством. Он идеально подходил для коттеджной застройки, но Минприроды считало, что это повредит гнездованию сизых чаек. Так продолжалось до тех пор, пока район не возглавил Константин Анатольевич Борщ — бизнесмен с хорошими связями в правительстве и искренней верой в то, что гнездование людей важнее гнездования птиц. Неизвестно, какие аргументы привел Борщ в министерстве, но они были убедительны. Министр вдруг осознал, что с точки зрения вечности границы природного заказника есть суета и «в целях рационализации природопользования» передвинул их подальше от Красных Огурцов. Правоту этого интуитивного решения он осознал год спустя, когда на берегу Черной речки вырос поселок Бревнохвостовская Ривьера. А самый большой коттедж в нем совершенно случайно оказался в собственности родного зятя министра.

Поселки множились, граждане охотно гнездовались, суммарное личное состояние администрации Красных Огурцов догнало годовой бюджет венгерского города Бекешчаба, а потом и всей Венгрии.

Вместе с личным состоянием округлялся и сам Константин Борщ: живот, щеки, розовые пальчики — весь он состоял из приятных сферических форм. В последнее время у него появилось свободное время, он полюбил рыбалку и разбил японский сад камней на своем участке. Но тем самым поздним вечером, когда дизайнер интерьеров Антон Опушкин наслаждался музыкой на открытом воздухе, глава Красноогуреченского района работал. Он сидел в своем кабинете, а напротив него сидел начальник МВД района подполковник Кувалдин. Чиновники были заняты интерпретацией ЧП с перестрелкой и жертвами, имевшего место прошлым утром.

Собственно говоря, подполковник явился к главе с уже готовой интерпретацией. И возникла она у него так. Днем ранее, узнав о боевых действиях возле отделения полиции, начальник МВД района Кувалдин в большом раздражении выехал на место происшествия. Подполковник вполне доблестно боролся с преступностью последние восемь лет, и в его планы совершенно не входило массовое убийство на подведомственной территории. Прибыв на место стрельбы, он обнаружил там своего сослуживца капитана Иванова, решил банально замять дело и отправился домой к капитану обговорить детали. Однако там, раздвинув двери восприятия бутылкой коньяка, коллеги создали куда более эффектный план. Перестрелку решено было выдать за контртеррористическую операцию спецназа, а убитых — за организованную преступную группировку. Все сходилось одно к одному, план убивал даже не двух, а целую банду зайцев. Во‑первых, в ОВД Красных Огурцов как раз висело несколько нераскрытых дел о хулиганстве, воровстве и поджогах, портивших доблестную статистику. Во‑вторых, брат Кувалдина, командир отряда спецназа «Тюлень» как раз жаловался на нехватку удачных операций. В‑третьих, повышения в звании офицерского состава МВД района оттягивалось уже который год за отсутствием повода. И наконец, Асланчик Бешеный, людей которого быстро опознали, в последнее время стал много на себя брать — такая профилактика отношений с замглавы района по физкультуре и спорту была очень кстати. Капитан Иванов открыл второй коньяк и потребовал, чтобы его, уволившегося было, восстановили в должности и тоже признали участником операции. Кувалдин согласился. К концу второй бутылки Иванов выторговал повышение в звании, медаль для себя и для своего брата по оружию Антона Опушкина, секретного агента в банде, без которого вся операция была бы немыслима. На том и порешили. Подполковник Кувалдин вызвал брата с его отрядом и отрапортовал наверх об операции. Ответ сверху пришел на следующий день — все участники предоставлялись к наградам с соответствующей пышной церемонией.

Глава администрации Борщ не любил, когда силовики договаривались за его спиной, но чем дальше он слушал интерпретацию Кувалдина, тем больше она ему нравилась. Блестящая контртеррористическая операция, торжественное награждение, банкет — почти все члены администрации района оказывались в выигрыше. Все, кроме Аслана Зелимхановича Абрекова, заместителя по физкультуре и спорту.

— Бешеный приборзел сверх меры в последнее время, — дипломатично высказался Кувалдин.

— Согласен, — сдержанно кивнул Борщ.

— Так что сам виноват.

Глава продолжал кивать, размышляя о замечательном балансе сил, сложившемся в районе, и о том, как бы сохранить этот баланс. Асланчик, конечно, стал резковат, но все же был здравым пацаном и незаменимым помощником в диалогах с застройщиками бывших территорий гнездования серых чаек.

— Картина ясна, — Борщ откинулся в кресле и сложил руки на своем округлом животе. — Будем разговаривать.

С этими словами он достал телефон и набрал номер Аслана. Через полчаса ответственный за физкультуру явился в кабинет с бейсбольной битой под мышкой.

— Что, Асланчик, бейсбол развиваешь? — улыбнулся подполковник Кувалдин.

— Развиваю, да, — меланхолично ответил Бешеный. — Такую команду собрал — хоть на чемпионат ехай.

— Насчет твоих бейсболистов, — перешел к делу Борщ. — Что это было вчера?

Аслан почувствовал приближение стресса и сжал биту. Подполковник Кувалдин напрягся.

— Нет, серьезно, ты на хрена эту штуку с собой таскаешь? Нервируешь людей.

— Мне так спокойнее, — ответил Аслан.

— У нас тут не парк культуры в Орехово‑Зуево, у нас благополучный район, чего уж так нервничать.

— Работа такая, — сквозь зубы ответил Аслан. Он понял, что пора призывать на помощь хрустальный дворец.

— Так вот, насчет утра, Аслан. Твоя версия событий? — строго спросил Борщ.

— Беспредел!

— Поподробнее.

Аслан закрыл глаза и начал гладить биту. Борщ с Кувалдиным переглянулись, Кувалдин повертел пальцем у виска. Дворец блеснул минаретами, спокойствие, сосредоточенное в этом блике, начало разливаться по хрустальному пейзажу…

— Эй, джигит! — Подполковник тронул Аслана за плечо. — Лицо попроще сделай и ответь на вопрос, тебя начальник спрашивает.

С беззвучным звоном дворец рассыпался, на его месте возникла чернота, бешеная яростная чернота.

— Беспредел! — завопил Аслан, вскакивая. — Какой‑то салапед мусорской положил пять моих пацанов ваще на! В меня шмалял, джип пробил! Такая версия событий, что не по понятиям! Если хачик, то щемить можно? Да, начальник? Так?!

Кувалдин тоже вскочил и навис над Асланом.

— Да кто тебя щемит, темнило? Сам щемишься!

— Коллеги, тише, тише, сядьте, — миролюбиво произнес Борщ. — У нас есть проблема, и мы ее решим. Как решали все наши проблемы до сих пор.

Коллеги, кидая друг на друга испепеляющие взгляды, сели.

— По версии очевидцев, Аслан, твои пацаны устроили крошилово. А капитан Иванов действовал в целях самообороны. — Глава района, пресекая возражения, поднял вверх толстый пальчик. — Я не хочу вникать в ваши разборки, главное, что никто из мирных жителей не пострадал, заявлений в органы не поступало. Поэтому есть такая идея…

И Константин Анатольевич вкратце изложил интерпретацию событий, которая так всех устраивала. Выходило, что Аслан не только потерял своих бейсболистов, не только не получал никакой компенсации, но и должен был завтра собственноручно награждать за это каких‑то мифических спецназовцев. Он покинул кабинет главы района в ярости, справиться с которой хрустальному дворцу было не под силу. От избытка чувств он расколотил Битой Спокойствия стенд под названием «Серые чайки — хозяева Красных Огурцов!», висевший на входе в здание администрации. А увидев над стендом камеру наблюдения, расколотил и ее. Вернувшись домой, он наорал на Сусанну, разом вернув ее в привычный мир боли и страданий. От благодарности она даже обняла его перед тем, как поднять крик о загубленной жизни. Перед мысленным взором Аслана вместо хрустального дворца теперь стояло лицо виновника всех его бед и унижений — лицо дизайнера Опушкина.

28

Нет ничего прекраснее, чем быть на одной волне с толпой веселых людей в приятном месте. Но и нет ничего ужаснее, чем быть на другой волне по отношению к толпе веселых людей, пусть даже и в приятном месте. Хотя, если ты заранее не убедил себя, что заброшенная шахта «Беломухинская» — это приятное место, то угольная пыль, грязь, сырость и дождь могут заставить в этом усомниться. Чем большие обороты набирал опен‑эйр, чем бесшабашнее становились танцы, чем сильнее моросил дождь, тем мрачнее становился Антон. Он выпил виски, но это не помогло. В сложившихся обстоятельствах не было и речи о том, чтобы влиться в общее веселье, и спасительный выход — взять и пойти домой — тоже не присутствовал в сегодняшней программе. Антон сходил в вип‑лаундж, там на полу, покрытом искусственным розовым мехом, обнимались парочки и лежали по углам индивидуалисты, не рассчитавшие своих сил. Закипавшая мизантропия гнала его вон из випа, на улицу, где дождь придавал происходящему дополнительный привкус безумия, хотя диджей Пингвин и угольная шахта и так неплохо справлялись. Белые наряды — балахоны, комбинезоны, платья, космические штаны и совсем непонятные мешки, выступавшие в роли одежды, быстро перестали быть белыми. Холод начинал красться по не успевшим разгорячиться спинам. А много ли надо уставшему городскому жителю с его не первой свежести гедонизмом, чтобы сойти с дистанции в погоне за счастьем? Первые разочарованные начали покидать танцпол, лепились у барной стойки и самым пошлым образом искали укрытие от дождя.

Антон заметил Дуню в компании модных юношей наркоманского вида — ей надели киберпанковскую шапку с рогами и светящимися трубочками и белые меховые наколенники, она пила коктейль и смеялась, он не стал подходить. Ближе к полуночи надежды на то, что дождь перестанет, окончательно размокли, веселое безумие плавно превращалось в унылое безумие. Два раза выключалось электричество, из темноты доносились пьяные крики, в поле зрения начали появляться грязные плачущие девушки без обуви. В лесу слышался рев буксующих автомобилей. Музыка замолкала и принималась играть снова, но на танцполе осталась всего пара десятков людей, которым в принципе музыка была уже не нужна.

Под козырьком, где пристроился Антон, сидели несостоявшиеся весельчаки в грязных нарядах. Они обнимали себя за коленки, дрожали и тихо переговаривались охрипшими голосами. К нему подбежал мокрый, но не сломленный Кирилл, похожий на капитана корабля, попавшего в шторм, и попросил помочь вытянуть машину одного важного гостя. Антон был рад вырваться из круга ненависти к себе, наркоманам и дождю, по которому он мысленно ходил, и ринулся в пучину спасательной операции. В свете фар он пристегивал тросы, трактор плевался струями жидкой грязи из‑под колес прямо на модных владельцев застрявших машин, так тщательно подошедших к соблюдению белого дресс‑кода.

Часа в три начало светать, он пошел греться в вип‑зону и по дороге наткнулся на Дуню. В ней боролись две степени опьянения: высокая — когда она совершала порывистые движения конечностями, и крайне высокая — когда она закрывала глаза и покачивалась. Вторая постепенно побеждала. Дуня отбивалась от юноши с вытаращенными глазами во флуоресцентной футболке. Увидев Антона, она молниеносно сдала позиции и стала усердно целовать юношу в светящееся плечо.

Антон потянул Дуню за локоть. Она издала сердитое междометие, загородилась от своего энергетического опекуна юношей и, заново прицелившись, присосалась к его губам.

— Дуня, тебе хватит, — строго сказал Антон.

— Нет, не хватит… Это… только начало! — ответила Дуня, пытаясь делать два дела одновременно — презрительно щуриться и стоять на ногах. — Я вот за него замуж… Возьмешь меня, ты?

Поскольку юноша с самого начала не переставал судорожно трясти головой в такт музыке, это движение можно было расценить и как начало эпилептического припадка, и как согласие. Дуня выбрала второй вариант.

— Вот видишь! Он возьмет. Так что иди, Антон. Я пристроилась!

— Дуня, пойдем, тебе пора.

— А ты мне кто? Что ты раскомандовался?

— Все, хватит!

Антон легко выдернул Дуню из объятий припадочного жениха и потащил сквозь толпу. На входе в вип‑зону их поймал Кирилл.

— О, Антоха! Давай вас сфотографируем для светской хроники!

Не успел Антон обдумать это лестное предложение, как ему в глаза два раза выстрелила вспышка, и, совершенно ослепший, он на ощупь добрался до вип‑лаунджа и повалился вместе с Дуней на лежанку из розовых шкур. Какое‑то время она брыкалась и испускала гневные местоимения в разных падежных формах — «Ты!», «Мне!», «Тебя!», потом затихла, потом ей стало плохо. Антон водил ее в кусты, держал ее волосы и приговаривал: «Дура ты, дура!» В четыре часа, когда стальное холодное небо уже блестело сквозь сосны, он соорудил из пледов гнездо в вип‑зоне и уснул в обнимку с отключившейся Дуней, прялкой «Россия Великая» и корзинкой с миллионом.

Степан Трофимович все рассчитал точно. Укол реланиума ввел его в полусонное состояние, он сквозь дрему, как бы со стороны наблюдал и погрузку своего тела в ладью, и отплытие в Валгаллу. Когда реланиум отпустил, ладья была уже далеко. Он попил водички, пробормотал «Слава науке» и взялся за весла.

Вернувшись домой, изобретатель пообедал жареной картошкой с опятами, переоделся, сложил в рюкзак палатку, спальный мешок, плащ‑палатку, горелку на сухом спирте, консервы, бинокль, смену белья и телефон. Вышел на крыльцо, запер избу, сверился по навигатору с координатами, присланными Дуней, и отправился в путь.

Он волновался за начитанную внучку, так мало знавшую людей и жизнь. И невзирая на ее протесты настоял, что будет идти следом и приглядывать за ходом эксперимента, не вмешиваясь в него.

К вечеру он добрался до шахты «Беломухинская», поставил палатку и, рассудив, что сможет в толпе молодых безумцев незаметно подобраться поближе, отправился на дискотеку. Степана Трофимовича снедало беспокойство. Ему казалось, что Дуню могут обидеть эти загадочные для нее существа под названием «люди». Он забрался на дерево, с которого хорошо просматривалась вся танцплощадка, и, укутавшись в плащ‑палатку, видел и Дуню, и Антона, и все перипетии эксперимента. Дуня здорово притворялась пьяной, объект нервничал.

На рассвете дедушка не выдержал и сходил в вип‑лаундж. Объект и Дуня спали, обнявшись. Степан Трофимович подивился, на какие жертвы женщины рода Коробкиных готовы идти ради науки. Прялка лежала рядом в целости и сохранности. Успокоившись, он вернулся к себе в палатку и тоже лег спать.

29

Антону всю ночь снились какие‑то трубы и провода, а под утро приснился и сам изобретатель Коробкин — он стоял в розовом вип‑лаунже в саване цвета хаки и укоризненно качал головой. За ночь гнездо подтопило, грязь втопталась в искусственный мех, попахивало туалетом. Проснувшись, Антон некоторое время оглядывал все это великолепие, потом приподнялся на локте и увидел Дуню. Чумазая, опухшая и босая, в безумной шапке, она прекрасно вписывалась в этот постапокалиптический интерьер.

— Как самочувствие, тусовщица? — хрипло пробулькал Антон.

— Плохо, — мрачно ответила Дуня.

Она вертела в руках квадратную картонку. Антон встал на четвереньки и подполз посмотреть — это было их фото для светской хроники. Судя по фото, миссия энергетического наследника вчера была с треском провалена. Вместо того чтобы беречь юную внучку, как было указано в завещании, наследник притащил ее в какой‑то вертеп, напоил, обрядил, как космическую проститутку, да еще сфотографировал в такой позе, что юбка задралась до пупка, являя миру белые трусы.

Антон вздохнул, встал и пошел посмотреть, что происходит снаружи, и, может быть, раздобыть что‑нибудь на завтрак.

Заброшенная шахта «Беломухинская» в последние годы представляла собой печальное зрелище. Ржавые рельсы, кучи никому не нужного каменного угля, выбитые стекла огромных окон, развалившиеся кирпичные стены и огрызки проводов, срезанных собирателями цветного металла. Шахта была свидетелем и участником драматических коллизий страны, документом эпохи, гордо и трагически предъявлявшей свою мумию современникам. Но то, что с ней сделали московские рейверы за одну ночь, нельзя было назвать иначе как надругательством. К мумии подключили ток, нарисовали перламутровую улыбку на окаменевших губах, обрядили в перья, заставили плясать, а потом бросили в этом трагикомичном виде обратно в саркофаг. Настил на пустыре перед складом размяк и поломался, флажки, буклеты, пустые бутылки, фантики и окурки покрывали всю территорию опустошенного промышленного объекта. Шины разворотили заросшие было травкой куски земли, в лужах плавала брошенная обувь вперемешку с испражнениями. Осквернение помойки, акт чистого искусства.

Как ни странно, на сцене все еще трудился диджей, бодрое техно разносилось по серо‑сырым окрестностям. Последние сумасшедшие перетаптывались на танцполе с закрытыми глазами, вздымая руки к равнодушному небу. Вид их был страшен.

У барных стоек перетаптывались выжившие, Антон подошел поближе. К алкогольному репертуару прибавились чай, кофе, йогурты и печенье. Он купил пару бутылок жидкого йогурта, большой стакан кофе, пачку печенья и собрался с этой добычей улизнуть обратно в свою сырую розовую нору.

— Антоха! — окликнул его Кирилл. — Ну ты как, брат?

— Чума! — хрипло ответил Антон и для убедительности показал оттопыренный большой палец.

— С погодой, конечно, не повезло, в целом угар.

— Согласен, — кивнул Антон. — Отожгли!

— Ваще жара! — согласился Кирилл. — Вечером афтепа‑ти в «Фисташковом самурае», приходите.

Дуня раньше никогда не напивалась и сейчас переживала все стадии первого похмелья, включая легендарное обещание самой себе больше никогда в жизни не выпить ни капли алкоголя. Физический упадок усугублялся моральным. Эксперимент провалился. Пора признаться: если Антон когда‑нибудь и испытывал к ней теплые чувства, то разве что в вечер знакомства. А дальше все пошло наперекосяк. Особенно стыдно было вспоминать вчерашнюю дискотеку, последние попытки вызвать его ревность, проделанные уже назло. Назло самой себе. К счастью, подробности растворились в пьяном дыму… Но как не хотелось возвращаться домой! Дед, конечно, начнет: «А я ведь говорил! А я предупреждал!» Дуня отбила деду сообщение: «Доброе утро! Все идет хорошо» — и тяжело вздохнула. Голова трещала, как будто кто‑то лупил ее изнутри дедушкиным молотком на резиновой ручке. О том, чтобы спланировать дальнейшие действия, не могло быть и речи. Ну и отлично. Раз эксперимент закончен, можно наконец побыть самой собой. Дуню несколько утомило вчерашнее притворство.

Явился Антон. Дуня молча приняла йогурт и выпила его, все так же сидя на полу и остекленело глядя в стену. От печенья она отказалась, трагически помотав головой.

Антон ел с аппетитом и два раза переспросил, точно ли она не хочет, а то он сейчас все съест. Дуня точно не хотела не только печенья, но и, судя по ее виду, жить дальше. Но у ее молодого организма, видимо, были свои планы, и он заставил хозяйку встать, научиться заново переставлять ноги и дойти на них до туалета.

— Так плохо мне никогда не было, — сообщила она, вернувшись.

— Это тебя еще вырвало, — радостно поведал Антон. — А так было бы еще хуже.

Дуня застонала и закрыла лицо ладонью. Антону захотелось отвезти ее в свою уютную квартиру, где можно принять душ, переодеться, нормально поесть и поспать. Но в квартиру было нельзя. Разве что найти гостиницу…

— Поедем, что ли? — нерешительно предложил он.

Дуня обреченно кивнула.

Трактор полз по мокрому шоссе. Дождь перестал, поля зеленели сквозь голубой туман, как на картинах Моне. На Дуню было жалко смотреть, она молчала, подрагивая от холода, и только морщилась, когда трактор подпрыгивал на ухабах.

— Ты пей, пей водичку‑то, — посоветовал Антон.

Дуня отстраненно глядела перед собой.

— Похмелье, оно же абстинентный синдром, — это прежде всего обезвоживание организма, — завел Антон поучительную речь. — На расщепление алкалоидов уходит жидкость, потом тебя тошнило, это тоже потеря жидкости…

В стремлении развлечь мрачную собеседницу Антон рассказал все, что знал о похмельном синдроме и сложных взаимоотношениях человека и алкоголя. А знал он, как оказалось, немало. Вот что значит широкий кругозор, мысленно похвалил он себя. Дуня, очевидно, тоже находилась под большим впечатлением от его познаний, потому что не проронила в ответ ни слова.

Некоторое время они ехали в молчании, и Антон, посчитав, что с его стороны было бы нечестно не поделиться с Дуней житейским опытом, рассказал, что самый правильной стратегией является не бороться с похмельем, а предотвращать его с помощью нескольких простых приемов. Ответом все так же было холодное молчание.

— Тебе неинтересно? — спросил Антон. — Я, между прочим, дельные вещи говорю.

— Помолчи, а… — ответила Дуня.

— Вообще‑то некрасиво так говорить, к твоему сведению.

— Некрасиво? Это ты мне говоришь про некрасиво? Ты, который вчера весь день назвал меня то пэтэушницей, то ложкомойкой, когда я всего лишь пыталась проявить заботу… Ты, который считает себя специалистом в архитектуре и называет дачу, которую построили в позапрошлом году, образцом русской усадьбы девятнадцатого века. Там на каждом флигеле по готической башне, это чистая эклектика, которую ты почему‑то называешь классицизмом. Ты считаешь себя самым умным, поучаешь меня, хотя постоянно несешь чушь — даже не отличаешь похмелье — реакцию здорового человека на алкогольную интоксикацию — от абстинентного синдрома, который бывает только у алкоголиков. Ты, Антон, — самодовольный, недалекий, закомплексованный придурок. И не тебе говорить мне, что красиво, а что некрасиво. За один только вчерашний день ты ухитрился вывалить на меня столько унижений и оскорблений, сколько мне не доставалось за всю жизнь. Зачем‑то я это терпела, но больше не собираюсь… Останови трактор.

Ошарашенный Антон нажал на педаль тормоза.

— Дедушка сказал тебе, что ты хороший человек, помнишь?

Антон кивнул.

— Так вот, дедушка ошибся. Ты козел.

С этими словами Дуня спрыгнула на землю, взяла свой саквояж и закинула прялку на плечо.

— Да! И…

Но не успев договорить, она поморщилась, бросила вещи на землю, отвернулась и быстро шагнула в сторону от дороги. Там ее вырвало, потом еще раз.

— Да! И «Постороннего» написал Камю, а не Сартр! — вернувшись, сказала она с презрением и вытерла рот рукой.

После чего подхватила поклажу и гордо зашагала по обочине. Некоторое время Антон просто смотрел, как она ковыляет в своих красных туфлях на каблуках по мокрому гравию с рогатой шапкой на голове. Прялка была для нее тяжеловата, ноги то и дело подворачивались. Он нерешительно отпустил педаль тормоза, трактор тронулся.

— Дуня… — сказал он, нагоняя беглянку.

Дуня снова споткнулась, остановилась, сняла туфли, швырнула их в канаву и пошла дальше босиком.

Антон остановился, подсобрал туфли, а потом еще долго ехал рядом, уговаривал ее не дурить, обуться и доехать с ним хотя бы до города. Через полкилометра она сказала: «Ладно, до автобусной остановки».

30

Но не только Антон неожиданно для себя столкнулся в этот день с женскими капризами. Асланчик Бешеный, например, курил кальян в стриптиз‑клубе «Нормалек», кабинет которого служил ему рабочим кабинетом, и уговаривал себя, что никакой катастрофы не произошло. Это был тот случай, когда разум Аслана спорил с его эмоциями. По опыту насыщенной предыдущей жизни он знал, что разум в конце концов оказывается прав, но примирить его доводы с доводами вспыльчивого темперамента всегда оказывалось непростой задачей. Темперамент настаивал, что его унизили этой, видите ли, контртеррористической операцией, этим награждением и нужно срочно наплескать в бубен обидчикам. Разум предлагал воздержаться от наплескивания в бубен, аргументируя тем, что в общем и целом дела идут под горку и ссориться с начальством нехорошо. Тем более что он, Аслан, отчасти сам во всем виноват. По крайней мере, если бы Володя не пал смертью храбрых на свой письменный стол, не было бы ни беглого дизайнера, ни перестрелки у сарая, ни награждения. Аслан, вооруженный Битой Спокойствия и Хрустальным Дворцом, совсем уже было пришел к внутренней гармонии, как вдруг дверь кабинета приоткрылась и в нее просунулась голова водителя Юры.

— К вам, Аслан Зелимханович.

— Кто? — спокойно спросил Аслан, отложил биту и положил руку на кобуру под мышкой.

Юра хотел ответить через щель, но был вместе с дверью вытолкнут внутрь кабинета Анжеликой, не считавшей двери и водителей преградой на своей пути к цели. Покраснев и снова неловко запнувшись о гостью, Юра кое‑как покинул помещение, а гостья одернула слишком тесный замшевый жакет и стала оглядываться.

Кабинет Аслана являл собой помещение без окон, с диванами вдоль стен, огромным низким столом посередине и шестом, соединяющим стол с потолком. Подразумевалось, что те редкие женщины, что посещают сей приют уединенных дум, сразу залезают на стол и начинают танцевать вокруг шеста. Но Анжелика не стала залезать на стол.

— А у тебя уютно, — сказал она.

Аслан почувствовал знакомую слабость при виде энергичной вдовы и загрустил.

— Что же ты пропал? На звонки не отвечаешь…

— Занят был, — мрачно ответил он.

— Ты ж мой трудяга… Кинуть меня решил, да? — пошла в атаку вдова.

— Нет, почему кинуть? Тут такое было… Твой дизайнер одаренный — раскидал моих бойцов. Пять человек. В муку.

— Кто? Антуан?!

— Да. С ментом этим… Но тот хоть мент, имеет право. А твой — вообще пробитый.

Анжелика любила разных мужчин. Красивых, сильных, интересных. Антон был довольно интересным, не то чтобы красивым, но определенно не сильным. Весть о том, что ее возлюбленный раскидал кого‑то в муку, вызвала ощущение тепла где‑то под сердцем. На мгновение ей явился образ Антона в белой блузе со шпагой в руке, протыкающего врагов на ступенях замка… И пара вороных коней… Нет, меринов, меринов, что бы ни значило это слово, нетерпеливо бьющих копытами, чтобы умчать маркизу и ее спасителя…

— И где он теперь? — спросила Анжелика дрогнувшим голосом.

— Пропал. С деньгами. Сам ищу.

Пропал. Вскочил на мерина и умчался с сокровищами, бросив ее на ступенях… Теплое ощущение под сердцем лопнуло.

— Вот гаденыш! То есть денег нет?

— Нет.

Это был неожиданный поворот сюжета. А ведь все так красиво складывалось! Благородные кавалеры разбегались, как тараканы. Снова бедной Анжелике приходилось брать повествование в свои руки. Но на руках у нее был козырь.

— Знаешь, Аслан, я тут стала разбираться с хозяйством после смерти Володеньки, и что оказалось? У нас по всем комнатам камеры наблюдения стоят. Понимаешь?

— Нет.

— Ты так хорошо получился в тот вечер — просто огонь‑мужчина! Такое лицо было, когда свинку мою увидел! Но я, конечно, ментам ничего не показала, у нас же общие интересы, ты не забыл?

Не без труда Аслан понял, что вдова применяет к нему мягкий шантаж.

— Суету не наводи, — сказал он примирительно, — где я его тебе найду? Туда‑сюда искал — нету. Убежал. Ищу.

— Ищи, ищи. Как найдешь — звони. Только не обижай его, он хороший. Чемодан возьми, и все.

Анжелика покинула кабинет, оставив по себе густой, как сладкая вата, запах духов. Аслан рассуждал. Теперь к чемодану с деньгами, метафорическому прянику, добавился кнут — видеозапись его несдержанного поведения в ту неудачную ночь. И это уже действительно походило на катастрофу. Он повертел в руках биту. И если бы это была волшебная бита, заряженная всего одним желанием, Аслан взмахнул бы ею и пожелал только одного — чтобы Антон сейчас появился в кабинете вместе с чемоданом. Но у Биты Спокойствия была другая специализация — дарить покой. Состояние, которое наименьшим образом подходило для поисков подлого дизайнера. «Я найду его. Я найду его, — повторил про себя Аслан. — И когда найду…» Он представил себе, что и как он сделает с Антоном, когда найдет, представил в таких подробностях, что сам испугался.

31

Туристическое агентство «Лечу!» не страдало от наплыва клиентов, несмотря на то, что было единственным заведением своего профиля в радиусе двадцати километров. Ни жители села Растеряево, в котором оно находилось, ни жители окрестных поселений не хотели никуда лететь, зато часто наведывались в «Лечу!» с жалобами на здоровье, сбиваемые с толку двусмысленностью эмоционального названия. В конце концов, устав объяснять клиентам разницу между глаголами «лечить» и «летать», владельцы заведения наняли в качестве туристического менеджера местного фельдшера и даже поставили аптечный прилавок. Скудные доходы с торговли безрецептурными препаратами позволяли турагентству оставаться на плаву.

Фельдшер Юрий Яковлевич добросовестно относился к своим обязанностям и очень любил сериал про доктора Хауса. Когда в помещение вошли мужчина с корзинкой и девушка с саквояжем, он как раз изучал интернет‑форум о простатите. По вопросам пациентов и ответам врачей выходило, что простатит очень коварен и подстерегает каждого мужчину, который соприкасается со стрессами и сидячим образом жизни.

— Здравствуйте, — сказал посетитель, оглядывая тесное помещение турагентства, интерьер которого составляли стол, два стула, стойка с буклетами, стойка с лекарствами и телевизор на тумбочке.

— Туалет есть у вас? — хрипло спросила девушка в диковатом наряде, обдав Юрия Яковлевича волной холода.

— Добрый день, — ответил фельдшер. — Туалет там. Присаживайтесь, молодой человек. На что жалуетесь?

— Ни на что, — пожал плечами мужчина.

Девушка ушла в туалет, а пытливый мозг Юрия Яковлевича уже заработал. Корзинка! Значит, грибник. Но одет легко, значит, относится к здоровью безответственно. Наверняка сидел на холодном, пока собирал грибы…

Антон, конечно, мог бы на многое пожаловаться. Например, на обуревающую его смесь возмущения, удивления и стыда, которую вызвал демарш Дуни. На зыбкость своего положения в бушующем вокруг море событий. На Асланчика Бешеного и капитана Иванова… Но все это сейчас было неважно — в турагентство «Лечу!» его привело желание улететь. По возможности быстро и далеко.

— Я собственно… — начал Антон.

— Подождите. — Юрий Яковлевич многозначительно поднял палец. — Не спешите. Присядьте, присядьте.

Антон послушно присел. Его взгляд упал на глобус, стоявший на столе. Глобус был повернут к посетителям Западным полушарием, Южная Америка соблазнительно желтела среди голубизны океанов. В Бразилии или Аргентине с миллионом евро можно славно провести полгодика. Или взять Карибские острова…

— Вы часто устаете? — спросил турагент.

— Часто, — признался Антон, напряженно изучая глобус. Если выбрать страну, в которую не нужна виза, то можно улететь хоть завтра.

— Нервничаете часто?

— Бывает…

Надо только загранпаспорт как‑то забрать из дома. Хотя есть страны, куда пускают и по внутреннему российскому…

— Жареное едите?

— Ем. Котлеты, мясо…

— Но трудностей с мочеиспусканием, я так понимаю, пока нет?

Это вопрос застал Антона врасплох. Он с трудом перенесся мыслью из экваториальных широт в своей туалет, но спохватился.

— Почему, собственно, вы спрашиваете?

— Голубчик, тут нечего стесняться. Хронический простатит часто протекает бессимптомно. Или, скажем так, без ярких симптомов. Вам кажется, что вы просто устаете, а это идет воспалительный процесс. И в один прекрасный день ба‑бах!

— Что ба‑бах? — испугался Антон.

— Вот то и ба‑бах. Уже есть трудности с мочеиспусканием? По ночам встаете?

— Нет, вроде нет, не замечал.

— Но чувствуете себя как‑то не так?

Антон подумал и понял, что действительно в последнее время чувствует себя как‑то не так. Ничего не болело, но…

— Вы думаете, у меня простатит?

— Тут и думать нечего. При вашем‑то образе жизни. Пока хронический, но может стать острым.

— Что же делать?

Фельдшер встал и начал прохаживаться.

— О чем только люди думают?! Ведут безобразный образ жизни, а потом к нам прибегают: «Что делать?» А раньше надо было думать, не запускать. Теперь уж не знаю… У уролога давно были? Пальцевое ректальное исследование давно делали?

— Давно… То есть никогда.

— Н‑да, батенька… — Юрий Яковлевич сел за стол. — Вы думаете, я кто вам — волшебник? Сейчас взмахну волшебной палочкой и все пройдет? Давайте так: пока пропьете курс антибиотиков, сходите на УЗИ простаты, с результатами ко мне. И никаких походов за грибами. Избегать переохлаждения, поменьше сидеть, побольше двигаться.

Довольный собой, Юрий Яковлевич надел очки, записал на листке блокнота указания и протянул его безответственному грибнику.

— С вас четыреста рублей.

— Да, конечно, спасибо… — Антон полез было в кошелек, но спохватился. — Подождите, мы же насчет поездки. Нам бы улететь.

Фельдшер посмотрел на Антона поверх очков, как судья на безнадежного рецидивиста.

— Куда вам летать? Вот вы же взрослый человек, неужели не понимаете? Это ваше здоровье. Вам сейчас тише воды ниже травы надо. Никаких полетов! Диета, здоровый образ жизни, регулярная половая жизнь. Жене своей скажите. Девушка, это вас касается.

Девушка как раз вернулась из туалета и, не обращая внимания на страшные речи турагента, сосредоточилась на телевизоре. Антон тоже взглянул на экран и к своему огромному удивлению увидел лицо капитана Иванова.

— Дуня, сделай погромче!

Дуня сделала погромче, капитан Иванов докладывал: «…согласно оперативной сводке. Отделом по борьбе с терроризмом под моим руководством была организована операция по уничтожению банды в поселке Красные Огурцы. Со стороны наличного состава потерь нет. Криминальная обстановка района улучшилась, граждане могут спать спокойно, служу России!» Капитан замолчал и стал смотреть в камеру. Кадр сменился, на экране возник ведущий: «Это были криминальные новости. К другим новостям. В Сомали продолжаются поиски похищенной группы российских медиков…»

Антон попытался осмыслить услышанное. Уж не о битве ли возле сарая идет речь?

— Знаете, — сказал он, вставая, — мы, пожалуй, пойдем.

— Идите, — отпустил турагент. — Только не затягивайте с этим делом.

Антон пообещал не затягивать. Выйдя из белого пластикового павильона турагентства, он направился к своему трактору, пытаясь понять, что бы могла значить услышанная по телевизору новость лично для него. Иванов рапортовал о какой‑то операции… Его размышления прервала Дуня.

— Ну все, — сказала она, снимая с сиденья трактора прялку и взваливая ее на плечо, — спасибо, что добросил. Пока.

— Погоди… Куда ты пойдешь?

— На автобусную станцию и домой.

— А как же… Как же прялка? Я же обещал ее отвезти!

— Увы, Антон, не всем нашим планам суждено сбыться…

В голосе Дуни звучало такое презрение, что Антон не решился дальше ее уговаривать. Ну и ладно, решил он, насильно мил не будешь. Одному легче. Еще простатит этот, только его не хватало. Как будто мало других проблем.

Но другие проблемы были тут как тут. Их новая порция материализовалась возле трактора в лице двух сотрудников дорожной инспекции.

— Это ваш трактор? — спросил тот, что помладше, с детским лицом и огромными кулаками. — Что ж вы ставите так, ни пройти ни проехать?

— Я сейчас уберу. — Антон попытался спрятать руку с корзинкой за спину, одновременно изображая на лице приветливую законопослушность.

— Ты погоди, — вмешался тот, что постарше, с пузом, переливающимся через ремень. Он держал в руках листок бумаги и так напряженно щурился на него, что, казалось, ремень сейчас не выдержит. — Гражданин Опушкин Антон? Корзину на землю, руки на голову!

32

Энергетический наследник и его несостоявшаяся подопечная тряслись на заднем сиденье полицейской машины в ледяном молчании, которое стало стилем их общения в последние несколько часов. Только один раз, когда машина тронулась, Дуня бросила на Антона взгляд, который явственно приобщал это происшествие ко всем его остальным грехам. Взгляд, который без слов говорил: «Я так и знала, чего еще от тебя можно ожидать!» А потом уже нарочно не смотрела на него, изучая пейзажи за окном.

Антон тоже с тоской уставился в окно. Вот и все, думал он. Теперь посадят в тюрьму, обстригут. Ну, мама, понятно, умрет от разрыва сердца… Потом будет носить ему передачи… Он пытался вспомнить что‑нибудь о тюремных порядках, но в голову лезли только кадры из фильма «Джентльмены удачи». Папаша, а вам не кажется, что ваше место возле параши? Как глупо дожить до тридцати двух лет и иметь представление о тюрьме только по кинокомедии сорокалетней давности! Жалко, что я так и не научился играть на гитаре, подумал Антон. Этот навык мог бы сделать меня душой тюремного коллектива и, наверное, избавить от побоев и унижений. Он не умел рассказывать анекдотов, не умел драться, даже толком не умел ругаться. Единственное, что он умел, это создавать интерьеры, но что‑то подсказывало ему, что в рейтинге навыков, необходимых для выживания в тюрьме, этот вряд ли числится хотя бы в первой сотне. А еще простатит! В тюрьме так часто приходится сидеть на холодном. Наверное… Поля, поля, леса, деревни… Свобода! Как не ценил он ее! И когда теперь сможет просто идти по дороге, просто спать в своей квартире?..

Навстречу машине пролетел знакомый указатель «Красные Огурцы». Ну конечно. Именно там, в проклятых Огурцах все и произошло… Боже, какой бред! И как вообще огурцы могут быть красными?

Антона с Дуней ввели в знакомое отделение и сдали дежурному.

— Быстро как тебя обнаружили, Опушкин, — сказал флегматичный дежурный. — Только вчера разослали ориентировку, объявили во всероссийский розыск, и ты уже тут.

— Повезло вам сегодня… — мрачно произнес Антон, подыскав фразу, подходящую ситуации.

Дежурный посмотрел на него с уваженем и спросил, кивнув в сторону Дуни:

— А это кто?

— Это с ним была, вы сами разбирайтесь, — ответил румяный патрульный и ушел.

У задержанных изъяли паспорта, отвели их в изолятор временного содержания, посадили в камеру и оставили одних. Блудная внучка изобретателя стала нервно прохаживаться вдоль решетки, как пантера в зоопарке.

— Зря ты со мной связалась, — сказал Антон. — И я дурак, что взял тебя… Забыл, что со мной сейчас опасно быть…

Дуня остановилась в своих метаниях и с глухим звоном провела пальцами по прутьям решетки, как по струнам.

— Какая неожиданная самокритика! — сказала она и взяла еще один аккорд. — Хочешь что‑нибудь рассказать?

— Мне казалось, тебя раздражает, когда я говорю.

— Все равно сидим… Я скажу, если надоест.

И Антон, глядя в пол, часто разводя руками и пожимая плечами, все рассказал. Дуня не перебивала его, а только наигрывала на прутьях решетки монотонную мелодию и искоса поглядывала на кающегося грешника.

— Прости, что не смог выполнить обещания, и прялку я теперь не смогу отвезти. Но тебя, я надеюсь, отпустят, а мой дом теперь — тюрьма, — патетически закончил Антон и развел руками. Но тут же снова продолжил: — Хотя в чем я виноват? Что конкретно я сделал не так? Любой нормальный человек на моем месте поступал бы так же. Разве нет?

— Плохо быть нормальным, — заключила Дуня, впервые с утра испытывая хоть какое‑то удовольствие.

— Это почему это?

— Да вот поэтому. — Дуня обвела рукой камеру. Однако Антон выглядел таким несчастным, что Дуня решила пока больше не злорадствовать и добавила: — Но ты не переживай, может, все еще и обойдется.

— Как оно обойдется?

— Ну как‑нибудь, откуда я знаю. Если бы я все знала, я была бы как ты — такой же самой умной, самой уверенной, самой нормальной. Трактор же нашелся.

— Это была случайность.

— А тебе не кажется, что случайностей в жизни намного больше, чем логики?

Антон задумался, чтобы дать исчерпывающий логический ответ, но тут дверь открылась и по ту сторону решетки материализовался капитан Иванов во всей красе. Сияя своей лучезарной улыбкой, он отпер решетку, заключил Антона в объятия и даже поцеловал в щеку, кольнув усами.

— Поедем на награждение! — сказал он без объяснений.

— Какое награждение? Я во всероссийском розыске.

— Да нет! Это я, чтобы поскорее тебя найти, объявил тебя в розыск. Забудь. Видал? — Иванов похлопал себя по новым майорским погонам. — Мы герои!

— Кто мы? — не понял Антон.

— Мы с тобой, братья по оружию.

— Опять случайность, дяденька? Кто бы мог подумать, а?

— Племянница? Это хорошо, — одобрительно констатировал Иванов. — Ну, пошли.

Антона не надо было просить два раза, он встал и потянулся к прялке.

— Это зачем? — удивилась Дуня. — Не беспокойся. Я справлюсь.

— В смысле?

— Я остаюсь, прялка со мной остается. Мне лично на награждение не надо.

— Как остаюсь? Здесь, в тюрьме?

— Ну, рано или поздно меня же выпустят.

— Нет‑нет, Дуня, ты что! Тебе нельзя оставаться. Товарищ Иванов, скажите ей.

— Брали вас обоих, выпускают тоже. Прошу очистить казенное помещение, — сказал Иванов и зачем‑то подмигнул Антону.

Дуня неохотно встала и последовала за братьями по оружию на свободу. Выводя узников из застенка, Иванов быстро пересказал им официальную версию событий в Красных Огурцах — от контртеррористической операции спецназа позавчера до церемонии награждения сегодня.

— То есть я больше не розыске? — уточнил Антон и неожиданно понял, что разочарован столь резким падением интереса к собственной персоне со стороны государства.

— Да кому ты нужен! — рассмеялся Иванов и, чтобы окончательно реабилитировать бывшего подозреваемого, громко обратился к дежурному: — Следственные действия закончены, утреннюю ориентировочку отзываем.

— Как скажете, — равнодушно откликнулся дежурный, смял бумажку с фотороботом и зевнул.

— Паспорт верните, — сказала Дуня. — Мне ехать надо.

— Да, — спохватился Антон, — действительно.

— А паспорта ваши начальство забрало, — сказал дежурный. — У Кувалдина они, Ивана Николаича.

— А, — сказал Иванов, — понятно.

— И где же мы теперь его найдем? — возмутился Антон.

— Да там он, где и все, — успокоил его бравый майор. — На награждении будет. Там ваши паспорта и заберем.

— Извини, — виновато произнес Антон, когда они вышли на улицу, — придется тебе еще немного потерпеть мое общество.

33

Полицейская «Волга» притормозила у здания районной администрации, выполненном в стиле классицизма с элементами советского ампира. Из нее вылез майор Иванов и быстро взбежал по ступенькам. Антон с Дуней догнали его в дверях и зашагали по лабиринтам коридоров.

— А это что за прибор у тебя? — спросил майор на ходу, указывая на прялку. — Самогонный аппарат?

— Это, товарищ майор, прялка. Сувенир! — ответил Антон.

— Да… Майор!.. Во жизнь! — Иванову было приятно новое звание. — Так! Внимание! Мы тебя провели по операции как бойца спецназа, так что переодевайся сейчас в форму, вот тут в комнате тебе приготовили.

— Меня?! Какой из меня боец, у меня белый билет по язве!

— Разговорчики в строю! — пошутил Иванов. — Через полчаса награждение, будешь вместе с бойцами. И на вот тебе, гордись! — Он протянул Антону новенькое красное удостоверение с золотыми надписями «ФСБ Российской Федерации» и «Спецназ „Тюлень“».

Антон открыл удостоверение и увидел свою фотографию, ровно такую же, как была у него в паспорте.

— Откуда у вас эта фотография? — удивился он.

— Там, — Иванов показал пальцем куда‑то наверх, — есть не только фотографии.

Они зашли в подсобку. На стуле висел полный комплект экипировки бойца спецназа, знакомый Антону по криминальным теленовостям — черный комбинезон, куртка, шлем, ботинки, перчатки, бронежилет и даже что‑то небольшое, но явно огнестрельное — то ли пистолет с прикладом, то ли автомат без ствола.

— Это тоже брать? — с неприязнью спросил Антон, указывая на оружие.

— Это! — передразнил Иванов. — Это пистолет‑пулемет «Витязь», между прочим. Теперь твой.

— А можно «Витязь» будет как бы мой, но пока полежит здесь?

— Не можно! — отрезал Иванов. — Отставить! Все будут при оружии, а ты не должен отличаться. Начать переодеваться!

— Слушаюсь, гражданин начальник! — попытался съязвить Антон, но гражданин начальник не уловил сарказма и, похлопав новобранца по плечу, удалился.

Форма бойца спецназа категорически не шла дизайнеру интерьеров. Чтобы носить ее с шиком, очевидно, требовалась наследственная военная выправка, которой не было у Антона в помине, или хотя бы приблизительное совпадение размеров, которого тоже не наблюдалось — форма была велика размера на три.

— Ну как? — без особой надежды спросил он Дуню, закончив неравный бой с застежками бронежилета.

— Герой, — равнодушно ответила она.

— Мне кажется, мне велико. Тут под бронежилет еще можно тебя засунуть.

— Наверное, это двуспальный бронежилет. Для спецназовцев‑молодоженов.

Дуня пошутила, смотрите‑ка. Кажется, она уже не сердится, подумал Антон.

— Дунь, ты не можешь пока корзинку поносить? Не могу же я с ней медаль принимать.

— Нет уж, сам со своей корзинкой ходи. А я сейчас паспорт заберу и поеду. Но прялку можешь пока поносить, она тяжелая. Раз ты такой джентльмен.

— Дуня!

— А ты их по карманам рассуй, вон их у тебя сколько.

Карманы бронежилета были заполнены какими‑то железными пластинами. Дуня, обреченно вздохнув, начала вынимать пластины и вставлять вместо них пачки купюр. Половина корзинки поместилась в бронежилет, вторую половину Дуня распихала под него, по карманам куртки, выкидывая из них спецназовскую чепуху — фонарик, запасные обоймы, ножи, тросы, тюбик камуфляжной краски и компас. Торс Антона раздулся до размеров, предусмотренных закройщиком бронежилета, и весь он стал похож на колобка, собравшегося на войну. В подсобку без стука вошел майор Иванов.

— Во, другое дело! Настоящий космонавт! Сразу видно, бывалый боец.

— Вы полагаете? Мне кажется, плохо сидит.

— Плохо, — легко согласился майор. — Но бывало и хуже. Пошли.

— Прялку забыл, — напомнила Дуня.

Чертыхаясь и цепляясь прялкой за пистолет‑пулемет «Витязь», Антон поспешил за Ивановым.

— Ты поосторожней с оружием, — бросил тот, не оборачиваясь. — Заряжено все ж.

В актовом зале было торжественно и суетно. Администрация Красных Огурцов, состоявшая преимущественно из мужчин в серых и черных костюмах, уже сидела в президиуме, толпа гостей растекалась по местам, создавая пробки в проходах и возле дверей. Театральную атмосферу нарушали только первые два ряда, занятые зловещими фигурами в черном — спецназовцами отряда «Тюлень». Новообретенные коллеги Антона сидели по стойке смирно, поблескивая шлемами. Дуню пришлось посадить сзади, Иванов с Антоном заняли места спереди, рядом с бойцами. Антону было неуютно. Автомат давил на него морально, бронежилет, бронешлем и прялка — физически. Кое‑как устроившись в тесном кресле, он поднял пластиковое забрало и стал оглядываться. Бойцы были непроницаемы, лица людей из президиума суровы. Особенно суровым выглядело лицо третье справа — в нем Антон к своему ужасу узнал Аслана.

— Это же он! — прошипел Антон, склоняясь, насколько позволял шлем, к уху Иванова. — Смотрите!

— Кто? — Иванов сиял, предвкушая торжество.

— Тот бандит, Аслан! Который за нами… В которого вы…

— Этот? — Иванов ткнул в Аслана пальцем.

— Не показывайте на него! — Антон опустил забрало и съехал в кресле так, чтобы его было не видно из президиума.

— Да, конечно он, кто ж еще.

— Что он там делает?!

— Чего ты там бухтишь, не слышно.

— Я говорю, что он делает в президиуме? — повторил Антон, приподняв забрало.

— Так он же замглавы администрации по физкультуре у нас. Вот и сидит. Работа такая.

— Аслан?

— Ну да, Аслан Абреков.

— Он же бандит!

— Ну да, — согласился Иванов, — бандит. Что ж теперь делать…

— То есть он и бандит, и замглавы по физкультуре?!

— Ну как‑то справляется чучмер, успевает, вроде нареканий не было, — по‑своему истолковав удивление Антона, ответил Иванов. — У нас многие на двух работах.

— Так это что получается? Вы его людей поубивали, записали это как спецоперацию, и он же сидит на награждении?

— А что ему еще делать? Конечно, неприятно, вон рожа какая недовольная. Его мясо положили, но он сам виноват, больно резкий стал. Но там по‑быстроляну все вопросы решили. Попустись, Евгеньич, попустись…

Но Антон не смог попуститься. Глядя, как Аслан нервно барабанит пальцами по столу, он понял, что в отличие от главы администрации района у него нет аргументов, чтобы решить свои вопросы с замом по физкультуре и спорту ни по‑быстроляну, ни каким‑либо другим способом.

— Я сейчас! — сказал Антон, надвинув забрало.

— Что? — опять не понял Иванов, но Антон уже встал и, пригибаясь, стал выбираться из зала.

Кое‑как разыскав подсобку, в которой он переодевался, Антон нашел на полу камуфляжную краску, которую Дуня выкинула из его кармана. Он взял тюбик и провел по лицу пару широких коричневых полос.

34

После речей, в которых даже такая живая и захватывающая тема, как убийство преступников, звучала скучно, как сбор урожая кукурузы, после аплодисментов глава района Константин Борщ объявил о начале церемонии награждения. Он и несколько его замов, в том числе и Аслан, вышли на край сцены и стали называть фамилии бойцов. Бойцы выходили по очереди, Борщ жал каждому руку, Кувалдин вручал диплом, а Аслан, к собственному унижению, прикалывал к бронежилетам медали. Бойцы говорили «Служу России» и отдавали честь. Услышав свою фамилию, Антон опустил забрало и проследовал на сцену, стараясь копировать походку других спецназовцев. Уже несколько усыпленные монотонностью процедуры чиновники небрежно совершили свои манипуляции и буркнули что‑то торжественное. Конвейер дошел до Аслана. Он, к счастью, уже тоже свыкся со своей ролью и, не глядя в лицо героя, начал щупать его бронежилет, прицеливаясь, куда приколоть медаль. Однако отсутствие защитных пластин и неуловимо знакомое ощущение от соприкосновения с пачкой денег, спрятанной в кармане, заставило его очнуться и взглянуть в глаза бойца. Вместо глаз он увидел пластиковое стекло и какие‑то разводы за ним. Конструкция бронежилета была знакома Аслану не понаслышке. Он с удивлением потрогал другие карманы, вместо твердых и толстых керамических пластин в них тоже лежало что‑то гибкое и хрустящее.

Антон не выдержал. Он выхватил медаль из рук заместителя главы по физкультуре и спорту, глухо воскликнул «Бу‑бу Бу‑би‑би!» и, на ходу отдавая честь, рысью сбежал со сцены на свое место. Никто не заметил этой маленькой заминки, список героев контртеррористической операции близился к концу, зал уже начал оживляться в предвкушении банкета. Последние герои награждались с нарастающей сноровкой, а Аслан все смотрел и смотрел на загадочного спецназовца в странном бронежилете. Что‑то в этой совсем не армейской осанке показалось ему знакомым.

Наконец награждение закончилось и господин Борщ, потирая ладошки, пригласил всех в банкетный зал. Антон постарался смешаться с группой людей в камуфляже, но видел, как Аслан поглядывает в его сторону. На майора надежды было мало, он тоже получил награду и с таким восторгом рвался к столу, как будто ее грозили отнять, если он срочно не обмоет событие как полагается.

В банкетном зале уже сверкал посудой П‑образный стол, администрация рассаживалась во главе стола, бойцы занимали левое крыло, гости — правое. Аслан сел рядом с главой района, в его руках появилась бейсбольная бита, которой он многозначительно постукивал ладонь. К Антону подошла Дуня, в ее руках были паспорта.

— Держи.

— Он меня убьет! — страшным голосом сообщил Антон. — Надо отсюда бежать!

— Да я не против.

Но молодой человек с красивой прической уже закрыл двери.

— Черт, поздно…

— Ну тогда я хотя бы поем, — сказала Дуня, сняла наконец свою дурацкую шапку и принялась за закуски.

Мода на свободное блуждание вокруг шведского стола не добралась до Красных Огурцов — банкет грозил обернуться долгими посиделками в духе грузинской свадьбы — с тостами и речами. Возле входа возвышался небольшой подиум, на нем топтались музыканты в кондовых серебристых костюмах. По залу сновали официантки в белых блузках, богатство стола намекало на статус скрытой финансовой жемчужины Подмосковья. Вскоре действительно начались тосты и речи. Антон приподнимал забрало, просовывал в бронешлем закуски и тут же захлопывал его. Жуя внутри шлема, он поглядывал на двери, выжидая удобного момента, чтобы сбежать. Момент все не наступал, положение становилось отчаянным — Аслан начал прохаживаться пока что только возле своего стула, а коллеги‑спецназовцы, очевидно, убедившись в относительной безопасности помещения, один за другим принялись снимать шлемы.

Как таинственно и серьезно выглядят люди в шлемах! Отсутствие лица на голове лишает человека и всех слабостей — это робот, это супергерой, под шлемом нам чудится всевидящее око и всезнающий мозг. Лица спецназовцев, повылуплявшиеся над бронежилетами, превратили их в обычных молодых ребят — кудрявых, стриженых, курносых и конопатых. В конце концов, чтобы не привлекать к себе внимания, Антону тоже пришлось снять шлем и повесить его на прялку. Он изо всех сил старался не смотреть на Аслана, но, как и многие славные герои в аналогичной ситуации с горгоной Медузой, не удержался и посмотрел. Змей в бороде Аслана не обнаружилось, но его взгляд — пристальный и немигающий — все же заставил Антона слегка окаменеть. Аслан узнал его, несмотря на маскировочные полоски поперек лица, что‑то зашептал, привстал и взял биту двумя руками. Кто‑то хлопнул Антона по плечу, от неожиданности он подпрыгнул вместе со стулом.

— Ну что, боец, выпьем за удачу! — над ним навис коллега‑спецназовец, еще не старый, но совершенно седой мужик со слегка бешеными глазами. — Чего ты шугаешься? Нервы?

— Нервы стали ни к черту… — подтвердил Антон, косясь на Аслана.

— Понимаю, — пробасил седой и похлопал его по плечу. — Я сам после Чечни два года не мог по Москве ездить, все на крышах снайперов высматривал… Майор Кувалдин, — представился он, — командир этого эскадрона смерти. Можно просто Николаич.

— Антон Опушкин, можно просто Антон.

— А по званию?

Антон потупился. Он не знал, кто он по званию.

— Понимаю, — понизив голос, сказал Николаич. — Лишних вопросов не задаю. Всему свое время, как говорится. Но поскольку ты теперь наш, как мне сказали, в нашем отряде значит, скоро все выясним.

Аслан жег Антона своими черными пылающими глазами и уже начал медленно продвигаться в его сторону.

— Николаич! А познакомь меня с ребятами, — сказал Антон.

Два раза просить не пришлось. Николаич, как дрессированный медведь, тяжело приобнял Антона и повел его к своему столу.

Аслан остановился.

Бойцы вставали, крепко пожимали Антону руку, наливали ему водки, знакомились — Семен, Пашка, Данила. У сержанта‑блондина по имени Андрей была гитара, и они спели «Батяня‑комбат», «Конь мой вороной» и «Ничего на свете лучше нету». Дуня присела рядом с гитаристом и тоже подпевала тоненьким голоском.

35

Антон выпил за победу, за удачу, за ребят и за тех, кто ждет. После «за не отступать и не сдаваться» он вдруг понял, что Аслан не такой уж страшный. А после «за боевые ордена» расправил плечи и, опрокинув стул, направился к заму по физкультуре и спорту сказать все, что о нем думает. Его остановила Дуня.

— Антон! Ты куда, а? — строго спросила она, хватая его за бронежилет.

— Дуня, Дуня… — двигая локтями, как буксующий паровоз, проговорил Антон. — Это мужской разговор! Это между мужчинами!..

— Ты же говорил, что он тебя убьет.

— Эт мы еще посмотрим, — возразил Антон, — где мой пулемет‑пистолет… автомат‑пулемет…

— Нам уходить надо.

— Надо, — согласился Антон. — Только этот вот, — он ткнул пальцем в сторону Аслана, — не даст нам… Сегодня, пойми, или я, или он! Этот город слишком мал для нас обоих… обоев…

— Короче, так, — решительно сказала Дуня, — ты тут посиди. Посиди, вот попей водички, а я скоро приду.

— Нетушки! — крикнул Антон, перекрывая шум, сел за стол и уронил голову на руки.

Дуня раскрыла саквояж, с которым не расставалась весь день, и достала из него банку маринованных грибочков. Банкет был в своей зрелой фазе: музыканты выдавали популярные шлягеры, администрация поскидывала пиджаки, официанты спотыкались о ноги пьяных гостей. И никому не показалось странным, что девочка в белой блузке накладывает на тарелки грибочки, приговаривая: «А вот грибочки, свеженькие, из нашего леса!» Более того, грибочки встречались одобрением, накалывались на вилки и отправлялись в рот. Литровая банка разошлась в пять минут.

А еще через двадцать минут с участниками банкета начали происходить странные вещи. Некоторые принялись хохотать и бегать по залу. Другие замерли и со страшной тревогой в лицах оглядывались по сторонам. Третьи медленно бродили вдоль столов, трогали стулья и улыбались. Но из всех гостей Дуня наблюдала только за двумя. За Антоном — ему грибочков не досталось, он сидел на стуле и в перерывах между икотой делал вызывающие жесты в сторону президиума. И за Асланом — он отдал должное дарам леса и теперь сидел на полу с закрытыми глазами и раскачивался, приложив к щеке бейсбольную биту.

— Антон, — Дуня потянула его за рукав, — нам пора!

— Куда?

— На улицу.

— На улицу… — пробормотал Антон и, просияв, развил мысль, — на улице Марата я счастлив был когда‑то! Прошло с тех пор тара‑тара‑ра!

— Понятно, — сказала Дуня и достала из саквояжа маленькую бутылочку с зеленой прозрачной жидкостью. — На вот, выпей.

— Если я чего решил, то выпью обязательно! — подмигнул двумя глазами Антон, демонстрируя знание всего репертуара блатных песен, приличествующих интеллигентному человеку.

Он на всякий случай подмигнул еще раз и опрокинул бутылочку в рот.

— Какая гадость! Что это?

— Настойка на травах.

— Горько, — пожаловался Антон.

— Горько! — подхватил проходивший мимо спецназовец по имени Кузьмич, обнял воздух и стал его целовать.

Антон встал, обнял Дуню и крепко поцеловал. На секунду все вокруг исчезло. Остались только ее губы со вкусом салата и понимание, что он уже давно, очень давно хотел ее поцеловать. Но тут его голова закружилась и сознание стало четким и резким, как будто его протерли чистым полотенцем.

— Ой, — сказал Антон. — Ой!

Глаза прояснились, он прижал ладони к вискам и стал осовело оглядываться.

— Кажется, я напился, Дуня.

— Напился, Антон, напился. Праздник все ж, вот и напился. А теперь протрезвел.

— Надо сматываться.

— Пойдем.

— Подожди, а как же этот, Аслан?

— Он сейчас занят.

Антон поискал глазами Аслана. Тот лежал на полу и остекленело смотрел в потолок. Поведение остальных гостей также было далеко от допустимого в приличном обществе. Происходящее скорее напоминало конкурс пантомимы в сумасшедшем доме.

— Что это с ними со всеми? — бормотал Антон, собирая свои эксцентричные пожитки — автомат, бронешлем и прялку, — перепились что ли…

— Они не перепились, — сказала Дуня. — Я им грибов дала. Особенных, которые дедушка собирал. Они сейчас в мире вдохновенных озарений.

— Куда?!

— Не знаю, дедушка так это называл.

— И долго они там пробудут, в мире озарений?

— Часа три‑четыре.

— Понятно… Пойдем отсюда.

Они стали выбираться из зала.

— Уходите? — окликнул их Андрей.

Он наигрывал на гитаре и улыбался.

— Да, нет — сказал Антон, — мы так, на минутку. Грибочки хороши, а?

— Не знаю, не люблю маринады, — ответил Андрей и подмигнул Дуне. — Дуня, ты тоже уходишь? Может, споем что‑нибудь?

Дуня покраснела.

— В другой раз, Андрей.

Сержант белозубо рассмеялся и пошел вдоль стола, напевая: «Ведь с девушкою я прощаюсь навсегда!..»

Вечер, бесконечный июньский вечер опускался на Красные Огурцы. В сыром мятном воздухе разливался лай собак. Антон протрезвел и меланхолично вышагивал по дороге вдоль пряничных коттеджей, в которых уже зажглись окна. В коттеджах жили люди, это были их дома, они собирались лечь спать и точно знали, что проснутся завтра в своих постелях. У Антона не было ни дома, ни постели, ни уверенности, где именно он проснется. Зато у него был миллион евро, прялка и Дуня. Дуня, которая только что спасла его. Дуня, которая почему‑то больше не спешила на автобусную станцию.

— А поехали в Останкино, — сказал Антон.

— Тебе разве не надо срочно бежать?

— Бежать не убежит.

Дуня улыбнулась. Пожалуй, дедушка был прав. Антон — скорее хороший человек, хоть и козел. Так подумала Дуня и вдруг поймала себя на том, что он больше не «объект», а просто Антон.

Выйдя на шоссе, они поймали машину и поехали в Москву.

36

Командир отряда спецназа «Тюлень» майор Василий Николаевич Кувалдин наврал, когда сказал Антону, что два года после Чеченской войны выискивал снайперов по крышам. Прошло много лет, но, выходя на улицу, он до сих пор первым делом смотрел на крыши, от чего два раза чуть не угодил под машину. Врачи говорили, что это симптом посттравматического расстройства, которое часто случается после участия в боевых действиях. Прошли ночные кошмары, прошли приступы паники и ярости, во время которых Николаич бредил и не помнил себя. Также прошли и тщетные надежды освоиться на гражданке и жить как нормальный человек. Он понял, что будет служить в спецназе, пока сможет поднимать бронежилет, назвал это судьбой и как‑то успокоился. Все прошло, кроме привычки следить за крышами.

И если бы изобретатель Коробкин мог проинструктировать Василия Николаича перед входом в мир вдохновенных озарений, то, наверное, сказал бы, что у каждого этот мир свой. Что он раскрывает все лучшее и все худшее, что есть в человеке, а если бы был настроен на философский лад, то добавил бы, что у каждого такой мир вдохновенных озарений, которого он заслуживает. И надо просто наблюдать, запоминать, избегая позывов к немедленным действиям. Но Николаич не получил никаких инструкций. И он был человек действия. Поэтому, почувствовав накрывшую его волну тревоги, острых зрительных и слуховых ощущений, он отреагировал мгновенно.

— Отряд! — скомандовал он. — Стройся!

Что бы ни происходило, для спецназовца приказ командира — закон. Даже если ты болен или ранен, даже если стены банкетного зала сдвигаются, а пол превратился в болото, кишащее ядовитыми слонятами. С дикими ужимками, тараща глаза, на цыпочках и ползком, отряд выполнил команду и продолжал бороться с галлюцинациями, стоя в шеренгу по два. Николаич достал из портупеи список наличного состава и устроил перекличку. Дойдя до конца списка он увидел незнакомую фамилию, вписанную сегодня утром, — Опушкин.

— Опушкин! — воззвал командир.

Ответа не последовало. Опушкин, Опушкин… Что еще за Опушкин? Тревога усилилась, а вместе с ней и концентрация. Ну да, Опушкин! Новичок, которого включили в отряд сегодня утром по приказу сверху. Участник контртеррористической операции, за которую сегодня награждали. Один положил целую банду. Николаич вспомнил круглое лицо, измазанное камуфляжным гримом, детский затравленный взгляд. Он сразу понравился Николаичу — по‑хорошему нервный, реактивный, компанейский… Пил за удачу не закусывая, пел песню «Давай за жизнь». А теперь он пропал. Николаич посмотрел на своих орлов. Арбузов построился на четвереньках, Пилюгин построился без штанов, на голове сержанта Голобородько распускался огромный цветок. Из цветка пытался выехать паровоз.

— Сержант Голобородько! — строго сказал Николаич. — Отставить распускать цветок!

— Есть отставить! — откликнулся сержант и укусил за руку старшину Белозерова, который стоял рядом и, судя по его движениям, регулировал автомобилями на перекрестке.

— Так вот, отряд, у нас ЧП — пропал боец. Это мог быть любой из вас, и наш долг его спасти. Рядовой Капустин, вам ясно?

У Капустина коленки были выгнуты в другую сторону, поэтому Николаич засомневался, понял ли рядовой всю важность момента. Приглядевшись, он обнаружил, что и голова Капустина тоже вывернута в другую сторону, а вместо груди у него спина. Сопоставив эти наблюдения, Николаич понял, что Капустин весь целиком стоит спиной, но решил ввиду страшной опасности не обращать сейчас на это внимания.

— У кого планшет спецсвязи с дислокацией персональных маячков?

Из шеренги боком вышел прапорщик Галеев, протянул командиру планшет и сказал «Мама».

— Что «мама»? — переспросил Николаич.

— Мама, — развел руками Галеев, достал пистолет и выстрелил в потолок.

Гости завизжали, кто‑то захлопал, с полотка посыпались хлопья побелки.

— Отставить, Галеев! — поморщился Николаич.

Он хотел погрозить прапорщику пальцем, но вместо пальца из ладони росла змея. Николаич схватил змею и попытался вырвать ее с корнем. Галеев с интересом наблюдал за борьбой.

— Что стоим, Галеев? Помогаем командиру!

Галеев ухватился за змею, дернул из всех сил и вместе с командиром повалился на пол. Лежать на полу оказалось намного удобнее, змея улыбалась. Николаич выругался, решил пока не обращать на змею внимания, включил планшет и сосредоточился на карте местности, где красными точками были обозначены бойцы. Благодаря индивидуальным GPS‑маячкам, встроенным в шлемы наличного состава, командир теперь всегда мог узнать их местоположение. Отличная экспериментальная разработка, наконец‑то наука послужила спецназу. Змея подчинилась не сразу, и пришлось потратить несколько минут драгоценного времени, чтобы научиться ею управлять. Противное пресмыкающееся наконец поняло, что надо кооперироваться с другими пальцами, и смогло уменьшить масштаб карты. Николаич увидел еще одну красную точку, удалявшуюся от Красных Огурцов по федеральной трассе Е105 в сторону Москвы. Ситуация яснее ясного.

— Отряд! — призвал командир.

Отряда не было. Вместо него был снежный буран, из которого на командира надвигался огромный золотой фонтан. Николаич не растерялся и кинул в фонтан планшетом. Но планшет, как бумеранг, не пролетев и полпути, развернулся и полетел обратно. Николаич оглянулся в поисках оружия и понял, что все еще лежит на полу. Он сел. Отряд вернулся на место. Посмотрев на богатую люстру, которую он принял за фонтан, Николаич дал себе команду встать, встал, погрозил люстре и скомандовал:

— По машинам! За мной!

Дивным подмосковным вечером, распугивая гражданское население, из дверей здания администрации высыпались двадцать четыре спецназовца. Короткими перебежками они добрались до белого автобуса с надписью «Спецназ» на борту, почти без выстрелов взяли его штурмом и поехали в Москву.

Аслан был категорически недоволен тем, как разворачивалось торжество по случаю вручения медалей. Мало того что его заставили участвовать в унизительной процедуре на сцене актового зала, мало того что среди спецназовцев оказался его заклятый враг дизайнер Опушкин, так еще и банкет внезапно решили перенести в его собственный хрустальный дворец! Только что он бродил в великолепном одиночестве по светозарным мостам, как вдруг стерильное прозрачное пространство заполонилось толпой потных уродов в рубашках с короткими рукавами. Они оставляли на хрустале грязные следы, отламывали и пожирали голубые кристаллы с бриллиантовых перил и вообще хозяйничали вовсю. Дворец дрожал и осыпался с печальным звоном.

— Пошли, пошли! — кричал Аслан на незваных гостей. — Ты кто такой?! — вопрошал он официанта с подносом.

— Я официант, — оправдывался официант, — успокойтесь, Аслан Зелимханович. Вы устали…

— Кто тебя сюда звал вообще?

— Нас Константин Анатольевич нанял, вот у него спросите.

— Это мой дворец! Ты зачем здесь? — допытывался Аслан у главы администрации, который сражался с оконной створкой.

— Выпустите меня отсюда, — плакал Борщ, — мне страшно.

— Иди, иди, кто тебя держит!

— Оно, — пожаловался Борщ, дергая ручку пластикового евроокна.

— Я помогу, — вошел в положение Аслан, повернул ручку и распахнул окно.

— Серые чайки пришли за мной? — спросил глава администрации.

— Пришли, уходи уже, ну!

Борщ взобрался на подоконник, повернулся лицом к залу и хотел сказать речь, но Аслан вытолкал его в окно. Тем же способом он очистил мираж еще от четырех гостей, выкинул в окно стол, предварительно отломав ему ножки, расколотил Битой Спокойствия барабанную установку, завернулся в скатерть и уснул.

Машина пересекла МКАД, негасимый свет московских окон напомнил Антону о размеренной жизни, которую он вел еще пару дней назад. Он попросил у водителя телефон и позвонил маме.

— Хорошо, что ты позвонил, я как раз дожариваю котлеты. Ты заедешь?

— Нет, — сказал Антон, — сегодня не получится.

— Тогда я занесу.

— Не надо, ма, я сегодня вряд ли буду дома.

— А что случилось?

— Это долго объяснять.

— Ну ты попробуй, я не такая уж тупая, как тебе кажется.

— Тут одни друзья позвали на дачу…

— Ты сейчас на даче?

— Нет, еще не на даче, — ответил Антон, начиная раздражаться.

— А где?

— Я что, должен отчитываться за каждый шаг?

— Я что, уже не могу спросить?

— Мне сейчас не очень удобно говорить.

— Тебе всегда неудобно говорить. Мог бы и не звонить.

— Хорошо! Я сейчас в машине, еду в Останкино.

— Зачем?

— Сниматься в передаче.

— В какой?

— Про ремонт.

— Вот видишь, ничего сложного не было объяснить матери. А когда покажут? По какому каналу? А кто ведущий?

— Не знаю, пока не знаю.

— Давай я тебе подвезу котлеты в Останкино.

— Не надо, ма! Что я с ними буду делать?

— А я что с ними буду делать? Я для тебя готовила, старалась! Они пропадут! Так ты ценишь мой труд?

— Ма, как ты себе это представляешь…

— Никак не представляю! Отдам тебе котлеты и поеду домой, а ты их там съешь. Или на даче. Или угостишь кого‑нибудь. — В голосе мамы зазвучали мечтательные интонации, как всегда, когда она описывала встречу своих котлет с людьми.

— Ма!

— Все, хватит мотать мне нервы, я когда доеду — позвоню.

Машина подошла к телецентру, Антон расплатился.

— Что, опять Останкино будут штурмом брать? — пошутил водитель.

— Да, опять, работа такая, — пошутил Антон в ответ.

— Правильно, давно пора, — уже серьезно одобрил водитель.

На проходной стоял охранник в камуфляже и автоматом.

— Мы к Якубовичу… — без особой надежды начал Антон.

Охранник посуровел, осмотрел Антона в его куда более убедительной экипировке и спросил:

— Документы есть?

Антон показал свое удостоверение спецназа.

— Проходите, — сказал охранник, лениво отдавая честь.

Антон приподнял прялку, но охранник запротестовал:

— А это что? Не положено, документы на это есть?

— Это прялка, сувенир.

— Вижу. Документы на прялку есть?

— Какие могут быть документы на прялку?

— Разрешение на пронос.

— Зачем?

— Такой порядок. Прялка может быть использована как оружие, а у нас режимный объект.

— А ничего, что вы меня пропускаете с автоматом? Его тоже ведь можно использовать как оружие.

— Вам с автоматом можно, — подумав, сказал охранник. — А с прялкой нельзя.

— Ну это же нелогично!

— Не я придумал правила…

— Понятно, — прервал его Антон, — это я уже слышал много раз. Тогда девушка тут постоит с прялкой, и я обещаю, что она не будет использовать ее как оружие. А если и будет, то только в целях самообороны. А я схожу и вернусь с разрешением.

— Пожалуйста, — сказал охранник. — На проходной стойте хоть с атомной бомбой.

Антон был в Телецентре впервые. Почему‑то ему казалось, что в Останкино будет по‑больничному стерильно, очень тихо, а на дверях будут таблички «Ургант», «Малахов», «Якубович». Однако из вестибюля во все стороны разбегались довольно обшарпанные лестницы и коридоры, по ним текли потоки людей, на каждом углу работали кафе и киоски. На вопрос «А где тут студия Поля Чудес?» ему давали невнятные ответы, посылали то на третий этаж, то на второй, никого не удивляли ни его форма, ни автомат. И если уж говорить прямо, никто не обращал на него никакого внимания. За полчаса блужданий по Телецентру он один раз встретил трансвестита, два раза девушек в свадебных платьях и три раза фокусника Акопяна. Отчаявшись, он присел на стул рядом с киоском церковной утвари. «Акопяну, что ли, прялку подарить?» — с тоской подумал Антон.

37

События, которые произошли потом, заставили граждан обратить на Антона внимание, причем не только в Телецентре, но и далеко за его пределами. Ведь то, с чем не может справиться один трезвый и от природы скромный спецназовец, вполне по плечу отряду спецназа, пребывающему под действием галлюциногенных грибов.

В десять часов вечера, когда Антон Опушкин сидел в Останкино за столиком кафе, к главному входу Телецентра, известному как «17‑й подъезд», подъехал белый автобус с надписью «Спецназ» на борту. Двери автобуса открылись на секунду раньше, чем он затормозил, и из дверей посыпались вооруженные люди в камуфляже. Пригибаясь и сверяясь по рации с указаниями командира, они достигли проходной, по дороге разоружив и обезвредив зазевавшегося охранника на шлагбауме. Охранник проходной проявил куда больший профессионализм — завидев отряд, он бросил автомат и побежал по вестибюлю, на ходу скидывая с себя форму.

Одержимые идеей спасения своего товарища, бойцы отряда рассыпались по коридорам с противоречивыми криками «Всем на пол!» и «Всем покинуть здание!». Также со стороны бойцов свидетели зафиксировали отдельные крики «Всем перестать танцевать!», «Тушите невесту!» и «Батарея, огонь!». Однако вскоре связь с командиром Кувалдиным пропала и без ежеминутных напоминаний цель операции стала ускользать от бойцов отряда. Сея панику и хаос, они бегали по студиям и коридорам, крушили витрины, стреляли в воздух и применяли дымовые шашки.

Антон был сметен со своего стула табуном гражданских лиц, кричавших на все лады слово «захват». Его несло по коридорам, рядом слышались выстрелы, выла пожарная сирена, пахло дымом. Панический вихрь столкнул его с человеком в знакомой форме. Лица в шлеме было не видно, но он успел опознать коллегу по слову «Тюлень» на воротнике. Коллега схватил его за рукав, прокричал: «Они рядом! Окапываемся!» — и потащил сквозь толпу. Через минуту они оказались в студии, судя по интерьеру — новостной.

За массивными шумоизоляционными дверями было неожиданно тихо. Те пятеро «Тюленей», что обнаружились в студии, вели себя прилично: двое сидели на теле поверженного фокусника Акопяна, двое зачарованно трогали софит, и еще один тихо разговаривал со своим отражением в зеркале. Наконец Антон понял, что произошло. Его охватил ужас, которого он не испытывал ни за занавеской в кабинете покойного Володи, ни в сарае Иванова. То был ужас личный, а этот имел многотысячный масштаб. «Что я натворил, — подумал Антон, силясь охватить разумом происходящее. — Это же из‑за меня!..» По сравнению с захватом телецентра «Останкино» воровство миллиона казалось теперь мелким административным проступком вроде разбитого окна. Он стал оглядываться в поисках намека на возможность исправить положение. Бледные сотрудники студии сбились в кучку в уголке.

— Извините! — обратился к ним Антон, снимая шлем. — Вы нас простите. Это недоразумение. Никакого захвата нет, это ошибка, мы сейчас уйдем!

Он даже попытался поднять валявшуюся на полу пластиковую перегородку, приговаривая: «Мы все починим, не волнуйтесь». Из группы гражданских к нему подошли девушка с рацией и мужчина с ухоженной бородкой.

— Вот, — сказала девушка, — вот этот нормально разговаривает.

— Здравствуйте, — борясь с дрожью в голосе, обратился к нему мужчина, — я — продюсер новостей на Первом канале, Семен Фридман. Вы готовы сделать заявление?

— Какое заявление? — испугался Антон.

— Это Первый канал… — многозначительно понизив голос, сообщил продюсер.

Антон в волнении поправил автомат.

— Не нервничайте! — хрипло пискнул продюсер, отпрыгивая. — Мы всего лишь передаем новости, мы ни в чем не виноваты, нас заставляли. Мы профессионалы, просто делали свою работу и готовы делать ее дальше!

— Я совершенно не против, — пробормотал Антон.

— Отлично! — воскликнул Фридман. — Женя, камеру! Катя, микрофон гостю, приготовься, мы выходим в эфир! Ребята, в темпе, в темпе! Потом будете рассказывать внукам!

Профессионалы зашевелились, софиты зажглись, Антону прицепили к лацкану маленький микрофон, красивая женщина со знакомым лицом села за стол ведущей, ей надели наушник.

— Послушайте, — начал Антон.

— Секунду! — строго прикрикнул на него продюсер. — Камера!

— Добрый вечер! — начала ведущая, чеканя слова. — Это прямое включение из «Останкино», которое полчаса назад было захвачено вооруженными людьми. Выполняя свой журналистский долг, мы выходим в эфир, чтобы прояснить ситуацию. Мы предоставляем слово командиру группы.

Продюсер кивнул, девушка с рацией подтолкнула Антона к ведущей.

— Вы поймите… — снова начал Антон.

— В камеру! — скомандовал продюсер. — Это прямой эфир!

Антон робко вошел в кадр и сел на стул, затравленно улыбаясь.

— Расскажите о ваших требованиях и о том, что сейчас происходит в Москве, а может быть, не только в Москве.

— Понимаете… — сказал Антон.

— Громче! — шепотом крикнул продюсер.

— Дело в том, что… — Антон смешался, и тут ему на помощь пришел командир отряда Кувалдин.

Вместе с тремя бойцами отряда он распахнул дверь, вбежал в студию и закричал: «Всем на пол!». Ведущая, продюсер и все остальные послушно упали на пол, и Николаич увидел Антона.

— Вот он! — прокричал Николаич. — Занять оборону!

— Друзья! — воскликнул Антон, вскакивая. — Ребята! Все, пора остановиться! Нет никаких врагов! Все это — галлюцинации. Давайте прекратим этот бардак. Это… как его… Не кипишуйте! Попуститесь!

Антон отцепил микрофон, подошел к Николаичу и обнял его.

— Ну все, все, Николаич! Пора по домам. Созывай ребят, уходим.

— Я рацию потерял, — признался командир.

— Ничего, мы как‑нибудь так, без рации, соберем всех. Пойдем?

— Ладно, — согласился Николаич и обратился к своей ладони: — Ты поняла? Уходим, операция окончена.

38

Президент России уже переоделся в шелковую пижаму и прогуливался вдоль книжного стеллажа, выбирая, что бы такого умиротворяющего почитать на ночь. Он снял с полки томик Аркадия Гайдара и открыл его наугад. От старых страниц пахнуло детством, школьной библиотекой, лыжной мазью. «Были же раньше нормальные писатели, — подумал президент, — а теперь одна педерастия». В дверь тихо постучали. Это могло быть только что‑то экстренное. Президент хотел было сказать «Да‑да», но дверь распахнулась. На пороге стоял начальник охраны Токмаков, его кирпичеобразная челюсть дрожала. Президент вопрошающе заглянул ему в глаза, хотя ответ стал ясен ему, как только Токмаков открыл дверь без спроса, не дождавшись «да‑да». У такой бесцеремонности могла быть только одна, всего одна причина. В ответ на вопросительный взгляд шефа Токмаков кивнул. Значит, правда. Ну что ж, рано или поздно это должно было произойти. Президент медленно, все еще не веря, взял с рояля пульт и включил телевизор. На экране появились люди в камуфляже, один из них что‑то эмоционально говорил о врагах, о том, что пора остановиться, и о каких‑то галлюцинациях. Не дослушав, президент выключил телевизор и тихо, но отчетливо произнес:

— План «Сирень».

— Есть, — ответил Токмаков и вышел из спальни.

Президент вернулся к стеллажу, нажал на том Карамзина, стеллаж бесшумно отъехал в сторону. В открывшейся нише висел пуленепробиваемый костюм и стоял небольшой чемодан. Через минуту он был готов. А еще через десять минут на взлетно‑посадочную полосу резиденции выкатился самолет без опознавательных знаков, взлетел и взял курс на северо‑запад.

Санитар «Скорой» потряс Аслана за плечо. Аслан в ответ применил болевой прием на руку, известный как «залом локтя» и проснулся. Вначале он не мог понять, где он и кто этот кричащий человек в белом халате, которому он ломает локоть. Вокруг царила разруха, другие люди в белых халатах бродили по залу и несли куда‑то людей в нарядной одежде.

— Отпусти, гад! — верещал незнакомец.

— Иди, — отпустил Аслан. — Руками осторожней работай, дурбецало.

Голова гудела. Обстоятельства, при которых он заснул в этом вертепе, были покрыты мраком. Хорошо, видать, погудели, думал Аслан, обозревая то, что осталось от банкетного зала. Его взгляд упал на телевизор, висевший на стене между окон с выбитыми стеклами. Ведущая что‑то сказала про прямое включение из «Останкино», потом исчезла из кадра, и на экране возник спецназовец с очень знакомым лицом…

Через минуту Аслан уже садился в машину.

— В Москву, в «Останкино», — бросил он Юре.

— Есть, шеф!

Аслан, достал пистолет и проверил его боеспособность. Он все вспомнил.

Сборы наличного состава проходили сумбурно. Прапорщик Галеев никак не хотел оставлять стратегически важную, по его мнению, гримерную с насмерть перепуганными гримершами, которых он считал ведьмами. Рядовой Арбузов действительно окопался возле сувенирного магазина — паркет был разворочен и пущен на сооружение довольно толковой дерево‑земляной огневой точки. Старшина Белозеров сказал, чтобы отходили без него, пока он «их задержит», и попросил еще светошумовых гранат. Но время шло и, как и все хорошее в этой жизни, действие псилоцибиновых грибов заканчивалось. Отряд все более уверенно ходил по этажам, командир все реже обращался за советом к своей руке, которая все меньше походила на змею, хотя Кувалдин успел с ней свыкнуться и даже подружиться.

У него зазвонил телефон.

— Майор Кувалдин! Так точно! Слушаю!

Трубка что‑то истерично пропищала. Майор прикрыл ее рукой и обратился к наличному составу:

— У нас ЧП, парни. Только что группа неизвестных предприняла попытку захвата Телецентра «Останкино». Надо срочно выезжать.

— Скажите, что мы уже здесь, — подсказал Антон.

— Уже на месте! — отчитался майор трубке.

— Скажите, что ситуация уже под контролем.

— Ситуация под контролем!

— «Останкино» зачищено, жертв нет.

— Объект зачищен!

Еще немного послушав трубку, Николаич отключился и сообщил:

— За отлично проведенную операцию по зачистке объекта государственной важности «Останкино» всем выражается благодарность, рассматривается вопрос о награждении. Ты — просто талисман какой‑то! — обратился он к Антону. — То сидели полгода без дела, а с тобой две операции подряд на отлично. Молодец, боец!

— Служу России! — смущенно произнес Антон.

Великая Россия! Прялка! Дуня! В пылу новой спецоперации он совершенно забыл про Дуню! Он оставил ее на проходной…

— Идите на улицу, я догоню! — крикнул он и пустился бежать по коридорам.

Обежав половину Телецентра, он выбрался на улицу и нашел Дуню возле белого автобуса. Прялка была при ней, рядом стоял гитарист Андрей.

— Дуня! — воскликнул Антон. — Ты жива, слава богу!

— Не волнуйся, Антон, Андрей меня спас.

Опять этот Андрей, с раздражением подумал Антон, что он все время вертится возле нее? Что он все время улыбается?

— Ну все, Андрей, спасибо, ты можешь идти.

— Куда идти? — улыбаясь, спросил Андрей и взял Дуню за руку. — Я уже пришел.

— Антон… — смущенно начала Дуня, — Мы тут поговорили… В общем, помнишь, ты ругался, что не знаешь, как это — выдать замуж?

— Ну, — тупо ответил Антон.

— Я решила облегчить тебе задачу. Андрей предлагает мне руку и сердце.

— Антон! — бойко заговорил Андрей. — Я так понимаю, ты ей что‑то вроде родственника или опекуна. Мне ваша Дуня очень нравится. И у меня серьезные намеренья. Сам я парень простой, со Ставрополя…

— Стоп‑стоп‑стоп! — замахал руками Антон. — Так эти вещи не делаются. Какой быстрый! Дуня, можно тебя на пару слов?

Они отошли в сторону, и Антон горячо заговорил:

— Дуня, ты опять за свое? Это же первый встречный!

— Нельзя недооценивать первых встречных, Антон, — кокетливо заметила Дуня.

— Мы не знаем, что это за человек, может, алкоголик или наркоман. И вообще, зачем тебе замуж? Ты еще молодая, ты умная, красивая, замуж никуда не убежит, тебе надо учиться, карьеру делать… И да! Прялка! Нам с тобой еще прялку надо Якубовичу отвезти. Дедушка просил вначале прялку, а только потом замуж. Давай не принимать необдуманных решений. Пожалуйста! — с отчаянием добавил он.

— Антоша! Котик! — послышался знакомый голос.

Это была мама. Она всплеснула руками, подбежала и обняла сына.

— Ма… — произнес Антон, смущаясь. — Как ты тут очутилась?

— Что значит — как? Ты сказал, что будешь в «Останкино», я привезла тебе поесть, что за дикий наряд у тебя, ты сейчас поешь?

— Познакомься с Дуней. Дуня, это моя мама, Елена Петровна.

— Здравствуйте, девушка. — Елена Петровна окинула Дуню изучающим взглядом.

— Добрый вечер, — тихо сказала Дуня.

— А что это у вас на голове? Вы, наверное, голодная?

— Спасибо, мы поели, — смущенно объяснила Дуня.

К ним подошел Андрей.

— Здравия желаю! Ну что, вы закончили секреты свои?

— Подожди, Андрей, не закончили, — поморщился Антон. — Что ты вечно появляешься в неподходящий момент? Так вот, ма, это Дуня, она…

— Ты уже говорил, я поняла, это Дуня.

— Подожди, не сбивай меня. Что вы все меня сбиваете?! Я хотел сказать, что нам надо ехать. Да, сейчас поедем ко мне, дома все обсудим…

— Что обсудим? — спросила любопытная мама. — Ты ел?

К автобусу подтянулся отряд во главе с Николаичем.

— Взвод! — трубно призвал он. — Внимание!

Бойцы собрались поближе, и командир продолжил:

— Мне только что позвонили из центра. Есть новое задание. Код задания М‑24.

По рядам бойцов прошел взволнованный вздох.

— Да, сами понимаете, задание опасное, нештатное. Приказывать не могу, поэтому спрашиваю — есть добровольцы?

Большая часть отряда шагнула вперед.

— По машинам! — скомандовал Николаич, и бойцы стали залезать в белый автобус.

— Андрей, а ты что же? — с фальшивой тревогой в голосе спросил Антон. — Как же отряд без тебя?

— Да, я тоже должен… Дуня, ты дождешься меня?

— Дождешься, не дождешься… — не дал ей ответить Антон. — Давай ты сначала съездишь на опасное задание, проявишь себя героем, закроешь кого‑нибудь своим телом… А там посмотрим. Иди уже, командир ждет!

Андрей неловко обнял Дуню, отдал честь, подхватил гитару и скрылся в автобусе.

— Вот и славно, — сказал Антон, махая ему вслед, — а то придумали тоже — все бросить и пожениться.

— А что дальше, Антон? — спросила Дуня.

— Вы голодные? — вступила в разговор мама.

— Честно говоря… — начал Антон.

Тут в двадцати шагах от них затормозил черный внедорожник, из которого выскочил Аслан.

— Черт! — воскликнул Антон. — Черт! Мама! Это Дуня!

— Ты уже в третий раз мне это говоришь. Он почему‑то считает меня умственно отсталой…

— Мама! Я сейчас уеду, но скоро вернусь. Возьми Дуню к себе, она сирота, ей негде жить, я потом все объясню!

Отряд уже погрузился в автобус, двери закрылись. Аслан огляделся, увидел Антона и достал пистолет.

— Дуня! Это моя мама! — закричал Антон, подбегая к закрытым дверям автобуса и начиная них барабанить. — Откройте! Я передумал! Я тоже хочу на задание! Дуня, побудь у мамы, дождись меня!

Двери с шипением открылись. Антон занес ногу на ступеньку, но развернулся, подбежал к Дуне, поцеловал, схватил прялку и ринулся обратно к автобусу.

— Котлеты! Ты забыл котлеты!

Мама успела подскочить и кинуть внутрь пакет, когда двери уже закрывались. В эту же секунду к автобусу подбежал разъяренный Аслан.

— Открывай, свинья! — закричал он и стал пинать двери ногами.

— Молодой человек, — строго сказала мама, — держите себя в руках.

— Извините, — сказал Аслан. — Не могу держать. Собака! Выходи!

Антон с тревогой наблюдал за беснующимся Асланом из безопасного салона.

— Кто это там колотится? — поинтересовался Николаич, глядя в окно.

— А это… это мой друг, — объяснил Антон, пытаясь отдышаться.

— Может, выйти поговорить?

— Не надо! Он просто пришел меня провожать и… не хочет, чтобы я уезжал.

— Бывает, — миролюбиво согласился командир. — Всех нас кто‑то ждет дома…

39

Президент России вернулся в свою спальню со смешанным чувством бешенства и облегчения. Пижама так и осталась валяться на полу, секретная ниша в книжном стеллаже стояла открытой. Он вспомнил, как бежал отсюда три часа назад и те мысли, которые тогда явились ему.

«Грешник я, — думал президент, снимая пуленепробиваемый костюм и вешая его обратно в нишу, — старый грешник». После долгих лет стабильного правления, после всех исторических дел, которые он совершил, быть изгнанником оказалось еще во сто крат хуже, чем он представлял. А если бы это недоразумение оказалось правдой? Что, если бы действительно пришлось бежать? Неприятный холодок прокатился по голой спине, и он поспешил натянуть пижаму. Нет, надо что‑то менять. Нельзя жить под дамокловым мечом. Свершений уже не хотелось, азарт внешне— и внутриполитической борьбы давно иссяк. Он давно уже всем все доказал. Хотелось только одного — покоя. Надо что‑то менять… А как тут поменяешь? Только уйдешь — и эти вурдалаки перегрызутся между собой и снова кинут Россию‑матушку в пучину кровавой междоусобицы. Он всегда представлял Россию именно в образе матери, настоящей пожилой женщины, еще крепкой, но такой беспомощной без его сыновней заботы.

Спать не хотелось. Токмаков сообщил, что отряд спецназа «Тюлень» справился с внештатной ситуацией. По уму, надо было бы сейчас же поднять на ноги всех бездельников в погонах и собрать экстренное совещание, устроить им разнос… В общем, опять работать. А работать не хотелось. Хотелось покоя. Завтра, решил президент, займемся этим завтра.

Он взял с рояля брошеный том Аркадия Гайдара, залез в постель, открыл его наугад и начал читать: «Вот лежу я днем в лазарете. Грудь у меня немного прострелена. И плечо болит: когда с коня падал, о камень ударился. Приходит ко мне мой командир эскадрона и говорит…»

Автобус шел по МКАДу, бойцы дремали. Антон сидел, задумчиво крутил колесо прялки, смотрел на пробегающие мимо фонари, жевал котлету и думал о Дуне. Он представлял ее вначале в сарафане с собранными в пучок волосами, потом в белой блузке и мини‑юбке, как она неловко ходит на каблуках, потом в дурацкой шапке с рогами… Хотелось, чтобы она была рядом и смешно хмурила свой маленький нос, как она делала, когда сердилась. Фонари кончились, автобус нырнул в темноту, и Антон подумал, что опять не знает, куда едет. Задание с каким‑то кодом. Видимо, остальные бойцы знали код, но спрашивать было неудобно. В конце концов, какая разница — главное, что он успел вскочить в автобус, который, к счастью, увозил его подальше от Аслана и, к сожалению, подальше от Дуни.

Снова показались фонари, автобус пару раз остановился перед шлагбаумами и затормозил на взлетном поле. Бойцы зашевелились, защелкали застежки шлемов и замки бронежилетов. Без слов и даже почти без звуков отряд вылез из автобуса, построился на взлетной полосе перед большим зеленым самолетом рубленых очертаний. Проведя перекличку, Николаич приказал садиться на борт.

Даже паспорт не спросили, удивился Антон, заходя по трапу в скудно освещенный салон. Вместо привычных кресел вдоль стен стояли лавки. Бойцы расселись и пристегнулись в тишине. Антон всегда спал в самолетах, и не успел военно‑транспортный Ил‑476 взлететь, как он уже отключился. И снова ему приснился изобретатель Коробкин: он ходил по залам какого‑то музея и искал свою прялку, а Антон пытался его позвать, но почему‑то не мог.

Его разбудило противное жужжание, очевидно, оповещавшее о чем‑то важном, потому что бойцы были на ногах. Антон тоже встал. Вдоль по салону шел сосредоточенный Николаич и раздавал какие‑то сложные рюкзаки. А увидев, как коллеги надевают их, пристегивая на поясе и в паху, Антон понял, что это парашюты. Прыжки с парашютом совершенно не входили в его планы на этот вечер.

— Надо прыгать? — попытался он перекричать гул моторов.

Командир не понял, но показал большой палец и сунул Антону парашют.

— Я не умею! — прокричал Антон.

Командир в ответ зачем‑то показал на часы, потом растопырил пятерню и изобразил рукой полет вниз. Эта пантомима могла означать только одно — через пять минут прыгаем. И Антону такая перспектива очень не понравилась. Однако он, подглядывая, как это делают братья по оружию, тоже спешно нацепил парашют и постарался его правильно застегнуть.

Над задней стенкой салона загорелась красная лампа, спецназовцы выстроились в линейку. Антон постарался занять место в самом конце очереди в смутной надежде, что до него дело не дойдет. Может, как‑нибудь обойдется, призвал он на помощь Дунину логику. Впереди стоял белобрысый Арбузов, Антон похлопал его по плечу, тот обернулся.

— Где мы? — проорал он Арбузову в самое ухо.

— В Сомали! Спасать врачей!

В Сомали?! Не может быть! Ему казалось, что летели они часа два. Антон посмотрел на часы — оказывается, сон про изобретателя занял всю ночь. Вот почему задание объявили опасным. Прыгать с парашютом в самой бандитской стране мира! С парашютом!

— За что тут дергать?! — крикнул он Арбузову.

Тот посмотрел на него с ужасом и ткнул пальцем в кольцо в районе шеи. И тут через громкоговорители до ушей Антона, перекрывая гул, донеслась страшная и внятная фраза — «Изготовиться к отделению!» Задняя стена сгинула, в салон хлынул ослепительный свет и оглушающий вой, Антон увидел, как бойцы один за другим исчезают в образовавшейся дыре. Они не выходили, не взлетали — они просто исчезали! Ослепленный и оглушенный, Антон застыл в паническом ступоре, из которого его вывел резкий удар по плечу. Николаич что‑то орал и подталкивал его к воющей слепящей пустоте.

— Я не хочу туда! — попытался объяснить Антон. — Мне еще прялку…

Прялка! Он совсем забыл о ней. Оглядевшись, он увидел «Россию Великую», прислоненную к стене там, где он сидел.

— Я сейчас! — прокричал он и кинулся в глубь салона. — Я только прялку!

Но майор Василий Николаевич Кувалдин не зря был на хорошем счету у начальства. В экстренных ситуациях его чувства обострялись, реакции становились молниеносными, силы удваивались, интеллект работал четко, а эмоций не было совсем. Поэтому, увидев, что боец запаниковал, — а такое он видел не впервые, он схватил его за шкирку и вытолкал в люк. После чего пошел по салону, дабы убедиться, что все в порядке. Посторонняя деревянная вещь с колесом, раскрашенная узорами, привлекла его внимание. Ей явно было не место в десантном самолете. Прикинув, что Ил сейчас пойдет на второй круг и он сможет высадиться рядом с другими бойцами, он подождал пять минут, выкинул деревяшку в люк и прыгнул сам.

40

В тот самый момент, когда Антон вывалился из парашютного люка в объятия бездонного ужаса, далеко‑далеко, на другом краю земли, в поселке Красные Огурцы Аслан ухитрился испытать похожие ощущения на своей собственной кухне за завтраком. Он проткнул вилкой сосиску, туго млевшую в окружении бледно‑желтых комков омлета, и совсем уже было собрался засунуть ее в рот, как за окном, напротив которого он сидел, в утреннем мареве мелькнул силуэт Анжелики.

— Ножом, — сказала Сусанна.

Аслан похолодел.

— Ножом и вилкой пользуются приличные люди, — продолжила она, стоя спиной к окну.

Ни одна любовница, ни случайная, ни постоянная, никогда не посягала на святое — не заявлялась к нему домой. Даже деловые партнеры знали, что Аслан никогда не встречается у себя дома. Потому что в этом доме была Сусанна. И Аслан не допускал здесь встреч с людьми по той же причине, по которой дрессировщик не проводит деловых совещаний в клетке со своим тигром. Он повидал всякого. Но представить, что произойдет, если Сусанна столкнется с Анжеликой на своей территории… От этого даже Аслану стало не по себе.

— Суся‑джан, — проговорил он неожиданно ломким голосом, — я сейчас.

Аслан бросил сосиску обратно в омлетное болото и выбежал на улицу. Он успел выскочить из ворот, когда Анжелика в белом комбинезоне с золотым ремнем уже собиралась нажать кнопку звонка.

— Ты что меня настигаешь? Как ты можешь — это мой дом, здесь моя жена, дети живут! — шепотом закричал он, растопыривая короткие сильные руки в попытке отодвинуть вдову, не касаясь ее.

— А что мне делать? — возразила она. — Ты не звонишь, к телефону не подходишь!

— Потеряйся, ну! Сусанна увидит — убьет меня! И тебя еще раз!

— Это мы еще посмотрим! Не хочешь, чтобы я приезжала, — приезжай сам! Ты нашел его?

— Мамой клянусь, видел вчера! Ушел! Из между пальцев ушел!

У Анжелики что‑то дрогнуло в районе груди.

— Видел? Говорил с ним? Как он? Про меня спрашивал?

— Какой спрашивал?! С какой‑то чиксой‑биксой шевелился! — Аслан оглянулся, боясь, что в любую секунду из дома выйдет жена. — Вообще про тебя не думал даже!

Анжелика хладнокровно поправила свои огромные темные очки, но в груди как будто что‑то оборвалось. Напор ее ослаб, плечи ссутулились.

— С какой чиксой?

— Слушай, я тебя как человека прошу — уйди! — взмолился Аслан и, воспользовавшись заминкой, стал оттеснять вдову к белому кабриолету марки Lexus, сверкавшему у забора.

— Давай мою половину — уйду, — сквозь зубы проговорила Анжелика.

— Нет с собой, завтра дам, клянусь!

Аслан, воровато оглянувшись, позволил себе взять настырную гостью за локоть и начал подпихивать ее к машине. Гостья слабо сопротивлялась, но шла.

— Когда завтра? Где?

— Все будет! Позвоню, наберу.

Наконец Анжелика утолкалась в машину, Аслан сам захлопнул за ней дверь, подождал, пока она отбудет, и только тогда пошел обратно в дом.

— У, болячка, — пробормотал он, стараясь придать лицу повседневное выражение.

Но актерским талантом Аслан наделен не был. И Сусанна, увидев на родном бородатом лице бегающие глаза и натянутую улыбку, спросила грозно:

— Кто это был?

— Где кто? А, это так… адрес искала, потеряла. — Аслан, мурлыча песенку, что было ему совершенно не свойственно, уселся за стол, взял вилку и попытался проткнуть сосиску, но промахнулся.

— Какой адрес?

— Такой. Поликлиники.

— Какой еще поликлиники?! У нас тут отродясь поликлиник не было! Кто это был, а? Опять твои проститутки?! Совсем стыд потеряли! Уже домой приезжают!

— Сусанна…

— Когда же это кончится?! Ты бы хоть детей постеснялся! — В ее голосе звучало торжество. — Еще раз ее с тобой увижу — яйца оторву! — сияя, закончила она.

После завтрака Аслан отправился в сад обдумать положение. Еще вчера после визита Анжелики он был преисполнен решимости найти дизайнера, сделать с ним что‑нибудь ужасное и таким образом решить все проблемы одним махом — отомстить за унижение, заработать денег и отвязаться от настырной вдовы. Однако явление врага в компании спецназовцев, вооруженного и награжденного медалью, несколько охладило пыл мстителя. Аслан всерьез задумался, стоит ли ради морального удовлетворения и жалкого миллиона евро связываться с батальоном головорезов в бронежилетах. Он взвешивал за и против, и выходило, что не стоит. Анжелика, несмотря на свои размеры, не сильно влияла на результаты этого взвешивания. До сегодняшнего утра. Когда стало понятно, что она не только не отвяжется, но и может в своих поползновениях дойти до Сусанны. Что будет дальше, Аслан боялся думать. Сам факт этой встречи был конечным звеном в цепочке событий. Дальше не было ничего, конец игры.

Анжелика перевешивала всех.

Аслан сел на качели в саду и начал раскачиваться. Анжелику можно было бы убить. Можно было бы от нее откупиться своим кровным миллионом. Он раскачивался все сильнее, мальчишеский инстинкт подсказывал, что скоро можно будет здорово и далеко спрыгнуть. Спрыгнуть! Исчезнуть. Залечь на дно, пока все не рассосется. Аслан взмыл в верхнюю точку, отпустил руки и позволил инерции вышвырнуть его вверх, навстречу солнцу, макушкам елок, бирюзовому небу, Хрустальному Дворцу… Он ловко приземлился, решение было принято. Через месяц страсти утихнут, спокойно займемся поисками Антона, спланируем его поимку и отжим денег или… Или время подскажет еще какой‑нибудь вариант.

Тем временем Анжелика приехала в свое еще не достроенное, но уже опустевшее после смерти мужа родовое гнездо — в совершенно расстроенных чувствах. Все это время ей казалось, что она охотится за чемоданом, а Антуан — лишь бестолковый курьер этой мечты. Но оказалось, что часть счастья была сосредоточена и в самом курьере. Мысль об измене, о том, что ей, маркизе, кто‑то может изменить, не укладывалась в сюжет ее жизненного романа. Изменяла она, и обычно это звучало в ее внутреннем повествовании как «волею судеб Анжелика сблизилась с юным виконтом, инструктором из фитнес‑центра». Но чтобы Антуан с какой‑то чиксой!.. Тот, которому она писала про страдания, открыла ему в смс‑ках свою душу! Какой‑то дизайнер, даже и не художник, если разобраться, прикарманил ее денежки и предпочел ей… кого? Какая разница, кого! Предпочел!

Она прошла в комнату, которую называла мастерской. У окна все еще стоял недоделанный этюд шара на драпировке, к которому она так и не притрагивалась с того дня, как… «Вот тебе!» — воскликнула Анжелика и пнула этюдник. Хрупкое сооружение с шумом обрушилось, палитра, картонка, кисточки, краски и угольные палочки разлетелись во все стороны. Стало чуть легче. Она достала телефон и отбила прощальное послание. Эпистолярный роман закончился.

41

Даже опытные парашютисты говорят, что никогда не помнят толком момента прыжка. Сознание, не в силах бороться с инстинктом самосохранения (который обычно выступает против прыжков в бездну), отключается. Действия совершаются автоматически, по крайней мере первые десять‑двадцать раз. Дизайнер интерьеров Антон Опушкин прыгал первый раз в жизни. Причем «прыгал» в его случае было бы слишком комплиментарным описанием дел. Его выкинули из люка, и в себя он пришел, когда купол парашюта раскрылся и он повис на высоте полутора километров над чудным пейзажем Сомалийского побережья Аденского залива. «Я жив, — с удивлением подумал Антон. — Пока жив. Почему я не падаю?»

После оглушительного шума самолета и еще более оглушительного свиста воздуха в свободном падении ему показалось, что он висит посреди неба в гробовой тишине. Приглядевшись, он все же понял, что опускается. Антон посмотрел вверх. Сверху был купол, стропы и безоблачное небо. Антон посмотрел вниз. Полупустынная местность с островами зелени, а впереди желтая полоска песка и зеленая масса моря, теряющаяся в дымке.

Он с интересом наблюдал, куда его опустит гравитация. Предпочтительнее было бы опуститься на ровную мягкую поверхность. На травку. Возле дороги. Ведущей прямо к российскому посольству. Ну хорошо, хорошо! Просто на травку! Хотя бы на землю! Можно на неровную! Со страшным треском ломающихся веток и рвущейся ткани он ухитрился приземлиться в самом центре зеленого островка и застрять в кроне неизвестного дерева с на редкость острыми ветками.

Теперь он уже точно никуда не падал. До земли оставалось несколько метров, но стропы крепко держали его под мышками.

Незнакомый экваториальный лес издавал подозрительные звуки — потрескивал, шуршал и щелкал. Наверное, тут много птиц и животных, предположил Антон, мерно раскачиваясь. Возможно, хищных. Также нельзя было исключать присутствие хищных растений — он видел про них передачу. Росянка могла съесть даже мышь! Правда, до людей аппетиты хищных растений вроде бы не доходили, но думать о соседстве с ними все равно было неприятно. Густой букет запахов пыльной земли, зеленого изобилия джунглей и моря щекотал ноздри.

Антон пошевелился. Наверху зашуршало, но движения по вертикальной оси не произошло. Оставалось выкарабкиваться из парашюта. Он с трудом отстегнул нижние карабины, левый, пра… Что‑то треснуло, и Антон повис, застряв одним плечом в клубке лямок и ремешков. Он вздохнул, дернулся изо всех сил и упал в кусты прямо на спящего льва.

Лев, настоящий живой дикий африканский лев, издав запах зоопарка, отпрыгнул, помотал головой с грязной гривой и уставился на Антона. Антон замер, стоя на четвереньках, пытаясь осторожно, чтобы не вывести льва из себя, нащупать автомат. Автомат почему‑то не нащупывался. Он посмотрел наверх. Автомат издевательски покачивался в трех метрах над землей, запутавшись в стропах. Лев прижал уши — это был плохой знак.

— Киса, киса… — ласково произнес Антон, начиная медленно пятиться назад.

Лев издал рык и, приседая на задние лапы, стал приближаться рывками. Что же, подумал Антон, красивая смерть. Достойный венец всех приключений. Правда, льва могли выдать и поновее, какой‑то он неказистый… Но все лучше, чем от инсульта… Нет! Надо бороться!

В следующие две секунды в его жизни и жизни льва произошло несколько важных событий. Антон вскочил на ноги, лев изготовился к прыжку, сверху послышался тонкий свист, потом треск, Антон посмотрел вверх, лев тоже успел посмотреть вверх, прежде чем ему на голову прямо с неба вместе с обломками веток и листьями обрушилась прялка «Россия Великая».

Взвизгнув басом, лев в два прыжка исчез в зарослях, раз и навсегда пообещав себе больше не связываться ни с чем, что падает с неба. Антон стряхнул с себя ветки, кору, листья и впервые за долгое время твердо уперся ногами в землю. Крона дерева и голова льва послужили хорошими амортизаторами, и прялка лежала на земле целая и невредимая. Многострадальная «Россия Великая» лежала на не менее многострадальной сомалийской земле, символизируя многотерпение и надежность.

— А ведь ты спасла мне жизнь, — обратился к ней Антон. — Как в сказке. Я тебя не хотел брать, а ты сказала «Я тебе пригожусь», вот и пригодилась. Ну, иди к папе.

Прялка молчала, выражая полное согласие с мнением хозяина. Он взял ее на руки, как собаку, стряхнул с нее мусор, провел рукой по лаковым узорам, крутанул колесо. Однако надо было что‑то делать, искать своих, в общем, выбираться отсюда. Но для начала… Антон приподнял прялку — ее длины как раз хватило, чтобы зацепить автомат и… спецназовец Опушкин был во всеоружии.

Какая полезная вещь — эта прялка, думал он, шагая сквозь не очень густой лес по сухой желтой траве. Надо предложить взять ее на вооружение войскам. Вот бы дедушка порадовался, если бы узнал.

Антон шел, а лес перемежался большими полянами, зарослями незнакомых кустов, но все не думал кончаться. В какой‑то из сторон было море, он его видел своими глазами, но в какой? Встреча со львом наводила на мысль, что привлекать к себе внимание в этой чужеродной среде — не самая лучшая тактика. С другой стороны, у него теперь был автомат. Из которого он, правда, не умел стрелять, но он и с парашютом не умел прыгать, и со львами бороться. Была не была…

— Э‑ге‑гей!!! — закричал Антон. — Ээээй!

Саванна равнодушно внимала его крику. В деревьях шуршало. В кустах шуршало. Но это были не братья‑спецназовцы. За спиной тоже что‑то зашуршало. Антон обернулся. Но и это были не бойцы «Тюленя». Это был худой негр, голый по пояс, в красной бейсболке и синих спортивных трусах до колен, с бусинами пота на лбу и плечах, красными глазами, черным кожаным ошейником и автоматом наперевес.

— Альедайме! Оолимаа! Хендза! — закричал он излишне громко.

— Гуд монинг, — спокойно ответил Антон, пытаясь настроить собеседника на дружелюбный лад и одновременно дать понять, что он не глухой.

Но чернокожий незнакомец, напротив, пришел в ярость. Он стал тыкать автоматом в сторону Антона и кричать «Хендза!». Антон, склонив в задумчивости голову, силился понять, что хочет от него абориген, и тут его осенило: «Хендза» означало «Hands up», руки вверх. Он поднял руки, абориген подошел поближе, отобрал у него пистолет‑пулемет «Витязь» и стал подталкивать его дулом автомата, покрикивая: «Гоу! Гоу!» Взяв прялку, Антон подчинился и побрел куда‑то по лесу. Опять лес, думал он, опять происходит непонятно что. И где эти братья‑бойцы, когда они так нужны?

Через полчаса монотонной ходьбы по жаре, которую Антон пытался скрасить попытками разговориться с нервным полуголым сомалийцем (вполне безуспешными попытками), они очутились в лагере. Но прием, который ему оказали, никак нельзя было назвать образцом гостеприимства. Такие же оголтелые аборигены с автоматами обыскали его, нашли деньги в карманах, но даже это не натолкнуло их на мысль предложить путнику с дороги стаканчик минеральной воды без газа. Наоборот, Антона посадили на стул посреди зарослей чего‑то африканского, привязали и кричали ему в уши непонятные слова.

Вначале Антон пытался улыбаться, как‑то сгладить ситуацию, говорил разные вежливые слова на английском — «окей», «ноу проблем», «хэллоу». Потом, поняв, что беседа не клеится, он замолчал. Тощие, но вооруженные туземцы подходили, уходили, все время что‑то кричали ломкими голосами, Антон силился их понять, но из их поведения и речи можно было сделать только один вывод — они принимают его за кого‑то очень опасного, очень важного и очень глухого.

Неожиданно суета стихла, и в сухом зное поплыли монотонные и дикие звуки барабана. Толпа расступилась, и Антон увидел шамана. Возможно это был полевой командир — он был облачен в камуфляжный комбинезон, но поскольку его лицо закрывала черная деревянная маска с грозной декоративной мимикой, Антон решил считать его шаманом. Шаман степенно подходил под барабанный бой.

— Хэллоу… — пробормотал Антон и постарался улыбнуться.

Шаман остановился возле него, потряс немного головой в такт барабану и вдруг дернул Антона за отвороты бронежилета. Очевидно, он рассчитывал эффектно распахнуть его на груди пленника, но не так прост был продукт российской оборонной промышленности. Шаману пришлось обуздать свой порыв и повозиться с застежками минуты три, пока наконец африканскому солнцу не явилась бледная грудь московского дизайнера. Антону не понравилось такое обращение. Но еще больше ему не понравилось, когда шаман принял из рук помощника большие щипцы, в которых трепыхался скорпион. Да, настоящий живой черный скорпион — он видел их много раз по телевизору. Судя по спазматическим сгибаниям и разгибаниям смертоносного хвоста, насекомое нервничало. А ведь настроение котов тоже можно читать по движениям хвоста, думалось Антону. Все правильно, перед смертью в голову лезут самые отборные глупые мысли. Или это пока не казнь, а только пытка? Но за что? Что я опять сделал не так? Пытают ведь, чтобы что‑то выяснить.

Антон задергался на своем стуле, и тут в кармане его бронежилета звякнул телефон. Шаман кивнул помощнику в спортивных трусах и футболке Nike, и тот проворно выудил телефон из кармана. Посмотрел на него, пожал плечами и показал Антону. На экране сияло сообщение от Анжелики «Прощай я ухожу от тебя)))» Опять смайлики, опять эти идиотские смайлики, даже в таком сообщении. Антон усмехнулся. Смайлики! «Я ухожу» и смайлики! Усмешка потянула за собой вторую, третью, Антон затрясся и стал хохотать. В нем как будто прорвало смеховую плотину, все напряжение последних дней полилось из него в виде истерического, удушающего смеха. «О‑о‑о‑о! — стонал Антон. — О‑о‑о! Господи‑и‑и! Ухожу! Ах‑ха‑ха‑ха!»

Пираты растерялись и смотрели на шамана. Тот опустил щипцы и наклонился над Антоном.

— Вы это видели?! — давясь от смеха, выговорил Антон. — Она от меня уходит!

— Антон? — произнес Шаман.

Антону потребовалось несколько секунд, чтобы обуздать конвульсии и сосредоточиться на удивлении от такого поворота событий.

— Что? — спросил он.

— Антон! Антоха Опушкин! — воскликнул шаман смутно знакомым голосом.

— Да… — неуверенно подтвердил пленник. — Мы, простите…

Шаман стащил маску, зацепился веревочкой за ухо, сказал «Да‑блин!», и из‑под маски взору Антона явилось белое грязное лицо и русые кудри…

— Серега! — вскричал Антон. — Шулакет!

Сережа Шулаков по кличке Шулакет Рваный Пакет, одноклассник Антона, с которым он не виделся с самого выпускного, держа щипцы со скорпионом на отлете, порывисто обнял друга детства, ткнул его кулаком в живот и рассмеялся.

— Это ж мой одноклассник! То есть эзе хо зомилья! — объяснил он притихшим туземцам. — Ты как здесь? — взволнованно продолжил он.

— Ты не поверишь, — ответил Антон, — это такая история… Может быть ты меня развяжешь?

— Ах да, — спохватился Шулакет, отдал щипцы помощнику и стал развязывать веревки. — Ну и рожа у тебя, вся в краске, я тебя и не узнал. Только когда ты стал ржать, чувствую — знакомое ржание!

— Подожди, а ты‑то здесь как?

— Это тоже целая история, — сказал шаман, — расскажу.

42

О, белоснежные пляжи Сомали! Так мог бы воскликнуть эмоциональный турист, если бы в этом африканском террористическом государстве‑изгое были туристы. Но в Сомали не было туристов, не было отелей и экскурсоводов. Как, впрочем, и президента, парламента, судов, полиции, почты и телевидения. А ведь еще десяток лет назад земля, устремившаяся острым плечом Африканского Рога в Индийский океан, могла с некоторой натяжкой считаться государством, пыталась создать что‑то вроде экономики, разведывала свои богатые недра и даже привлекала для этой цели иностранных специалистов. Одним из которых был молодой сотрудник «Зарубежгеологии» Сережа Шулаков. Холостой, любивший приключения выпускник геофака, он махнул в далекую Африку искать нефть. А когда иллюзии по поводу возможности что‑либо искать в Сомали, кроме неприятностей, рассеялись и вся команда, побросав громоздкие сувениры, спешно эвакуировалась, Сережа, представив скучные московские офисы «Зарубежгеологии», решил погулять до конца бархатного июня по веселым барам Могадишо да и остался.

Отслужив когда‑то в Тихоокеанском флоте, он отлично разбирался в боевых судах, связи, оружии и стал понемногу консультировать приятелей в единственном процветающем секторе местной экономики — вооруженном захвате судов, обреченно сновавших по Аденскому заливу из Индийского океана в Средиземное море и обратно. Поначалу от пытался отказываться от преступных денег. Но деньги, помноженные на время, творят чудеса с нравственностью выпускников геофака. И по прошествии пяти лет Сережа Шулаков сам не заметил, как стал предводителем шайки бестолковых рыбаков, промышлявшей захватом заложников.

— Тебе не стыдно, Шулаков? — спросил Антон.

Они сидели на белоснежном песке совершенно пустого пляжа и кидали камешки в обманчиво‑идиллические воды Аденского залива. Прелесть общения с друзьями детства — в возможности задавать прямые вопросы и получать честные ответы. И Антон задал этот прямой вопрос от лица всего класса и лично классного руководителя, математички Зинаиды Григорьевны. Шулакет поморщился. Ему было стыдно.

— Помнишь, мы на химии натирали трехкопеечные монетки нитратом серебра?

— Помню, — строго ответил Антон.

— Они становились серебряными и, если положить орлом вверх, выглядели как двадцать копеек…

— Помню, помню. И что?

— И покупали на них эскимо. Ну вот это то же самое.

— Ничего себе то же самое! Тут миллионы долларов, люди гибнут! — возмутился Антон.

— Во‑первых, у меня еще никто не пострадал. — Шулакет зашвырнул гладкий серый камешек далеко в воду и полюбовался полетом. — Ни одной человеческой жертвы за все время. Во‑вторых, это же транснациональные корпорации, для них этот миллион долларов — как двадцать копеек для того продавца мороженого.

— Еще скажи, что ты отнимаешь у богатых и раздаешь бедным!

— В некотором роде. Посмотри на этих пиратов. Все, что у них есть, — это шорты, майка и автомат Калашникова. Вернее, было до того, как мы вошли в бизнес. Сейчас, конечно, получше, у некоторых уже свои катера, семьи…

— Наших врачей ты захватил?

— Ну я, — неохотно признался Шулакет. — Лучше я, чем другие. По крайней мере живы будут.

— Ты должен их отпустить.

— Да отпущу, отпущу, не переживай. Только деньги твои, вот эти, которые у тебя были, — их уже не вернуть. Извини, я ребятам не смогу объяснить, это будет как будто выкуп.

Антон кивнул. Что‑то глубоко правильное было в том, что деньги, бессмысленно пришедшие к нему странными путями, так же странно, но с куда большим смыслом его покинули. Без них даже стало как‑то легче. Антон растянулся на песке. Бронежилет, прялка и автомат лежали рядом, солнце, выходя из‑за облаков, приятно грело живот.

— А это откуда? — спросил Антон, указывая на фиолетовый шрам, пересекавший левую бровь Сереги. — Боевое ранение?

— Да если бы! — хохотнул Шулакет. — В футбол играли, я об штангу приложился.

Изумрудные прозрачные волны, созданные для вдохновения, а вовсе не для битв, с уютным шипением лизали его уставшие пятки.

— Хорошо тут у вас в принципе, красиво…

— Да… Отличное место, зря все ругают. Сюда бы денег вложить, такие курорты бы вышли — не хуже кенийских… Ты Ленку Никифорову давно видел?

— Давно, года три назад в магазине встретил.

— Ну и как она?

— Замужем, ребенка родила, выглядит отлично. Ты‑то не женился еще?

— На ком тут женишься? С бабами беда прямо!

— А местные?

— Местные, конечно, есть. Но с ними…

— Они же все это… черные? — смущаясь, спросил Антон.

— Черные, но это не главное, к этому я привык. С ними же не поговоришь вот так… Ну, ты понимаешь. Блин, здорово, что ты приехал. Побудешь немного? Я тебе такие места покажу!

Антон хотел было согласиться, но вспомнил, что все попытки последнего времени построить хоть какие‑то планы оборачивались даже не полной противоположностью этим планам, а витком еще более странных незапланированных событий. Поэтому ответил уклончиво:

— Это не совсем от меня зависит.

Как будто в подтверждение его слов со стороны джунглей донеслись выстрелы.

— Что это? — встрепенулся Антон и потянулся к пистолету‑пулемету.

— Твои, видать, объявились, — устало сказал Шулакет. — Работа, работа, и так целыми днями. Я в этом году еще ни разу не купался, веришь? Ладно, пойдем разбираться.

Он поднялся и, оставляя глубокие следы на мокром песке, пошел в сторону лагеря.

Антон вздохнул, бросил прощальный, как ему подсказывала интуиция, взгляд на залив, надел и застегнул бронежилет, подхватил «Витязя», прялку и направился вслед за другом детства.

43

В лагере он застал такую картину: пираты, спрятавшись за деревьями и кочками, редко стреляли куда‑то в сторону леса. Оттуда слушались такие же нечастые ответные выстрелы. Шулакет, ничуть не смущаясь стрельбы, зашел в сарай и, покопавшись там немного, вернулся с палкой, к которой была привязана серая драная тряпка, явно бывшая в прошлой жизни белой наволочкой. Так же спокойно он взобрался на перевернутую лодку и пару раз помахал этим флагом в воздухе. Стрельба тут же стихла, пираты начали лениво вылезать из укрытий, а из леса показались знакомые фигуры в камуфляже. Бойцы отряда «Тюлень» снимали шлемы, закуривали и брели к лагерю.

Встретившиеся пираты и спецназовцы напоминали если не однополчан, то как минимум старых деловых партнеров. Они хлопали друга по плечу, здоровались за руку. Закипела деловая активность. Полянка, еще недавно украшенная стулом с привязанным к ней дизайнером, превратилась в барахолку. Пираты потащили шкуры зебр, маски и фигурки черного дерева, тамтамы и прочий колоритный хлам. Спецназовцы щупали шкуры, торговались и расплачивались патронами, батарейками, фонариками и прочими расходными материалами.

— Это всегда у вас так? — спросил озадаченный Антон.

— Люди — они и в Африке люди, — философски ответил Шулакет. — И в Сомали. Для наших это работа. Для ваших тоже. Какой смысл стрелять‑убивать? Проще договориться. Еще и сувениров домой привезти.

— Это что же, твои бойцы на досуге фигурки из дерева вырезают?

— Да нет, все китайское, берем по дешевке, выдаем за народный промысел.

— Даже тут мухлюешь, Шулакет!

— Почему мухлюю? Ты думаешь, патроны эти российские, что ли? Тоже Китай. Все по‑честному. Пойдем к вашему командиру.

Николаич сидел под пальмой и наслаждался свежим кокосовым орехом, со всем уважением предоставленным ему вражеской стороной.

— А, — воскликнул он добродушно, — Серега! Опять озоруешь?

— Опять, — подтвердил Шулакет, тряхнув протянутую руку. — Как сам, Николаич?

— Помаленьку, — ответил командир и отхлебнул из ореха. — Как прошел прыжок, боец? — обратился он к Антону.

— Нормально, — буркнул тот, вспоминая, как бесцеремонно Николаич выпихнул его в люк.

— Ну и славно. А то мне показалось, ты занервничал. На вот выпей, отпустит, — он протянул Антону кокос.

Антон из вежливости отхлебнул из ореха, и в глазах у него потемнело.

— Что это? — выдохнул он.

— Коктейль «Доброе утро, Сомали!», — с удовольствием выговорил Николаич, наслаждаясь эффектом. — Кокосовое молоко, спирт, яд африканской гадюки. Хорошо от нервов. Ладно, теперь о делах наших, — продолжил он. — Как сегодня, Серега? Так врачей отдашь? Или опять танк взамен попросишь?

— Так отдам, — ответил Шулакет и подмигнул Антону. — Вот он нашел аргументы — один разоружил всю банду. Ваша взяла, сдаюсь.

— Да, Опушкин у нас герой. — Николаич отобрал у героя орех и хорошенько к нему приложился. — Вот удивляюсь я на тебя, Опушкин. По виду — типичный салобон. Вроде и не знает, с какой стороны к автомату подойти. А как до дела дойдет — впереди всех, в самом пекле. Не успеешь выйти на дисклокацию — он уже всех разоружил. А потому что никогда не суди бойца по внешнему виду! Правильно я говорю, Опушкин?

— Служу России, — промямлил Антон, мучаясь ощущением, что «Доброе утро, Сомали!» недоволен своей новой дислокацией.

Военно‑транспортный вертолет Ми‑26 поднял такой ветер, что казалось, в залив сейчас сдует всю пиратскую деревню, всю саванну и вот‑вот распахнутся те самые недра, исследовать которые много лет назад приехал романтичный прохиндей Сережа Шулаков. Но и пираты, и спецназовцы, казалось, давно привыкли к дискомфорту, который щедро дарит земле работающий винт Ми‑26. Тепло распрощавшись, одни полезли на борт, а другие, придерживая бейсболки, завороженно наблюдали за этим процессом. Освобожденные врачи гуськом проследовали по трапу в чрево воздушного судна. Шулакет хлопнул Антона по плечу.

— Хорошо посидели! — прокричал он и протянул другу маску шамана. — Сувенир!

— Спасибо! Будешь в Москве — звони! — прокричал Антон в ответ.

Одноклассники обнялись, и Антон поставил ногу на ступеньку.

— Ленку! — волнуясь, закричал Шулакет. — Ленку встретишь — привет передавай!

Антон показал ему большой палец и поднялся на борт.

Гостеприимная сомалийская земля съежилась до размеров грязно‑желтого пятна в иллюминаторе, возле которого сидел Антон, обняв прялку и думая о превратностях судьбы. Опять полет, опять перемещение в пространстве. Опять он — не он, не дизайнер интерьеров, а не пойми кто. Судьба в своих превратностях навязывала ему роли, которые он малодушно принимал, чтобы эти превратности наконец закончились, а выходило все еще хуже. То любовник Анжелики, то воришка, то спецназовец, то вообще какой‑то энергетический наследник. Где‑то там, далеко на севере его дожидалась милая, милая квартира‑студия, такая же белая, как некогда его совесть. И Дуня… Почти такая же милая и любимая, как квартира. Было ли все это подстроено судьбой, чтобы он познакомился с Дуней? Но разве ее, судьбу, поймешь? Антон никогда не верил в судьбу, считая ее так называемые знаки не более осмысленными, чем облака, иногда неизбежно принимающие форму утки или чайника. Но одно было понятно: если он хочет выйти из этой странной игры с неясными правилами, нужно для начала перестать подыгрывать.

Подошел Николаич и стал смотреть на него сверху вниз с пугающе‑отческой теплотой во взгляде. «Что еще?» — подумал Антон.

— Опушкин, я уж не стал там в разгаре операции об этом говорить, но ты опять проявил себя героем!

— Служу России, — тоскливо отозвался Антон.

— Да это понятно, — отмахнулся Николаич. — Тут другое. Я сейчас буду по радио связываться с Москвой, хочу ходатайствовать начальству о предоставлении тебя к званию героя. Вот так — ни больше ни меньше. Три успешных операции за три дня! Банда в Красных Огурцах — раз. Освобождение Телецентра — два. Освобождение заложников в Сомали — три! И ни одной потери!

Антон тяжело вздохнул. Теперь еще и герой России. Пора спрыгивать с карусели, иначе есть риск обнаружить себя завтра на Луне или на дне Марианской впадины.

— Антон, в чем секрет, а? — понизил голос Николаич. — Это вот эта штука, да? — Он ткнул пальцем в прялку. — Секретная разработка? Ты же с ней не расстаешься.

— Василий Николаевич, не надо звонить в Москву, не надо ходатайствовать. Я — не спецназовец. Я — дизайнер. Занимаюсь интерьерным дизайном. Все это — одна сплошная ошибка. А это — не секретное оружие. Это прялка, которую завещал мне один изобретатель. Я должен ее… Не важно.

— Нет уж, ты договаривай, у нас друг от друга секретов нет.

— Хорошо. Я должен ее отвезти Якубовичу на «Поле чудес». Знаете такую программу?

Нет, все‑таки не зря. Не зря майор Кувалдин был на хорошем счету у начальства! Способность принимать правильные решения не только в бою, но и в тылу, знать и понимать своих бойцов, их психологию — вот качества настоящего командира. И майор Кувалдин обладал ими в полной мере. Он мог разглядеть скрытый резерв бойца и, когда тот уже говорил «Не могу!», сказать ему «Можешь!». А равно и заметить, когда боец переоценивает свои силы, сказать ему «Отдохни». И если, например, у кого‑то случился посттравматический шок и он начинает нести чушь про интерьерный дизайн и Якубовича, майор Кувалдин тоже знал, как поступить, опыт имелся.

— Знаю, — спокойно ответил Николаич. — Знаю такую программу. Кто же ее не знает? Ты давай не вешай нос, врачей мы спасли, это главное, а сейчас полетим домой. Давай я автомат у тебя пока возьму да и в пирамидку его сложу.

— Да заберите его совсем. Наконец‑то. Я — лицо гражданское, мне вообще с оружием как‑то неуютно.

— Ну, неуютно так неуютно. Это не беда. Вот в Эмиратах на самолет пересядем, не успеешь оглянуться, и уже дома. Отдыхай, Антон, отдыхай…

С этими умиротворяющими посулами, сказанными мягким голосом с успокаивающими интонациями, он подхватил за ремень пистолет‑пулемет и, медленно пятясь, отошел от психически травмированного бойца. Боец вроде бы пока не буянил и не собирался открыть пальбу по однополчанам, как это иногда бывало с носителями подобного диагноза. Но все же Николаичу было спокойней, что он обезоружил несчастного.

Зайдя в рубку и связавшись с Москвой, он попросил, чтобы на прилете их встречала «Скорая» с психиатрами и санитарами. Москва поняла и обещала прислать. Разобравшись с внештатной ситуацией, Николаич присел на лавку и выдохнул. «Вот работка у нас! — подумал он. — Тело выдерживает, а психика нет. Ждешь пули от врага снаружи, а оно изнутри нападает. Эх, жалко парня!» Ему сделалось грустно, и он достал фляжку, предусмотрительно наполненную коктейлем «Доброе утро, Сомали!».

44

Несмотря на то что Аслан с Борей Психологом были не в самолете, а на земле, и даже ниже — в подвале, прибегнуть к помощи алкоголя в деле усмирения эмоций тоже показалось им хорошей идеей. Приняв по пятьдесят грамм, они расположились все за тем же кухонным столом, и прием начался.

— Она ко мне домой уже пришла. А я не могу женщину ударить. Я сейчас не голословно утверждаю. Я пробовал. Не получается. Так что бежать мне надо, понял? Иначе Сусанна… Страшные вещи может Сусанна.

— Подожди, Асланчик, ты чего конкретно очкуешь? — бархатным баритоном спросил Боря.

— Сусанна узнает — яйца отрежет. Он может, она армянка.

— Я догоняю, догоняю. Но давай представим то, чего ты так боишься. Мы часто очкуем самого страха. Хотя, когда наступает событие, которого мы очковали, оказывается, что…

На это раз пациент быстро осмыслил хитросплетение абстракций и наполнил его конкретикой:

— Боря, ты что, олень? Ты хочешь, чтобы я тут представил, как она мне будет… Ты чего мутишь?

Терапевт понял, что погорячился.

— Ладно, ладно, сорян, проехали. — Он напряженно побарабанил пальцами по столу. — Как насчет клиники неврозов?

— Это как?

— Я могу тебе выписать направление в стационар. Полежишь недельку, отдохнешь. И эта волчица тебя не найдет. А там, глядишь, все утрясется.

— Меня в больницу? Я что, псих пробитый? Может, санаторий, курорт какой за границей, — жалобно попросил Асланчик Бешеный.

— Я могу только в клинку неврозов. Чисто схорониться лучше места нет.

Бешеный вздохнул.

По дороге в клинику он впал в тоску. Медицинским учреждениям он не доверял, и вообще ассоциации с ними у Аслана были сугубо неприятные. Начиная с посещения в детстве зубной поликлиники в Алхан‑Юрте, где единственным обезболивающим была фраза врача «Ты же джигит!». А все из‑за баб!

— Юра, у тебя жена есть? — спросил Аслан водителя.

— Нет, Аслан Зелимханович.

— Повезло…

— Сусанна Артуровна — сильная женщина, — дипломатично заметил Юра.

— А ведь даже в спортзал не ходит! — подхватил Аслан.

— Я имел в виду… Знаете, я тут прочитал в одном журнале, когда жена сидит дома, а муж работает, у нее становится слишком много свободного времени. И это может быть плохо для психологического климата в семье.

— Так она с детьми сидит, жена эта.

— Дети — это да… — задумчиво проговорил холостой и бездетный Юра, для которого дети были вполне загадочным стихийным бедствием. — Особенно маленькие…

— Не, ну как маленькие, уже не маленькие. — Аслан попытался вспомнить, сколько лет его детям.

Какая‑то мысль забрезжила в его сознании. Сусанна сидит дома, дети выросли, сильная женщина, спортом не занимается, Хрустальный Дворец, Бита Спокойствия… Какое‑то решение, какой‑то выход…

— Приехали, — сказал Юра. — Тут вроде.

Машина остановилась у глухого бетонного забора посреди леса.

«Почему я так спокоен?» — думал президент России. Вроде вчера произошло немыслимое — захват «Останкино»! Практически попытка государственного переворота! Причем загадочная попытка. Захватчики как будто растворились в воздухе. Если верить министру, спецназ их спугнул. Президент усмехнулся. Если верить… Если бы он всем верил… Нет, если бы он кому‑нибудь верил, то был сейчас почетным пенсионером и выращивал огурцы на даче. Впрочем, то же самое, а может, и похуже было бы, если бы люди так же мало верили ему, как он им. Но к счастью, вера — наша национальная черта. Вера — как кинжал. Смотря с какой стороны взяться. С одной — такая опасная, зато с другой — такая удобная, так хорошо лежит в руке. Так вот, если не верить министру… То картина не становилась более ясной. Известно только, что захватчики были в форме спецназа. А ее можно купить в любом магазине. Что, кстати, безобразие. Но как хитры стали враги! И вообще — что за ужасное время! Раньше враг был понятен. Он был одет во вражескую форму, атаковал открыто, со своей вражеской территории. А сейчас что? Взрыв, ветрел, захват — а кто это сделал? Враги, которые притворились своими? Или свои, притворившиеся врагами? Провокация? Может, это министр устроил, чтобы свою значительность показать. А может, враги министра, чтобы его опустить. И это еще если все идет по плану. А ведь провокации — такое дело: что‑то пошло не так — и вышло совсем уж черт знает что. А мне потом разбираться, награждать кого‑то или наказывать. И ведь нельзя сказать честно — «Я ни хрена не понял». Все же думают, что я — господь бог, знаю все, вижу насквозь. Только покажи, что ты некомпетентен сразу, набегут шакалы: «Акела промахнулся…»

Президент вяло крутил педали велотренажера в спортзале своей резиденции, уставленном самым высокотехнологичным инвентарем удивительной и грустной судьбы. Порождениям немецкого инженерного гения, с одной стороны, выпала великая честь поддерживать телесную бодрость великого человека. С другой — за всю свою недолгую жизнь эти тренажеры в лучшем случае послужат своему призванию пару раз. Так и простоят в обширном зале с окнами от пола до потолка, как в музее, да и будут списаны, и им на смену придут новые, еще лучше. В отличие от их бессменного хозяина, который, наоборот, будет крутить и крутить эти чертовы педали… Президент вздохнул и подналег. Почему другие не должны ежеминутно демонстрировать свою удаль на старости лет? Почему Рузвельту можно было президентствовать в инвалидном кресле, а Черчиллю быть толстым курильщиком и выпивохой? И ничего, вошли в историю, рейтинг — будь здоров. «Чья это была идея — сделать из меня спортсмена? — с раздражением подумал президент России, налегая на педали. — Уже и не вспомнишь».

На часах было одиннадцать утра. Срочное совещание по вчерашнему инциденту он назначил на полодиннадцатого. Силовые министры уже полчаса как ждали его в Кремле. «Небось от страха уже наложили полные штаны с лампасами», — подумал президент, но даже этот остроумный образ уже не так радовал. Страсть! Вот что нужно для этих дел. А страсть, как он почувствовал вчера вечером, прошла. Неужели страсть заменилась за созвучную старость? По меркам XXI века он еще очень молод.

Стеклянная дверь отворилась, метнув огромного солнечного зайца по музею тренажеров. В зал вошел и бесшумно пошел по резиновому покрытию пресс‑секретарь. Наступало время традиционной сводки новостей. Президент горько усмехнулся, представив, в каких выражениях дипломатичный пресс‑секретарь будет сейчас описывать попытку государственного переворота.

Не слезая с велосипеда, президент выслушал всю информацию о Телецентре — ничего принципиально нового. Многочисленные камеры «Останкино» зафиксировали только людей в шлемах, лиц было не разглядеть. Единственный опознаваемый захватчик — неизвестный, выступивший в эфире. Из других важных новостей было только освобождение российских врачей в Сомали. Хоть что‑то хорошее.

— Нашли этого? — президент ткнул пальцем в экран планшета, на котором в стоп‑кадре застыла неловкая фигура Антона. — Я просил вчера его привезти.

— Дело в том, Михаил Петрович… — замялся пресс‑секретарь. — Сами посмотрите.

Он включил на планшете другой ролик. Группа молодых людей стояла с плакатами и что‑то выкрикивала. На плакатах президенту удалось прочитать такие воззвания: «Врагов нет! Все это галлюцинации!», «Давайте прекратим бардак!», «Не кипишуйте!», «Попуститесь!». Прислушавшись, президент понял, что и выкрики соответствуют написанному, можно было явственно расслышать «Не кипишуйте! Попуститесь!». Пресс‑секретарь ловко смахнул что‑то на планшете, и взору главы государства предстал сайт, кажется, это называлось сайт. На сайте были изображения футболок. А на футболках были изображения человека в спецназовской форме с поднятым вверх пальцем и надписи «Не кипишуйте!» и «Попуститесь!». Футболки отличались разнообразием цветов, но не содержания. Пресс‑секретарь снова взмахнул пальцем, и по экрану побежали какие‑то картинки в черных рамках, на них в разных видах так или иначе присутствовал все тот же боец с пальцем и текстовые вариации на тему галлюцинаций, бардака и все тех же не до конца понятных глаголов.

Президент многозначительно покивал, по привычке изображая глубокое и даже глубинное понимание происходящего, которого категорически не испытывал. Пресс‑секретарь хорошо изучил повадки своего шефа и привычно подыграл:

— Вы сами все видите, Михаил Петрович. И сами прекрасно понимаете, не мне вам объяснять… Этот вчерашний спецназовец внезапно стал очень популярен. Мы объяснили вчерашний инцидент техническим сбоем… или рекламным трюком нового сериала, сработало хорошо, население спокойно. Но все же… Страна увидела его обращение, и мнэ‑э‑э… эти лозунги неожиданно задели какую‑то болевую точку. Разошлись в Интернете, в соцсетях, на демотиваторах. Люди их повторяют и даже выходят с ними на демонстрации — сугубо мирные.

Президент задумчиво крутил себе кончик носа. Он настолько запутался, что даже забыл изобразить понимание.

— Что это вообще значит? «Не кипишуйте!?» Ну ладно, «не кипишуйте еще понятно». Что такое «попуститесь»?

— Ну это как бы «успокойтесь». Молодежный жаргон, если угодно.

— Допустим. И что дальше?

— Дальше два варианта. Вернее три. Можно его судить за терроризм и экстремизм…

— А это экстремизм?

— Конечно экстремизм! Все что угодно — это экстремизм. Можно спустить все на тормозах, типа президенту не до того. И есть третий вариант. — Пресс‑секретарь снова потыкал в планшет. — Вот тут рейтинг вашей популярности… Я уже сообщал, что в последнее время он падает.

— Ох этот твой рейтинг, — поморщился президент. — То падает, то растет. Кто это меряет?

— Мы постоянно совершенствуем методологию. Я знаю, вы скептически относитесь, но… Это моя работа — рейтинг. И вот для его стабильности, — пресс‑секретарь сделал особый упор на слово, так любимое начальником, — для стабильности рейтинга неплохо было бы присоединиться к кампании «Не кипишуйте! Попуститесь!»

Начальник фыркнул. Меньше всего ему хотелось присоединяться к чему‑то совершенно непонятному.

— Эта концепция, как уже понятно, идеальный ответ на сегодняшние запросы электората. То есть то, что нужно стране. Через два года выборы, — понизив голос, напомнил пресс‑секретарь.

Президент всегда гнал мысль о выборах и откладывал дела, связанные с этим цирком, на самый последний момент. Он даже хотел отменить их и не раз подкатывался с этой идеей к председателю Конституционного суда, но тот отговаривал. «Смелый. Доиграется однажды», — каждый раз думал о нем в этих случаях президент. Но пока цирк не отменили, представление продолжалось. Выборы так выборы.

— Ну, допустим, — сказал президент, слез с велотренажера и вытер почему‑то уставшую шею полотенцем. — А этого героя‑то нашли?

— Вот с ним многое непонятно! — воскликнул пресс‑секретарь и уставился вдаль, на шелестевшие за стеклом спортзала тополя и прогуливающегося дежурного с автоматом. — Некто Антон Опушкин, русский, из Москвы. Вроде как боец батальона «Тюлень», который и освобождал Телецентр. Но выступал в эфире он раньше, чем был отдан приказ об освобождении. То ли он знал заранее, вперед поехал и случайно попал в кадр, то ли он сам участник захвата и, чтобы замести следы, вызвал свой же батальон, пользуясь связями в МВД. Пока выясняем. Много непонятного. Если считать освобождение Телецентра, это уже вторая его успешная операция за последние дни, за которую его награждают медалью. Более того! Он же спас врачей в Сомали, министерство хочет наградить его званием Героя! Говорят, опять один разоружил пиратов. Черт знает что! При этом в архивах о нем ничего нет. Как будто из ниоткуда возник. Прописка московская, обычная школа, художественный почему‑то институт. Очень похоже на легенду. Понимаете?

— Я‑то все понимаю. — Президент опустился в плетеное кресло и налили себе чаю. — Мне интересно, что ты собираешься делать?

— Пока он так популярен, сажать нельзя. Освободитель Телецентра, народ не поймет. Надо срочно брать его в команду.

— Погоди. Так он освободитель или захватчик?

— Освободить, захватить — в сущности это одно и то же. Вопрос трактовки. Будем считать, что освободитель.

— И где он сейчас?

— Летит из Сомали.

45

Вечером на военном аэродроме «Чкаловский» было необычайно многолюдно. Приехал министр внутренних дел со свитой, пригнали образцово‑показательный военно‑духовой оркестр, стояло две машины «скорой помощи» и автобус спецназа. Многолюдно и очень секретно. Никто не мог толком понять, кого встречают с такой помпой, зачем здесь министр и даже из какой военной части оркестр. От скуки и жары в группах встречающих, которым строго‑настрого было запрещено общаться между собой, возникали самые разные версии происходящего. Музыканты стояли по стойке «вольно», басовые трубы, как всегда во время долгих ожиданий, завидовали кларнетам, в рядах доминировала версия, что встречают делегацию из Венесуэлы, прибывшую для заключения оружейных контрактов. Врачи «скорой», оглядевшись, решили, что летит борт с ранеными героями из Ирана или Ирака. Среди свиты министра циркулировали слухи о прибытии верхушки НАТО и о том, что Россия будет вступать в этот блок, что, кстати, давно пора было сделать.

Наконец воздух, пропитанный запахом раскаленного за день асфальта, наполнился гудящим свистом, и зеленый Ил‑476 стремительно и аккуратно сцепился с землей. Ожидающие оживились, со стороны оркестра послышались звуки пристрелки к инструментам. Самолет совершил маневр и подрулил к красной ковровой дорожке.

Министр отер лоб рукавом, надел фуражку и подошел к краю дорожки. Через минуту по трапу стали спускаться спецназовцы, оркестр парадоксально встретил прибывших «Прощанием славянки». Майор Кувалдин подошел к министру и отдал честь. Министр сказал «Вольно!» и пожал руку отважному освободителю. Он не запомнил, кого освободил этот отряд, сказали только, что есть кандидат на Героя, но с ним какие‑то проблемы, поэтому будет «скорая помощь».

— Благодарю за службу! — похвалил министр, вытаскивая ладонь из железного рукопожатия.

— Служу России! — выпалил майор. — А вот и наш герой.

Из‑за его спины выступил неказистый боец в форме на пару размеров больше, чем нужно. «Опять блатной?» — пронеслось в голове министра. — Поздравляю! — тем не менее воскликнул он и протянул руку герою. — Слава герою!

— Ой, ну хватит уже, — неожиданно раздраженно отвечал герой, брезгливо встряхивая министерскую руку. — Я не спецназовец, я дизайнер, я хочу домой.

Майор только развел руками. Министр все понял и кивнул стоящему рядом врачу.

Антон пошел было по красной дорожке, но остановился, раздумывая, куда идти дальше — в автобус спецназа или просто в здание аэропорта, чтобы уже сразу вырваться из этих объятий милитаризма и спокойно поехать домой на такси.

— Вот сюда, к этой машинке, — ласково подсказал Николаич и как‑то не очень ласково подтолкнул его к «скорой».

— Это зачем еще? — запротестовал Антон. — Зачем «скорая»? Я нормально себя чувствую.

Но пара здоровых санитаров уже взяли его под руки и, практически подняв в воздух, отнесли к дверям «скорой». Другие бойцы смотрели на него с сочувствием.

— Что происходит? — успел крикнуть Антон, и двери захлопнулись. В салоне пахло лекарствами и бензином.

В кабине главврача подмосковной клиники неврозов «ЕвроАдекват» А. А. Алексеева пахло офисом. Антона успели поселить в одноместную палату, переодеть в больничное — веселенькую голубую пижаму с оранжевым халатом — и отвести на прием к главврачу.

Пациент выглядел подавленным. И это впечатление было совершенно справедливым. Первая же попытка вырваться из паутины лжи, как поэтично назвал Антон про себя свои похождения, затянула ее еще туже. Он был в отчаянии. Врать плохо, но говорить правду — еще хуже! Остается молчать? Молчать, сидя в пижаме и халате в сумасшедшем доме? Эта тактика, Антон, тоже не выглядит выигрышной. Я что, разговариваю сам с собой? Может быть, я действительно сошел с ума? Ведь сумасшедшие не могут оценить себя со стороны, они кажутся себе нормальными. Но они и не допускают мысли о своем помешательстве, а я допускаю, значит, я не так уж безнадежен. В любом случае, как можно вести полноценный диалог со специалистом, когда он в сером костюме и белом халате, а ты в голубой пижаме и оранжевом халате? Надо быть нормальным. Вызывающе, оскорбительно нормальным. Чтобы им стало стыдно.

— Почему я здесь? — с вызовом спросил Антон.

— А вы сами не знаете? — снисходительно отвечал Алексеев, пожилой мужчина с крупными волосатыми руками, больше похожий на бригадира грузчиков, чем на врача.

«А он не так прост!» — подумал Антон и ответил:

— Знаю. В результате недоразумения.

— Какого недоразумения?

— Сплошного недоразумения! Все это одно сплошное недоразумение, а я нормальный человек. Я могу вам рассказать, только это долго.

— Ничего, мы не спешим.

«Тертый калач!» — подумал Антон. Главврач вполне надежно укоренился в своем кресле и, кажется, был готов слушать не перебивая, что вселяло некоторую надежду. Если бы еще не эти пакостные покровительственные интонации воспитателя детского сада! «Я тебе сейчас покажу, докторишка, кто тут нормальный, а кто нет! — подумал Антон. — Ты у меня еще прощенья будешь просить за эту пижаму».

— Мне понравилась Анжелика, жена Володи, — начал он ровным, уверенным голосом. — Это нормально, потому что она красивая женщина. Володя — параноик, он приревновал ее, хотя у нас ничего не было, и выгнал. Ко мне выгнал. Я, как нормальный человек, ее пустил. Она захотела забрать свои подарки, и я согласился ей помочь, это тоже нормально. Но мы перепутали чемоданы, это бывает. И взяли чемодан с деньгами. Как нормальный человек, я решил вернуть деньги и поехал обратно. Там на моих глазах этот псих Аслан пристрелил этого психа Володю. И я пошел в полицию, сдал чемодан и все рассказал. На моем месте так поступил бы любой нормальный человек. Сдал этому психу Иванову, который забрал деньги себе. И когда я пошел к Иванову, он побежал в сарай, а Аслан за нами. И Иванов из пулемета расстрелял всех бандитов и отдал мне половину денег. И что мне было делать? Что бы вы сделали на моем месте, доктор? Я решил прятаться, потому что опять же я нормальный человек с нормальным инстинктом самосохранения. И я пошел по лесу, и меня пустил ночевать изобретатель, этот — совсем безумец и наркоман. Он съел грибов и помер. И завещал похоронить его в лодке, отвезти прялку Якубовичу и выдать замуж его внучку Дуню. Она хоть и со странностями, но хорошая. И мы встретили безумного тракториста, он заставил нас купить трактор. Потом мы были на транс‑пати. А потом нас посадили в тюрьму, а Иванов нас освободил. И нас наградили. А потом мы поехали к Якубовичу, а спецназ захватил «Останкино», а потом меня выкинули с парашютом в Сомали и я встретил Серегу. Вот.

Антон победоносно взирал на поверженного главврача, ожидая, когда эта эталонно‑логичная история уляжется в его голове и заставит пересмотреть весь тот сумбур, который он назвал своим врачебным опытом.

— Я понимаю, вам нужно некоторое время, чтобы осмыслить все это. Я не спешу. — Антон нарочно подпустил язвительности, теперь он мог себе это позволить, и стал, демонстративно скучая, разглядывать стены кабинета.

— Все? — осведомился А. А. Алексеев, ловко скрывая свое потрясение за маской безразличия.

— Все. В общих чертах.

Главврач задумчиво покрутил ручкой.

— А Серега — это кто?

— А Серега — пират.

— Пират. Вот как… — покивал врач.

— Что вы киваете?! Конечно, не такой пират, не на деревянной ноге. Современный пират, сомалийский. Скучает по русским женщинам… Поймите — каждый раз я поступал, как на моем месте поступил бы каждый.

Главврач покивал и что‑то записал в тетрадке.

— И поэтому вы здесь?

— Выходит, что так.

— Ну вот вы сами и ответили на свой вопрос.

— То есть все психи на свободе, а я, нормальный человек, в сумасшедшем доме? — не сдался Антон.

— А вас не смущает, что вас, как вы считаете, окружают психи?

— А вас?

— Я здесь работаю, — не растерялся врач.

— А я здесь живу!

— Ну значит, вам у нас понравится.

46

«Черт знает что!» — думал Антон, сидя в своей, надо сказать, довольно уютной палате и за неимением лучшего глядя на настенные часы. Телефон у него отобрали, телевизор психам не полагался. «Если я даже психиатра не смог убедить, что я нормальный, значит, значит…» Это значило, что — если продолжать цепляться за логику — что самовосприятие человека может отличаться от объективного восприятия его окружающими. И если псих считает себя нормальным, а если подумать, то так, наверное, считают все психи, то это ровно ничего не значит, кроме того, что данный конкретный псих плохо оценивает критерии нормальности. По крайней мере в данный момент. Ведь раньше никто не сомневался в его, Антона, адекватности. Не мог же он всю жизнь быть сумасшедшим, учиться, работать, общаться с друзьями и ни разу не заметить, как у него за спиной кто‑то крутит пальцем у виска. Не было такого! Значит, это случилось недавно. Но почему? Не было ли каких‑нибудь необычных событий за последнее время?

Антон хихикнул. В тишине пустой палаты это прозвучало как‑то зловеще. «Значит, все это свело меня с ума», — подумал он. Почему‑то эта мысль показалась ему смешной, и краем сознания он отметил, что нормальный человек вряд ли бы развеселился от такого умозаключения, что лишний раз подтверждало правильность диагноза. Как это глупо! (И поэтому смешно!) Он последовательно боялся, что его застрелят, посадят в тюрьму, что он разобьется, что его съест лев, его жизнь несколько раз висела на волоске, но единственное, за что он был спокоен, это за свой рассудок.

Он с детства знал, что нормален. И нельзя сказать, что это его как‑то особенно радовало. Все великие люди были сумасшедшими, ненормальность ощущалась как условие достижения успеха. Особенно когда он выбрал творческую профессию. Антон вглядывался в довольно мелкие глубины своего сознания и подсознания, пытаясь найти там хоть намек на эксцентричность. Но нет. Ему нравились женщины, причем самых традиционных форм и расцветок. У него не было фобий и странных желаний. Он никогда не думал о прыжке под поезд в метро, когда ветер возвещал о прибытии состава. Ни агрессия, ни боязнь агрессии не обременяли его темперамент своим присутствием. Надежды на то, что любовь к порядку даст ему возможность претендовать на звание пусть не шизофреника, но хотя бы шизоида, тоже не оправдались. Да, он любил порядок, но увы, не маниакально, в меру. Все в нем было в меру. Буквально все, чего не хватись. И к своим тридцати двум годам, возрасту, когда пора переставать ждать от себя сюрпризов, он сжился со своим положением в самом центре психиатрической системы координат. Ноль. Ни плюс, ни минус. Ни интроверт, ни экстраверт, ни грустный, ни веселый. Смеющийся на комедиях и плачущий на трагедиях. Спокойный. Или — как он решил про себя — гармоничный. И в конце концов это даже оказалось приятным статусом. Кстати, ни чуть не мешавшим ни работе, ни общению.

И вот когда Антон выучил себя, принял себя и полюбил себя — нате вам! Одноместная палата, пижама, часы на стене, африканская маска на тумбочке и прялка в углу. Прялка. Дуня. «А было бы хорошо, чтобы она пришла, — подумал Антон, — села бы на кровать и сказала бы что‑нибудь. Неважно что». В детстве ему вот так же иногда хотелось, чтобы пришла мама. Потом все как‑то закрутилось, и это чувство острой внезапной потребности в другом человеке больше не возникало. А теперь возникло. Потому ли, что он сошел с ума? Или дело именно в Дуне? Или Дуня была одной из причин помешательства? Антон грустно вздохнул, взял прялку, сел с ней на кровать и стал крутить колесо. Колесо крутилось, мягко пощелкивая.

Несмотря на повторенную несколько раз присказку «все само образуется», Дуня не верила в предопределенность бытия. Она говорила так, чтобы подразнить Антона и сублимировать таким образом свое подлинное тогдашнее желание — треснуть его по голове чем‑нибудь тяжелым. Настолько он возмутил ее своим свинским поведением. Дуня была не из тех, кто лезет за словом в карман, целый день изображать из себя дурочку, — она ждала за это награды, а не выволочки. Ну да, возможно, она несколько переусердствовала с заботой, так что теперь — обзываться? Называть ее, без пяти минут кандидата философских наук, ложкомойкой! Сейчас обида поутихла. Антона отчасти извинял стресс, обрушившийся на его подвижную психику творческого человека. Но события, которые случаются с тобой помимо твоей воли, и теперь Дуня понимала Антона, — не самое приятное в жизни. Даже если это приключения, которых немного не хватает девушке, коротающий юность в лесной избушке за написанием диссертации. Даже если диссертация называется «Социально‑когнитивные аспекты этологии приматов». Даже если в твою жизнь врывается первый встречный, который выглядит размазней, а потом оказывается опасным человеком. Даже если так, все равно — лучше самой выбирать, где жить и что делать.

Но выбирать не получалось. Елена Петровна прервала Дунины вежливые «Да я, наверное, пойду, да мне не хочется вас стеснять» несколько фамильярным для такого короткого знакомства взмахом руки и уверенным «Поживешь пока у меня». За роль бездомной сироты приходилось расплачиваться.

Она отбила деду сообщение: «Антон уехал, эксперимент провалился, тут полная неразбериха, мама Антона забирает меня к себе. Обнимаю, не волнуйся».

Дуня переночевала у Елены Петровны с твердым намерением назавтра вернуться домой. Но, похоже, важные события теперь и с ней взяли манеру случаться сами собой, без спроса. Может быть, она заразилась этой болезнью от Антона во время того поцелуя? Поцелуя, который она помнила и все собиралась проанализировать — как это простой тактильный контакт губ может произвести на эмоциональную сферу человека, между прочим, без пяти минут кандидата наук, такое сногсшибательное впечатление. Собиралась и все откладывала — каждый раз при воспоминании о поцелуе у специалиста по этологии приматов почему‑то начинали дрожать ноги.

Первое неожиданное событие случилось за завтраком.

Сидя в уютной и чрезвычайно обжитой кухне Елены Петровны, Дуня поедала овсяную кашу с вареньем и, внутренне осуждая себя за вранье, пересказывала историю с дедушкой. Она заменила грибную передозировку на сердечный приступ, угробила родителей в авиакатастрофе, следуя исходной версии, и согласилась съесть добавку, когда в дверь позвонили.

Елена Петровна открыла дверь. На пороге стоял пожилой турист в очках, плащ‑палатке и с рюкзаком.

— Девушка Дуня не у вас случайно? — спросил он.

— У нас. А вы, простите?..

— Слава науке! — воскликнул гость, вошел в прихожую и стал снимать рюкзак. — Скажите, по какой причине вы удерживаете ее у себя?

Услышав знакомый голос, Дуня пулей вылетела в прихожую.

— Дедушка! — вскричала она.

— Я все утро по этому подъезду хожу, столько квартир, просто улей какой‑то. То ли дело свой дом в деревне…

— Во‑первых, я никого не удерживаю, — перебила его Елена Петровна и на всякий случай прибрала с тумбочки сумку, в которой лежал кошелек. — Во‑вторых, разве вы не умерли?

Дед задумался.

— Не умер, — ответил он честно, но как‑то не очень уверенно, и посмотрел на Дуню.

— У тебя же был сердечный приступ, — подсказала внучка.

— Ах да! — вспомнил дедушка и схватился за сердце. — Был приступ. Но прошел!

— Вам плохо? — перепугалась Елена Петровна.

Дедушка растерянно мял в руках плащ‑палатку, боясь ляпнуть что‑нибудь лишнее.

— Дуня, это точно твой дедушка? — спросила она.

— Точно, точно. Живой. Радость‑то какая, — холодно подтвердила Дуня.

— Ну тогда проходите, — пригласила хозяйка и отправилась на кухню. — Кашу будете?

— Ты зачем пришел?! — прошипела Дуня.

— Ты написала, что тебя забирают, что неразбериха…

— Вот теперь точно неразбериха. Объясняй теперь ей, как ты воскрес!

Степан Трофимович, питавшийся последние дни одними консервами, так обрадовался каше, что Елена Петровна совсем позабыла разобраться в сложной семейно‑медицинской ситуации Коробкиных. Человек, евший ее стряпню с аппетитом, сразу вызывал у нее доверие. Особенно цокающий и чмокающий от удовольствия. Оказалось, что Степан Трофимович совершенно лишен предрассудков! Он был готов на завтрак есть и борщ, и тушеное мясо с овощами, и вчерашнее пюре. В душе Елены Петровны распускались радуги и звенели бубенцы.

Дуня совсем уж было решила по окончании трапезы откланяться, благо она больше не сирота, но тут пришел черед дедушкиного бенефиса.

— А я смотрю, у вас розетка болтается, — начал он издалека, хищно огладывая обжитую, но ветхую кухню.

— Да это ничего, — ответила Елена Петровна, имевшая раздражавшую Антона привычку выдергивать из‑под едока едва освободившуюся тарелку и тут же ее мыть. — Я приспособилась, там просто надо рукой придерживать. Антоша обещал починить.

— Обещал, обещал… Отвертка в доме есть?

После розетки, дверцы шкафа и трех лампочек Степана Трофимовича было уже не удержать. Он сказал, что не уйдет отсюда, пока не приведет гостеприимную квартиру в приличное состояние, и тут же убежал на строительный рынок за прокладками для смесителя.

День прошел в любимых занятиях — дедушка чинил, Елена Петровна готовила, а Дуня поехала к Кате Анциферовой обсудить кризис материализма и технику поцелуев.

Вечером случилось еще одно непредвиденное событие — позвонили из какой‑то лечебницы и сказали, что к ним доставлен Антон Опушкин в состоянии нервного срыва. Дуня и Елена Петровна решили завтра ехать. Дедушка тоже рвался в лечебницу починить расшатавшуюся психику энергетического наследника, но его уговорили пару дней повременить — явление покойника могло расстроить пациента.

47

Дуня пришла. И приходила каждый день. Приходила и мама. Они, кажется, неплохо ладили. Более того, Дуня теперь жила у мамы Антона. И Антон был бы ужасно рад такому обороту, если бы сам не жил в мало приспособленном для радости месте. Но главный врач сказал, что у Антона сильное нервное расстройство, посттравматический синдром, и ему надо быть здесь, пока он не поправится. На вопрос — и логичный вопрос! — что является критерием выздоровления конкретно в его, Антона, случае, главврач отвечал нелогично — прежде всего не надо волноваться. Зато надо побольше гулять, благо погоды стоят отменные, клиника утопает в зелени сада, в котором установлены лавочки, и можно даже взять поиграть кое‑какой спортивный инвентарь.

Прошло два дня. Антон не был в восторге от своей новой самоидентификации — прежде всего ему было стыдно осознавать себя сумасшедшим. За исключением этого маленького внутреннего конфликта, в клинике неврозов жилось хорошо. Он наконец‑то спал на нормальной кровати, никуда не бежал, не спасался. Миллион его больше не тяготил, и самое главное — забор клиники, составленный из неприступных бетонных плит, выглядел вполне надежной защитой от Аслана, пребывавшего где‑то там, в тревожном мире той стороны забора. Гуляя по парку, впервые за много лет вдумчиво наслаждаясь треском кузнечиков и запахом травы, Антон любовался бетоном, его серой прохладной солидностью, от скуки забавляя себя философским вопросом, внутреннюю ли часть мира забор охраняет от внешней или наоборот. Он выбирал для себя первый вариант. Заживляющее свойство времени с каждым часом делало давешние приключения все больше похожими на дурной сон, а Аслана все призрачней, все прозрачнее, вплоть до полного исчезновения из реальности. Ну какой может быть Аслан, когда шмель так деловито садится на клевер, когда скамейка такая теплая, а бумажные самолетики, которые он почему‑то взялся мастерить, летают все дальше и все плавнее?

Товарищи по психбольнице, тихие грустные люди в пижамах, так мило не похожие ни на спецназовцев, ни на бандитов, ни на пиратов, позволяли Антону постепенно восстанавливать нормальное отношение к людям. То есть счастливо‑безразличное. Ни один из них не пытался продать ему трактор, подарить пистолет или подсунуть скорпиона, чем в последнее время часто занимались так называемые нормальные люди по ту сторону забора. Если нормальные люди остались только здесь, то и мне здесь самое место, думал Антон.

И даже когда один из ловко пущенных самолетиков залетел в открытый рот дремлющему на лавочке пациенту с бородой, да так и остался торчать, Антон только рассмеялся, зная, что никакой новой катастрофы это не принесет. Он тихо подошел к спящему, собираясь забрать самолетик и уйти, как вдруг спящий открыл глаза. Антон, уже взявшись за бумажный край своей поделки, заглянул в эти глаза и почувствовал, как его ноги куда‑то исчезают, а воздух перестает поступать в легкие. Глаза, знакомые холодные стальные глаза Аслана сонно смотрели на него, не мигая, и рот Аслана, занятый самолетиком, тоже пока молчал. Антон осторожно вынул самолетик и, повинуясь тому же инстинкту, что когда‑то вынес его из‑за занавески в кабинете Володи, положил руку на лицо Аслана и попытался закрыть веки пальцами.

Уже через три секунды Антон что есть духу бежал по парку, преследуемый Асланом, а шмели недовольно жужжали, как будто жалуясь — ну хоть здесь‑то, в сумасшедшем доме можно обойтись без сумасшедшей беготни? Антон был полностью солидарен со шмелями и возмущен (даже больше, чем удивлен) проникновением живого, совсем даже не прозрачного Аслана за периметр надежного забора, в который он, Антон, довольно быстро и уткнулся. Он остановился, задыхаясь, и обернулся — рядом стоял также тяжело дышавший Аслан.

— Это… ты! — с трудом произнес он, глотая ртом кисельный воздух парка.

— Нет!.. — ответил Антон, пытаясь совладать с дыханием, — Это… другой человек!

— Ты! Ты!.. — Аслан потыкал в него пальцем. — Где деньги, ты!

Антон поднял ладонь, давая понять, что не может отвечать, пока не отдышится, Аслан кивком согласился, и с полминуты они молча сопели.

— Нету денег. Пираты забрали, — наконец выговорил Антон.

— Совсем нету?

— Совсем.

Аслан поник.

— Попал я. Фиаско… — сказал он тихо и жалобно посмотрел куда‑то вдаль.

— Сочувствую, — побормотал Антон, — ну, я пошел, — и сделал шаг в сторону.

— Стой! Пошел он… — Аслан с тем же грустным выражением лица сгреб его пижаму на груди, вернул на место и придавил к забору. — Такой расклад. Выбирай — или деньги находишь, или бабу свою уймешь, чтобы она потерялась совсем, или сосновый лапсердак примеришь.

— Какую еще бабу?

— Эту. — Аслан встал на цыпочки, надул губы и показал растопыренными пальцами ресницы.

— Анжелику! — догадался Антон. — Да что я могу с ней сделать? Я не могу на нее влиять!

— Тогда сейчас зажмуришься, — сказал Аслан и принялся деловито душить Антона.

— Перестаньте! — прохрипел Антон, силясь оторвать безнадежно железные руки от шеи. — У меня и так нестабильное психическое состояние!

— А у меня что — стабильное? — уязвился Аслан, но хватку не ослабил.

— Вы всегда такой, а я — недавно!

И тут Антон увидел нечто страшное — по дорожке парка, в синем спортивном костюме, в толстых очках и старомодной твидовой кепке, с целлофановым пакетом из супермаркета к нему шел мертвый изобретатель Коробкин. И не просто шел, а показывал на него рукой чуть отставшим Дуне и маме. За ушами от ужаса побежали мурашки, ноги опять подкосились.

— Стой! — выдавил Антон.

Аслан последил за направлением его остекленевшего взгляда.

— Что?

— Призрак!

Хватка отвлекшегося душителя ослабла, Антон, окрыленный ужасом, вырвался и побежал к воротам. Аслан чертыхнулся и бросился в погоню. Но тут ворота открылись и в них навстречу Антону, в окружении толпы и телекамер, шагнул лично президент России. Несколько рук взмыли в воздух и направили указующие персты на безумного дизайнера. «Вон он!» — донеслось до ушей Антона. Сзади настигал Аслан, справа восставший из могилы изобретатель, спереди президент. Оставалось повернуть налево, к корпусу, и Антон побежал к нему, туда, туда где была его уютная палата с крепким замком и батареей, об которую можно стукнуться головой и покончить с тем кошмаром, в который превратилась его жизнь.

И он был уже близко от заветной двери корпуса, когда она распахнулась и на пороге возник командир взвода Николаич с бронежилетом в руках. Он заслонился рукой от солнца, огляделся, увидел Антона и помахал ему. «Обложили!» — успел подумать Антон, и тут милосердный обморок затуманил его сознание, согнул ноги и повалил на траву, на еле успевшего увернуться шмеля, который тут же принял окончательное решение — нет, здесь решительно невозможно работать, улетаю в пансионат «Железнодорожник»!

Всем падающим в обморок кажется, что они очнутся как минимум в нежных объятиях родных и близких, а как максимум — на больничной кровати, под ликующий шепот симпатичной медсестры: «Он очнулся!». Антон очнулся, во‑первых, стоя, во‑вторых, в совсем не нежных объятиях Николаича, надевавшем бронежилет на его бездыханное тело.

— Давай, давай, боец, — командовал он, — приходим в себя, готовимся к съемкам!

Антона окружала толпа людей в костюмах, прямо перед ним маячила телекамера, рядом с которой стоял — кошмар продолжался! — президент России и нервно поглядывал на часы.

— Мы готовы! — отрапортовал Николаич, застегнув последний ремешок бронежилета поверх пижамы и поддерживая Антона в более или менее вертикальном положении.

— Работаем, Михаил Петрович, — произнес пресс‑секретарь.

— Тишина! Камера! — воскликнул мужчина в кепке с логотипом Первого канала.

Президент сверился с бумажкой, приблизился к Антону, повернулся к камере и сказал:

— Такие люди, как Антон Опушкин, — это, не побоюсь громких слов, соль земли русской. Ветеран спецназа, участник трех боевых операций. Сегодня мы награждаем его орденом Героя России.

Пресс‑секретарь поднес открытую бархатную коробку, президент достал из нее орден, приколол его на бронежилет и сжал кисть Антона в своей руке. От вспышек фотоаппаратов Антон сразу ослеп.

— И как говорится, не кипишуйте, попуститесь! — с улыбкой заключил президент, послышались аплодисменты, и пресс‑секретарь по ту сторону камеры поднял большой палец.

Первое, что увидел Антон, когда пятна от вспышек перед глазами растаяли, был дедушка Коробкин, стоящий чуть поодаль и радостно хлопающий в ладоши.

— Галлюцинации! Все это галлюцинации! Хватит! Хватит! — тоскливо вскричал Антон.

— Да, друзья! Нет никаких врагов, все это галлюцинации! — подхватил находчивый президент.

Аплодисменты усилились, Президент еще несколько секунд покачал руку Антона в своей и замер с натянутой улыбкой.

— Стоп! Снято! — воскликнул мужчина в кепке.

Президент быстро зашагал к воротам, на ходу вынимая из кармана носовой платок и вытирая им свою руку. Половина людей в костюмах устремилась за ним.

Но в то время, пока все сумасшедшие обитатели клиники неврозов и условно нормальные их гости были взбудоражены визитом президента и толпились у ворот, Аслан не разделял всеобщего волнения. Он разволновался по другому поводу. Дело в том, что в толпе, ввалившейся в ворота клиники, была женщина, которая — Аслан точно это знал — не имела отношения ни к Администрации президента, ни к телевидению. По‑хорошему говоря, ее вообще не должны были пускать, но, воспользовавшись кутерьмой, она пробралась на территорию, и, нимало не интересуясь исторической съемкой, принялась бороздить парк, кого‑то явно выискивая. Даже издалека, даже если не брать в расчет знакомый леопардовый комбинезон, по одной лишь походке, по той легкости, с которой она преодолела пропускной пункт, Аслан мог уверенно сказать — это была Анжелика.

Он прятался за деревьями, перебегал из одного угла парка в другой, но каким‑то чудом вдова в своих поисках, еще не видя жертвы, интуитивно сужала круги именно возле того места, где стоял и дрожал Аслан. Обежав парк по периметру, он снова оказался возле ворот, толпа уже рассасывалась. Антон покачивался с закрытыми глазами, плохо соображая, что происходит. Убедившись, что оторвался немного от леопардовой охотницы, Аслан подбежал к Антону и потряс его. Антон открыл глаза.

— Инженер! Дизайнер! — зашипел Аслан. — Она пришла! Анжелика эта пришла! Убери ее, клянусь!

— Я умер? — слабым голосом поинтересовался Антон.

— Нет еще! Но уже скоро. Сейчас Сусанна должна приехать. Если она увидит эту… Если они встретятся…

— Да как я ее уберу? — приходя в себя, спросил Антон.

Аслан хотел было веско ответить, но вдруг заметил подозрительное смятение в рядах выходящих из ворот. И действительно, против течения, расталкивая встречных, на территорию продиралась еще одна энергичная женщина — его жена. Аслан оглянулся, по дорожке к нему шла Анжелика, возбужденно махая рукой.

— Ааа! — закричал Аслан. — А! Нашла! Дизайнер! Антон! Жена идет! Все прощу! Долг прощу! Чемодан прощу! Только уведи, убери ту…

— Извините, уважаемый, у нас разговор, — сказал пресс‑секретарь президента, неожиданно возникнув между двумя пациентами. Пара серьезных мужчин в черных костюмах, черных очках и проводками в ушах бесцеремонно оттеснила Аслана.

— Президент вам очень благодарен. — сказал пресс‑секретарь, наклонившись к Антону. — Вы нам очень помогли. Что мы можем для вас сделать?

— А вы все можете? — как‑то по‑детски спросил Антон.

— Здесь в России — да. Если речь о других странах — попробуем.

— А если речь идет о Сомали?

— Сформулируйте поточнее.

Антон что‑то тихо сказал пресс‑секретарю и показал на неумолимо приближавшуюся Анжелику.

— Понял, — коротко ответил всемогущий пресс‑секретарь и в свою очередь что‑то быстро сказал своим помощникам с проводками в ушах.

Не прошло и трех секунд, как охранники уводили Анжелику за ворота, не без усилий преодолевая сопротивление целеустремленной вдовы. Аслан со слезами на глазах упал в объятия жены. Толпа людей в костюмах исчезла, парк снова был тих и пуст, и только мертвец Коробкин стоял на дорожке и улыбался.

48

Антон пришел в себя от того, что кто‑то гладил его руку. Он открыл глаза — на краю кровати сидела Дуня. Он обвел взглядом палату на предмет наличия в ней призраков, президентов и прочих симптомов острого психоза. Кроме прялки, вокруг не было ничего подозрительного. На всякий случай Антон слегка надавил на глазное яблоко, Дуня, прялка, часы на стене — все раздвоилось, что являлось верным признаком подлинности объектов. Галлюцинации, как вычитал он когда‑то, не раздваиваются. Осмелев, Антон объявил:

— Дуня, я сошел с ума. Это так страшно! У меня галлюцинации. Я видел твоего дедушку… И президента… Может быть, и Сомали — это галлюцинации? И «Останкино»? И вообще все? И ты? Сколько лет я здесь?

— Ну‑ну‑ну, — тихо сказала Дуня, — успокойся.

— Но самое страшное… Знаешь, я все время думал о тебе, о нас… Я люблю тебя, я думал, что смогу понравиться тебе, и, может быть, ты когда‑нибудь… А теперь я — обыкновенный сумасшедший. Меня надо привязать к кровати и кормить галоперидолом. Так что ты лучше иди, не трать время. — Антон отвернулся к стене, страстно надеясь, что Дуня не последует этому совету.

Дуня помолчала некоторое время, как будто собираясь с мыслями.

— Антон, — сказала она твердо, — я должна тебе кое‑что рассказать… Правда, давай я тебя лучше привяжу.

— Давай.

По бокам кровати как бы невзначай висели концы прочных черных ремешков. Антон обреченно позволил Дуне застегнуть пряжки, но с ужасом подметил в себе промелькнувшую гордость — я буйный! Не так уж часто тихому и не очень спортивному дизайнеру доводилось чувствовать себя опасным.

— Так вот, — сказала Дуня, убедившись, что ремни крепки, а Антон не может пошевелить ни рукой, ни ногой. — Все началось весной на мой день рожденья…

Антон выслушал историю молча, и только цвет его лица постепенно менялся от бледного до розового, а под конец и пунцового. Дуня закончила повествование и теперь с тревогой вглядывалась в покрасневшего Антона, сопящего со все большей интенсивностью.

— Развяжи меня! — потребовал он наконец тем голосом, которым обычно говорят граждане, вернувшиеся с того света к своим убийцам с недружелюбными целями.

— Ну да, конечно, — ответила Дуня и потуже затянула ремешок.

— Ах ты ж!.. Так это все ты подстроила! — возопил Антон. — Змея! Гадюка! Ненавижу! Отвяжи!

— Что ж ты так кричишь, смотри, главврач услышит, — сказала Дуня, наклонилась к буйному и стала его целовать.

Шмель Арсений (а именно так его звали) понял, что погорячился, когда в поисках лучшей доли покинул парк клиники неврозов «ЕвроАдекват» и отправился в пансионат «Железнодорожник». Некоторое время он пытался себя убедить, что местный жидкий клевер, вытоптанный оравами детей, полезней для здоровья, что он наконец немного похудеет, чтобы… Зачем ему, шмелю, нужно худеть, Арсений не смог себе объяснить, и с некоторым моральным усилием, которое всегда требуется для признания ошибки, решил вернуться. Когда же это решение было принято, мазохистическая сладость самобичевания подгоняла его полет через луга и леса интенсивней, чем голод или инстинкт размножения.

Плохо, плохо знаем мы еще психологию шмелей, но и с людьми дело обстоит не намного лучше. Казалось бы, после Дуниного рассказа Антон должен был испытать хоть какие‑то эмоции — обрадоваться, разочароваться, а еще лучше пережить катарсис на радость главврача (он очень любил катарсисы у больных). Но вместо этого Антон вдруг сделался очень спокойным и сосредоточенным. Проводив Дуню, он побрился, причесался и отправился к главврачу.

— А, наша знаменитость! — приветствовал его Алексеев. — Больше не кипишуем?

— Я здоров, — заявил Антон. — И кстати, ваш интерьер мне кажется претенциозным.

Главврач в своей обычной манере повертел в пальцах ручкой и что‑то записал в тетрадку.

— Вы пережили катарсис? — наконец спросил он.

— А у вас стены покрыты силиконовой краской?

Доктор украдкой глянул на стену.

— Не знаю, возможно. Это не моя компетенция.

— Ну вот. Я вижу, что у вас силиконовая краска. А вам наверняка виднее, был у меня катарсис или нет.

— Логично, — согласился главврач. — Так вы пришли поговорить об интерьере?

— Если хотите. Но в основном чтобы вы отпустили меня домой.

— То есть катарсиса не было, — разочарованно сказал главврач.

Пациенты клиники «ЕвроАдекват», как водится, делились на коммерческих и тех, кто по страховке. Коммерческие платили за себя сами, так что срок их пребывания здесь часто определялся состоянием не столько психическим, сколько финансовым. А вот те, за кого платила страховая компания… Тут, как говаривал главврач, открывался простор для финансовой оптимизации. Или, как говаривали врачи‑эксперты из страховых, простор для гипердиагностики и гипертерапии.

В летний период, когда даже неврастеники предпочитают сидеть на дачах, а не лечиться, количество койко‑дней в клинике падало катастрофически. Финансовая оптимизация главврача состояла в нахождении причин и предлогов подержать застрахованных подольше. В лечебных заведениях, занимавшихся конкретными органами — кишечником, печенью, сердцем, стандарты были прописаны четко, и администрация испытывала ограничения в оптимизации. Но когда речь шла о расстройствах душевных, стандарты выглядели весьма расплывчато. Одно дело — температура или количество белка в моче, совсем другое — подавленность или тревога — поди измеряй. Поэтому, хоть эксперты и приезжали в «ЕвроАдекват» по расписанию, уличить администрацию в злоупотреблениях им не удавалось. А уж в дела пациентов из полиции, ОМОНа, спецназа и прочих людей с оружием так и вовсе старались не лезть. А то не долечишь, он потом перестреляет соседей, а тебе отвечать.

В общем, с какой стороны ни забеги, отпускать домой тихого Антона Опушкина главврачу не было никакого смысла.

— Вам надо успокоиться, — сказал он.

— Вы уже это говорили.

— Говорил и повторю еще раз.

— В общем, не отпускаете. Телефон, надо полагать, тоже не вернете?

— Если вам нужно, вы всегда можете позвонить под присмотром дежурной.

— Могу. Но дело в том, что я не хочу звонить, а равно и делать что‑либо еще под чьим бы то ни было присмотром. — Антон встал. — Если вы меня не отпускаете, мне придется уйти без вашего разрешения.

— Без моего разрешения, — доктор зевнул и устало потер глаза, — вас не выпустят. Таковы правила нашей клиники.

— Знаете, я тут долго думал и понял одну штуку. Правила — они как бог, существуют только для тех, кто в них верит. Но это секрет, доктор. — Антон приложил палец к губам и подмигнул.

На его лице гуляла безумная улыбка. «Бедный парень, — подумал главврач, — все‑таки здорово ему там досталось…»

49

После полдника Антон зашел в секцию терапевтического труда и там целый час усердно терапевтически трудился: лепил из глины, обжигал и раскрашивал поделку.

В палате он достал из кармана веревку, украденную в секции, и приладил ее к африканской маске. Теперь маску можно было носить.

После ужина Антон надел маску, взял прялку и вышел в коридор. Дежурная сестра сидела за своей стойкой, с головой уйдя в сборник «100 новых судоку».

— Ключи! — замогильным голосом потребовал Антон, направив прялку на дежурную.

— Красота какая! — оценила медсестра. — Я все хотела спросить у вас, Антон, откуда эта маска?

— Из Сомали, — объяснил Антон, снимая маску. — Товарищ там работает, вот подарил. Можно мне мой мобильный телефон, Наташа? На минутку.

— Конечно. — Сестра открыла дверь подсобки, где хранились личные вещи, и вынесла Антону его коробку.

Антон взял свой телефон, быстро сунул его в карман, достал из того же кармана его глиняный муляж и сделал вид, что набирает номер.

— Никто не подходит, — сказал он через минуту. — Спасибо!

— Пожалуйста, спокойной ночи.

На следующее утро он набрал номер отделения полиции Красных Огурцов и попросил к телефону майора Иванова.

«Да», — говорил Иванов. «Где же я его возьму?!» — говорил Иванов. «Нет, еще не потратил», — говорил Иванов.

В конце беседы майор сказал, что Антон псих, но обещал помочь. В его голосе звучало уважение.

Тем же утром Сергей Шулаков гулял по саванне, одетый в комбинезон из леопардовых шкур, который подарили ему соратники на день рождения. В руках у него был автомат Калашникова. Сверху послышались свист и крик, прямо перед ним на многострадальную сомалийскую землю на парашюте опустилась красивая белая женщина в таком же леопардовом комбинезоне.

— Сволочи! Скоты! Как вы с женщиной обращаетесь?! — Анжелика села, перестала кричать и воззрилась на загорелого мужчину с автоматом.

С автоматом. Со шрамом. В леопардовом комбинезоне. Из настоящего леопарда! Она поправила волосы, немного растрепавшиеся во время свободного падения, и, понизив голос на октаву, сказала:

— Здравствуйте.

— Добрый день, — галантно ответил Шулакет, не веря своим глазам.

— Я одинокая, но несломленная женщина, — произнесла незнакомка. — А вы, я вижу, человек благородный и не откажитесь протянуть руку помощи.

Тем же утром президент России провел в Кремле встречу с министрами, чтобы наконец разобраться, что же произошло в «Останкино». Встреча привела его в тихую ярость. Министры с перепугу озвучили (разговаривать они давно разучились и только озвучивали) несколько абсолютно противоречащих друг другу версий, явно выдуманных тут же в кабинете. От плановых учений, через ложную тревогу до происков исламистов, американцев и оппозиционеров. То ли вместе взятых, то ли по отдельности.

Президент выпроводил министров и посмотрел на часы. Он уже много лет боролся с соблазном попробовать облегчать давление шапки Мономаха средством, традиционным в этих стенах, — водкой. Пить он не любил и всю жизнь от этого страдал. Товарищи еще в молодости упрекали его: «Ты что, не русский человек? Не патриот? Русский? Патриот? Тогда пей». После водки он впадал в тоску и отупение. Но сейчас любое из этих состояний было бы спасением по сравнению с ощущением бессильной ярости перед происходящим вокруг. Если уже в Москве, в Телецентре «Останкино» мы не можем навести порядок, о каком управлении вообще может идти речь? Страна живет своей жизнью. И система, в которой она живет, называется… Президент посмотрел на часы. Полдень. Да что б вас всех! Он открыл дверцу шкафа, налил себе водки в стакан для виски и сделал глоток. И система эта называется хаос. Хаос! Он сделал еще один глоток. За окном на солнышке грелись красные кремлевские башни. Перекрасить их, что ли? Раньше, говорят, были белые. Или это стены были белые? Он допил водку, налил еще и уселся в кресло, по‑американски закинув ноги на стол.

Но если все хаос, то это же по‑своему прекрасно! Это значит, что ошибиться нельзя. Это все равно что рисовать абстрактную картину. Как ни намалюй, она останется абстрактной, а ценность ее будет зависеть от того, кто нарисовал. Президент побарабанил ногтями по стакану. Дверь открылась, в кабинет засунулась морда дурака Токмакова.

— Звали?

— Нет.

— Извините, Михаил Петрович, показалось. — Токмаков убрал свою морду из дверного проема.

Президент снова постучал ногтями по стакану. Токмаков снова высунулся из полузакрытой двери. Вот оно, в действии. Хаос. Кретин Токмаков думает, что если я стучу по стакану, значит зову его. А этот герой думает, что совершил подвиг, а сам сидит в сумасшедшем доме. А я? А я думаю, что управляю Россией, а на самом деле…

— А вообще зайди‑ка, Сережа.

Токмаков радостно, как собака, вбежал в кабинет и вытянулся, преисполненный рвения.

— Значит, так. Нужно кое‑что сделать. Сколько раз проводятся тренировки по стрельбе в службе личной безопасности?

— Два раза в месяц, по пятым и двадцать пятым числам.

— Теперь будет по десятым и тридцатым.

— Слушаюсь. А как же февраль?

— А в феврале — двадцать девятого. Но не стрельбы, а… подводная боеспособность. С аквалангом.

— Так ведь зима, Михаил Петрович!

— Вот именно! Ты еще не понял? — Президент многозначительно прищурился. Токмаков тоже прищурился и закивал.

— Понимаю.

— А также. Всем повысить навыки обращения с холодным оружием, не только с ножами, но и с шашками.

— Будет сделано.

— Все. И позови мне Арбатова.

Референт явился незамедлительно.

— Пиши, — сказал президент.

Новое ощущение могущества, помноженного на безнаказанность, наполняло его. Это же как во сне. Можно делать все!

— Указ. Снять с должности министра сельского хозяйства в связи с утратой доверия и назначить на его место министра… обороны. На должность министра обороны назначить губернатора Новосибирской области. А на его место начальника моей службы безопасности.

Невозмутимый референт перестал писать и осторожно посмотрел на президента.

— Пиши‑пиши. Токмакова — в Новосибирск. И! — Он поднял палец. — Перекрасить Кремль в белый. Нет… В бело‑сине‑красный цвет. А Царь‑пушку и Царь‑колокол поменять местами. И ввести в школах изучение корейского языка. Передай это пресс‑секретарю, и пусть зайдет.

Президент выпил еще. Через пятнадцать минут явился пресс‑секретарь.

— Ну? — спросил гарант. — Что думаешь по поводу моих июньских указов? Объяснять надо?

Это был момент истины. Смысл или хаос? Работать, как каторжник, или отдыхать, как краб на солнышке?

— Дальновидно! — сказал пресс‑секретарь. — И главное — очень своевременно. Особенно с Кремлем. То, что нужно сейчас электорату! Только специалистов по корейскому к первому сентября не успеем набрать. Но, — поспешил добавить пресс‑секретарь, видя, что начальник хмурится, — сделаем все возможное!

Тем же утром Аслан Зелимханович Абреков, замглавы администрации по физкультуре и спорту, был так же, как и его президент, преисполнен новых идей. И посетил своего начальника, главу администрации района Красные Огурцы Константина Анатольевича Борща по вопросу, напрямую связанному со своими должностными обязанностями, а именно с физкультурой и спортом. После падения из окна глава района сидел на больничном с переломами двух рук и сотрясением мозга, поэтому встреча состоялась у него дома, в саду камней.

Борщ лежал в шезлонге и с подозрением глядел на камни, доставленные когда‑то из самой Японии. Ему все время казалось, что камни во что‑нибудь превратятся — после банкета он несколько растерял доверие к неодушевленным предметам. Аслан топтался рядом. Хотя все тогда были хороши, Борщ не забыл, кто именно его выкинул из окна.

— Чего тебе? — спросил он.

— Проект!

— Что проект?

— Ну, проект! Это по физкультуре и спорту.

— Что? — Борщ уставился на Аслана, имевшему такое же отношение к физкультуре и спорту, как Царь‑пушка к стрельбе.

— Я тут подумал…

Борщ вздохнул. Асланчик Бешеный подумал — тревожное начало беседы.

— Я тут подумал, наш район совсем отстает по физкультуре и спорту, надо сделать проект.

— Рассказывай, — устало предложил глава.

— Надо построить Хрустальный Дворец бейсбола!

Камни пошевелились. Или показалось? В любом случае эти камни что‑то замышляли.

— Создать бейсбольную команду «Красноогуреченские джигиты», построить дворец, участвовать в соревнованиях, дети чтобы занимались, чтобы весь район прославили!

Слово «построить» всегда как‑то оживляло Константина Анатольевича. Построить дворец. Здесь, в Красных Огурцах. А ведь и правда. На весь район ни одного спортивного сооружения. И не на свои деньги, а выбить бюджет а рамках государственной программы развития спорта. Это же… как минимум перспективно. Борщ с интересом посмотрел на зама. Во почему он все время ходил с этой бейсбольной битой.

— Если разрешите, я этим займусь.

— Стройкой? — с подозрением спросил Борщ.

— Нет, не стройкой. Бейсболом, когда построят. И можно предложить кандидатуру на место директора дворца?

— Предлагай.

Аслан вдохнул и выпалил:

— На место директора Хрустального Дворца Бейсбола предлагаю кандидатуру моей жены, Сусанны Артуровны Абрековой!

50

Прошло еще два дня. Страна обсуждала новые указы президента, спецназовец со слоганом «Не кипишуйте! Попуститесь!» был вытеснен из народного сознания новым мемом — схемой разделки собаки для школьной столовой, а Антон с Дуней шли по дорожке парка. Чуть позади вышагивали мама с дедушкой Коробкиным. Денек выдался чудесный, дворник стриг траву, нянечка мыла окна. Изобретатель эмоционально повествовал об устройстве газонокосилок, мама благоговейно внимала. Антон гулял с прялкой — он завел эту тревожащую главврача привычку, аргументируя тем, что с прялкой ему спокойнее.

— Мне кажется, тебе лучше, — заметила Дуня.

— Ага, — Антон подставил гладко выбритые щеки солнцу, — скоро поедем домой.

Тут и там оранжево‑голубые узники «ЕвроАдеквата» сидели на лавках и лежали на травке, статично борясь со своими недугами. Симпатичные медсестры и мускулистые медбратья фланировали по парку со стаканчиками морковного сока, следя, чтобы пациенты не грустили и не калечили друг дружку. Пряный запах июньских цветов уплотнял жаркий воздух, жужжал довольный собой шмель Арсений.

Блок бетонной стены дрогнул, с грохотом упал, и на территорию парка въехал грязный танк. Запахло соляркой.

Антон посмотрел на часы и кивнул. Танк начал ворочать башней, словно ища цель.

— Ты только не волнуйся, — поспешила утешить Антона Дуня. — Я тоже это вижу, это танк, всего лишь танк…

Пациенты замерли. Как из‑под земли вырос главврач и, открыв рот, уставился на вопиющее нарушение режима.

Дуло нацелилось на Антона, он взял прялку наперевес. Люк с лязгом распахнулся, и над башней показалось знакомое лицо. Майор Иванов сплюнул и улыбнулся.

— Достал? — спросил Антон, подошел к танку и постучал по горячему железу костяшками пальцев.

— Раз боевой товарищ просит, пришлось напрячь кума, — ответил майор. — Не хотел списывать, прикинь! Пришлось все деньги отдать, но не жалею. Мало ли что, вдруг война или еще что, пригодится. Поехали?

— Что здесь происходит? — вмешался главврач.

— Ухожу я, — сообщил Антон. — Можете считать, что это катарсис.

— Послушайте, вы же нормальный человек, что это за цирк?!

— Ну что вы, доктор. Нормальный здесь только вы. И вы останетесь здесь. А я уже от этого вылечился и мое место там.

Антон протянул руку Дуне:

— Поехали!

— Куда? — тихо спросила Дуня.

Антон посмотрел на нее с торжеством. Это был взгляд не пациента клиники неврозов и даже не дизайнера интерьеров. Трижды Герой, буйный, спецназовец, парашютист и опасный преступник смотрел сейчас на нее.

— К Якубовичу! — скомандовал он.

Под восторженные возгласы пациентов, провожаемые потерянным взглядом главврача, Антон помог Дуне взобраться на башню и залез сам, не забыв и прялку. Они помахали маме и дедушке, а дедушка одобрительно помахал им в ответ. А глядя на спокойствие изобретателя, помахала и мама.

Танк взвыл, развернулся, корежа и круша дерн, и устремился сквозь пролом в заборе в Москву.

Антон с Дуней сидели на башне, ветер трепал их волосы.

— Товарищ Иванов! — крикнул Антон в открытый люк. — Я давно хотел вас спросить, а почему название у поселка такое дикое — Красные Огурцы? Как вообще огурцы могут быть красными?

Из люка высунулась отчаянная голова майора.

— До революции просто Огурцы были. Потом переименовали в Красные. Ничего не дикое. Нормальное название. Просто так сложилось…

— Понятно, — ответил Антон. Теперь ему точно все было понятно.

Конец

Content

Александр Маленков
Красные огурцы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50